rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Красноперов, задевая людей чемоданом, не слыша ругательств, достиг прилавка. – Что дают? – задыхаясь, спросил он.
Речь шла о каких‑то федеральных землях. О какой‑то загадочной палате старейшин.
– Надо спросить дорогу у полицейского. – Боюсь, что здесь нет полицейских. – О Господи! – Не волнуйся.
Это яд? спросил Жбанков и заплакал. Я лег и повернулся к стене.
– Давай на всякий случай попрощаемся. – Как это – на всякий случай? Что может случиться?
Более того, охотно и публично выражала свои чувства. Правда, в несколько оригинальной концепции. Она твердила
«Напьюсь и буду плакать до утра. Потом засну в чулках…» – Напьюсь, – сказала вслух Маруся, – жизнь кончена…
Под крики лотошников, вой автомобильных сирен и нескончаемый барабанный грохот…
Таинственные речи исходили от молодца в зеленой бобочке. Он по‑прежнему сидел не оборачиваясь.
– Их здесь целый клан мамаша, братья, сестры. И все более‑менее солидные люди, кроме Рафы.
В Союзе их называли махровыми шовинистами и безродными космополитами. И они прекрасно ладили между собой.
Гортанно выкрикнув «Зарэзали, убили!» – Бала решительно сел на край платформы.
Затем на сцену поднялся Цуриков в диагоналевой гимнастерке. Он почесал ногу, сел и глубоко задумался.
– Возможно, я сегодня улечу. – Прямо сейчас? – Может быть, вечером. – Значит, мы еще увидимся.
– Читать умеете? – Да, – растерянно ответил Красноперов, – на шести языках.
Главным его козырем была доверительная интимность
О юридическом устройстве, при котором высшей мерой наказания будет депортация из страны.
В Америке серьезной литературой занимаются те, кто испытывает в этом настоятельную духовную потребность.
Далее – ухватившись за подошву ялового сапога, начал разуваться.
Ежедневная порция страха и неуверенности… Занятия на ювелирных курсах прекратились в среду.
Я подарил ей отросток кактуса. Написал такое стихотворение Наша маленькая дочка Вроде этого цветочка –
– Грузин порядочным человеком быть не может! Этому ее научили в армянском квартале Тбилиси, где она росла.
Проводник разбудил нас за десять минут до остановки. Спите, а мы Ыхью проехали, недовольно выговорил он.
Тесная восточная обувь сходила наподобие змеиной кожи.
В тюремных камерах они жили дружно. На воле им стало тесновато. И все‑таки они похожи.
У его маман четыре дома в Бруклине. У одного брата – кар‑сервис. У другого – прачечная.
– Вдруг я тебя не застану. – Застанешь. Я подумал – а что, если она собирается лететь в Нью‑Йорк?
Даже сзади было видно, какой он пьяный. Его увитый локонами затылок выражал какое‑то агрессивное нетерпение.
Вдруг чей‑то голос повелительно и строго молвил – Жить! Маруся огляделась – никого.
На листе картона было выведено зеленым фломастером «СВЕЖИЙ ЛЕЩЬ»
Все будет хорошо. Не так уж страшен Гарлем, как его изображают. Смотри, вон женщина с ребенком… Они поехали дальше.
«Личная трагедия Пушкина и сейчас отзывается в нас мучительной душевной болью…»
Сначала все шло нормально. Муся раскалила на огне латунную пластинку. Держа ее щипцами, потянулась за канифолью.
Потом вспомнил, что болен, и начал усиленно кашлять. Он кашлял так, что гимнастерка вылезла из‑под ремня.
Бала стонал, извлекая рывками жилистые голубоватые ноги, туго обложенные денежными купюрами.
Жбанков неподвижно и долго смотрел в пространство. Затем сказал
В кулуарах Гуляева окружила толпа единомышленников и почитателей. Он что‑то разъяснял, истолковывал, спорил.
Как почвенники, так и либералы считают американцев глупыми, наивными, беспечными детьми.
Отец мой, напротив, испытывал почтение к вождю. Хотя у отца как раз были веские причины ненавидеть Сталина.
Литература также не является здесь престижной областью.
– А почему у вас «лещ» с мягким знаком? – не отставал Красноперов.
Отделив небольшую пачку сторублевок, восточный человек шепнул – Бери!
Нет – вторят мне труженики уральского целлюлозно‑бумажного комбината… Нет в жизни счастья, дорогие радиослушатели!
А Рафка, в общем‑то, не деловой. И деньги его мало беспокоят. Ему лишь бы штаны пореже надевать…
По‑моему, это будет уже слишком. В нашем городе и так сумасшедших хватает.
Пластинка выскользнула, описала дугу, а затем бесследно исчезла.
Потоцкий украшал свои монологи фантастическими деталями. Разыгрывал в лицах сцену дуэли.
Непременно уколю, Даже тех, кого люблю… В семьдесят восьмом году мы эмигрировали. Сначала уехали жена и дочка.
Затем он вновь укутал щиколотки банкнотами. Закрепил их двумя кусками розового пластыря.
А Ленин все не появлялся. Из‑за кулис с опозданием вынесли телефонный аппарат без провода.
Когда проводники собираются вместе, один другому, наверное, говорит «Все могу простить человеку.
Особенно после того, как расстреляли деда. Может быть, отец и ненавидел тиранию.
Будущее представлялось Гуляеву в ясном и радужном свете. Но тут явился гость из прошлого.
Все тот же голос еще строже и решительней добавил – Факт! Маруся поднялась из‑за стола. И снова – Жить!
Детьми, которых необходимо воспитывать. Как почвенники, так и либералы высказываются громко.
Действительно, в Москве или Ленинграде писатель считается необычайно уважаемой фигурой.
Опять натянул сапоги. – Где твой «Казбек»? – нахально спросил бригадир.
Им попадалось все больше разрушенных домов. Пустые квадраты окон были наполнены темнотой.
Вскоре из голенища Марусиного лакированного сапога потянулся дымок.
Это был – развод. Хотя формально мы развелись за несколько лет до этого.
Да и утомили меня несколько все эти приключения. Еще я подумал – вот она, моя юность.
Но ежели кто спит, а мы Ыхью проезжаем век тому не забуду…»
– Ну, хорошо, – говорю, – а все‑таки что будет дальше? – В смысле? – Каковы перспективы на будущее?
Но при этом чувствовал уважение к ее масштабам.
Он почти кричал – А я говорю – нет!.. Нет – говорю я зарвавшимся империалистическим хищникам!
Один раз даже упал на траву. Заканчивал экскурсию таинственным метафизическим измышлением
– Какой завезли, такой и продаем, – грубовато отвечала лоточница. Руки ее были серебряными от чешуи.
Главное для них – скомпрометировать оппонента как личность.
Развелись, но продолжали мучить друг друга. И конца этому не было видно.
