rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
А на фронте главное дисциплина. Этого‑то вам и не хватает. Ясно? Более или менее.
Райский уголок. – Хочешь еще раз туда поехать? – Нет. – Это почему же? – Семья, домашние заботы и так далее.
Да, я несколько раскрепощен. Взволнован обществом прекрасной дамы. Но идейно я трезв…
Позвони Кленскому, у него тесть инвалид… У меня есть предложение. Давай напишем передачу вместе.
В моей редакции он назывался Ослик должен быть худым.
Несколько беллетризированный вариант трудовой книжки.
Зачем, спрашиваю, вызывали? Туронок помолчал.
Мой брат окончил театральный институт. Получил диплом с отличием.
В тот день она избила мужа нотным пюпитром. Через двадцать минут Разудалов появился на сцене в темных очках.
– Тем более – поезжай. Отдохнешь, развлечешься. Между прочим, в Калифорнии сейчас – апрель. – То есть как это?
Его тактические приемы заключались в следующем. Первое – засидеться до глубокой ночи.
Тут появилась Лебедева в облаке дешевой косметики и с шестимесячной завивкой.
Лизку, значит? – всполошился Михал Иваныч. – Лизу. Елизавету Прохоровну. – А чего ее любить?
Журналист спросил Вилю Мокера На родине вы, очевидно, были диссидентом?
За ним тянулось безупречное комсомольское досье. Он был целинником и командиром стройотрядов.
Первые кадры были такие.
Мы даем вам шанс исправиться. Идите на завод. Проявите себя на тяжелой физической работе.
– Ну, в смысле – жарко. Я бы не задумываясь поехал – солнце, море, девушки в купальниках… Прости, отвлекся.
В ней участвовали самые значительные люди эмиграции. Одни сурово требовали бойкотировать концерты.
Активистом дружины содействия милиции.
Мокер ответил
С нарастающим шумом мчится поезд.
– И фисташковое мороженое. – Отлично. – Что ты будешь пить? – обратился Леопольд к жене.
– Нет уж, продолжай, – говорю. Редактор продолжал – Еще один вопрос. Скажи мне, что ты думаешь о будущей России?
Грозой мещанских настроений и пережитков капитализма в сознании людей.
И наконец финал «Память о нем будет жить в наших сердцах» С этим листком я поехал на телевидение.
Неожиданно замедляет ход.
Только откровенно. – Откровенно? Ничего. – Своеобразный ты человек. В Калифорнию ехать не хочешь.
Затем кто‑то опустил пятак в щель агрегата «Меломан». Раздались надрывные вопли Анатолия Королева
У него были самые честные глаза в микрорайоне… Он стал завлитом.
Она была вольная, но с лагерными манерами и приблатненной речью.
Отражайте в своих корреспонденциях подлинную жизнь… Тут я не выдержал.
Хвать за это дело и поехал… – Что же тебя в ней привлекало? Михал Иваныч надолго задумался.
Левая рука его безжизненно висела. На Марусины попреки Разудалов отвечал каким‑то идиотским смехом.
Достаточно того, что я был евреем.
О будущей России не задумываешься. – Я еще с прошлым не разобрался… И вообще, что тут думать?! Поживем – увидим.
Резко выпрямился, как бы меняя лирическую позицию на деловую. Заговорил уверенно и внятно
Из окна высовывается машинист.
Поступил на работу в Театр имени Ленинского комсомола. Это было почти невероятно.
Заработаешь рублей пятнадцать. Я же не пользуюсь магнитофоном. Это я беру на себя. Мне нужен твой…
– Водку, – сказала Хелена. – Что? – переспросил Леопольд. – Водку, водку, водку! – повторила она.
– Увидим, – согласился редактор, – если доживем. Тарасевич давно интересовался
Там прочитали и говорят Несколько абстрактно. А впрочем, это даже хорошо.
Терпеливо ждет.
В его характере с последовательной непоследовательностью уживались безграничная ортодоксия и широчайшая терпимость.
Мальчишка, недавний студент, и вдруг такая должность!..
