rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Денег он все не предлагал.
Не дай разувериться, отчаяться, забыть в какой прекрасной стране мы живем!
Причем он даже не знал, что бывает иначе. У него был папа, которым можно гордиться.
Какие‑то демагогические приемы. Мы дали вам работу, пошли навстречу. Думали, вы повзрослеете.
К восемнадцати годам Леопольд осуществил свою первую настоящую аферу. Дело было так.
И все кивали.
Знаете, говорю, мне пора.
Не расходитесь.
Пошлите Дроздова за водкой.
А ведь сколько я перетаскал им чая, маргарина, рыбных консервов…
Потом она уединилась с Митей на кухне. А Кленский обладал поразительным методом воздействия на женщин.
Наступила пауза.
Я беру машину.
ИЗ АМЕРИКИ С ЛЮБОВЬЮ
Квартира на улице Щорса, где он жил с бабушкой.
И вновь темнота упала под ноги. Надзиратель положил бутылку в карман. Афишу он скомкал и выбросил.
Взял лист наждачной бумаги и на оборотной стороне вывел
Затем возник наш еженедельник.
Закурив, я обогнул шестой барак и вышел к лагерной узкоколейке. Из темноты выплыло розовое окно канцелярии.
Но у меня всего шесть долларов и токен.
Кроме того, Найман пишет замечательные стихи, он друг Ахматовой и воспитатель Бродского.
Я трешку дам, сказал он, конечно, дам.
что она добьется успеха на своей трудной дистанции». С Тийной Кару нас познакомили общие друзья.
Вернее, так, либо уродина, либо красотка. Тут дело в косметике, я полагаю.
И началась паника в старейшей русской газете
Скиньтесь понемногу и ждите меня внизу.
Но это второе лицо искажено гримасой отвращения ко всему, что составляет.
Только, по-моему, Рид Грачев не сумасшедший.
Прошло еще два месяца.
Да как они смеют?!
В один из центральных магазинов города зашел унылый скромный юноша.
Я постучал. Мне отворил дневальный. В руке он держал яблоко. Из кабинета выглянул Токарь и говорит
Через полчаса я уже разливал водку.
Да кто им позволил?!
Как не сумасшедший?
Думаю, что Нью-Йорк мой последний, решающий, окончательный город.
А также – дача, мотоцикл, любимая профессия, собака и охотничье ружье.
Когда мне наконец предоставят отдельное жилье?
Да на что они рассчитывают?!
Интересная, неглупая женщина, молодой ученый. Подготовил о ней зарисовку.
Отсюда можно бежать только на Луну.
Мы встретились на улице Правды.
Второй мой рассказ был одобрен журналом Ньюйоркер.
Косметика достоинства подчеркивает, а недостатки утрирует… Держатся свободно, непосредственно.
Не сумасшедший и все.
Диана приготовила фирменный салат.
Сам Юрна недавно цитировал одну вашу фразу «…Конструктивная идея затерялась в хаосе безответственного эксперимента…» Речь идет о другом.
В салате были грибы, огурцы,
МЫ ПРИНИМАЕМ РЕШЕНИЕ
И вот мы хотим, образно говоря, понять.
– Опять жуете на посту, Барковец?! – Что я, не вижу?! Уши шевелятся… Позавчера вообще уснули…
А мы-то, грешным делом, рассчитывали именно на вас.
Поумнее нас с вами.
И что бы он им ни говорил «Вы склонны доверять людям, но в известных пределах…» метод действовал безотказно и на учащихся ПТУ, и на циничных корреспонденток телевидения.
Одновременно Чарли начал добиваться контракта с приличным издательством.
Но его же лечили!
Было слышно, как она разворачивается, шурша. Когда Борис снова шел мимо вольеров, псы опять зарычали.
черносливы, редиска, но преобладали макароны.
Удивленный директор вызвал рабочего Что это за фокус с наждаком!
Найман оглядел меня с веселым задором.
Будете держаться немного солиднее… Я же работаю, пишу. И даже неплохо пишете.
– Я не спал, товарищ капитан. Я думал. Больше это не повторится.
Есть заключение врача.
Оставалось найти молодую красивую девушку из хорошей семьи.  На пятом курсе Дима Федоров стал думать о женитьбе.
Товарищи ознакомились с рукописью.
Вы утверждали, господин Боголюбов
Короче, происходило что-то важное.
Еще бы, подстрелить такую крупную дичь!
– А жаль, – неожиданно произнес Токарь и добавил, обращаясь ко мне – Входите. Я вошел, доложил как положено.
А я все думал о газете.
Прошу высказываться.
В руках его была обернутая мятой газетой скрипка. Юноша обратился к владельцу магазина Танакису
Ладно, говорю, мы собираем деньги не потому, что Рид больной.
Изредка Тийна попадалась мне в разных научных компаниях. Звонит однажды Ты свободен?
У них такие белые синтетические халаты, декольте… Что значит белые халаты? Ты в клинике работал?
Рабочий ответил Обыкновенный лист ты бы использовал в сортире.
Мокер говорил торопливо, сбивчиво и невнятно.
Наделаете долгов!
В нашем доме поселилось четверо бывших советских журналистов.
На питомнике было тесно. В одной комнате жили инструкторы.
Ваша аполитичность, ваш инфантилизм… постоянно ждешь от вас какого‑нибудь демарша.
А так еще подумаешь малость.
А потому, что он наш товарищ.
Вот что я усвоил из его рассказа.
– Отлично, – сказал капитан, затягивая ремень, – вот документы, можете ехать.
Метод заключался в том, что он подолгу с ними разговаривал. Причем не о себе, о них.
И рабочему, представьте себе, дали комнату.
И находится в крайне стесненных обстоятельствах.
Есть такой Ларри Швейцер.
Вы зарабатываете двести пятьдесят рублей. К вам хорошо относятся, ценят ваш юмор, ваш стиль.
Доставите сюда зека по фамилии Гурин. Срок – одиннадцать лет. Пятая судимость.
Я тоже нахожусь в стесненных обстоятельствах.
И тут он познакомился с Марусей. Через шесть недель они спускались по мраморной лестнице Дворца бракосочетаний.
Вы многого не учли.
А директор впоследствии не расставался с этим письмом.
Мокер познакомился с ним в еврейском центре.
Господи, что тут началось!
– На улице ливень. Боюсь, моя скрипка намокнет. Не могу ли я временно оставить ее здесь?
Я продал ульи.
Человек в законе, будьте осторожны. – Кому, – спрашиваю, – он вдруг понадобился?
Швейцер адвокат и бизнесмен.
Хотя пытался говорить себе Осуществляются твои мечты. В шестидесятые годы я был начинающим литератором с огромными претензиями.
Первым занял студию Лева Дроздов.
Где отдача, спрашивается? Почему я должен тратить время на эти бесплодные разговоры?
Я не работал. Я дизентерией в Ницце заболел. День погулял и слег. Значит, Франции практически не видел?
Мне надо с тобой поговорить. Я пришел в кафе «Райа». Заказал джина. Она сказала Я четыре года замужем.
