rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
У меня – отечественного производства. Питались мы, я думаю, одинаково скверно. Шла война. Потом война закончилась.
В этом и состоит одно из кардинальных художественных наблюдений Довлатова, отчетливее всего переданное именно в «Иностранке» за границей и лучшие, и худшие свойства человеческой натуры проступают наружу со всей определенностью, проступают сильнее, обостреннее, чем прежде.
Его литература выше нравственности. Она побеждает нравственность и даже заменяет ее.
Затем уверенно добавил – У руля всероссийской государственности может и должен стоять еврей.
Это был мир уязвленных самолюбий, растоптанных амбиций, бесконечных поношений чужой игры.
На эти книги было сто рецензий, и все положительные. Отчего же мои книги не продаются? Эндрю подумал и сказал
Дорогу осилит идущий!.. Затем ко мне приблизился нетрезвый тип с гармошкой. Меха ее интимно розовели.
Наши семьи оказались в Ленинграде. Черкасовы жили в правительственном доме на Кронверкской улице.
Выпустил книгу стихов «Пробуждение», которая давно уже числилась библиографической редкостью.
Его литература сродни молитве, природе… Впрочем, я не литературовед… Моя работа начиналась с девяти утра.
К тому же сегодня надо быть в райкоме. Я же не говорю упиться вдрабадан. Так, на брудершафт…
В его поэзии сравнительно мало национальных черт. Хотя ленинградские реалии в его стихах точны и ощутимы.
– Думаю, вам надо помириться. И еще – Предложи ты ему чашку кофе. – Я бы предпочел стаканчик рома.
Мы – в коммуналке на улице Рубинштейна. Виделись мы с Андрюшей довольно часто. Праздновали все дни рожденья.
Неожиданно Гурфинкеля поддержал Иван Самсонов – Еврей хотя бы не запьет! Гуляев дождался тишины
Это были нищие, мстительные и завистливые люди… Мама стала корректором. И даже прекрасным корректором.
– Рецензии – это лучше, чем когда их нет. Сто рецензий – это лучше, чем пять.
В начале семидесятых годов американская славистика пережила если не революцию (мы, советские беженцы, употребляем это слово крайне осторожно), то во всяком случае претерпела глубокие структурные изменения.
По щекам гармониста катились слезы. Он спросил – Зачем у меня шесть рублей с аванса вычли?!
Мы сидели в бюро, ожидая клиентов. Разговоры велись о Пушкине и о туристах. Чаще о туристах.
Мне кажется, Бродский успешно выволакивает русскую словесность из провинциального болота.
– Еще чего?! – сказала Муся. Тем не менее вытащила из холодильника плоскую бутылку.
Та выставка непроизвольных шаржей, что развернул прозаик в «Иностранке», передает именно это ощущение, обоснованное прежде всего опытом авторского самоанализа и подтвержденное в повести помещенным в ней автопортретом.
Я ездил с матерью на Кронверкскую трамваем. Андрюшу привозил шофер на трофейной машине «бугатти».
Эмигрировал с родителями в девятнадцатом году. Учился на историко‑литературном отделении в Праге.
Разве что профессора и академики – студентам на экзаменах. Причем ответы академикам заранее известны.
Об их вопиющем невежестве. «Представляете, он меня спрашивает, кто такой Борис Годунов?..»
Положительные рецензии – это лучше, чем отрицательные. Однако все это не имеет значения. – Что же имеет значение?
А раньше этим занимался Набоков. Который еще менее национален, чем Бродский. Два слова о Набокове.
Мы с Андрюшей были одного роста. Примерно одного возраста. Оба росли здоровыми и энергичными.
Очевидно, был у нее талант к этому делу. Ведь грамматики она не знала совершенно.
Другой раз бухнете с Шаблинским, а потом целый вечер «Ипостась, ипостась…» Ты уж что‑нибудь полегче… Типа Сергей Есенин, армянское радио…
Филология, однако, – не только профессия, но – дар, сродный поэтическому, только, возможно, более редкий.
Лично я в подобных ситуациях не испытывал раздражения. Вернее, испытывал, но подавлял. Туристы приехали отдыхать.
Зачем по билютню не дали отгулять?!. – Выпей, Тарасыч, – подвинул ему бутылку Марков, – выпей и не расстраивайся.
Папка бы ахнул. В этом плане свободы больше чем достаточно. Леве из вещей купила носки шерстяные и джемпер.
– Имя. – Где же мне взять имя?! Я выпустил четыре книги. Все их хвалят. А имени все нет. Ну как же так?!
Андрюша, насколько я помню, был смелее, вспыльчивее, резче.
Жил во Франции. Увлекался коллекционированием бабочек. Первый роман напечатал в «Современных записках».
Я не хочу сказать, что ему противопоказана русская традиция. Просто она живет в его творчестве наряду с другими.
Образовалась довольно странная компания. Женщина с подбитым глазом. Изувеченный ею латиноамериканец.
Местком навязал им дешевые путевки. К поэзии эти люди, в общем‑то, равнодушны.
Человека, который задает вопросы, я могу узнать на расстоянии километра.
Связаны они были с началом деятельности Карла Проффера и его жены Эллендеи, создавших и возглавивших в тычяча девятьсот семьдесят первом году издательство «Ардис».
– Убежден, что возглавлять русский народ должны люди славянского происхождения! Из толпы раздался крик
Вдруг я заметил, что у меня трясутся руки. Причем не дрожат, а именно трясутся. До звона чайной ложечки в стакане.
Не спеши, говорю. И еще вот что, попросил Жбанов, ты слишком умных разговоров не заводи.
Эндрю снова задумался и наконец ответил – Ты хочешь справедливости? В издательском деле нет справедливости.
Лужин, например, типично русский характер. Гумберт принадлежит к среднеевропейскому типу.
И я, неизвестно почему здесь оказавшийся. А в центре – начатая бутылка рома. Маруся говорила Рафаэлю
Зато обладала корректорским чутьем. Такое иногда случается. Я думаю, она была прирожденным корректором.
Довлатов жил в Нью‑Йорке на той же стовосьмой улице Квинса, в одном из «шести кирпичных зданий вокруг супермаркета», где разворачиваются события повести, и признание рассказчика «Я жил не в Америке.
Из Америки – с любовью В шестидесятые годы я был начинающим литератором с огромными претензиями.
Да я вот этими трудовыми руками шесть лет отбухал ни за что… Девяносто вторая без применения технических средств…
Год тренировал боксеров в фабричном районе Парижа. На похоронах Ходасевича избил циничного Георгия Иванова.
Пушкин для них – это символ культуры. Им важно ощущение – я здесь был. Необходимо поставить галочку в сознании.
Я был немного сильнее физически и, кажется, чуточку разумнее. Каждое лето мы жили на даче.