Да за подлинную жизнь, говорю, вы меня без суда расстреляете!
У других сквозила мысль – зачем? Кто хочет, пусть идет. Едим же мы советскую икру. Читаем ведь Распутина с Беловым.
– Есть у тебя какие‑нибудь политические идеалы? – Не думаю. – А какое‑нибудь самое захудалое мировоззрение?
На посту заведующего литературной частью он был требователен и деловит.
Брать такси – дороговато… Далее – «Разрешите мне посидеть в этом кресле?» Или – «Можно я лягу рядом чисто по‑товарищески?..» Затем он начинал дрожать и вскрикивать.
Вообще административно‑хозяйственные работники через месяц становились похожими на заключенных.
Короче, резонанс мы вызвали довольно бурный.
Через рельсы переползает майский жук.
Он ратовал за прогрессивное искусство. Причем тактично, сдержанно и осторожно.
– Мировоззрения нет. – Что же у тебя есть? – Миросозерцание. – Разве это не одно и то же? – Нет.
Володин текст одобрил
Подошел официант, черноволосый, коренастый, наверное – югослав или венгр.
Цинизм? подсказал я. Твой профессиональный опыт, деликатно сформулировала Лида.
Его безапелляционные жесты раздражали.
Он не совсем понимал, в чем дело. Он говорил – Мария, это несерьезно!
– Спала аккуратно, – выговорил он, – тихо, как гусеница… Молоко я брал в соседнем доме у Никитиных.
Участники заседания негодующе переглянулись. Я был уволен «по собственному желанию».
Через неделю годовщина освобождения Таллинна. Эта дата будет широко отмечаться.
По контрасту с более официальными выступлениями. Я позвонил в редакцию. Мне сказали
Разница примерно такая же, как между штатным сотрудником и внештатным. – По‑моему, ты чересчур умничаешь.
Умело протаскивая Вампилова, Борщаговского, Мрожека… Его побаивались заслуженные советские драматурги.
…Мне город протянул ладони площадей, желтеет над бульварами листва… Как много я хотел сказать тебе,
Самым грозным оказался публицист Натан Зарецкий. У него была идея Разудалова похитить.
Неплохо, сказал он, даже здорово!
После этого я не служил. Редактировал какие‑то генеральские мемуары. Халтурил на радио.
– Стараюсь. – И все‑таки, как насчет идеалов? Ты же служишь на политической радиостанции.
За год мы обросли целым кругом постоянных внештатных сотрудников.
Им восхищалась бунтующая театральная молодежь. Его посылали в ответственные командировки.
Даже наемные инженеры тянули по фене. Не говоря о солдатах… – Приступим, – сказал замполит.
Затрудняла общение и склонность к мордобою.
Обнаружить, что автобусы не ходят. Оттолкнуть его в подобных случаях у женщин не хватало духа.
Я думал, ты культурная, мыслящая женщина без предрассудков…
Те жили солидно. Телевизор, «Незнакомка» Крамского… С пяти утра хозяин занимался делами.
Идеалы бы тебе не помешали. – Это необходимо? – Для штатных работников – необходимо.
Он был участником нескольких кремлевских совещаний. Ему деликатно рекомендовали стать членом партии.
Написал брошюру «Коммунисты покорили тундру». Но даже и тут совершил грубую политическую ошибку.
Ладно, сказал я, чтобы отделаться, позвоню тебе завтра утром. Вернее сегодня…
Чтоб в дальнейшем обменять его на Сахарова или Ратушинскую.
Он колебался. Ему казалось, что он – недостоин… И вдруг мой братец снова отличился.
Несколькими группами мы шли к Павловскому дворцу. «Диксиленд» играл «Бурную реку».
Речь в брошюре шла о строительстве Мончегорска. События происходили в начале тридцатых годов.
Это были разные, в основном талантливые и симпатичные люди.
– Это мой племянник из России, – произнес Леопольд. – Момент, – произнес официант. Он исчез.
Предусмотрены различные аспекты хозяйственный, культурный, бытовой… Материалы готовят все отделы редакции.