А через две секунды – Факт! И наконец скороговоркой
Восточный человек с неожиданной готовностью достал третью пачку. Обращаясь к бригадиру, вдруг сказал
У стен валялись бродяги. На перекрестках толпились группы чернокожих, едва различимых во мраке.
Еще через секунду Марусин крик заглушил пронзительные вопли транзисторов.
Поднимайся, говорю, нас же будут встречать. Давай хоть рожи умоем.
Говорят, брак на грани развода – самый прочный. Но мы переступили эту грань.
– Приезжай ко мне в Дзауджикау. Гостем будешь. Барана зарэжу. С девушкой хорошей тебя познакомлю…
Сидит, роняет пепел мимо керамического блюдца с надписью «Вспоминай Техас!».
Он хочет на тебе жениться? – Я тебе уже сказала, чего он хочет. Больше ничего.
Мы услышали шум в задних рядах. Оттуда доносились сдавленные выкрики – Я этого мента бушлатом загоняю!..
Дружбой с писателями щеголяют маршалы и киноактеры, хоккеисты и звезды эстрады, работники цека и гении валютных операций.
«Наконец после долгой и мучительной болезни великий гражданин России скончался. А Дантес все еще жив, товарищи…»
Хотя находимся мы в центре Лос‑Анджелеса.
Мищук передразнил его – С бараном познакомлю, девушку зарежу… Какие там девушки, батя?
Застежка‑молния конечно же не поддавалась. Окружающие не понимали, в чем дело.
Моя жена улетела в Америку, доверив океану то, что положено решать самим. Дочка поехала с ней.
Филолог свернул по направлению к дому. Переулок был украшен модернизированным стеклянным ларьком.
Как почвенники, так и либералы с болью думают о родине. Но есть одна существенная разница.
В общем, то, что Сталин – убийца, моим родителям было хорошо известно. И друзьям моих родителей – тоже.
– Шит, шит, шит, фак, фак, фак, фак… Шит, шит, шит, шит, фак, фак, фак… – Лоло! – воскликнула Маруся, бросившись к окну.
Это говорю вам я – единственный уцелевший панфиловец… И то же самое говорил Заратустра…
Все материальные льготы, которые он вырвал у режима ценою бесконечных унижений, измен и предательства, доступны в западном мире любому добросовестному водопроводчику!
У меня старшая дочь – твоя ровесница… Он подозвал тетю Зину.
А я остался с матерью и Глашей. Я не хотел уезжать. Вернее, знал, что еще рано. Мне нужно было подготовить рукописи.
Он у меня кирзу будет хавать!.. Эти слова выкрикивал знаменитый правозащитник Караваев.
Откинула портьеру. Он стоял на подоконнике.
Вопли транзисторов заглушали человеческую речь. Алик еще раз свернул налево и затормозил
Все это могло довольно плохо кончиться, если бы не Шустер. Шустер работал на курсах уборщиком.
Сейчас бы чего‑нибудь горячего, размечтался Жбанков. Я взял полотенце, достал зубную щетку и мыло.
Внутри алел сухорукий Миша, любимец публики и балагур.
То и дело он запивал, бросая работу. «Бомбил» по гривеннику на крыльце шалмана. Собирал пустые бутылки в кустах.
Исчерпать какие‑то возможности. А может быть, достигнуть критической точки.
Все остальное – так, издержки производства. – Значит, никаких гарантий? – Какие могут быть гарантии?
Почвенники уверены, что Россия еще заявит о себе. Либералы находят, что, к величайшему сожалению, уже заявила.
Вот оно, думаю, мое прошлое женщина, злоупотребляющая косметикой, нахальная и беспомощная.
В доме только об этом и говорили. Я одного не понимаю. В шесть лет я знал, что Сталин убил моего деда.
Дал ей сто рублей, которые она положила в термос. Затем дал каждому из нас по сотне.  Бала хотел обнять его.
Его держали за руки Шагин и Литвинский. Караваев вырывался, но безуспешно.
Той черты, за которой начинается безумие. И я остался. Мать осталась со мной. Это тоже было естественно.
Окружающие начали прислушиваться. Впрочем, без особого интереса. Парень возвысил голос
Зеленый, с рыжим хохолком, оранжевыми бакенбардами и черным ястребиным клювом.
До эмиграции тренировал молодежную сборную Риги по боксу.
И наверное, все чаще рвется из глубины души этого старого, умного, талантливого, циничного и беспринципного человека отчаянный вопль
Удостоверение Союза писателей распахивает любые двери. Здесь рядовой писатель совершенно не выделяется.
Вытащил бритву. Ты куда? Барана резать, отвечаю, ты же горячего хотел…
Спал на треснувшей могильной плите Алексея Николаевича Вульфа.
После отъезда жены и дочки события развивались в ускоренном темпе.
Религиозные семинары проходили в церковной библиотеке.
Два ефрейтора в гимнастерках, стянутых широкими ремнями, отошли под навес. В руках они держали кружки с пивом.
Боевой семитский профиль выражал раскаяние и нежность. Хвост был наполовину выдран. Прозвенел звонок.
Легкая пена опускалась на мостовую.
Как в романе начинающего автора, торопливо дописывающего последние страницы. Меня отовсюду выгнали.
– Кажется, мы заехали в тупик. Видишь, какие‑то доски. Надо выйти и спросить дорогу. – Спроси, не выходя из машины.
Лет в пятьдесят сохранял динамизм, рельефную мускулатуру и некоторую агрессивность. Его раздражали чернокожие.
Когда я вернулся, Жбанков надевал ботинки.
А уж к моменту окончания школы знал решительно все. Я знал, что в газетах пишут неправду.
– Господа, этот парень сделан из конины!.. К чему же пришел Валентин Катаев на склоне лет? – За что боролись?!
– Погоди, – сказал бригадир. Затем порылся в груде брошенной одежды. Достал оттуда бюст Чайковского.
И это прошлое вдруг становится моим настоящим. А может, упаси Господь, и будущим…
Там собирались православные, иудаисты, мусульмане, католики. Каждой из групп было выделено отдельное помещение.
И что тут говорить о будущем? Это в Союзе только и разговоров что о будущем. А здесь – живешь, и ладно…
Изловчившись, он пнул Гуляева ногой в мошонку с криком – Вспомнил ты меня, краснопогонник?!
Капитан милиции Шатько, встречая его, укоризненно говорил
Сферы бизнеса, медицины, инженерии, юриспруденции – куда престижнее.
Что за границей простые люди живут богаче и веселее. Что коммунистом быть стыдно, но выгодно.
В конце шестидесятых годов художник Вагрич Бахчанян, в ту пору сотрудничавший в «Литературной газете», произнес ядовитую шутку, которая с быстротой молнии (а точнее – с быстротой удачной шутки) облетела всю страну.
Маруся подбежала к телефону. Рафа подозрительно спросил – Ты не одна?
Лишили последних заработков. Я все больше и больше пил. Затем – какие‑то странные побои в милиции.
Хотите лицезреть, как умирает гвардии рядовой Майкопского артиллерийского полка – виконт де Бражелон?!