Мартын Эдельвейс – вненационален, хоть и уезжает бороться с коммунистами.
Себе ничего. В Америку летели около семи часов. В самолете нам показывали кино. Вы думаете – какое?
– Ты посмотри на Серджио. Он – выдающийся писатель. Естественно, что у него проблемы в смысле денег… А ты?
Шесть рублей – не деньги… – Не деньги? – вдруг рассердился гармонист. – Люди пашут, а ему – не деньги!
Ладно, говорю, пошли.  Стол был накрыт в гостиной.
В исследовании этой коллизии и состоит вся интрига повести.
У нее, если можно так выразиться, было этическое чувство правописания. Она, например, говорила про кого‑то
В течение нескольких лет «Ардис» буквально наводнил славистские кафедры, университетские библиотеки и русские книжные магазины Америки, Европы и Израиля недорогими изданиями произведений неофициальных и полуофициальных, замалчиваемых и полузабытых советских авторов.
Его личность ассоциируется у меня с понятием – неудачник. Тасины друзья не задавали ей вопросов.
Очевидно, самое русское в Набокове – литературный язык. (Пока он его не сменил.)
Марков в ответ задушевно пропел – Не плачь, девчонка! Пройдут дожди…
Причем буквально на краю могилы. Гитлера Левицкий ненавидел. Сталина – тем более.
Ведь ты же – зеро, ноль! Так хоть бы зарабатывал как следует!.. В ответ на это Рафаэль беззлобно повторял
В жизни не догадаетесь. „Великолепная семерка. Стоило ли ехать в такую даль? Поселилась я у Лоры с Фимой.
Стандартный ассортимент распределителя цека дорогая колбаса, икра, тунец, зефир в шоколаде.
Расписаться в книге духовности.. Моя обязанность – доставить им эту радость, не слишком утомляя.
– Вы бы это товарищу Сталину посоветовали!.. Тем не менее все задумались. Эмиграция наша – еврейская.
– о, факен Раша! Крейзи рашен вумен!.. Я твердил Марусе – Он мне нравится. Оставь его в покое.
Через секунду их уже растаскивали двое леспромхозовских конюхов. Гармошка с чудовищным ревом обрушилась на пол.
У Черкасовых на Карельском перешейке была дача, окруженная соснами.
Разумеется, главная заслуга «Ардиса» не в количестве выпущенных книг, а в тех принципах отбора и в тех критериях, которыми руководствовались в своей деятельности Карл и Эллендея Профферы.
Что со мной каждый раз происходит в незнакомом городе? И тут в дверь постучали. – Войдите, – говорю, – кам ин!
Любовь к слову можно подменить биографической фактографией, «умными» теоретическими разглагольствованиями, фельетонной полемикой с другими словолюбами, да мало ли еще чем.
Ленина называл «смутьяном в кепочке». Накануне оккупации перебрался в Соединенные Штаты.
Получив семь шестьдесят и трогательную запись в книге отзывов
Вспомните Алданова, Ремизова, Зайцева, Куприна. Это были необычайно русские писатели.
Я хотел встать и не мог. Затем из‑под меня вылетела дюралевая табуретка.
Я же только и делал, что спрашивал – Почему ты вчера не звонила? – Не могла. – А может, не хотела? – Не могла.
К тому же от него есть прок. Смотри, как ты заговорила по‑английски. Маруся отвечала
Мы думали «Опубликуемся на Западе, и все узнают, какие мы гениальные ребята». И вот я на Западе.
Левка ходит в детский сад. А я все думаю, чем бы мне заняться. Свободы здесь еще больше, чем в Австрии.
«Иностранка», написанная в тысяча девятьсот восемьдесятпятом тысяча девятьсот весемьдесятшестых годах, была тут же издана в Нью‑Йорке издательством «Раша Паблишерс» и живо обсуждалась в эмигрантской колонии.
Девушки переоделись в светлые кофточки и модельные туфли. Присаживайтесь, сказала Белла.
Притом очень высокого класса. А мирового признания добился один Набоков.
– Знаешь, он из тех, кто пишет «вообще» через дефис… Что означало крайнюю меру нравственного падения.
Есть крупные специалисты, являющиеся филологами лишь по диплому.
К нам приходили гости, тетка с братом. – И ты не могла позвонить? – Я же позвонила… Сегодня.
Обратным зрением я видел каждую мелочь.
Перешел на английский язык, который, впрочем, знал с детства.
Эви взяла поднос Хотите выпить? А как же?! сказал мой друг. Иначе не по‑христиански.
Я думаю, понятие «мировая литература» определяется не только уровнем. Не только качеством.
Падая, я оборвал тяжелую, коричневого цвета штору. Встать не удавалось. Хотя Маркова, кажется, били.
Из окон был виден Финский залив, над которым парили чайки. К Андрюше была приставлена очередная домработница.
Гения из меня пока не вышло. Некоторые иллюзии рассеялись. Честолюбие несколько улеглось.
О человеке же пустом, легкомысленном, но симпатичном говорилось – Так, старушонка через «е»…
– Ты могла этого не делать. – Перестань. – Ладно. Не позвонила и ладно. Важно другое.
«Мы увидели живого Пушкина благодаря экскурсоводу такому‑то и его скромным знаниям…»
– Для того язык и выучила, чтобы ругать его последними словами… Мы немного выпили. Маруся вскипятила чайник.
Отметил и запомнил десятки красноречивых симптомов будущего происшествия.
Эви принесла несколько бутылок. Коньяк, джин с тоником, вино, предложила Белла.
Если мы заглянем в учебники, справочники и антологии советской литературы, выпущенные в Америке до семидесятого года, то за редкими исключениями мы не обнаружим в них тех прозаиков и поэтов, которые по праву составляют гордость нашей словесности Гумилева, Ахматову, Мандельштама, Цветаеву, Ходасевича, Платонова, Бабеля, Зощенко, Булгакова и многих, многих других.
Важно, что ты не захотела позвонить. Могла и не захотела… И так далее.
Но и присутствием загадочного общечеловеческого фермента.
Я слышал его трагические вопли – Отпустите, псы! Финита ля комедия!.. Не то чтобы меня выбросили из ресторана.
В специальных магазинах продаются каучуковые органы. Вы понимаете? Мамуля бы сейчас же в обморок упала.
Русских среди нас – процента три. Значит, подавляющее большинство кандидатов на этих идиотских выборах – евреи.
Зато я, кажется, начинаю превращаться в среднего американского литератора.
Долгий неубывающий рев амбулаторной сирены. Прерывистое гудение холодильника.
Жбанков вдруг напрягся и говорит Пардон, я этот коньяк знаю… Называется КВН… Или НКВД…
Еще при жизни писателя повесть была переведена на английский, но, увы, напечатана уже после его смерти известным нью‑йоркским издательством «Гров вайденфилд» в тысяча девятьсот девяносто первом году.