Я даже не знаю, как лучше выразиться… Короче, Боря совершил двенадцать ограблений.
Среди ответственных работников было много евреев.
но кто подскажет лучшие слова?!. – Нам пора, – говорю, – заказать еще водки? Стасик потупился.
У него был дружок в институте по фамилии Цапин.
– Ну, хорошо, – говорю, – тогда слушай. Я думаю, через пятьдесят лет мир будет единым.
В похоронной комиссии царила суета, напоминавшая знакомую редакционную атмосферу с ее фальшивой озабоченностью и громогласным лихорадочным бесплодием.
Чинил забор, копался в огороде. Как‑то вижу – телка за ноги подвешена. Хозяин шкуру снимает.
Платили мы им сущие гроши.
Неудовлетворенная страсть могла обернуться психическим расстройством. И более того – разрывом сердца.
После одной кулачной истории я держался от Марамзина на расстоянии.
И вот они с Цапиным грабанули двенадцать заграничных туристских автобусов.
Припоминаю каких‑то Шимкуса, Фельдмана, Рапопорта… В горкоме ознакомились и сказали
Затем «Больницу Святого Джеймса». Музыка, звучавшая в темноте, рождала приятное и странное чувство.
Хорошим или плохим – это уже другой вопрос. Но мир будет единым. С общим хозяйством.
Зарецкого поддерживали ястребы, которых оказалось большинство. Что у входа будут якобы дежурить патрули.
Артисты достали из карманов мятые листки. – Роли должны быть выучены к среде. Затем Хуриев поднял руку
Ты в распоряжении похоронной комиссии. До завтра. Чао! Я курил на лестнице возле пожарного стенда.
На страницах газеты в том числе. Есть задание и для вас. А именно.
Что это за сионистская прокламация? Что это за мифические евреи в тундре?
Митрофанов энергично кивнул. Я заказал, расплатился, мы встали.
О Ефимове писать трудно.
Только обязательно позвони. Я же сказал… Тут Марина не выдержала. Укусила меня за палец.
А нож белый‑белый, в крови… Никитиных Михал Иваныч презирал. И они его – соответственно.
Разудалов оставался верен своему жизнелюбию, зато научился лгать. От беспрерывной лжи у него появилось заикание.
Унесли чемоданы, радиоприемники, магнитофоны, зонтики, плащи и шляпы. И между прочим, запасное колесо.
Силуэт дворца был почти неразличим во мраке.
Внезапно музыка стихла. Раздалось легкое шипение. Появился официант. Его физиономия сияла и лоснилась.
Тут меня окликнул Быковер. В любой редакции есть такая нестандартная фигура еврей, безумец, умница.
Среди наших авторов выделялся публицист Зарецкий.
Зарецкий плакал и скандалил. Угрожал и требовал. Он клялся женщинам в любви.
Без всяких политических границ. Все империи рухнут, образовав единую экономическую систему…
– Довожу основную мысль. Центральная линия пьесы – борьба между чувством и долгом.
– Все пьет? – интересовалась Надежда Федоровна, размешивая в лохани куриную еду.
Немедленно уничтожить весь тираж!.. Но гонорар я успел получить.
До завтра, сказал (вернее крикнул) я и положил трубку…
Через сутки их арестовали. Мы были в шоке. Тетка побежала к своему другу Юрию Герману.
– Знаешь что, – сказал редактор, – лучше уж держи такие идеалы при себе. Какие‑то они чересчур прогрессивные.
По данным статистического бюро, в городе около четырехсот тысяч жителей.
Как в любом населенном пункте городской сумасшедший. Судьба Быковера довольно любопытна.
Товарищ Дзержинский, пренебрегая недугом, отдает всего себя революции.
И только широкие желтые окна подсказывали глазу его внушительные контуры.
Тот позвонил друзьям – генералам милиции. На суде моего брата защищал лучший адвокат города – Киселев.
Затем писал внутренние рецензии для журналов. Анонимно сотрудничал на телевидении.