Я имел семь ульев на даче.
Там висели диаграммы, графики, учебные планы, мерцала шкала радиоприемника с изображением кремлевской башни.
Скоро Найман убедился в том, что я млекопитающее.
Не учли жизнестойкости третьей эмиграции.
Я даже улыбался сначала.
– Почему бы и нет? – равнодушно ответил Танакис.
В Смольном его демонстрировал на партийной конференции.
Мое честолюбие было обратно пропорционально конкретным возможностям.
Скупает разоренные кварталы в Бруклине.
И вынужден был три улья продать.
Морж на суше.
Я настоятельно прошу вас заменить Шаблинского. Он временно дает вам свой пиджак. Примерьте. Там, на вешалке…
Затем с его помощью нашел квартиру Эрик Баскин.
Меры нашего энтузиазма.
До сих пор все было хорошо. Летом Руди побывал в Москве. Затем вернулся. Тут все и началось… ?
А дача вы бы поглядели!
Делает косметический ремонт.
Заместитель редактора К. Малышев
Почему? У нас был цветной телевизор. Не повезло тебе. Зато я отдохнул. Привез что‑нибудь интересное?
Мы с женой поступили некрасиво.
То есть отсутствие возможностей давало мне право считаться непризнанным гением.
Через шесть дней мне позвонили.
Что, у нас своих рецидивистов мало? – Хватает, – согласился Токарь. – Так в чем же дело? – Не знаю.
Чересчур большая мишень.
Я примерил. Ну и лацканы, говорю, сюда бы орден Красного Знамени…
Одно название.
Примерно так же рассуждали все мои друзья.
Готовности к самопожертвованию.
Рецензия была готова.
Мы с Шаблинским быстро наскучили друг другу. Он, не прощаясь, ушел. Вера спала. Я позвонил Марине и тоже уехал.
А именно пообещали взятку суперу Мигуэлю.
Кинозвезды улыбались, чуть разомкнув губы. Борис остановился на пороге второй комнаты.
Что ж, тогда я пойду.
Довлатов скатился в болото.
Час спустя в магазин явился нарядный иностранец с огромными, подозрительно рыжими усами.
Происходит что‑то странное. Он хочет… Как бы тебе объяснить… Мы стали чужими…
Еженедельник существует.
Стрелять в меня неинтересно.
Документы поступили из штаба части. Я развернул путевой лист. В графе «назначение» было указано
Все, прервал меня редактор, идите. Я ненавижу кладбищенские церемонии.
Через месяц наши проблемы были решены.
Конечно, дам.
И затем поселяет там русских эмигрантов.
Монополия нарушена.
Мы, кажется, знакомы?
Мы думали Опубликуемся на Западе, и все узнают, какие мы гениальные ребята!.. И вот я на Западе.
Не потому, что кто‑то умер, ведь близких хоронить мне не доводилось. А к посторонним я равнодушен.
То есть возрождает город.
Просто Рид не сумасшедший.
Гения из меня пока не вышло.
Демобилизовались?
Возникли новые точки зрения, новые оценки, новые кумиры.
Еще через сутки молодожены уехали в Крым. Осенью родители подарили им двухкомнатную квартиру.
Сувениры, тряпки? Слушай, оживился Левин, я уникальную вещь привез. Только отнесись без ханжества.
За нами перебрался из Бронкса Виля Мокер.
И все‑таки ненавижу похороны. На фоне чьей‑то смерти любое движение кажется безнравственным.
И вы, господин Боголюбов, забили тревогу.
И тоже не без содействия Мигуэля.
Некоторые иллюзии рассеялись.
Там на груде дрессировочных костюмов лежала женщина. Ее фиолетовое платье было глухо застегнуто.
Так я еще раз убедился, что доля абсурда совершенно необходима в ответственных предприятиях.
Знаете, кто действительно сумасшедший?
Алле я сказал только одну фразу «Хотите, незаметно исчезнем?» Я всем говорю эту фразу.
Долго разглядывал выставленные на полках товары. Затем протянул руку, откинул мятую газету и воскликнул
Я ненавижу похороны за ощущение красивой убедительной скорби. За слезы чужих, посторонних людей.
Взятки у нас явление распространенное.
Что-то пишете?
Вы отказались поместить нашу рекламу.
Я напрягся и внятно спросил В половом отношении? Именно. Чем же я могу помочь?
Лерман из журнала Нена.
Зато я, кажется, начинаю превращаться в среднего американского беллетриста.
Льет воду на мельницу буржуазии… Опорочил все самое дорогое.
Раньше, говорят, этого не было.
За подавляемое чувство радости «Умер не ты, а другой».
Прочитайте строчки три.
Так началась Марусина супружеская жизнь. Дима пропадал в академии.
При этом мечтает сыграть какую-то общественную роль.
В одного из многих американских литераторов русского происхождения.
Запретили своим авторам печататься у нас.
Костя, думаю, ты ли это?
«Доставить на шестую подкомандировку Гурина Федора Емельяновича в качестве исполнителя роли Ленина…»
Затем появились мы, советские беженцы.
А потом чуть ли не баллотироваться в Конгресс.
При этом оно задралось до бедер. А чулки были спущены до колен.
Ах, рассказы?
За тайное беспокойство относительно предстоящей выпивки. За неумеренные комплименты в адрес покойного.
Ты же врач. Сейчас достану. Я его от Вовки прячу. Что ты имеешь в виду? Лидка, я член привез.
До этого мне стало известно, что Урбан готовит положительную рецензию.
Я дал в Неву замечательный исповедальный роман Одержимость, а Лерман мне пишет, что это гипертрофированная служебная характеристика.
Стали обрабатывать наших партнеров и заказчиков.
– Что это значит? – Понятия не имею. Лучше у замполита спросите.
Для этого ему нужна общественная репутация.
То есть почему я к тебе обратилась? Ты единственный аморальный человек среди моих знакомых.
Тогда занесите.
Вы знаете Лермана?
И навели свои порядки.
– Не может быть! Не верю! Это сон! Разбудите меня! Какая удача – подлинный Страдивари! Я покупаю эту вещь!
Чтобы заслужить ее.
Боюсь, что мои друзья в России по-прежнему живут иллюзиями.
Теперь вы хитроумно объявляете себя жертвой политической критики.
(Женщинам, разумеется.) Или почти всем. На всякий случай. Фраза недвусмысленная и безобидная при этом.
Наверное, постановку готовят к шестидесятилетию советской власти. Вот и пригласили гастролера.
Общие знакомые говорили, что роман ему понравился.
(Мне всегда хотелось крикнуть «Ему наплевать. Будьте снисходительнее к живым. То есть ко мне, например».)
Волосы ее, недавно обесцвеченные пергидролем, темнели у корней. Алиханов подошел ближе, нагнулся.
Постепенно в голосе нашего супера зазвучали интонации московского домоуправа
Я живу близко.
Швейцер учредил Комитет.
Знаю, говорю, это самый талантливый критик в Ленинграде.
Не ты ли мне за стакан портвейна выписывал фиктивные командировки?