Целыми днями Шустер занимался уборкой. Он выметал мусор, наполнял кипятильник, перетаскивал стулья.
– Надо же о Левушке подумать. – Надо. И о себе подумать надо. А замуж выходить совсем не обязательно.
Протянул его восточному человеку – Это тебе на память.
В перерыве среди участников начали циркулировать документы.
Красноперову вдруг показалось, будто чокаются ефрейторы своими непутевыми головами.
– Это невозможно. Черные изъясняются на отвратительном жаргоне. На расстоянии их очень трудно понять.
– Я еще тут должен выяснить насчет собаки, – говорю. – То есть?
Завел было философский разговор «Сколько же мы накануне выпили?..» Но я его прервал. Мы уже подъезжали.
Литератора здесь ценит довольно узкий круг читателей.
«Потоцкий, вы своим обликом нарушаете гармонию здешних мест…» Затем Потоцкий выдумал новый трюк.
За что ЧУЖУЮ кровь проливали?! И гробовая тишина – в ответ. Записки чиновника
Это вовсе не значит, что я был глубокомысленным юношей. Скорее, наоборот. Просто мне это сказали родители.
Красноперов замедлил шаги у витрины фотоателье, разглядывая лица пасмурных мужчин и женщин.
– Я не одна, – воскликнула Маруся, – приезжай. Но только приезжай скорей!.. Хэппи энд
Когда он приближался со шваброй, учащиеся вставали, чтобы не мешать. Все, кроме чернокожих.
(Я бы воспринял их метафизически, не повторись они дважды.) Неделя в Каляевской тюрьме.
Я дважды замужем была, и что хорошего?.. И вот что я тебе скажу. Когда‑то мне случалось ездить на гастроли.
– Сталин, – благоговейно произнес восточный человек. Он приподнял зеленую кепку с наушниками.
– В связи с ее транспортировкой… Должны быть какие‑то правила. – Все очень просто, я узнавала.
Гуляев, заслоняясь портфелем и болезненно смежив ноги, восклицал – Разве мы пили с вами на брудершафт?
Извольте, я предоставлю вам этот шанс… Товарищ Раппопорт, введите арестованного!..
К. дому Муси Татарович подъезжали вереницы легковых автомашин. Приятно щелкали замки вместительных багажников.
И наконец – ОВИР, таможня, венские сосиски… Четыре года я живу в Америке. Опять мы вместе.
Дома можно, разговаривая с незнакомой барышней, выдавать себя за приятеля Евтушенко.
Вернее, мама. Отец меня почти не воспитывал. Тем более что они с матерью вскоре развелись.
Иудаисты собирали подписи в защиту Анатолия Щаранского. Православные добивались освобождения Глеба Якунина.
– Подзови одного из них сюда. – Это может показаться им оскорбительным. Алик вылез из машины. Потом сказал
Потом, чуть выше, обнаружил транспарант «ОНИ МЕШАЮТ НАМ ЖИТЬ» Вдруг за спиной его раздался крик.
Оттуда извлекались свертки, ящики, корзины в разноцветной упаковке, перевязанные лентами.
Он бродил по монастырю. Подстерегал очередную группу возле могилы. Дожидался конца экскурсии.
Тебе придется купить специальный ящик. Что‑то вроде клетки. Это недорого, в пределах сотни. – Ясно, – говорю.
Жила я там в гостиницах с командированными. Платили им два сорок. Это в сутки.
Хотя формально все еще разведены. Отношения с дочкой – прежние.
Баранов, Еселевский и Перцович, не снимая ярких галстуков, орудовали дружно молотками.
За окном рисовался вокзальный пейзаж. Довоенное здание, плоские окна, наполненные светом часы…
Сыны ислама хлопотали за Мустафу Джемилева. Католики пытались спасти Иозаса Болеслаускаса.
Я что‑то не припомню… Правозащитник сделал новый усиленный рывок.
Отзывал старосту и шепотом говорил «Антр ну! Между нами! Соберите по тридцать копеек.
Мужчина, нетрезвый, как ртуть, бежал через дорогу, пытаясь остановить такси.
– Запрись на всякий случай изнутри. – Я боюсь. – Не бойся. Я ведь могу договориться с кем угодно.
Собирали на широком тротуаре привезенную частями белую двуспальную кровать.
Самое любопытное, что я действительно всегда мечтал иметь щенка…
На эти жалкие гроши они должны были существовать. А именно три раза в день питаться.
Черные юноши продолжали курить и раскачиваться на табуретках. Всякое рвение было им органически чуждо.
Окружающие реагировали спокойно. Хотя «жлобы» явно относилось к ним. Кто‑то из угла вяло произнес
Здесь такой прием малоэффективен. Дома нас страшно угнетала идеологическая конъюнктура.
Евсей Рубинчик нес, шатаясь, клетку из сварного чугуна.
Жили мы в отвратительной коммуналке. Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной.
В основе этой крылатой фразы лежит необъяснимый парадокс как удалось Францу Кафке, еврею по крови, чеху по рождению и месту жительства, немцу по языку и культуре, как удалось ему в своих мрачных, сюрреалистических романах и новеллах с такой художественной прозорливостью различить черты грядущего реального социализма?
Хулиганы меня всегда уважали. – Возвращайся скорее… Впереди раскинулась строительная площадка.
Мы вышли на перрон, сырой и темный. Что‑то я фанфар не слышу, говорит Жбанков.
Я укажу вам истинную могилу Пушкина, которую большевики скрывают от народа!»
Но Шагин и Литвинский крепко держали его за плечи. Караваев не унимался – Помнишь Октябрьский РОМ?
Хотел подарить ее бригадиру. Потом заколебался и смущенно выговорил – Не могу. Голова зябнет…
В кулуарах меня окликнул человек невысокого роста, лысый, с хитрыми и бойкими глазами.
Компрессор был накрыт брезентом. За фанерными щитами темнела глубокая яма.
Он то замирал, качаясь на пятках, то, припадая к земле, мчался автомобилю наперерез.
С подписями возникли неожиданные трудности. Иудаисты отказались защищать православного Якунина.
Я, как и раньше, лишен всего того, что может ее покорить. Вряд ли я стану американским певцом. Или киноактером.
В Америке тоже есть конъюнктура – рынка, спроса. Это тоже очень неприятно.
Затем уводил группу в лес и показывал экскурсантам невзрачный холмик.
Шустер ждал минуту. Затем подходил ближе, отставлял швабру и на странном языке угрожающе выкрикивал – Ап, блядь!..
– Право на отдых гарантировано Конституцией… Как в лучших домах Парижа и Брюсселя… Так зачем же превращать науку в служанку богословия?!.
Она предназначалась для Лоло, хотя в ней мог бы уместиться Рафаэль. Аркаша Лернер шел к Марусе налегке.
Плюс сигареты, транспорт, мелкие расходы. Плюс непременно выпить. Да еще и отложить чего‑то женам на подарки.