Рафаэль сиял от удовольствия. Даже когда я спотыкался об его вытянутую ногу.
КВВК, поправила Белла.
Дни мои проходили однообразно. Экскурсии заканчивались в два. Я обедал в «Лукоморье» и шел домой.
Мать с утра до ночи работала. Я очень много ел, я рос. Мать же питалась в основном картошкой.
«Бывший филолог в нем все‑таки ощущался», – заметил позднее Довлатов об одном из товарищей.
Я думаю, национальное и общечеловеческое в творчестве живет параллельно.
Чернокожих в Америке давно уже не линчуют. Теперь здесь все наоборот. Короче, я еще не сориентировалась.
Могут ли они возглавить будущее российское правительство?
Я выполз сам, окутанный драпировочной тканью. Затем ударился лбом о косяк, и все померкло…
Один черт… Цена шестнадцать двадцать… Уж лучше три бутылки водяры на эту сумму.
В одного из нескольких американских беллетристов российского происхождения.
Стал единственным тогда русско‑американским прозаиком. Всю жизнь он ненавидел хамство, антисемитизм и цензуру.
Не волнуйтесь, успокоила Белла. А Эви спросила Вы алкоголик?
Домработницы часто менялись. Как правило, их увольняли за воровство. Откровенно говоря, их можно было понять.
Забыв про все свои увечья, латиноамериканец явно жаждал благосклонности.
И то и другое сосуществует на грани конфликта. Может быть, противоречит одно другому.
Я жил в русской колонии», выражает его личный, никак не посторонний к ним интерес. И не только в ней.
Лет до семнадцати я был абсолютно уверен, что мать предпочитает картошку всему остальному.
К этому времени моя академическая успеваемость заметно снизилась. Тася же и раньше была неуспевающей.
Да, четко ответил Жбанков, но в меру… Я разлил коньяк. За встречу, говорю.
Долгие годы американская славистика простодушно ориентировалась на советские литературоведческие источники, и потому история нашей культуры представлялась искаженной.
Скоро напишу. И вы пишите. Обнимаю. Ваша несознательная дочь Мария». Таланты и поклонники
– Тем более, – закричал Юзовский, – что это уже имело место в семнадцатом году!..
Очнулся я в незнакомом помещении. Было уже светло. Тикали ходики с подвязанным вместо гири зубилом.
Мои книги публикуются и будут опубликованы все до единой. И я должен быть к этому готов.
За приятную встречу, добавила Белла. Поехали, сказал Жбанков.
Несколько раз Митрофанов с Потоцким звали выпить. Я отказывался. Это не стоило мне больших усилий.
В результате число кандидатов заметно уменьшилось.
Потому что мои иллюзии собственной тайной гениальности рассеются окончательно.
Укрыт я был все той же коричневой шторой. Рядом на полу обнаружился Марков. Видно, уступил мне свою постель.
И при этом в каком‑то смысле дополняет… Рядом с Чеховым даже Толстой кажется провинциалом.
Бледно‑голубое лишнее «А» в светящейся рекламе «Перл» («Перл»). Надувшиеся в безветренный день оконные занавески.
Года за три до семидесятилетнего юбилея возненавидел Нобелевский комитет. Все знали о его чудачествах.
Он смотрел на Мусю преданными и блестящими глазами. Все норовил коснуться ее платья.
Разумеется, гениальным провинциалом. Даже «Крейцерова соната» – провинциальный шедевр.
Волнуют его частные интересы и частные случаи, к ревнителям господствующей морали он всегда относится с подозрением.
(Здесь, в Нью‑Йорке, окончательно стало ясно, что это не так…) Квартира была скучная, хоть и многолюдная.
«…Чудесные светлые локоны выбивались из‑под ее кружевного ФАРТУКА…»
Видимо, я окажусь средним писателем. Пугаться этого не стоит. Ведь только пошляки боятся середины.
В деканате заговорили про наш моральный облик.
От первой рюмки я легко воздерживаюсь. А вот останавливаться не умею. Мотор хороший, да тормоза подводят…
Например, его любимую тему раскачивание маятника супружеской жизни от идиллии к драме.
Болела голова. На лбу ощущалась глубокая ссадина. От кисловатого запаха деревенского жилища слегка мутило.
На должность Председателя Государственной Думы баллотировались Воробьев, Чудновский и Михайлович.
Воцарилась тишина, заглушаемая стуком ножей и вилок. Расскажите что‑нибудь интересное, попросила Эви.
События происходили крайне редко. Однажды к полковнику Тихомирову нагрянул дальний родственник – Сучков.
Псевдонимы Михаил Юрьевич Вермутов, Шолохов‑Алейхем.
Тем сильнее я был поражен, узнав, что Рафаэль – марксист.
У Нины Черкасовой повсюду лежали заграничные вещи. Все полки были заставлены духами и косметикой.
Вроде бы что тут особенного. Для Толстого это мелко. Достоевский не стал бы писать о такой чепухе.
Жене и дочке я не писал. Это не имело смысла. Думал, подожду, там видно будет…
Странный запах болотной тины, напоминающий о пионерском детстве в Юкках.
Человек («это самореклама и безвкусица»), восклицающий (в «Соло на ундервуде») «Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной», – или (в повести «Иностранка») «О Господи!
Именно на этой территории, я думаю, происходит все самое главное. Я выпустил четыре книги.
Рослый неуклюжий малый из поселка Дулево.
(Жене и кухарке запрещалось ступать на его территорию.) О многолетнем безнадежном иске против соседа, который чересчур увлекался музыкой Вагнера.
На место Президента Коллегии – Гуляев, Шагин и Бурденко.
При беспощадном художественном зрении людским порокам Довлатов все же скорее сочувствует, чем их бичует.
А Чехов сделал на этом мировое имя. Благодаря общечеловеческому ферменту.
В Тбилиси проходила конференция на тему – «Оптимизм советской литературы». Было множество выступающих.
Короче, жизнь несколько стабилизировалась. Я старался меньше размышлять на отвлеченные темы.
Я заметил – когда человек влюблен и у него долги, то предметом разговора становится его моральный облик.
Жбанков закурил и начал Жизнь, девчата, в сущности калейдоскоп. Сегодня одно, завтра другое.
До этого я был уверен, что вожделение и политика – несовместимы. Но Рафаэль воскликнул – Я уважаю русских.
У меня есть договор на три последующие. Авансы будут составлять по двадцать тысяч.
Я застонал. Марков приподнялся. – Ты жив? – спросил он. – Да вроде бы. А ты? – Состояние – иду на грозу!..
О проведенной мелом линии через три комнаты его гостиничного номера в Швейцарии.