Маруся готовилась к защите диплома – «Эстетика бального танца». Вечерами они смотрели телевизор и беседовали.
Возможностей там явно не прибавилось.
– Она не продается, – сказал Танакис. – Но я готов заплатить за нее любые деньги! – Мне очень жаль…
А нас советскими патриотами и функционерами кэгэбэ.
Крыша протекает?..
Сколько было выпито!..
И вот рецензия готова.
Вот я и хочу проконсультироваться. Не понимаю. Обсудить ситуацию.
Может, талант у него или будка соответствующая… Не знаю. Пока что доставьте его сюда, а там разберемся.
Задача Комитета оказание помощи российским беженцам.
Окно не закрывается?..
А следовательно, количество непризнанных гениев заметно возросло.
Найман читает мои рассказы.
С писателем Рафаловичем встреча была короткой.
Стена, говорите, треснула?..
Редактор позвонила
И вот я должен, заменив Шаблинского, участвовать в похоронных торжествах, скорбеть и лицемерить.
Неудобно, сказала Алла, я же к Мите приехала… Утром было много дел в редакции.
Зайду, когда будет время.
Если что, применяйте оружие. С богом!.. Я взял бумаги, козырнул и удалился.
Мы не подвергали вашу газету идеологической критике.
– Девушка, – сказал он. Бутылка «Пино‑гри» торчала у него из кармана. – Ой, да ну иди ты!
Я пошел в издательство.
Второй заместитель редактора Б. Нейфах
Вот деньги, сказал он, где расписаться?
Мы гуляем возле Пушкинского театра.
Каучуковый член филигранной работы. Ей‑богу. Куда же он девался? Видно, Галка перепрятала… Как зачем?
Для этого она слишком безлика.
Параллельно Швейцер организовал курсы английского языка и музей неофициальной советской живописи.
Звоню на телестудию Кто занимается похоронами? Сам Ильвес. Я чуть не упал со стула.
К Ропче мы подъехали в двенадцатом часу. Поселок казался мертвым. Из темноты глухо лаяли собаки.
– Пятнадцать тысяч наличными! – Весьма сожалею, месье… – Двадцать! – выкрикнул иностранец.
– Женщина беспокойно заворочалась в полусне.
Это же не официальное мероприятие.
По субботам ходили в кино. Принимали гостей и навещали знакомых. Маруся была уверена, что любит Диму.
Мы критиковали профессиональные недостатки газеты.
И все-таки для порядка?
У Довлатова все беспросветно, мрачно.
Видишь ли, я даже с мужчинами не обсуждаю эти темы. Но у моего приятеля есть книга «Технология секса».
Водитель лесовоза спросил – Куда тебя погнали среди ночи? Ехал бы с утра. Пришлось ему объяснять
Ее неуклюжий и претенциозный язык.
Мне давно хотелось написать им примерно следующее
Рандо Ильвес, сын покойного. И организационная комиссия. Как туда позвонить? Записываю… Спасибо. Звоню.
Я готовил полосу о «народном контроле» и лечился минеральной водой.
Рецензия довольно своеобычная, прошептала она.
Дорогие мои!
Через год вы станете прогрессивным молодым автором.
Консервативное оформление.
Вы не беспокойтесь, говорю, я деньги передам.
Это произведение искусства. Клянусь. И Галке нравится. Как таможенники не отобрали?
– Сейчас, сейчас, все будет нормально, – шептал Алиханов, – все будет о’кей…
Я быстро прочел
Ее прекраснодушность и бесконфликтность.
Если вас это, конечно, устраивает.
В этот момент надо сунуть ему чудодейственную зеленую бумажку.
Шаблинский расшифровывал свои магнитофонные записи после конференции наставников.
Отвечают с прибалтийским акцентом Вы родственник покойного? Коллега. Сотрудничаете на телевидении?
Нравственные калеки, а не герои.
Вынужден быть крайне лаконичным.
Ведь она сама его выбрала. Дима был заботливый, умный, корректный. Он ненавидел беспорядок.
Танакис слегка порозовел – Я поговорю с владельцем. – Вы получите щедрые комиссионные.
Лицо Мигуэля сразу добреет.
Тусклую атмосферу исторических публикаций.
Сергей Довлатов писать умеет.
Да. Ваша фамилия Шаблинский? «Да», чуть не сказал я. Шаблинский в командировке.
Где он все это берет?
Поэтому только о главном.
Появился Кленский, угрюмый, осунувшийся.
Я вам абсолютно доверяю.
Я возьму, если хочешь. Только ненадолго. Это его настольная книга. Ты свободно читаешь по‑русски? Конечно.
Мы признаем заслуги вашей газеты.
Толя, зову я Наймана.
Мокер, кажется, сумел убедить Ларри Швейцера в необходимости еще одной русской газеты.
Через пять минут он является с инструментами.
Но я привык расписываться.
Как Довлатов оказался в лагере?..
Только о наших с вами литературных делах.
Мне поручено его заменить. Ждем вас. Третий этаж, комната двенадцать. Еду.
Мы также признаем ваши личные заслуги, господин Боголюбов.
Один из разделов начинается так «Любовникам с непомерно большими животами можем рекомендовать позицию семь».
Борис прикрыл настольную лампу обрывком служебной инструкции. Припомнил, что обоих инструкторов нет.
Знайте, что Америка не рай.
Иначе как-то не солидно.
Высказался загадочно и абстрактно «Это такая же фикция, как и вся наша жизнь». В обед зазвонил телефон
Я же не в руках его тащил, я спрятал. Куда? Ведь не иголка… Я одну даму попросил из нашей лаборатории.
Соседи говорят это все появилось недавно.
И что такое лагерь?
Речь у него живая и стремительная, характеристики острые и запоминающиеся.
Распишитесь вот тут.
пойдемте в гости к Леве Рыскину.
Это же настоящий Страдивари! О, не будите, не будите меня!.. Вскоре пришел бледный юноша.
Однако мы сохраняем право критиковать недостатки газеты.
В двенадцатой комнате толпились люди с повязками на рукавах. Знакомых я не встретил.
Оказывается, здесь есть все дурное и хорошее.
– Так я назад поеду днем. А так пришлось бы ночью возвращаться. Да еще в компании с опасным рецидивистом.
Это же ваша записная книжка.
Это Алла. Митю не видели? А, говорю, здравствуйте. Ну как? Гемоглобин двести. Не понял.
Каждое утро он вел записи в блокноте. Там были рубрики – обдумать, сделать, позвонить.
Да, я собираю автографы.
Символ нашего общества?..
Пиджак Шаблинского, хранивший его очертания, теснил и сковывал меня.
И требовать от ее администрации честного делового поведения в рамках федеральных законов.
А что-нибудь порядка ведомости?
Какой-то он советский.
Что за странные вопросы «Ну как?»… Паршиво, как же еще…
Порядка ведомости нету.
Иногда он записывал «Не поздороваться с Виталием Луценко».
Выходит, это наша заслуга.
Причем Швейцеру вовсе не обязательно тратить собственные деньги.
Рафалович со вздохом произнес
Потому что у свободы нет идеологии.