В результате бригадиру досталась еще одна пачка «Казбека». Бала шагнул с платформы в темноту.
Касаясь моего рукава, он заговорил – Насколько я знаю, вы имеете отношение к прессе.
На краю сидело трое или четверо оборванцев.
Он ей принес билет нью‑йоркской лотереи, купленный за доллар.
Но к нам уже спешил, призывно жестикулируя, высокий, делового облика мужчина.
Православные не захотели добиваться освобождения еврея Щаранского.
С велюровой шляпой он давно разминулся. Теперь она катилась в противоположном направлении.
Как он сумел в своих пророчествах так верно изобразить социальные механизмы тоталитарного государства задолго до его возникновения?
Обои возле телефона были испещрены рисунками – удручающая хроника коммунального подсознания.
И все‑таки я предпочитаю здешнюю конъюнктуру.
Да еще и бабу трахнуть по возможности. И все это на два, пардон, рубля сорок копеек… – К чему ты это говоришь?
– Валера накушавши… Валера живо откликнулся Будьте на уровне предначертаний Двадцатого съезда!..
А разыгрывалось в этот день четыре миллиона с небольшим. Владелец магазина «Днепр» фантазией не обладал.
Или торговцем наркотиками. Вряд ли разбогатею настолько, чтобы избавить ее от проблем.
– Косвенное, – сделал я попытку уклониться. – Этого достаточно. Дело в том, что у меня есть статья.
Из мрака в последний раз донеслось знакомое Я подару вам хрызантему… – До завтра, – сказал нам бригадир…
Помнишь суд на Калугина, девять? Помнишь, как ты намотал мне червонец? Гуляев неуверенно отвечал – Вы правы.
Иногда какой‑нибудь дотошный турист спрашивал – А зачем скрывают настоящую могилу?
А именно – к Владимирской площади. Машина гудела. Пьяный уцепился за бампер.
А закончился день самым неожиданным образом. Я подъехал к дому на такси. Зашел в телефонную будку.
Его лицо покрывалось нежным и страшным румянцем – Я кому‑то сказал – ап, блядь! И еще через секунду
Кроме того, я по‑прежнему не умею водить автомобиль. Не интересуюсь рок‑музыкой.
Чуть ближе к машине, около покосившейся неоновой вывески «Гросери», стояли еще двое.
– С тех пор я всех этих командированных упорно ненавижу. Вернее, дико презираю. Маруся зло прищурилась
Мать‑одиночка Зоя Свистунова изображала полевые цветы.
Он снова прикатил Марусе целую телегу всяческих деликатесов. Но сама телега в этот раз была из мельхиора.
Мусульмане заявили, что у них собственных проблем хватает. А католики вообще перешли на литовский язык.
Слушайте «Пионерскую зорьку»… Текст читает Гмыря… – Кто? – переспросили из угла. – Барон Клейнмихель, душечка!..
Вернее, небольшое исследование. Или даже эссе. Хотелось бы пристроить его в какую‑нибудь газету.
Автомобиль резко затормозил, прочертив две линии на сером асфальте. Оттуда вышел инкассатор с парабеллумом.
Тут в кулуарах симпозиума появились Литвинский и Шагин. Оба были в прошлом знаменитыми диссидентами.
Еще при беглом взгляде на молодца я испытал заметное чувство тревоги.
Около уборной (интересно, почему архитектура вокзальных сортиров так напоминает шедевры Растрелли?) дежурила машина.
А главное – плохо знаю английский. Недавно она сказала… Вернее, произнесла… Как бы это получше выразиться?..
Друкер ограничился ста восемнадцатью томами «Мировой библиотеки приключений и фантастики».
– Что за эссе, – спрашиваю, – как называется? Незнакомец охотно пояснил
Они довольно громко разговаривали и курили. Казалось, что они слегка навеселе.
Это было. Я согласен. Но это было задолго до моего прозрения. Задолго до моего нравственного перелома.
– Зачем? – сардонически усмехался Потоцкий. – Вас интересует – зачем? Товарищи, гражданина интересует – зачем?
Стоило мне к нему присмотреться, и это чувство усилилось.
Ведь понятия «талантливая книга» – «рентабельная книга» хоть изредка, но совпадают. Разумеется, не всегда.
Позвонил экстравагантной замужней женщине Регине Бриттерман и говорю – Поедем в «Асторию».
– Ты посмотри вокруг. Я говорю о наших эмигрантах. Они же все – командированные. У каждого в руке – два сорок.
Григорий Лемкус вынул из багажника квадратный полированный футляр.
– В чем дело? – спросили Литвинский и Шагин. Им объяснили, в чем дело.
Пьяный шарахнулся в сторону. Филолог оказался на пути его. Они столкнулись. Красноперов деликатно отступил.
Один – гигант в морской фуражке. На плечах у другого было что‑то вроде одеяла.
– Приморю гада! – рвался в бой Караваев. Шагин миролюбиво говорил ему – Рыло этому типу набить, конечно, стоит.
Жизнелюбивый инженер Гордей Борисович Овсянников старательно ретушировал дамские ягодицы.
– Ах да, я понимаю, понимаю, – лепетал турист… Ко дню моего приезда Стасик был изнурен недельным запоем.
– Эссе называется «Микеланджело живет во Флашинге». – Это о чем же?
– Ясно, – проговорили Литвинский и Шагин, – тащите сюда ваши документы.
Короче, я услышал такую фразу – Тебя наконец печатают. А что изменилось? – Ничего, – сказал я, – ничего…
Длинноволосый, нелепый и тощий, он производил впечатление шизофреника‑симулянта.
Товарищи из редакции? улыбаясь, поинтересовался он. Мы назвали свои фамилии. Милости прошу.
Я позволю себе воспроизвести небольшой отрывок из романа Франца Кафки «Процесс», написанного в тысяча девятьсот восемьнадцатом году, – фрагмент из речи на суде центрального героя, а вы, дорогие читатели, задумайтесь разве не мог бы подписаться под этими словами едва ли не каждый правозащитник, репрессированный в Советском Союзе за последние годы.
В нем помещалась кипарисовая лютня с инкрустациями. Лемкус пояснил, вручая Мусе инструмент
Сначала они подписали бумагу в защиту Щаранского. Потом – меморандум в защиту Якунина.
И даже не часто. Скажем, в трех из десяти.
Он выпросил у меня рубль и коричневые перфорированные сандалии. Затем рассказал драматическую историю
– Хочешь, понесу твой чемодан? – спросил незнакомец. – Что вы? – запротестовал наш герой. – Я уже дома.
Перед вами – история моего семейства. Надеюсь, она достаточно заурядна.
Но лучше бы где‑то в другом месте. Иначе американцы подумают, что мы недостаточно толерантны. Я вышел на балкон.
Запах марихуаны ощущался в десяти шагах. Алик подошел к ним, дружески улыбаясь
Потом – обращение в защиту Джемилева. И наконец – петицию в защиту Болеслаускаса.