Какая незаслуженная милость я знаю русский алфавит!» – природный филолог, какие бы оценки по специальности он ни получал.
В лидеры оппозиции метили – Глазов, Акулич и какой‑то сомнительный Харитоненко.
– Дядя, – сказал он уже на пороге, – окажите материальное содействие в качестве трех рублей.
В том числе – Наровчатов, который говорил про оптимизм советской литературы.
Горький вкус не по‑американски добросовестно заваренного чая. Все предвещало что‑то неожиданное.
Сегодня поддаешь, а завтра, глядишь, и копыта отбросил… Помнишь, Серж, какая у нас лажа вышла с трупами?
(Это втрое меньше, чем годовая зарплата нашего автомеханика Фимы Клейна.) О потиражных нечего и говорить.
Пример тому – и героиня «Иностранки», и сам ее автор, оказавшийся лишним человеком в нашем богоспасаемом отечестве.
Если бы мы очертили ее пунктиром, то получилась бы примерно такая, разумеется, условная схема от Чехова, Леонида Андреева и Горького – через Алексея Толстого, Леонова, Шолохова, Федина – к Паустовскому, Каверину и Гранину – вплоть до Солоухина и Евтушенко.
Мои несчастья были вне поля зрения. Где‑то за спиной. Пока не оглянешься – спокоен. Можно не оглядываться…
О его вечеринках с угощением, изготовленным по древнегреческим рецептам.
Непосредственно к выборам приступили около шести. Происходило это следующим образом.
Молоденьких домработниц это возбуждало. Заметив очередную пропажу, Нина Черкасова хмурила брови
Ты сколько весишь? – Не знаю. А что? – Еле тебя дотащил… Приоткрылась дверь, вошла женщина с глиняной миской.
Уж каким национальным писателем был Лесков! А кто его читает на Западе?!
Особенно беспокоил меня зачет по немецкой грамматике. Сначала я вообще не думал об этом.
На трибуну поднимался оратор. Давал характеристику очередному претенденту. О выпавших на его долю испытаниях.
Белла подалась вперед Расскажите. Помер завхоз телестудии Ильвес. А может, директор, не помню.
Это замечательные люди. Они вроде поляков, только говорят на идиш.
Если будет продано пять-шесть тысяч экземпляров – уже хорошо. Тогда я получу аванс за новую книгу.
Писатель на стороне тех, кого общественное мнение расценивает как людей лишних и никчемных.
Между делом я прочитал Лихоносова. Конечно, хороший писатель. Талантливый, яркий, пластичный.
Затем попытался одолеть эту самую грамматику штурмом.
Я только не знаю, как они взаимосвязаны – происшествие и беспокойство.
О лагерях и тюрьмах, которые не могли его сломить. Затем на трибуну выходил следующий оратор.
– Любаша пошаливает! Назавтра Любашу сменяла Зинуля… У меня была няня Луиза Генриховна.
В результате безоблачно ясное неведение сменилось искусительным тревожным полузнанием.
Живую речь воспроизводит замечательно.
Чрезвычайно знаменателен феномен Солженицына, который добился абсолютного мирового признания. И что же?
– Вера, – крикнул Марков, – дай опохмелиться! Я же знаю – у тебя есть. Так зачем это хождение по мукам? Дай сразу!
Сообщал о том же человеке нечто компрометирующее. А на его место выдвигал нового кандидата.
Я уважаю их за то, что русские добились справедливости. Экспроприировали деньги у миллионеров и раздали бедным.
Иначе пойду неверной дорогой… – Один неверный шаг ты уже сделал, – высказался Тихомиров, – ибо просишь денег.
Как немке ей грозил арест. Луиза Генриховна пряталась у нас. То есть попросту с нами жила.
Все немецкие слова звучали для меня одинаково. Разве что кроме имен вождей мирового пролетариата.
Ну, помер и помер… И правильно, в общем‑то, сделал… Хороним его как положено… Мужики с телестудии приехали.
О Чудновском было сказано – пьет. О Воробьеве – склонен к политическим шатаниям.
По Довлатову, окружающий нас мир «знаком и противен», а жизнь – грустна.
Таким образом, за пределами этой схемы оказывалось едва ли не все самое ценное, подлинно художественное и одухотворенное, все то, что десятилетиями искоренялось в советском государстве как идейно чуждое, проникнутое буржуазными настроениями, выражающее интересы кулачества и других реакционных слоев общества… Короче говоря, все то, что мы любим и ценим в русской литературе двадцатого столетия.
Вслед за ним поднялся на трибуну грузинский литературовед Кемоклидзе – Вопрос предыдущему оратору.
О его дуэли с химиком Булавенко, усевшимся в подпитии на клавиши рояля.
А значит, надо кончать болтовню и писать эту следующую книгу. А потом еще одну.
То ли само происшествие есть результат беспокойства?.. В общем, я ждал, что произойдет какая‑то неожиданность.
Странные мечты я лелеял. Фантастические картины рисовались моему воображению.
Минуя промежуточную эпоху развитого социализма… – Попейте молока, – сказала Вера.
Теперь миллионеры целый день работают, а бедняки командуют и выпивают. Это справедливо.
И заодно осуществляла мое воспитание. Кажется, мы ей совершенно не платили.
О Михайловиче – груб и неколлегиален. Чудновский вышел на трибуну и сказал – Ради такого дела брошу пить.
Запад рассматривает его в первую очередь как грандиозную личность. Как выдающуюся общественную фигуру.
Дело в том, что у преподавательницы немецкого языка Инны Клементьевны Гаук был шестнадцатилетний сын.
Трансляция идет… Речи, естественно… Начали прощаться.
(Услышал бы Толстой подобный комплимент!) И тем не менее в основе – безнадежное, унылое, назойливое чувство.
Когда‑то я жил на даче у Черкасовых с Луизой Генриховной. Затем произошло вот что.
Так уж, видно, это и будет продолжаться до конца. Умер Борис Шрагин
Его спросили – Когда? Чудновский ответил – Сразу же после завтрашнего банкета… Затем началось голосование.
За годы существования издательства «Ардис» Профферы выпустили более пятиста книг, и сейчас именно продукция «Ардиса» лежит в основе всех серьезных справочников, учебников и пособий, которыми пользуются современные американские и западные слависты.
Я с достоинством поздоровался. Марков вздохнул – Угораздило же меня родиться в этой таежной глуши…
Недаром я испытывал чувство страха. Недаром у меня было ощущение тревоги. Не случайно я остался в гостинице.
А денег у меня нет. Так что не рассчитывай… Племянник уселся на коммунальный сундук и заплакал.
Мистер Хиггинс с тремя американскими волонтерами подсчитывал голоса.
В Борисе Шрагине мне нравилось многое, начиная с его фамилии Шрагин.