Я чувствовал себя неловко, прямо дохлый кит в бассейне. Лошадь в собачьей конуре.
– Я пришел за скрипкой. – Продайте ее мне, – сказал Танакис.
– Не худший вариант, – сказал шофер. Затем прибавил – У нас в леспромхозе диспетчеры страшнее зеков.
Принес ей «Технологию». Книга замечательная. Первую страницу открываешь, написано «Введение». Уже смешно.
То есть как это советский?
Пошел искать Кленского, но мне сказали, что он уехал в командировку.
Вы озаглавили статью Доколе?  По всей статье рассыпаны таинственные намеки.
Конечно, уклонился я от этого поручения.
Лавры Солженицына не дают ему покоя.
Женщин менее тщательно обыскивают. И возможностей у них больше. Физиология более… укромная…
Как выражается Мокер нежные ростки социализма.
Один ночует в казарме. Второй ушел на лыжах к переезду, где работает знакомая телефонистка…
Ну, антисоветский.
Свобода в одинаковой мере благоприятствует хорошему и дурному.
Я помедлил, записывая эти метафоры. Женщина за столом окликнула меня Вы Шаблинский? Нет.
Он может содействовать нам в получении долгосрочного займа.
Мы собирались почти каждый вечер.
Или «В ответ на хамство Алешковича спокойно промолчать». В субботу появлялась запись «Маша».
Упоминаются какие-то загадочные инстанции.
В поселке Кунгла мать‑героиня родила одиннадцатое чадо. Я передал все это Алле. Алла говорит
Ответственный секретарь редакции И. Популовский
От «Советской Эстонии» должен быть Шаблинский. Он в командировке. Мне поручили его заменить. Ясно.
Мои обязанности взяла на себя Тамара Юрьевна Хмельницкая.
Он чувствует психологические ситуации и умеет рисовать их.
Дроздов был настроен оптимистически.
Найман спешит.
Гуманный автор уделил внимание даже таким презренным существам, как любовники с большими животами…
Дрожащими руками он сорвал красную пробку. Начал пить из горлышка.
– Бывает, – говорю. Мы попрощались… Я разбудил дневального на вахте, показал ему бумаги.
Какие-то неназванные зловещие силы.
Текст выступления готов? Текст? Я думал, это будет… взволнованная импровизация.
Помочь Риду не удалось.
Мы на свободе!
Свобода как луна, безучастно освещающая дорогу хищнику и жертве.
Довлатов опередил.
Я провожаю его.
– Не могу, – печально ответил юноша, – увы, не могу. Это – подарок моего дедушки.
Мы дышим полной грудью!
Речь идет о пятнадцати двадцати тысячах.
Вот сволочь, и не предупредил… Наступило молчание. Это мне не понравилось. Я‑то при чем?
Какие-то непонятные органы и учреждения.
Есть положение… Текст необходимо согласовать. Могу я представить его завтра? Не трудитесь.
Он совершенно невменяем.
Ты как ребенок. Поговорим лучше о деле. Сейчас я кофе принесу. На столе появились конфеты, вафли и лимон.
Говорим все, что думаем!
Мне хочется без конца говорить о рассказах.
Уверенно смотрим в будущее!..
ДИРЕКТОР КОНДРАШЕВ
Это значило – кино, театр, ужин в ресторане и любовь. Дима говорил – Я не педант.
Вот текст, подготовленный Шаблинским. Чудно, говорю, спасибо.
У Солженицына не так мрачно.
Печататься не обязательно.
Перелетев океан, мы живем далеко не в раю.
Спросил, где можно переночевать? Дневальный задумался – В казарме шумно.
Дома бытовало всеобъемлющее ругательство империалист.
Затем резко обернулся – вино пролилось на гимнастерку. Женщина лежала с открытыми глазами.
Есть один документ, характеризующий наши литературно-издательские порядки.
Мокер называл Дроздова
Диалоги часто включают не только экспрессивную нагрузку, но и серьезные мысли.
Среди ночи конвойные бригады возвращаются.
Мне вручили два листка папиросной бумаги. Читаю «Товарищи! Как я завидую Ильвесу! Да, да, не удивляйтесь.
Толпа из одного человека.
Я говорю не о колбасе и джинсах.
Просто я стараюсь защититься от хаоса… Дима был хорошим человеком.
Отдал ей книгу. Через неделю возвращает. Все поняла? Кроме одного слова «исподволь».
Когда-нибудь потом.
Что не так империалисты виноваты.
Копия снята в Ленинградском обкоме.
Я говорю только о литературе.
Чувство белой зависти охватывает меня. Какая содержательная жизнь! Какие внушительные итоги!
Заголовки какие‑то жуткие «Баллада о пропавшем арифмометре»… А Митька действительно хорош, уехал и барышню не предупредил.
Сгущенное молоко принести? Нет. Рассказывай. Чего рассказывать?
Предыстория документа такова.
Первый русский издатель на Западе вам скажет
Лично мне будущее представлялось туманным.
Я читал Ивана Денисовича, там есть положительные эмоции.
Единственная ценная вещь, которой я обладаю. – Я заплачу две тысячи наличными. Юноша чуть не расплакался.
Пороки его заключались в отсутствии недостатков.
Баскину тоже.
Объяснил ей, что значит исподволь. Теперь я хочу овладеть практическими навыками.
Какая завидная слава мечтателя и борца!..» Дальше шло перечисление заслуг, и наконец финал
Здесь агенты кэгэбэ.
Займешь чужую койку, могут и ремнем перетянуть… А на питомнике собаки лают.
Ты не обладаешь достаточной известностью.
Мокер явно что-то задумал, но, хитро улыбаясь, помалкивал.
А Довлатов все перечеркнул.
Лишь бы написать что-то стоящее.
И полосу надо сдавать. Мне стало как‑то неловко. Хотите, говорю, позавтракаем вместе?
Комлименты насторожили меня.
Итак, газета нужна этому типу как выразительный штрих общественной репутации.
Все плохое дело рук госбезопасности.
Существуют различные курсы программистов, ювелиров, бухгалтеров.
Ты не Солженицын и не Бродский.
Вышла нашумевшая книга Мастера русского стихотворного перевода.
Ведь недостатки, как известно, привлекают больше, чем достоинства.
Тон у меня был неуверенный.
Ее лицо выражало чрезвычайную сосредоточенность. Несколько секунд молчали оба.
«…Спи, Хуберт Ильвес! Ты редко высыпался. Спи!..» О том, чтобы произнести все это, не могло быть и речи.
Происки товарища Андропова.
Да вообще позавтракать бы надо. Состояние какое‑то непонятное. Я назначил ей свидание.
– Я действительно нахожусь в стесненных обстоятельствах. Эти деньги пришлись бы мне очень кстати.
Швейцер и его родители американцы.
Мне было далеко за тридцать.
Пожар случился кэгэбэ тому виной.
Благословляю тебя, дочь моя! Только не с мужем. Я должна сначала потренироваться.
Твоя книга не сулит мне барышей.
Ей была предпослана статья Эткинда.