– О творчестве замечательного художника и скульптора, который проживает во Флашинге. Он‑то и есть Микеланджело.
Впереди расстилалась панорама Лос‑Анджелеса. Внизу отчаянно гудели скопившиеся на перекрестке машины.
– Облагораживает душу! Чек он сохранил, загадочно при этом высказавшись – Таксдидактибл…
Регина отвечает – С удовольствием. Только я не могу. Я свои единственные целые колготки постирала.
– Я кого‑то в последний раз спрашиваю – ап?! Или не ап?! Черные ребята нехотя поднимались, бормоча – Окей! Окей…
– Дед, я чуть не разбогател. Я придумал исключительный финансовый трюк. Послушай, идея такова.
К Литвинскому и Шагину приблизился священник Аристарх Филадельфийский. Он сказал
Через дорогу, игнорируя раздражение водителей, неторопливо шла женщина.
– Давай помогу, – настаивал человек. – Это совершенно лишнее. – А я все равно помогу. – Ни в коем случае.
Понятия же «талантливая книга» – «идеологически выдержанная книга» не совпадают никогда. Нигде.
Я знакомлюсь с каким‑нибудь фрайером. У него машина, деньги, бля, и прочее.
Хочу спросить, как мне выбраться отсюда? Из‑под одеяла донеслось – Как ты попал сюда, белый человек?
Неумный полковник Тихомиров рисовал военные эмблемы. Техник Харин – бутылки с рюмками.
В нарицательном смысле. – Что за скульптор? Как фамилия? – Туровер. Александр Матвеевич Туровер.
Она была в каких‑то прозрачных газовых шароварах и с фиолетовой чалмой на голове.
Рядом топтался коренастый человек в плаще. Секретарь райкома Лийвак, представился он.
Ни при каких обстоятельствах. Здешняя конъюнктура оставляет писателю шанс, надежду, иллюзию.
– Вы проявили истинное человеколюбие! Как вы достигли такого нравственного совершенства?! Кто вы?
– Сказал – помогу, значит – помогу! – Я не устал. И вообще, мой дом за поворотом.
Я понял, что водители затормозили добровольно. А сигналят – от переизбытка чувств. Разумеется, это была Тася.
Мне осталось добавить лишь несколько слов. двадцать третьего декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого года в Нью‑Йорке родился мой сынок.
«Нет сомнения, – говорит Иозеф К., – что за всем судопроизводством, то есть в моем случае за этим арестом и за сегодняшним разбирательством, стоит огромная организация.
Он мог сойти за душевнобольного, если бы не торжествующая улыбка и не выражение привычного каждодневного шутовства.
– Понимают, – радовался Шустер, – хоть и с юга… Так вот, когда Маруся закричала, появился Шустер.
– А кто написал эссе? Кто автор? – Эссе написал я, с вашего разрешения. Тогда я спросил С кем имею честь?..
Мы берем одну, заметь – одну чувиху и едем на пленэр. Там мы вдвоем отмечаемся… – Не понял.
– Мы с женой заблудились, потеряли дорогу… Черный или белый, какая разница? Тут заговорил гигант в фуражке
Он американец, гражданин Соединенных Штатов. Зовут его – представьте себе – мистер Николас Доули.
Идеологическая конъюнктура – это трибунал. Это верная гибель. И никаких иллюзий!.. Мы поселились в Америке.
Всех удивил правозащитник Караваев. Он явился неопохмелившийся и мрачный.
Лучше приходите вы ко мне с шампанским… Лялик в Рыбинске, – добавила она.
– Допустим, у тебя – четыре восемьдесят… Кстати, я тебе должна за сигареты… Но у большинства – два сорок… Есть тут один из Черновиц, владелец гаража.
– Нет, помогу! – сказал незнакомец. – Категорически отказываюсь. – Ты Леву Сивого знаешь?
Причем одержимого единственной целью – как можно скорее добиться разоблачения.
Православные, иудаисты, мусульмане, католики? – А мы неверующие, – сказали Литвинский и Шагин.
Тот, что нас встретил, оказался шофером. Оба говорили почти без акцента.
Мигом сориентировавшись, он достал из заднего кармана фляжку бренди.
Она заметила меня и подошла к тротуару. Посмотрела вверх, заслонив ладонью глаза. Затем я услышал
Левицкий раскрыл глаза и сразу начал припоминать какую‑то забытую вчерашнюю метафору… «Полнолуние мятной таблетки»?..
– По очереди ее того… Утром я бегу к нему. «Дед, у меня закапало». Он в панике.
Какая‑то хитроватая сметливая наглость звучала в его безумных монологах.
Приготовились к борьбе за существование. Все мои друзья твердили – Если надо, буду мыть посуду в ресторане.
«Банановый изгиб полумесяца»?.. Что‑то в этом роде, хоть и значительнее по духу.
– Нет ли у тебя молока или сметаны? – Представь себе, нет, – говорю. – Было, но кончилось.
– Нет, – удивился филолог, – кто это? – Это я, – скромно потупился человек. – Очень приятно. И тем не менее…
– Черное лицо и белое лицо – вот какая разница! Черное лицо и белая душа. Белое лицо и черная душа.
Ее пожилого тридцатилетнего мужа звали детским именем Лялик.
Жизнь заставит – пойду таскать мешки. Поступлю на курсы ювелиров или автомехаников.
Потом без колебаний опорожнил ее в Марусин лакированный сапог. Все услышали медленно затихающее шипение.
Тогда уж лучше Рафаэль с его, что называется, любовью… Я спросил – И у меня в руке – два сорок?
Незнакомец тихим голосом представился – Туровер. Александр Туровер. Александр Матвеевич Туровер…
Метафоры являлись ночью, когда он уже лежал в постели. Записывать их маэстро ленился.
Тогда я ему говорю «Можно, бля, посодействовать. Будет стоить всего лишь четвертак». Фрайер прыгает от радости.
Эстрадная певица Журавлева воспроизводила скрипичный ключ, напоминавший ухо. Я рисовал пистолеты и сабли…
В этой тошнотворной смеси из газетных шапок, лозунгов, неведомых цитат…
Раньше они хранились в памяти до утра. Сейчас, как правило, он не без удовольствия забывал их.
Тася загадочно улыбнулась, как будто готовила мне приятный сюрприз – Дело в том, что я купила собачку.
Тот же Шустер разорвал заклинившую молнию. Маруся тихо плакала.
На худой конец сяду за баранку… Я сам все это говорил. И что же?
Захотел устроить в честь Маруси Татарович небольшое личное самосожжение. Буквально возле Мусиного лифта.
Все это напоминало испорченный громкоговоритель.
Было ясно, что он всегда представляется именно так. Сначала называет фамилию. Затем еще раз – фамилию плюс имя.
– Со мной шутки плохи, – незнакомец рванул чемодан, – молчи, гад, убью… Отражение
Наверное, происходили из волосовских эстонцев… Первым делом завтракать! объявил Лийвак.
Я беру шприц с чистой водой из‑под крана. Делаю укол в задницу ему и себе.