Год назад Тарасевич заговорил со мной о штатной работе – Ты знаешь, что Клейнер в больнице?
– Благодарю вас, – сказал я. – Он получит хорошие чаевые, – шепнул мне Леопольд. Официант принял заказ.
К тому же предлагал им заняться совместной научной работой. Порой ему уступали даже самые несговорчивые.
Когда-то он был известным советским писателем.
– Видел я его на базе, – говорил Никитин, орудуя фуганком, – с утра подмалевавши. Мне не хотелось им поддакивать.
Потоцкий тоже вскочил и щелкнул стоптанными каблуками – Как говорили мои предки‑шляхтичи – до видзення!
В ходе суда обнаружились некоторые подробности и детали.
Игорь многое предпринял, чтобы затруднить всякие разговоры о себе.
Короче, превратился в свободного художника. И наконец занесло меня в Таллинн…
Состояние критическое. (Клейнер был одним из штатных сотрудников.) Я спросил – Думаешь, надежда есть?
Бал начался с короткой вступительной речи декана. Закончил он ее словами
– Да, я чуть не забыл, – воскликнул Леопольд, – скажи, как умерли мои родители?
Товарищ Ленин настоятельно рекомендует ему поехать в отпуск. Дзержинский категорически отказывается.
Что наиболее активных зрителей лишат восьмой программы и фудстемпов. Что организатора гастролей депортируют.
Лида приоткрыла дверь в комнату мужа, залитую голубоватым светом. Вадим лежал на диване в ботинках.
Выяснилось, что жертвы ограбления были представителями развивающихся стран.
– Сто шансов против одного. А значит, освобождается вакансия. – Я спрашиваю – надежда есть, что он будет жить?
Выпустил двадцать шесть толстых книг о деятелях науки.
Около магазина сувениров я заметил телефонную будку. Припомнил цифры четыре, два нуля, одиннадцать. Звоню.
– Зато он добрый. – Добрый, – соглашался Никитин, – жену чуть не зарезал. Все платья ейные спалил.
Он был младшим сыном ревельского фабриканта. Окончил Кембридж. Затем буржуазная Эстония пала.
На сцене оно пропадало. Он лгал теперь без всякого повода. Он лгал даже в тех случаях, когда это было нелепо.
Параллельно развивается линия Тимофея.
Цифра эта до некоторой степени условна. Несколько условна и сама черта города. Так вот.
– Впереди, друзья, лучшие годы нашей жизни! Затем сел в персональную машину и уехал.
Так бывало ночью. В свете дня приемы часто оказывались недействительными. Маруся сказала – Я скоро приду.
– Деда арестовали перед войной. Бабка Рая умерла в сорок шестом году. Я ее немного помню. – Арестовали?
И прочее. Я позвонил Марусе – Ты идешь? – Куда? – На вечер Разудалова. – Пойду.
А также – членами прогрессивных социалистических организаций. Киселев решил этим воспользоваться.
Как прогрессивно мыслящий еврей, Фима был за революцию.
Попытки рассказать о нем уводят в сторону казенной характеристики
– А‑а… Это вряд ли. Жаль, хороший человек был. И не в пример тебе – убежденный борец с коммунизмом.
Ребятишки в кедах бегают зимой… А так он добрый…
Животное чувство к Полине временно заслоняет от него мировую революцию.
Поступил в иностранный отдел республиканской газеты.
Он задал моему брату вопрос
Митрофанов грустно улыбнулся… Короткая дорога вела через лес. Из‑за деревьев тянуло сыростью и прохладой.
Могу я наконец поужинать? спросил он. Заглянула дочь Мы уходим.
Мы отправились в буфет и заказали ящик пива.
Отвечает женский голос Слушаю! У нее получилось «свушаю». Свушаю, мивенький!
Достигнув творческой зрелости, начал писать о гениальном биологе Вавилове.
(Пригодилось знание языков.) И вот ему дали ответственное поручение. Позвонить Димитрову в Болгарию.
– Миша – человек безрассудный, я понимаю, но добрый и внутренне интеллигентный…
Мы посовещались и решили. Четырехсоттысячный житель Таллинна должен родиться в канун юбилея.