На бумаге я пишу все что угодно. Но вслух, перед людьми… Обратился к женщине за столом
Дроздову и Мокеру под сорок.
Заведующий военно-патриотическим отделом И. Гаспль
Найман рассеянно кивает.
Я, как обычно, деловито заглянул в конец
– Собаки – это уже лучше, – говорю. – Ночуй у меня. Тут полный кайф. Укроешься тулупом.
Баскину за пятьдесят.
Издательство рукопись вернуло под нажимом кэгэбэ.
Подчеркиваю, все это говорилось без тени кокетства, на эстонский манер, основательно и деловито.
Я занимаюсь моделированием химических реакций. Одно время исследовал канцерогенез асбестовой пыли…
Но дед, естественно, из Кишинева.
Я бы поехал на воды, как рекомендовал мне доктор Шварц. И все‑таки – не могу… Это подарок…
Нелегко в эти годы менять профессию.
Коротко одна из его мыслей заключалась в следующем.
Затем разбросал по столу бумаги. Создал видимость труда… Был прохладный и сумрачный майский день.
Мне бы хотелось внести что‑то свое… Чуточку изменить… Я не столь эмоционален…
Ты аморальный человек? спросила она. Не совсем. Значит отказываешься?
Хочешь, я издам ее на твои собственные деньги?..
– Это что? – спросила женщина. В голосе ее звучало кокетство, подавляемое нетрезвой дремотой.
Мы слышали, что западные люди к таким вещам относятся проще.
Один вопрос ты любишь свою родину?
Издавать роман в подобном виде вряд ли представляется целесообразным.
Тийна! взмолился я. Так это не делается! У нас хорошие товарищеские отношения.
Большие художники не имели возможности печатать оригинальные стихи.
Придется сохранить основу. Есть виза… Разумеется. Данные перепишите. Я переписал.
Был человек коммерсантом, разорился, пошел водить такси.
Или, как минимум, вызывают более сильные чувства. Через год Маруся его возненавидела.
Подменный явится к семи… Я лег, поставил возле топчана консервную банку и закурил…
Над витринами кафе хлопали полотняные тенты. Алла пришла в громадном коленкоровом сомбреро.
Или наоборот.
Жена сбежала не иначе как Андропов ее охмурил.
Остальное можно и не читать.
Он равнодушен даже к созвездию левых москвичей.
Как всякий нормальный человек.
Но мы-то устроены по-другому.
Первый американский издатель выскажется гораздо деликатнее
Нужен срок, может быть, они перейдут в другое чувство… Какой? Что какой? Какой нужен срок?
Что ж. Примерно этого я и ожидал.
Ведь журналистика, литература это наша судьба!
Отсебятины быть не должно. Знаете, говорю, уж лучше отсебятина, чем отъеготина.
Ему известны литературные тайны прошлого и будущего.
Твоя книга прекрасна.
Она им явно гордилась. Я с тоской огляделся.
Чтобы заработать на хлеб, они становились переводчиками.
Так что эмигрантские проблемы Швейцеру более или менее доступны.
– Три, – сказал владелец магазина. – Увы, не могу! – Пять! – рявкнул Танакис. Он хорошо считал в уме.
Ты мне скажи, рак излечим? Рак кожи да. А рак желудка, например? Лидочка, полный хаос в этом деле.
О Господи, не знаю… Месяц, два… Не выйдет.
Наше святое призвание!
Но о лагерях мы уже писали.
Гаспль перебивает
Холода наступили знаем, откуда ветер дует.
– «Пино‑гри», – сказал Алиханов. – Чего? – удивилась женщина.
И все-таки расстроился.
О фарцовщиках писали.
Главное – не вспоминать о доме. Думать о каких‑то насущных проблемах. Вот, например, папиросы кончаются.
Меня расстроило явное нарушение правил.
Не хватало еще, чтобы меня видели с этим сомбреро Маринины подруги. Поля его задевали водосточные трубы.
О диссидентах писали.
Мокер перевел дыхание.
«Я дам пять тысяч этому мальчишке. Иностранец заплатит мне двадцать тысяч плюс комиссионные. Итого…»
Тогда объясни, что произошло?
Какая уж тут бухгалтерия?!
Ведь это же политическая диверсия!..
Слов нет, кэгэбэ зловещая организация.
Хотя выразить свою ненависть ей мешало Димино безупречное поведение. Так что жили они хорошо.
Когда тебя убивают враги, это естественно.
Мы боялись верить.
В кафе выяснилось, что оно ловко складывается. Мы съели какие‑то биточки, выпили чаю с пирожными.
– Дедушка, прости, – хныкал юноша, – прости и не сердись. Обстоятельства вынуждают меня пойти на этот шаг!..
Я в апреле кандидатский минимум сдаю… Познакомь меня с кем‑нибудь. Желательно с брюнетом.
Мы бы их в автобус не пустили.
А дневальный вроде бы не курит… Я спросил – Ты что, не куришь? – Угостишь, так закурю. Еще не легче…
Как? спросила женщина. Ладно, говорю, все будет нормально. Теперь несколько слов о Шаблинском.
И тем более ювелирное дело.
Уровень переводов возрос за счет качества литературы в целом.
Миллиграмм канцерогена убивает лошадь.
Она держалась так, словно у нее могли быть претензии ко мне. Я спросил У вас, наверное, каникулы?
Танакис уже отсчитывал деньги. Юноша поцеловал скрипку. Затем, почти рыдая, удалился.
Но ведь Урбан действительно талантливый человек.
До сих пор мучаюсь.
Но и мы порой бываем хороши.
Теперь читаем
Эрик Баскин сказал
Современная литература вся невзрачный захламленный тоннель между прошлым и будущим.
Да, говорит, «римские каникулы». Действительно, принцесса среди журналистов. А чего?
Напиши что-то смешное о древнем Египте.
Не говоря о программировании.
Танакис довольно потирал руки… За углом юноша остановился. Тщательно пересчитал деньги.
Знаю я наших умных и талантливых критиков.
Как я унизился до проповеди в этом зверинце?!
Незнакомый город, соблазны…
Заведующему Отделом культуры
Правда, мало кто знает, что это – беда, если все начинается хорошо.
Дневальный пытался заговаривать со мной – А правда, что у вас на «шестерке» солдаты коз дерут? – Не знаю.
Боже мой, что я пытался объяснить!
Затем вынул из кармана огромные рыжие усы. Бросил их в канаву и зашагал прочь…
А главное кому?!
– «Пино‑гри», розовое крепкое, – добросовестно ответил надзиратель, исследуя винную этикетку.
Одиннадцать месяцев в году занимаются проблемами чередования согласных у Рабиндраната Тагора.
Встречаются две мамаши «Как же ты дочку‑то отпустила?» «А чего беспокоиться?
По-моему, рано бить в литавры.
Мы оказываемся в районе новостроек.
Трагические основы красоты.
Его отец был репрессирован. Дядя, профессор, упоминается в знаменитых мемуарах.
У любого взрослого человека на пальце этих самых канцерогенов табун отравить можно.