Следовательно, не будем ее делать вовсе безнадежной. Будем улыбаться.
У Луизы Генриховны был тромбофлебит.
Писатель, который специально следит за тем, чтобы слова в предложении не начинались с одной буквы (некоторым собратьям, филфаки окончившим, это казалось чудачеством или просто глупостью), – кто он, если не филолог?
Председателем Всероссийской Государственной Думы был избран Чудновский. Затем избирали Президента Коллегии.
Вера оказалась бледной, измученной женщиной с тяжелыми руками.
Требовался человек с административными наклонностями.
Так вот, иду я раз по улице. Вижу – бедного мальчика обижают здоровенные парни. Я затеваю драку с этими хулиганами.
– Пожалуйста. – Я относительно Байрона. Он был молодой? – Что? – удивился Наровчатов. – Байрон? Джордж Байрон?
Хотя бы как ограбленная героиня в финале одного из любимых фильмов Довлатова «Ночи Кабирии».
Октябрьскую революцию возглавил знаменитый партизан – Толстой. Впоследствии он написал «Архипелаг ГУЛАГ»…
И вот одна знакомая молочница порекомендовала ей смазывать больные ноги – калом.
О его знаменитом высказывании «Где‑то в Сибири должна быть художественная литература…» И так далее.
На их крики о помощи сбегается вся местная шпана. Кто‑то бьет меня ножом в спину.
Вспомнили, что диссидент Бурденко, уезжая из Союза, ловко перепродал мотоцикл.
Подхожу к этому самому делу и вижу не Ильвес… Что я, Ильвеса не знаю?.. Я его сто раз фотографировал.
Сварливой, как все без исключения жены алкоголиков.
Как мужественного, стойкого, бескомпромиссного человека. Как историка. Как публициста. Как религиозного деятеля.
Ни один университетский педагог не может сейчас построить курс своих лекций, игнорируя имена Мандельштама, Булгакова или Зощенко, а также лучших современных прозаиков и поэтов – Владимова, Войновича, Аксенова, Битова, Искандера, Бродского.
– О Господи, – сказала Муся. Латиноамериканец продолжал – В Америке нет справедливости.
Худосочный и нудный мотив «Где ты, Русь?! Куда все подевалось?! Где частушки, рушники, кокошники?!
Его конкуренты Гуляев и Шагин хозяйственностью не отличались.
– Беги, – шепчу я малолетнему Гауку. Последнее, что я вижу, – трещины на асфальте.
На лице ее запечатлелось выражение глубокой и окончательной скорби.
Так он просидел до обеда. Наконец мать сказала – Заходите. Вы, наверное, проголодались?
Да, он погиб сравнительно молодым человеком. А что? – Ничего особенного. Еще один вопрос про Байрона.
– Ну и что? – спросил Юпп. – Так что же запечатлено на этой фотографии?
Хотя бы как Маруся Татарович. Смеются там, где плачут. Это не притча о дураке, перепутавшем похороны со свадьбой.
Вроде бы есть такое народное средство. На беду окружающих, это средство подействовало.
Было в ней что‑то воинственное, и довольно воинственным человеком был сам Шрагин – диссидент, инакомыслящий, один из основателей правозащитного движения в Союзе.
И менее всего как художника. Мы же, русские, ценим в Солженицыне именно гениального писателя.
Явно чего‑то ждал. И вот дождался… На пороге стояла моя жена. Вернее, бывшая жена.
О его высокомерии ходили легенды. Так же, как и о его недоступности. Что, по существу, одно и то же.
Выдающегося мастера словесности. Реформатора нашего синтаксиса.
Миллионерам достаются кинозвезды, а беднякам – фабричные работницы. Так где же справедливость?
– Давно, – подтвердил Сучков. Он поселился у нас. Без конца ел и гулял по Ленинграду.
Последнее, что я слышу, – рев «неотложки». Темнота… Инна Клементьевна навещает меня в больничной палате
Где хлебосольство, удаль и размах?! Где самовары, иконы, подвижники, юродивые?!
В ней звучали и «брага», и «шпага», и «шарага», и какие‑то решительные шаги.
Он был красивый? – Кто, Байрон? Да, Байрон, как известно, обладал весьма эффектной наружностью. А что? В чем дело?
Знаменитому швейцарскому писателю, добивавшемуся встречи, Левицкий сказал по телефону
– Там запечатлен я, – сказал Юпп, – там запечатлен я на могиле Ахматовой в Комарове.
До самого ареста Луиза Генриховна распространяла невыносимый запах.
Я чувствовал себя неловко еще и потому, что занял хозяйскую кровать. К тому же отсутствовали брюки.
«Заходите после двух – лет через шесть…»
В двенадцать подъехали к Луге. Остановились на вокзальной площади.
И даже не жена, а – как бы лучше выразиться – первая любовь.
Настолько, что Гуляев умудрился снять в Астории квартиру без водопровода. Шагин проявил себя еще нелепее.
В деятельности «Ардиса» прослеживается единый антологический принцип книги этого издательства, при всем их разнообразии, последовательно соответствуют общей задаче – воссоздать реальный русский историко‑литературный процесс от самых его истоков до наших дней.
– Вы спасли жизнь моему Артурке! – Пустяки, – говорю я. – Но вы рисковали собой. – Естественно.
Мы это, конечно, терпели, но Черкасовы оказались людьми более изысканными.
Миша Юпп говорил своему приятелю – Ко мне довольно часто являются за пожертвованиями. Но выход есть.
Все должно быть общее. Автомобили, деньги, женщины… – Смотри‑ка, размечтался! – вставила Маруся.
О чем говорить, если даже знакомство с кухаркой Левицкого почиталось великой удачей…
А куртка была на месте… – Извините, – говорю, – за беспокойство. – Ничего, – сказала Вера, – мы привыкшие…
Где стерлядь, карпы, мед, зернистая икра?! Где обыкновенные лошади, черт побери?!
Девушка‑экскурсовод сменила возвышенный тон на более земной – Там налево есть одно местечко…
А именно – полностью возвратил свой долг Толстовскому фонду. Председателем стал Бурденко.
Короче, я увидел Таську в невообразимом желтом одеянии. Но это – длинная история…
Вечерами пил чай и смотрел телевизор. Он увидел телевизор впервые. Полковник Тихомиров держался нейтрально.
– Да так. Еще один вопрос. Он был зажиточный? – Кто? Байрон? Ну, разумеется. Он был лорд. У него был замок.
Его бросало в жар от неграмотного правописания и произношения. Сергей был нетерпим к пошлым пословицам и поговоркам, к ошибкам в ударениях, к вульгаризмам и украинизмам.
– Разве это хорошо, когда у одного миллионы, а другой считает жалкие гроши? Все нужно разделить по справедливости.