Многие ли из нас уплотнили собой ряды американского пролетариата? Лично я таких не знаю. У кого‑то грант.
Молодец высказывался резко, отрывисто, с болезненным пафосом и каким‑то драматическим напором…
Я черный, хоть и моюсь, а ты белый, даже если в грязи… – Все люди – братья, – неуверенно заметил Алик.
Жена по медицинской части. Вместе зарабатывают тысяч шестьдесят. Ты знаешь, как он развлекается по вечерам?
Забулдыга нес чемодан, ударяя то и дело себя по колену. Красноперов шел рядом. Потом Красноперов нес чемодан.
Сохранялось легкое облачко нереализованной метафоры. Упущенный шанс маленького словесного приключения.
– Покажите ногу доктору, – сказал ей Шустер, – тут как раз за углом городская больница.
Двухмесячную таксу. При этом у меня нет денег. Щенка я приобрела в кредит. А молоко в кредит не отпускают…
Караваева успели потушить французским бренди «Люамель».
Он был пьян, но и в этом чувствовалась какая‑то хитрость… Я не заметил, как он подошел.
– Как же вы здесь оказались? – Да, в общем‑то, случайно. Просто так, гуляли и зашли… За обедом вспыхнула ссора.
Затем, наконец, фамилию, имя, отчество. Как будто одной попытки мало.
Фрайер с благодарностью откидывает мне четвертак. И мы расстаемся друзьями.
Незнакомец сопровождал его, задевая плечом водосточные трубы. Мимо, громыхая, проехал трамвай.
Только что сидел не оборачиваясь. И вдруг заглядывает мне через плечо – Будем знакомы – Валерий Марков!..
Он был кандидатом физико‑математических наук… В тот день я стал мужчиной. Сначала вором, а потом мужчиной.
Залезет в черный «олдсмобиль» и слушает кассеты Томки Миансаровой. И это – каждый вечер. Я тебе клянусь.
– Покажите мне, – заинтересовался, откуда‑то возникнув, Глинский. Но Шустер оттеснил его плечом.
Левицкий кинул взгляд на белый, амбулаторного цвета столик. Заметил огромный, дорической конфигурации торт.
Наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция. Драк не было.
Редактор ежемесячного журнала «Комплимент» Большаков оскорбил сиониста Гурфинкеля.
Организация эта имеет в своем распоряжении не только продажных стражей, бестолковых инспекторов и следователей, проявляющих в лучшем случае похвальную скромность, но в нее входят также и судьи высокого и наивысшего ранга с бесчисленным, неизбежным в таких случаях штатом служителей, писцов, жандармов и других помощников, а может быть даже и палачей – я этого слова не боюсь.
– Нет, – возразили из‑под одеяла, – есть черные, есть белые. Мы, черные, – люди души. У нас песни души.
Злостный нарушитель общественного покоя… – А, – говорю, – слышал. – Пребывал в местах не столь отдаленных.
Как будто разом ему не передать всего масштаба собственной личности. Тут я окончательно запутался и говорю
– Где же, – спрашиваю, – этот несчастный щенок? – В гостинице, естественно. Я соорудила ему гнездышко.
Кому‑то жена умная попалась. Кто‑то преподает. Кто‑то стал государственным паразитом.
Зеленый синтетический пиджак его, как выяснилось, был огнеупорным.
Жбанков заметно оживился. Так ведь закрыто, притворно сказал он.
Диагноз – хронический алкоголизм!.. Я гостеприимно наклонил бутылку. В руках у него чудом появился стакан.
Чувиха получает колготки за семь рублей. Восемнадцать рэ чистой прибыли. Все было гениально задумано.
Видны были залитые светом деревянные кресла. Наконец они приблизились к шестиэтажному дому с балконами.
– Из моего выходного костюма? – Почему из костюма? Всего лишь из брюк. – Собаки, – говорю, – тебе не хватало.
Спор, естественно, зашел о новой России. Точнее говоря, об ускорении и перестройке. Большаков говорил
Начал пересчитывать тонкие витые свечи. Господи, подумал Левицкий, еще один день рождения.
Врач, осмотрев Марусю, разрешил ей покинуть занятия. Маруся, хромая, уехала домой и решила не возвращаться…
Караваев понемногу успокоился и вежливо спросил – Нельзя ли потушить меня внутри?
– Минуточку. Значит, так. Поправьте меня, если я ошибаюсь… Вы – художник Туровер.
Тася с удивлением посмотрела на меня. – Это не мне. Это тебе. Подарок в честь Дня независимости.
Красноперов остановился. – С тебя полбанки, – ухмыльнулся незнакомец.
Жена на лавочке читает «Панораму» от и до, а Феликс слушает кассеты. Разве это жизнь?
– Россия на перепутье. Гурфинкель перебил его – Одно из двух – если там перестройка, значит нет ускорения.
В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно.) Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие.
Операция – «Фиктивный трипак»… И надо же, бля, сорвалось… – То есть? – Сначала все шло хорошо.
– Премного благодарен, – сказал он. – Надеюсь, все это куплено ценой моральной деградации?
Эту фразу стоило приберечь для репортеров «Господи! Еще один день рождения!
По‑моему, это как‑то связано. Тут есть, мне кажется, над чем подумать.
У белых нет души. У белых только мысли, мысли, мысли… – Я ведь только спросил дорогу. Мы заблудились, понимаете?
Ты же всегда хотел иметь собачку. Подавленный, я с минуту разглядывал очертания домов на горизонте.
Перефразируя слова известной песни, Бахчанян воскликнул – Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!
И вы же – автор статьи о художнике Туровере. Причем хвалебной статьи, не так ли? – Более того, апологетической.
Затем вдруг слышу – Молоко ты купишь по дороге. А вот как насчет сигарет? Я очнулся и говорю
К тому же, напоминаю, я говорю о средних писателях. Не об Аксенове, Войновиче или Синявском.
Что‑нибудь придумаем, заверил секретарь райкома. Небольшие эстонские города уютны и приветливы.
Какая приятная неожиданность – семьдесят лет!» Он представил себе заголовки
Ему был выдан дополнительный стакан того же «Люамеля»… Всех растрогал публицист Натан Зарецкий.
Фрайер меня дико полюбил. Взяли коньяку, бутербродов.
А если там ускорение, значит нет перестройки. Тогда Большаков закричал – Не трожь Россию, инородец! Все зашумели.
– Но я спешу, – возразил филолог, – мы так не договаривались. И денег у меня, честно говоря, немного.
Фима с Лорой отнеслись к ее решению нормально, даже благородно. Лора сказала – Крыша над головой у тебя есть.
Уж лучше полоумный Рафа, чем отечественное быдло. – Владелец гаража свою жену, я думаю, не избивает.
Подарил Марусе ценный, уникальный сувенир.
Гигант отхлебнул из фляжки. Потом сказал – Убирайся! А то начнется ветер, сдует шляпу!