Ленинградского обкома КПСС
Потом им дают на рецензию современного автора.
И вы будете лишены даже последнего утешения неудачника.
К нашим сборищам часто присоединялась местная интеллигенция.
Вряд ли… Зеки, те балуются. – По‑моему, уж лучше в кулак. – Дело вкуса…
Есть же у тебя друзья‑подонки? Преобладают, сказал я. Сижу, думаю. Шаблинский, конечно, ас, но грубый.
Она с девяти лет под надзором милиции…» Я вежливо засмеялся. Подозвал официанта. Мы расплатились, вышли.
Вы будете лишены права на смертельную обиду.
Да еще и не вполне официального.
Остров Сахалин Чехова.
Александрову Г. П.
Чуть ли не единственный, о ком говорится с симпатией. Миша рос в унылом лагерном поселке.
Через несколько месяцев Леопольд бежал из дома. В трюме океанского парохода достиг Китая.
– Ну ладно, – пощадил меня дневальный, – спи. Здесь тихо… Насчет тишины дневальный ошибся.
В том числе конферансье Беленький, музыковед Ирина Гольц, фарцовщик Акула, экономист Скафарь, загадочный религиозный деятель Лемкус.
Я пытаюсь ему угодить
Записки из мертвого дома.
– Один говорил тут – пожрать захвачу… – У меня нет, – растерялся Алиханов, – но я добуду… Как вас зовут?
И если мы ленивы, глупы и бездарны Андропов ни при чем.
Арифметику и русский ему преподавали корифеи советской науки… в бушлатах.
Всех нас объединяли поиски работы.
Максим Горький.
Розенштейн дачу строит, вконец обессилел. Гуляев блондин. У Мити Кленского триппер. Оська Чернов?
Дождемся окончательного решения вопроса.
Ведь литература здесь принадлежит издателю, а не государству.
Вахта примыкала к штрафному изолятору. Там среди ночи проснулся арестованный зек.
Так складывались его жизненные представления. Он вырос прочным и толковым.
У него своих грехов хватает.
И тогда наши критики закатывают рукава.
Кто живет без печали и гнева, тот не любит отчизны своей.
Вернее хотя бы какого-то заработка.
Значит, кончиться все это может только несчастьем. Так и случилось. Сначала умер Димин папа, генерал.
А у нас своих.
А я вот курю и тем не менее жив… Дым, в свою очередь, тоже… Не записывай. Рак щекотливая тема.
Кажется, подходит. Застенчивый, пылкий брюнет. Правда, он скуповат, но это чепуха. На один раз сойдет.
Думаю, Толстой не согласился бы жить в этом унылом районе!
Словам не верил, действовал решительно. Много читал. В нем уживались интерес к поэзии и любовь к технике.
Все мы по очереди делились новой информацией.
Но выпьем-то мы уже сейчас?
Нейфах перебивает
Издатель вкладывает собственные деньги.
В пути его укусила крыса. Из Китая он направился в Европу. Обосновался почему‑то в Бельгии.
Я говорю Ну‑с, был счастлив лицезреть вас, мадам. Чао, Джонни! сказала Алла.
Он скрежетал наручниками и громко пел «А я иду, шагаю по Москве…»
Спрашиваю Чернова Много у тебя было женщин? Тридцать шесть и четыре под вопросом.
Впоследствии откровенничали реже.
Толстой не согласился бы жить в этом.
Так зачем же нагнетать мистику?
Затем попала в сумасшедший дом алкоголичка мама.
забеспокоился Дроздов.
– По‑разному… Мамаша Лялей называла. Женщина одернула платье. – Чулок у меня все отстЯгивается.
Не имея диплома, он работал конструктором. Поступил в университет. Стал промышленным журналистом.
Что значит под вопросом? Оська потупился Всякого рода отклонения. Годится, думаю.
Каждый был занят собственным трудоустройством.
Мобилизуют весь свой талант, весь ум, всю объективность.
Какой-нибудь московский диссидент?
Мы видимся довольно часто.
– Повело кота на блядки, – заворчал дневальный. Он посмотрел в глазок и крикнул
Гибрид поэзии и техники отныне его сфера. Он был готов на все ради достижения цели.
Запретят твою передачу. Не думаю. Что, я с журналистами дела не имел?!
Изложил ему суть дела. Оська растерялся Я ее видел как‑то раз. Она мне даже нравится.
Возражений. говорю, не имеется.
Но тогда в нас еще сохранялся идеализм.
Я приношу новые рассказы.
Это стихи Некрасова!
Почему же ему не быть расчетливым и экономным?
Суровый дед Исаак не читал его открыток. – Малхамовес, – говорил дед, – пере одом.
Затем наследники, три брата и сестра, переругались, обсуждая, что – кому.
– Агеев, хезай в дуло и ложись! Иначе финтилей под глаз навешу! В ответ донеслось
Пользовался любыми средствами. Цель представлялась все туманнее. Жизнь превратилась в достижение средств.
Обратись к терапевту, у них благодать.
Один издатель мне сказал
Толя их снисходительно похваливает.
Тогда уж не Джонни, а Джованни. Гуд бай, Джованни!
Секретарь партийной организации Л. Кокк.
Я его застЯгиваю, а он все отстЯгивается да отстЯгивается… Ты чего?
Всю свою неудовлетворенную требовательность.
Но, согласись, вот так, утилитарно… Что тебе стоит? Я все‑таки мужчина. Вот и посодействуй человеку.
Альтернатива добра и зла переродилась в альтернативу успеха и неудачи.
Конферансье Беленький с порога восклицал
Зачем объяснять свои глупости, хитрости и неудачи происками доблестных чекистов?
Встает, дожидается полной тишины
Ты жил в Союзе и печатался на Западе.
Его жена Лера твердит
Активная жизнедеятельность затормозила нравственный рост.
– Начальник, сдай рога в каптерку! Дневальный откликнулся витиеватым матерным перебором.
Свойственно ли человеку испражняться?
Я слышал, есть место на питомнике лекарственных змей.
Соцобязательства каждый месяц берут… Ты позвони в свою контору, согласуй.
Сергей, у вас нет Бога!
Клеветническое утверждение Е. Эткинда о характере развития нашей литературы в советский период во вступительной статье к книге Мастера русского стихотворного перевода не может не вызвать у меня возмущения.
Как это ни удивительно, деньги мы все же получили шестнадцать тысяч.
Да, свойственно.
Купил я на свои деньги бутылку рома, пригласил Осю и Тийну. Тийна мне шепнула Я договорилась с подругой.
Когда нас познакомили, это был типичный журналист с его раздвоенностью и цинизмом.
– Сосал бы ты по девятой усиленной, – реагировал зек… Концерт продолжался часа два.
Мог легко угодить в тюрьму или психиатрическую больницу.
И с этой вершины голодными ястребами кидаются на добычу.
Я не знаю, кто я такой.
Самые ценные вещи из генеральского дома были конфискованы прокуратурой.
Работа несложная.
Пишу рассказы.
Зачем в благодатной Америке корчить из себя узников Лубянки?!