Мой сосед заинтересованно приподнялся – В смысле – уборная?
Это было типично деревенское жилье. На стенах пестрели репродукции из «Огонька».
Отдавая, разумеется, должное его политическим и гражданским заслугам. По‑моему, тут есть над чем задуматься…
В общем, Регину Гаспарян спросили – Что ты собираешься делать на Западе? В ответ прозвучало
В этих случаях я перехожу на ломаный английский. Приятель заметил – Так уж не старайся. Гриша Поляк был в гостях.
Всю дорогу он изводил меня «Отбеливающее средство из шести букв?.. Вымирающее парнокопытное?..
Маме было сказано, что присутствие Луизы Генриховны нежелательно. После этого мать сняла комнату.
Где целомудренная стыдливость чувств?!.» Голову ломают «Где ты, Русь?! Куда девалась?! Кто тебя обезобразил?!»
Я перебил его – Мне кажется, что это бесполезно. Одни рождаются миллионерами, другие бедняками.
– Многое будет зависеть от разговора с Левицким. Я думаю, она хотела стать писательницей.
Природный филологизм не скроешь и не пропьешь. Какая честь! «Довлатов должен был родиться профессором Хиггинсом.
Только перестал здороваться с мамой. Наконец мать спросила – Володя, каковы твои планы? Сучков вздохнул
Австрийский горнолыжник?..» Туристы вышли на залитую светом площадь.
– Я в неоплатном долгу перед вами. – Забудьте. – И все‑таки, что я могу сделать для вас?
Мне кажется, у литераторов третьей волны проявляется еще одна не совсем разумная установка.
Третьим выбирали лидера оппозиции. На этот пост баллотировались Глазов, Акулич и Харитоненко.
В августе шестидесятого года я поступил на филфак. У меня не было тогда влечения к литературе.
В углу притаился телевизор с мутной линзой. Стол был накрыт выцветшей голубоватой клеенкой.
Суждениям друзей не очень верила. Обращаться к советским знаменитостям не хотела.
Довольно много ел. Какая‑то женщина стала говорить ему – Как вам не стыдно! Вы толстый!
Водитель захлопнул дверцу и присел на корточки у радиатора.
Когда в одной эмигрантской газете появилась лживая и пошлая статья с нападками на священника Михаила Меерсона‑Аксенова, Шрагин написал резкий ответ на эту статью, а когда тогдашний хозяин газеты отказался его напечатать, Шрагин сказал мне «Уходи из этой богадельни».
Он был вполне зажиточный. И даже богатый. Это общеизвестно. – И последний вопрос. Он был талантливый? – Байрон?
Допустим, можно разделить все поровну, но что изменится? Лет через пять к миллионерам возвратятся деньги.
Кто, кто… Известно кто… И нечего тут голову ломать… Отношения с Михал Иванычем были просты и рациональны.
Ей не давала покоя кем‑то сказанная фраза «Шапки долой, господа! Перед вами – гений!» Кто это сказал? Когда?
В «Ардисе» давно идет работа над десятитомным собранием сочинений Михаила Булгакова, самым представительным изданием трудов этого, может быть, самого крупного русского прозаика двадцатого столетия.
Вокзал… Грязноватое желтое здание с колоннами, часы, обесцвеченные солнцем дрожащие неоновые буквы…
Мы охвачены стремлением любой ценой дезавуировать тоталитарный режим. Рассказать о нем всю правду.
Над моим изголовьем висел портрет Юлиуса Фучика. Между стульями прогуливалась кошка.
Однако точные науки представлялись мне еще более чуждыми.
Причем на той же улице, в одном из крестьянских домов. Там мы с няней проводили каждое лето. Вплоть до ее ареста.
Тогда я приподнимаюсь – бледный, обескровленный, худой, и говорю – Поставьте тройку!
Глазова представлял Юзовский. Дал ему самую лестную характеристику. Назвал его вечным оппозиционером.
Вам надо прекратить есть жирное, мучное и сладкое. В особенности сладкое. Гриша ответил
О ком?.. Накануне отъезда Регина позвонила трем знакомым книжным спекулянтам. Первого звали Савелий. Он сказал
А к беднякам вернутся, соответственно, заботы и печали. – Возможно, ты прав.
Двигалась она беззвучно, как в мультипликационном фильме… – А где мои брюки? – спрашиваю.
– Мне бы денег раздобыть на учебники… И на дрова… Учиться хочу, – закончил он с интонацией молодого Ломоносова.
Среди «неточных», я уверен, первое место занимает филология. Так что я превратился в гуманитария.
Не упустить мельчайших подробностей. Затронуть все государственные и житейские сферы.
Утром я шел к Андрюше. Мы бегали по участку, ели смородину, играли в настольный теннис, ловили жуков.
– «Пробуждение» – это, мать, дохлый номер. – В смысле? – Вариант типа «я извиняюсь». – То есть?
Тем более что революция в Америке произойдет не очень скоро. Здесь слишком много богачей и полицейских.
Далее он сказал – Глазов с детства находился в оппозиции. В школе был оппозиционером.
– Вера тебя раздевала, – откликнулся Марков, – спроси у нее.
Он мог буквально возненавидеть собеседника за употребление слов „вкуснятина“, „ладненько“, „кушать“ („мы кушали в семь часов“), „на минуточку“ („он на минуточку оказался ее мужем“), „Звякни мне утром“ или „Я подскочу к тебе вечером“».
Фрау укоризненно грозит мне пальцем – Вопреки моим правилам я иду на этот шаг.
Джордж Байрон? Байрон – величайший поэт Англии! Я не понимаю, в чем дело?! – Сейчас поймешь. Вот смотри.
Стремление, конечно, похвальное. И черная краска тут совершенно уместна.
И еще он был джентльменом – презирал душевную неопрятность, вступался за обиженных, причем не только на родине.
– Я, в принципе, сладкого не ем. Только с чаем. Блюмин рассказывал, как старая эмигрантка жаловалась мужу
Тем более что мне как спортсмену полагались определенные льготы. В университете я быстро ощутил себя чужим.
Первое время он часто заходил ко мне. Вытаскивал из карманов бутылки. Я махал руками.
Надо отметить, что издание снабжено богатым научно‑библиографическим аппаратом, что потребовало от «Ардиса» особых усилий ввиду неприкосновенности советских архивных хранилищ.
В теплые дни ходили на пляж. Если шел дождь, лепили на веранде из пластилина. Иногда приезжали Андрюшины родители.
– Операция – «туши свет». – Если можно, выражайтесь попроще. – Товар вне прейскуранта. – Что это значит?
В техникуме был оппозиционером. В лагере был оппозиционером.
Люди, говорящие „позвОнишь“, „катАлог“, „пара дней“, переставали для него существовать.