Впрочем, если угодно, тут рубль с мелочью. – Тогда я сам куплю полбанки, – не унимался человек. – Как это?
А утром я занес в свой юношеский дневник изречение Хемингуэя
– А не рано ли ему курить? В ответ раздается – Не остри. И вообще, слезай. Что это за сцена на балконе!..
Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…
Я говорю о тех, кто не имел признания в Союзе. Да и здесь пока что его лишен.
Не хочет прикасаться лишний раз… Переодевшись и накрасившись, Маруся явно осмелела.
Я все еще чего‑то не понимал – Вы написали эссе о собственном творчестве? Может, я что‑то путаю?
Алик машинально пригладил волосы. Гигант передал фляжку соседу. Тот отхлебнул и сказал
В том, чтобы арестовывать невинных людей и затевать против них бессмысленный и по большей части – как, например, в моем случае – безрезультатный процесс.
– Очень просто. Разве мне твои деньги нужны? Мне с тобой поговорить хочется!
– Перестань, – сказал я, – лучше выпьем. В ответ прозвучало – Благодарю и примыкаю, как Шепилов… Мы допили вино.
В наступившей после этого тишине Гурфинкель спросил – Знаете ли вы, мистер Большаков, как погиб Терпандер?
«Русский писатель отмечает семидесятилетие на чужбине». «Книги юбиляра выходят повсюду, за исключением Москвы».
Ранним утром Пайде казался совершенно вымершим, нарисованным. В сумраке дрожали голубые, неоновые буквы.
Пора обедать. Если, конечно, у тебя имеются деньги… Мы виделись с Тасей почти ежедневно.
Голодной ты не останешься. Так что не суетись и занимайся английским. Что‑нибудь подвернется. Фима добавил
Я ангажировал Милку косоглазую из «Витязя»… Едем, бля, на пленэр. Киряем, отмечаемся. И что ты думаешь?
А в чем смысл этой организации, господа?
Хотя синяк под слоем грима и косметики заметно выделялся.
(Немного обидно быть делегатом и теоретиком посредственности. Однако должен же кто‑то исследовать этот вопрос.)
Мой новый знакомый поощрительно улыбнулся – Вы абсолютно правильно излагаете суть дела.
Часто просыпались рядом у одной из ее знакомых. Прощаясь, договаривались о новой встрече.
А именно – конспиративную записку диссидента Шафаревича, написанную собственной рукой. Она гласила «Вряд ли».
И сразу же ощущение покоя возникло у Красноперова. Все показалось ему мучительно дорогим и близким.
– Может, этот тип из полиции? Гигант ответил – Полиции здесь нечего делать. Полиция здесь – я, Фэтти Трукса.
– Бальзам на раны, – высказался Марков. – Есть, – говорю, – рубля четыре. Дальнейшая перспектива в тумане…
– Какой еще Терпандер? – Греческий певец Терпандер, который жил в шестом столетии до нашей эры.
«Если женщина отдается радостно и без трагедий, это величайший дар судьбы.
– Какой из тебя ювелир! Ты сама у нас золото! – Вот только пробы негде ставить, – засмеялась Маруся…
И наконец «О Господи, еще один день рождения!»… Левицкий принял душ, оделся. Захватил почту.
Как доехали? спросил Лийвак. Отлично, говорю. Устали? Нисколько.
Мать работала корректором в три смены. Иногда ложилась поздно, иногда рано. Иногда спала днем.
Да и царапина над бровью производила удручающее впечатление.
Все мои знакомые живы, все что‑то пишут. Подрабатывают на радио «Либерти».
Фрайер сам прибегает наутро «Дед, – орет, – у меня с конца закапало!..» Садится, бля, в машину и уезжает.
Тогда я подумал и говорю – Дайте мне копию. Я передам ее в «Слово и дело».
– Ну и как же он погиб? – вдруг заинтересовался Большаков. Гурфинкель помедлил и начал – Вот слушайте.
– Копия у вас, – поблескивая глазами, сказал Туровер. – Что значит – у меня? Где именно? – В портфеле, – был ответ.
Забулдыга в дорогом, испачканном сметаной пальто. Трещины на асфальте. Эмалированная табличка над подъездом.
– Князь‑генерал Неговия‑Шерман, – представился тип с одеялом. Гигант спросил – Ты не уходишь, белый человек?
В одной нашей редакции что‑то получают шестнадцать человек. По соседству находится русское телевидение.
А вот разбитую губу ей удалось закрасить фиолетовой помадой… Тут снизу позвонили.
И расплатиться по этому счету можно только любовью…» Что‑то в этом роде.
Я нервно раскрыл свой портфель.
Постепенно наш образ жизни разошелся с давними университетскими традициями.
– Деньги не проблема! – выкрикнул мой собутыльник. Он вскочил и метнулся к покинутому столу.
Я бегу в поликлинику к Фиме. Так, мол, и так. Фима говорит «Двадцать пять рублей!..» Мама родная! Где их взять?!
У Терпандера была четырехструнная лира. И он, видите ли, решил ее усовершенствовать.
И размашистая подпись «Шафаревич. Двадцать первое апреля шестьдесят седьмого года…»
Прекратились шумные вечеринки с разговорами о Хемингуэе, Джойсе и тибетской медицине.
По коридору бегали дети. Грохотал военными сапогами Тихомиров. Таскал свой велосипед неудачник Харин.
Откровенно говоря, это не Хемингуэй придумал. Это было мое собственное торжествующее умозаключение.
У них еще человек двадцать. И так далее. Вернемся к литературе.
И то, что ждет его холодный полумрак, щербатые ступени. Тусклая лампочка в проволочной сетке.
Так она стала домохозяйкой. Утром Фима с Лорой торопились на работу. Фима ехал на своей машине.
Хочешь, чтобы я показал тебе дорогу в Манхэттен? Иди сюда, я покажу тебе дорогу.
Как же тут, при абсолютной бессмысленности всей системы в целом, избежать самой страшной коррупции чиновников?..»
Там вместе с портативным магнитофоном и деловыми бумагами лежал незнакомый конверт. Как он сюда попал?
Остались в прошлом черствые бутерброды с кабачковой икрой. Забыты были жалкие поцелуи на лестнице.
С этой фразы началось мое злосчастное писательство.
Добавить к ней еще одну струну. И повысить, таким образом, диапазон своей лиры на целую квинту.
Ничего, отдохнете, позавтракаете… Мы проехали центр с туберкулезной клиникой и желтым зданием райкома.
Всю Псковщину обегал, еле наскреб. Одиннадцать дней не пил… Потом, бля, разговелся… Ты как насчет этого?
Жена, видимо, уехала за подарками. Герлинда – нечто среднее между родственницей и прислугой – обняла его.
Возвратился с измятым черным пакетом для фотобумаги. Высыпал из него кучу денег. Подмигнул и говорит
Около семи к Марусиному дому подкатил роскошный черный лимузин.
Наконец‑то реализовались мои представления о взрослой жизни. Об искушениях, чреватых риском.