Три часа квартира в моем распоряжении. Выпили, закурили, послушали Би‑би‑си.
Но разве только из этого состоит наша жизнь?..
О журналистах замечательно высказался Форд «Честный газетчик продается один раз».
В таких случаях западные газеты поднимают шум.
Им скомандовали можно!
Существует ли у нас гомосексуализм?
Агапова позвонила Нине Игнатьевне. Та перепугалась. Лидочка, рак слишком печально.
Главное кормить их четыре раза в сутки.
Да еще и папиросы кончились. Я подошел к глазку и спросил – Нет ли у вас папирос или махорки?
И как будто забыл о существовании Леопольда. Бабка тайно плакала и молилась.
Оська пустился было в рассуждения Да, жизнестойкой может быть лишь преследуемая организация…
Тем не менее я считаю это высказывание идеалистическим.
Совесть есть, это точно.
И она ушла в громадной коленкоровой шляпе, тоненькая, этакая сыроежка. А я поспешил в редакцию.
Алиханов шагнул, наклонился, содрогаясь от запаха мокрых тряпок, водки и лосьона.
Да, в какой-то мере пока существует.
Это способствует продаже твоей книги.
А почему не двадцать?
– Вы кто? – поразился Агеев. – Командированный с шестого лагпункта.
В журналистике есть скупочные пункты, комиссионные магазины и даже барахолка.
Кое-что убрать, там, вымыть, подмести.
Или не пятнадцать?
А сейчас ты на воле.
Значит ли это, что гомосексуализм единственный путь?..
В частности, шашка, подаренная Сталиным, и усеянный рубинами югославский орден.
Тийна его перебила Надо идти. А то подруга вернется. Отправились. Утром Тийна мне звонит.
Это неприлично и смешно.
Платят сто шестьдесят в неделю.
Довлатов изображает самое гнусное, самое отталкивающее.
кэгэбэ здесь вне закона.
Порождает отрицательные эмоции. Ассоциируется с небезызвестным романом. Мы ждем чего‑нибудь светлого…
– А я думал – студент… На «шестерке» все такие культурные? – Да, – говорю, – когда остаются без папирос.
И голодным, между прочим, не останешься.
И в тюрьму при нынешнем образе жизни едва ли угодишь.
Мокер ответил, что круглая сумма это всегда подозрительно.
Короче говоря, за месяц Дима превратился в обыкновенного человека.
Оказывается, меня уже разыскивал секретарь. К шести часам полоса была готова. Вечером я сидел в театре.
– Все нормально, – сказал он. Огромная янтарная брошка царапала ему лицо.
Ну как? спрашиваю. Проводил меня и ушел домой. Звоню Чернову Совесть есть у тебя?
То есть перепродажа идет вовсю. Есть жизнь, прекрасная, мучительная, исполненная трагизма.
– Махорки навалом. Я суну под дверь… Вы случайно не из Ленинграда? – Из Ленинграда.
Все его герои уголовники, наркоманы, антисемиты.
Поэтому я откладываю издание твоей книги до лучших времен.
Я ощущаю ее болезненное наличие.
Давали «Колокол» по Хемингуэю. Спектакль ужасный, помесь «Великолепной семерки» с «Молодой гвардией».
Пособничество кэгэбэ судебно-наказуемое деяние.
– Земляк… Я так и подумал. Остаток ночи прошел в разговорах…
Им разрешили показать весь свой ум, весь талант, всю меру безопасной объективности.
И есть работа, которая хорошо оплачивается.
Так и сказал до лучших времен.
В целеустремленного и трудолюбивого аспиранта средних дарований. Иногда Маруся уговаривала его
– В этой Бельгии, наверное, сплошные гои, – твердила она. Прошло несколько лет. Опустился железный занавес.
Наутро я разыскал оперуполномоченного Долбенко. Предъявил ему свои бумаги. Он сказал
гадливо настораживался Баскин.
Есть сторона политико-моральная, обязывающая каждого члена партии любыми средствами бороться за чистоту нашей идеологии.
Во втором акте, например, Роберт Джордан побрился кинжалом. Кстати, на нем были польские джинсы.
Антисемитизма мы ему не простим!
Работа по созданию иной, более четкой, лишенной трагизма, гармонической жизни. На бумаге.
Веришь ли, старик, не могу. Как‑то не получается… Что ты за мужик после этого?! Оська возмутился
Урбан написал справедливую рецензию.
Рак это проблема номер один. Лидочка, не упрямьтесь. Есть негласное распоряжение.
– Хоть бы ты напился! Дима отвечал Марусе – Пьянство – это добровольное безумие. Маруся не успокаивалась
Это значит, пока я не сяду в американскую тюрьму.
– Позавтракайте и ждите на вахте. Оружие при вас? Это хорошо… В столовой мне дали чаю и булки.
Оторвался на минуту и кричит своей постылой жене «Гарик Лернер обещал мне сделать три банки растворимого кофе…»
Мне грустно, что наша планета в дальнейшем остынет.
А в шестнадцати тысячах ощущается строгий расчет.
– Ах ты, сволочь! – последнее, что услышал надзиратель… Он сидел в канцелярии, не зажигая лампы.
В точности как у меня. В конце спектакля началась такая жуткая пальба, что я ушел, не дожидаясь оваций.
Каши не хватило. Зато я получил на дорогу кусок сала и луковицу.
Но есть и проявления сионизма.
Сидит журналист и пишет «Шел грозовой девятнадцатый…» Жена из кухни «Как, Лернера еще не посадили?»
Тем не менее вас издадут.
Я имел больше женщин, чем ты съел котлет. А такой не встречал. Самое удивительное, что она мне нравится.
Но перо уже скользит дальше.
Голословное обвинение в пособничестве кэгэбэ также является наказуемым деянием.
Город у нас добродушный, все спектакли кончаются бурными аплодисментами… Рано утром я пришел в контору.
А знакомый инструктор отсыпал мне десяток папирос. Я просидел на вахте до развода конвойных бригад.
Я завидую Найману.
По-русски и по-английски.
В принципе, это одно и то же.
Допустим «…Еще одна тайна вырвана у природы…» Или там «…В Нью‑Йорке левкои не пахнут…»
А именно клеветой.
Мне была заказана положительная рецензия. Мертвея от табака и кофе, начал писать
Дневального сменили около восьми. В изоляторе было тихо. Зек отсыпался после бессонной ночи.
Чего можно ждать от издательств, если ключевые позиции в них занимают такие люди?..
Я много бывал за границей.
Что ж, вздохнула Лида, извините… Куда ты? удивился Левин. Посиди. Я, в общем‑то, по делу зашла.
– Хоть бы ты меня приревновал! Дима четко формулировал – Ревновать – это мстить себе за ошибки других…
В жизни газетчика есть все, чем прекрасна жизнь любого достойного мужчины. Искренность?
Надеюсь, с этим покончено?
«Произведения Хемингуэя не сценичны.
Написал ее так, будто моя книга уже вышла.
Беленький в свою очередь повышал голос
Пригласил их обоих снова. Выставил недопитый ром. Ушли. Тийна звонит Черт бы побрал твоего друга!