И строго добавил – А то, боюсь, пойду неверной дорогой. Мать заняла для него у соседки пятнадцать рублей.
– Я брюки сняла, – объяснила Вера, – а жакет – постеснялась… Осмыслить ее заявление у меня не хватило сил.
– Где моя былая грация? Где моя былая грация? Муж отвечал – Сушится, Феничка, сушится.
Однако в будущем ее, я думаю, не избежать. Врачей и адвокатов мы заставим целый день трудиться.
Студенты без конца распространялись о вещах, не интересовавших меня.
– Это значит – цены фантастические. – Например? – Как говорится – от и до. – Не понимаю. – От трех и до пяти.
И все‑таки задача кажется мне ложной для писателя. Особенно если превращается хоть и в благородную, но самоцель.
Джордж Байрон! Он был молодой, красивый, богатый и талантливый. И он был – пессимист!
При этом надеюсь, что вы еще овладеете языком Шиллера и Гете. – Как только снимут швы…
– Логично, – высказался Марков. – Они в сенях, я принесу… – Ты лучше принеси опохмелиться!..
Довлатов не просто был природным филологом, он сделал филологию предметом своей литературы.
Мать – почти каждое воскресенье. Отец – раза четыре за лето, выспаться. Сами Черкасовы относились ко мне хорошо.
Я пересек вестибюль с газетным киоском и массивными цементными урнами. Интуитивно выявил буфет.
И я ушел из редакции, в которой проработал два года не хотел выглядеть подонком в глазах Бори Шрагина.
Об ужасах советской действительности расскажут публицисты. Историки. Социологи.
Даже среди московских инакомыслящих Глазов был оппозиционером. А именно, совершенно не пил.
«Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью…» Памяти Карла Проффера Ему было сорок шесть лет.
А вот домработницы – хуже. Ведь я был дополнительной нагрузкой. Причем без дополнительной оплаты.
А простые люди будут слушать джаз, курить марихуану и ухаживать за женщинами. – Видишь, что за тип? – сказала Муся.
Как у Чуковского. – От трех и до пяти – чего? Сотен? – Ну. – А у Чуковского – от двух. – Так цены же растут…
Помню, как Лева Баранов, вялый юноша из Тихвина, ударил ногой аспиранта Рыленко, осмелившегося заявить, что Достоевский сродни экспрессионизму.
А ты – старый, нищий, уродливый и бездарный! И ты – оптимист!
В записных книжках есть анекдоты о филфаковских профессорах и множество размышлений на литературные темы.
Поэтому Андрюше разрешалось шалить, а мне – нет.
– Это ж надо! – Оставь ты, – говорю, – его в покое. Он же в принципе не злой.
Он пил из горлышка, что‑то многословно бормоча. Я не без труда улавливал смысл его пространных монологов.
Купила Сучкову билет на поезд. За сорок минут до отъезда Володя попросил чаю.
Марков слегка возвысил голос. Апломб и самоунижение постоянно в нем чередовались. Он говорил
К нам зачастили советские гости. Иногда – не очень близкие знакомые. В том числе и малосимпатичные.
В Ленинграде есть комиссия по работе с молодыми авторами.
В эмиграции Глазов тоже был оппозиционером. Во‑первых, не знал английского языка.
Любой из них мог разгорячиться безо всякого повода.
– Через официанта, – вяло произнесла буфетчица. На пологой груди ее болтался штопор. Я сел у двери.
И вообще, Мишина речь была организована примечательно.
– Кстати, оба воспевали мужество. Я слабо улыбаюсь, давая понять, насколько мне близка эта тема.
Регина позвонила другому с фамилией или кличкой – Шмыгло. Он сказал – Что это за Левицкий?
Задача художника выше и одновременно – скромнее. И задача эта остается неизменной.
Кроме того, принципиально донашивал скороходовские ботинки.
Вернее, Андрюшины шалости казались естественными, а мои – не совсем. Мне говорили «Ты умнее.
Членораздельно и ответственно Миша выговаривал лишь существительные и глаголы.
Он пил чашку за чашкой, растворяя в кипятке безграничное количество сахара.
Через минуту появился официант с громадными войлочными бакенбардами. – Что вам угодно?
У Шрагина было много друзей, он любил их, и они его любили, и он иногда говорил мне «Больше всех из диссидентов тебе бы понравился Юлька Даниэль – он был герой, человек чести, любил выпить, нравился женщинам».
– Ауф видер зеен, – произносит Инна Клементьевна. – Чао, – говорю я в ответ.  На самом деле все происходило иначе.
– Надо же русскому диссиденту опохмелиться, как по‑твоему?!. Академик Сахаров тебя за это не похвалит…
И рассуждает, в общем‑то, на уровне Плеханова, а может, даже Чернышевского… Мы снова выпили.
Все это стало мне надоедать. Мама бодро посоветовала – Объясни им – мать при смерти. Лена возражала
После долгих колебаний я отправился сдавать этот гнусный зачет.
Главным образом, в непристойных сочетаниях.
– Мне угодно, – говорю, – чтобы все были доброжелательны, скромны и любезны.
К преподавателям я относился с любопытством, но без должного уважения. Вряд ли кто‑то из них меня запомнил.
Мы с Инной Клементьевной уединились в небольшой аудитории.
Подлинный художник глубоко, безбоязненно и непредвзято воссоздает историю человеческого сердца…
И что это еще за «Пробуждение»? Не желаете ли Сименона?.. Третий спекулянт ответил
Так, словно хотел целиком исчерпать неожиданную благосклонность окружающего мира.
Она вручила мне листок папиросной бумаги с немецким текстом. Я изучал его минуты четыре.
Я думаю, что у литераторов третьей волны хорошие перспективы на Западе.
И наконец, регулярно выписывал «Советские профсоюзы». За Глазова проголосовало всего человек шесть.
Ты должен быть примером для Андрюши…» Таким образом, я превращался на лето в маленького гувернера.
Второстепенные же члены употреблял Михал Иваныч совершенно произвольно. Какие подвернутся.
Шрагин был энциклопедией правозащитного движения, которое он знал изнутри и которое вовсе не идеализировал он цепко подмечал человеческие слабости, умел смеяться над людьми и в первую очередь, конечно, над собой.
Вызвали на заседание этой комиссии моего приятеля и спрашивают – Как вам помочь? Что нужно сделать?
Советская аудитория знакомится с произведениями этого «небывалого» (выражение Солженицына) писателя по книгам, вышедшим в «Ардисе» и попадающим в Россию таинственными и, увы, не очень многочисленными каналами.
Я уже не говорю о предлогах, частицах и междометиях. Их он создавал прямо на ходу.
– В этом случае они тем более заедут – попрощаться. Эмигрантка в Форест‑Хиллсе
Нашли дорогу к читателям – Аксенов, Максимов, Синявский, Войнович.