Кто мне его подсунул?.. Я решил не думать об этом.
«Ардис» выпустил мою «Невидимую книгу» по‑русски и по‑английски. Рецензии были хорошие. Но мало.
Короче, за день я проделал чудодейственный маршрут от воровства – к литературе. Не считая прелюбодеяния…
Лора бежала к остановке автобуса. Сначала Маруся пыталась готовить им завтраки.
Маруся надавила розовую кнопку. Сказала – Возвращение Фантомаса… Затем добавила спокойно
– Насчет пленэра? – Насчет портвейна. Я замахал руками. Мне ведь – стоит только начать. Останавливаться я не умею.
Вы знаете, что такое квинта? – Дальше! – с раздражением крикнул Большаков. – И вот он натянул эту пятую струну.
Согласитесь, что такая речь могла быть произнесена и Юрием Орловым, и Александром Гинзбургом, и Анатолием Щаранским.
О неподдельном скептицизме тридцатилетних женщин и мужчин.
Репетировала Журавлева. Мать не высыпалась. А работа у нее была ответственная.
Затем снова оказались в горизонтальном лабиринте тесных пригородных улиц.
Сто восьмая улица В нашем районе произошла такая история.
Обитая коленкором дверь. Коммунальные соседи – Гендлины, Моргулисы, Шарашенидзе. Заваленная книгами берлога.
– Не счесть алмазов в каменных пещерах!.. И далее, с неожиданной застенчивостью в голосе
Маэстро прервал ее словами – Ты упомянута в завещании. Это была их старая шутка. Она спросила – Чай или кофе?
Алик, как загипнотизированный, шагнул вперед. Ему показалось, что гигант возится с молнией на куртке.
Самая большая рецензия появилась в газете «Миннесота Дэйли». Мне говорили, что в этом штате преобладают олени.
Самосвал без тормозов… Стасик подкинул металлический рубль на ладони и ушел…
Маруся Татарович не выдержала и полюбила латиноамериканца Рафаэля.
Об удовольствиях, которые тогда еще не порождали страха.
Корреспонденция Туровера «Микеланджело живет во Флашинге» опубликована четырнадцатого января тысяча девятьсот восемьдесят шестого года за подписью «А. Беспристрастный».)
– Вдруг он к тебе полезет драться? Если что, ты дай ему как следует. – Ого, – говорю, – вот это интересно!
И отправился выступать перед начальством. И заиграл на этой лире с повышенным, заметьте, диапазоном.
– Карманы оттопыриваются – некрасиво… Марков погладил свои обтянутые джинсами бедра.
Потом стало ясно, что это не требуется. Фима выпивал чашку растворимого кофе, а Лора на ходу съедала яблоко.
Два‑три крутых поворота, и вот мы уже на шоссе. Слева лес. Справа плоский берег и мерцающая гладь воды.
И все же я низко кланяюсь штату Миннесота… «Ардис» выпускает на обоих языках русские книги.
– Пожалуй, кофе. – Какой желаете? – Коричневый, наверное. Потом он расслышал – Вас ожидает дама. Быстро спросил
Все то, что было. И все то, что будет. Все это составляло единственную, нужную, знакомую жизнь…
Круг Тасиных знакомых составляли адвокаты, врачи, журналисты, художники, люди искусства.
(Да еще при жизни Сталина.) За любую опечатку можно было сесть в тюрьму. Есть в газетном деле одна закономерность.
Куда это мы едем, шепнул Жбанков, может, у них там вытрезвиловка?
Как часто повторяет Юзовский в любой ситуации необходима доля абсурда. (ПРИМЕЧАНИЕ.
– Завтра вас будут прослушивать, – сказала Галина. – Уже? – По‑моему, вы готовы. Зачем откладывать?
Бродский советовал мне подумать об американских журналах.
Года два колебалась, а потом наконец сделала выбор.
И затянул какую‑то дионисийскую песню. А рядом оказался некультурный воин Медонт.
Затем в руке его что‑то блеснуло. Может быть, короткая дубинка. Или кусок резинового шланга.
Это были спокойные, невозмутимые люди, обладавшие, как мне представлялось, значительным достатком.
Просыпалась Маруся в десятом часу. Левушка к этому времени сидел у телевизора.
Стоит пропустить единственную букву – и конец.
Я‑то здесь при чем? Он что, вообще, здоровый? – Как горилла. Видишь эту лампу?
Они часто платили за меня в ресторане. Брали на мою долю театральные контрамарки.
Он же рекомендовал меня замечательной переводчице Энн Фридмен.
– Вы мне чрезвычайно симпатичны, – улыбнулся Красноперов, – но я тороплюсь. Заходите как‑нибудь. Вон мои окна.
Поначалу я нервничал, заметив среди туристов Викторию Альбертовну.
Хотя если разобраться, то выбирать Марусе было практически не из чего.
– Не с косой? – Привезла вам какую‑то редкость. Я думаю – книгу. Сказала – инкунабула.
Предоставляли мне место в автомобиле, если компания отправлялась на юг.
И подобрал этот воин с земли недозрелую фигу. И кинул ее в певца Терпандера. И угодил ему прямо в рот.
Подъезжаем, как бы угадал его мысли Лийвак, здесь у нас что‑то вроде дома отдыха.
Еще раньше я познакомился с Катей О’Коннор из Бостона.
– Зарабатываю много… Выйду после запоя, и сразу – капусты навалом… Каждая фотка – рубль… За утро – три червонца… К вечеру – сотня… И никакого финансового контроля… Что остается делать?..
Они вели себя доброжелательно и корректно. Хотя я все же понимал, что один, без Таси, не могу считаться их другом.
Вика улыбалась, то ли дружелюбно, то ли иронически. Постепенно я осмелел. Группа попалась требовательная.
И тут, неожиданно, Алик все понял. Черный бандит, улыбаясь, взмахивал своей отвратительной плотью.
Это были Теофилио Гонзалес, Хорхе Гонзалес, Джессика Гонзалес, Крис Гонзалес, Пи Эйч Ар Гонзалес, Лосариллио Гонзалес, Марио Гонзалес, Филуменио Гонзалес, Ник Гонзалес и Рауль Гонзалес.
Я увидел лампочку, свисающую на перекрученном шнуре. – Ну? – Он ее вечно задевает, – сказала Муся.
Я решил позвонить в гостиницу. Узнать, чем занимается Тася. Выяснить, как поживает наш щенок. Тасю я не застал.
Эня перевела мой рассказ, который затем был опубликован в журнале «Ньюйоркер».
Разглядывая этих людей, я старался угадать, кто из них тайно преследует мою девушку.
Пьяный не обиделся. Он сказал – Тогда я сделаю вот что. Я тебя поцелую. – И это лишнее, – возразил Красноперов.
И через минуту греческий певец Терпандер скончался от удушья. Подчеркиваю – в невероятных муках.
Обязательно выйдет либо непристойность, либо – хуже того – антисоветчина. (А бывает и то и другое вместе.)