Самое трудное испытание для благополучного человека – это внезапное неблагополучие.
Наконец я услышал – Заключенный Гурин с вещами! Звякнули штыри в проходном коридоре.
Потом выпрямился, уронив руки. Звякнули пуговицы на манжетах.
Известия от Леопольда доходить перестали. Затем приехал некий Моня. Жил у деда с бабкой неделю.
Честно скажу, живут неплохо.
Потому что издательств русских около сотни, американских десятки тысяч.
Его остроумию, уверенности, злости.
Газетчик искренне говорит не то, что думает. Творчество?
Единственная драма этого автора не имела театральной биографии, оставаясь „повестью в диалогах”.
И лежит на прилавке.
На вахту зашел оперативник с моим подопечным. – Распишись, – говорит. – Оружие при тебе?
Дима становился все более рассеянным и унылым. В ресторанах он теперь заказывал биточки и компот.
Думаешь, чем их тут кормят?
Вы пытались удушить наш еженедельник самыми разными методами.
Был я у одного миллионера.
Неужели, говорю, опять дезертировал? Ты понимаешь, сели в машину. Расплачивался Ося в темноте.
Мой приятель Валерий Грубин деньги на водку занимал своеобразно.
Зек был в наручниках. Мы вышли на крыльцо. Зимнее солнце ослепило меня. Рассвет наступил внезапно.
Летом шестьдесят восьмого года меня отыскал по телефону незнакомый человек.
Газетчик без конца творит, выдавая желаемое за действительное. Любовь?
Мы семь лет не виделись. Скоро Галка придет, выпьем чего‑нибудь.
Ни хрена подобного!
Я уже должен вам тридцать рублей.
Сунул шоферу десятку вместо рубля. Потом страшно расстроился.
Хорошая квартира, дача.
Всегда найдутся деятели, которые уверены, что Ян Флеминг пишет лучше Толстого.
Как всегда… На пологом бугре чернели избы. Дым над крышами поднимался вертикально. Я сказал Гурину
Найману звонит приятельница
Вы лишили нас рекламы и запугали многих авторов.
Заграничный костюм надевал в исключительных случаях. Финансовой поддержки Марусиных родителей стыдился.
Назвался режиссером Аристарховым.
Газетчик нежно любит то, что не стоит любви. Впрочем, мы отвлеклись. С телевидения я поехал к Марине.
Сказал, что Леопольд идет по торговой части. Моня восхищался размахом пятилеток.
– Ну, пошли. Он был небольшого роста, плотный. Под шапкой ощущалась лысина.
Она хорошо читается, подчеркивал автор. Бесчисленные попытки Голливуда экранизировать…»
Пешком ушел домой… Я видела, что он сует десятку. Я думала, что на Кавказе так принято.
Рано или поздно вас опубликуют.
И тут Маруся стала ему изменять. Причем неразборчиво и беспрерывно.
Засаленная ватная телогрейка блестела на солнце. Я решил не ждать лесовоза, а сразу идти к переезду.
Целый год между нами происходило что‑то вроде интеллектуальной близости. С оттенком вражды и разврата.
Это тебе не совдепия!
Вы использовали еще одно средство заговор молчания.
– Господи, куда я попал, – выговорил Алиханов, – куда я попал?! И чем все это кончится?!.
Что он хочет произвести на меня впечатление. Ведь Ося грузин? Ося еврей.
Но все это куплено ценой моральной деградации.
Догонит нас попутный трактор – хорошо. А нет, можно и пешком дойти за три часа…
Марина трудилась в секретариате нашей газеты.
Сказал, что у него есть заманчивое предложение.
И вы должны быть к этому готовы.
Приходи к нам обедать.
Она изменяла ему с друзьями, знакомыми, водителями такси. С преподавателями института культуры.
И вообще его настоящая фамилия Малкиэль. Снова ему звоню Оська, будь же человеком!
Я не знал, что дорога перекрыта возле Койна.
Мы встретились.
Одолжите еще пятерку для ровного счета.
Вот говорят свобода!
И вокруг лежат еще более замечательные сочинения, на которые я должен равняться.
Ты уж прости, не хотелось бы мне ее видеть. Левин молчал. Ты счастлив, Боря? Левин снял очки.
Вы чванливо игнорировали Зеркало.
Тут змеи питаются лучше, чем наши космонавты.
Притворялись, что его не существует.
Позднее выяснилось, что ночью двое зеков угнали трелевочную машину.
С трамвайными попутчиками. Она изменила ему даже с внезапно появившимся Цехновицером.
Таинственный Ларри Швейцер захотел с нами познакомиться.
До и после работы ею владели скептицизм и грубоватая прямота тридцатилетней незамужней женщины.
Понимаешь, была десятка, рубль и мелочь… В третий раз их пригласил.
Распевал «Наш паровоз, вперед лети!..» При этом был явно невоспитанным человеком.
Невнятные ускользающие воспоминания коснулись Алиханова. …Зимний сквер, высокие квадратные дома.
Свобода на Западе есть.
Тут позвонила Вера. Я говорю Ей‑богу, занят! В чем дело? Поднимись на минутку. Что такое?
Теперь на всех переездах сидели оперативники. Так мы и шли пешком до самой зоны.
Сначала Маруся оправдывалась и лгала. Выдумывала несуществующие факультативные занятия и семинары.
Знаешь, возьми по дороге сардин таких импортных, марокканских.
Сейчас этот заговор нарушен.
Потому что ваши иллюзии собственной тайной гениальности неизбежно рассеются.
Для тех, кто прославляет империализм.
Послушайте, говорю, я сегодня ночую в редакции. А вы оставайтесь. Шнапс в холодильнике.
Мы приехали в его служебный офис.
Только раз остановились, чтобы поесть. Я отдал Гурину хлеб и сало.
Когда‑то она была подругой Шаблинского. Как и все остальные сотрудницы нашей редакции.
Режиссер производил впечатление человека, изнуренного многодневным запоем.
Говорила о бессонной ночи у подруги, замышлявшей самоубийство.
Теперь он был похож на второгодника. Какое там счастье! Живу, работаю. Галка, я согласен, трудный человек.
Теперь возьмем одежду.
И варенья какого-нибудь.
Боюсь, что многие из вас окажутся средними писателями.
Да поднимись ты на минутку! А, черт… Вера ждала меня на площадке. Раскрасневшаяся, нервная, печальная.
То есть Урбан написал рецензию как страстный борец за вечные истины.
Все предусмотрено белки, жиры, углеводы.
Тем более что сало подмерзло, а хлеб раскрошился. Молчавший до этого зек повторял
Пугаться этого не стоит.
Что с готовностью и подтвердил.
Из уборной орал на всю квартиру – Папир! Папир! И бабка совала ему в щель газету. Затем Моня уехал.
Будут звонить не реагируйте. Двери запереть, чтобы Оська не сбежал? Да не сбегу я.
Все они без исключения рано или поздно уступали его домогательствам.
О неожиданных поездках к родственникам в Дергачево. Затем ей надоело лгать и оправдываться.