Само начертание букв таило враждебность. Особенно раздражали меня две пошлые точки над «ю».
Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал. – Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда. – С чем?
Я начал замечать, что Рафу тяготит мое присутствие. Хотя он трогал Мусю за руку и говорил
Хотя однажды латинист Бобович спросил перед началом занятий – А где Далматов?
Я часто говорил ему «Напиши книгу о семидесятых годах, причем со всем смешным, забавным и нелепым, что было в вашей среде, – со всеми конфликтами, провалами и разочарованиями».
– Юношеский сборник Левицкого у меня есть. К сожалению, он не продается.
И через минуту – Вера, дай одеколону! Дай хотя бы одеколону со знаком качества… Вера принесла брюки. Я оделся.
Борис Акулич считался коллекционером неофициальной живописи.
– Смотри, не опоздай, – тревожно говорила мама. Сучков вытирал лицо газетой, неизменно отвечая
Большой интерес вызывает творчество Соколова, Лимонова, Алешковского.
Так нас вроде бы связала судьба.
Речь его была сродни классической музыке, абстрактной живописи или пению щегла.
– Лелик, если мама говорит «ноу», то это значит – «ноу»!
– С колбасой, наверное… Я достал папиросы, закурил. Безобразно дрожали руки.
Натянул ботинки, вытряхнув сосновые иглы. С отвращением закурил… Утренняя горечь заслоняла вчерашний позор.
Критика высоко оценила Мамлеева и Наврозова.
И Шрагин хотел, а главное – мог написать такую книгу у него была эрудиция, юмор, вкус к слову.
Я ощущал неравенство. Хотя на Андрюшу чаще повышали голос. Его более сурово наказывали.
Что нужно сделать в первую очередь? Приятель ответил, грассируя – В пегвую очегедь?
Марков чувствовал себя прекрасно. Стонал он, как мне показалось, для виду. Я спросил – А где пакет с деньгами?
Вдруг непроглядная тьма озарилась мерцанием знакомого имени – Энгельс. Я почти выкрикнул его и снова замолчал.
Эмоции явно преобладали над смыслом. Допустим, я говорил – Миша, пора тебе завязывать хотя бы на время.
– На соревнованиях, – ответил мой друг Эля Баскин. (За час до этого мы с ним расстались возле пивного бара.)
– Тсс… На чердаке, – ответил Марков и громко добавил – Пошли! Не стоит ждать милостей от природы.
В Ленинград приехала делегация американских конгрессменов.
Не случайно с ним долгие годы дружил Андрей Синявский, человек сложный, замкнутый и остроумный.
Взять их – наша задача!.. Я сказал – Вера, извините, что так получилось.
Не менее существенно и другое филологическая прививка (проблемы писательства, журналистики, издательского дела, включая такие «мелочи», как опечатки) становится важной чертой, характеризующей довлатовского лирического героя, того сквозного, лейтмотивного персонажа Алиханова – Довлатова – Далматова – Пожилого писателя, который скрепляет все довлатовские тексты.
Ищет встречи с западной аудиторией благородное детище Григория Поляка – «Часть речи»…
– Что‑то к воде потянуло… И мать не выдержала – Так пойди и утопись! – закричала она.
– Пусть Серджио останется. Куда ему спешить? Давайте посидим еще минуты три. Буквально три минуты.
Готов обменять его на четырехтомник Мандельштама. В результате состоялся долгий тройной обмен.
Одним из главных достижений «Ардиса» стал выпущенный четыре года назад сенсационный альманах «Метрополь», составителями которого были лучшие московские прозаики – Аксенов, Битов, Искандер.
В этом качестве приобрел довольно шумную известность. Эмигрировал под знаменами непримиримой идейной борьбы.
«Стакан бы не выронить…» А тут еще рядом уселись две интеллигентные старухи. Вроде бы из нашего автобуса.
А меня неизменно ставили ему в пример. И все‑таки я чувствовал обиду. Андрюша был главнее.
– Что вас смущает? – поинтересовалась Инна Клементьевна. – Меня? – Вас, вас. Я наугад ткнул пальцем. – Майн гот!
Наверное, я пропустил десяток фамилий.
– Какой же вид спорта предпочел этот довольно бездарный молодой человек? – Далматов – известный боксер.
Но я сказал, что мне пора. Мы попрощались. Рафа излучал блаженство.
Отгезать мосты, захватить телефон и почтамт!.. Члены комиссии вздрогнули и переглянулись. Марамзин говорил
Регина достала кому‑то заграничный слуховой аппарат. Кого‑то устроили по блату в Лесотехническую академию.
Это же совсем просто. Хатте геганген. Плюсквамперфект от «геен». Коротко и ясно, думаю.
Встречал их первый секретарь Ленинградского обкома Толстиков. Тут же состоялась беседа.
Надеюсь, мы еще увидимся… в другой обстановке… – Ты куда? – спросила Вера. – Опять?!.
Чужой родственник нахмурился. Укоризненно посмотрел на мать. Воцарилась тягостная пауза.
Например, Ерофеева, автора шедевра «Москва – Петушки»… Конечно же – Игоря Ефимова, Марамзина, Некрасова.
Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты. – Бутерброды кончились, – проговорил он с фальшивым трагизмом.
Шрагин был единственным знаменитым человеком другого поколения, с которым я сразу и легко перешел на «ты».
Мы избавились от кровожадной внешней цензуры.
Слышу голос Инны Клементьевны – Так что же вас затрудняет? Переводите сразу. Ну! – Не читая?
Челядь побаивалась его как хозяина. А я был, что называется, из простых.
Кому‑то досталось смягчение приговора за вымогательство и шантаж. Еще кому‑то – финская облицовочная плитка.
– Эт сидор‑пидор бозна где… Пятерку утром хва и знато бысь в гадюшник… Аванс мой тыка што на дипоненте… Кого же еньть завязывать?..
В «Метрополе» соединились признанные и непризнанные литераторы, официальные и неофициальные, молодые и зрелые, под единой обложкой удалось собрать лучшие силы неподцензурной России.
Представлял Акулича Лемкус. Говорил о его бескорыстии, мужестве, нравственной стойкости.
– Если дать рукописи Брежневу, он скажет «Мне‑то нравится. А вот что подумают наверху?!.»
На последнем этапе фигурировал четырехтомник Мандельштама. (Под редакцией Филиппова и Струве.)
Я расплатился. Поднял и тут же опустил стакан. Руки тряслись, как у эпилептика.
В ответ раздавалось Без пользы тыка… И душа не взойде…
Один из конгрессменов среди прочего заинтересовался – Каковы показатели смертности в Ленинграде?
Вы уж присмотрите за моим буратиной. Я кривовато улыбнулся в том смысле, что педагог из меня – плохой…