Через минуту появилась, одетая в строгий бежевый костюмчик. Зарецкий, хмурясь, уложил магнитофон в портфель.
– Подсудимый Довлатов, вы знали, что эти люди являются гражданами развивающихся стран?
Назло всем этим чокнутым борцам за демократию. А ты? – Я и в Союзе был к эстраде равнодушен. Муся говорит
На вопрос «Который час?» – он реагировал уклончиво. Друзья шутили – Разудалов хочет трахнуть все, что движется…
Полина – типичная выразительница мелкобуржуазных настроений… – Типа фарцовщицы?
Заказать поздравление к юбилею Эстонской Советской Республики. Быковер позвонил в Софию.
Затем таинственно и мрачно произнес – Ты – сфинкс, Мария! – Почему же свинство?! – рассердилась Муся.
И тут его пригласили в кэгэбэ
А также – представителями социалистических организаций? – К сожалению, нет, – разумно ответил Борис.
Я попросил к телефону Эрика Буша. В ответ прозвучало Его нет. Я прямо вовнуюсь.
Мы решили, что будем хранить его под столом и вынимать одну бутылку за другой. Тася сидела неподалеку от меня.
За что? Он был против коммунистов? – Не думаю. – За что же его арестовали? – Просто так.
Честен, принципиален, морально устойчив…
Трубку взял секретарь Димитрова.
Пришлось мне объяснить редактору – Понимаешь, штатная работа не для меня. Чиновником я становиться не желаю.
– Это что еще за новости! А если я люблю другого? Зарецкий саркастически расхохотался, взял жетон на метро и ушел.
Действительно, было в Михал Иваныче что‑то аристократическое. Пустые бутылки он не сдавал, выбрасывал.
– Ну, а если бы вы это знали?.. Решились бы вы посягнуть на их личную собственность?
– Подумаешь! Как будто ты из филармонии не вылезал… Потом она рассказывала мне «Концерт прошел нормально.
Дисциплине подчиняться не способен. Подработать – это с удовольствием. Но главное мое занятие – литература.
Говорят с Таллинна, заявил Быковер, оставаясь евреем при всей своей эрудиции.
– громко спросила Лебедева. – Не перебивайте… Ее идеал – мещанское благополучие.
Он дал мне свово не задерживаться. Так что приходите. Мы свавно побовтаем…
Пользуется авторитетом.
Нас обгоняли бесчисленные велосипедисты. Тропинка была пересечена корнями сосен. Резко звякали обода.
У Тани было хмурое лицо, на котором застыла гримаса вечного противоборства. Возвращайся поскорее…
Лицо моего брата выразило крайнюю степень обиды. Вопрос адвоката показался ему совершенно бестактным.
Она казалась счастливой. Я не глядел в ее сторону. Молодой поэт что‑то вполголоса говорил ей.
С этого дня Марусе уже не было покоя. Женихи и ухажеры потянулись вереницей.
Что‑то я не совсем понимаю. Идете в родильный дом. Дожидаетесь первого новорожденного.
– Сочувствую, – заметил Тарасевич искренне, без всякого желания обидеть. Тарасевича два раза отвлекали.
Теперь уже от ревности страдала Маруся. Поджидала мужа ночами. Грозила ему разводом.
– Боже, какая дикая страна, – глухо выговорил Леопольд, – объясни мне что‑нибудь. – Боюсь, что не сумею.
Говорят с Таллинна, произнес он. В ответ прозвучало Дорогой товарищ Сталин!
– Совестно мне, – говорил он, – чего это я буду, как нищий… Как‑то раз проснулся он, и было ему совсем худо.
Женщина довольно толково продиктовала мне адрес. Объяснила, как ехать.
Тимофей переживает конфликт между чувством и долгом.
Разве товарищ публицист не знает, что Вавилов был арестован как шпион?
Свободолюбивый народ Болгарии приветствует вас. Позвольте от имени трудящихся рапортовать…
Затем он бегал в студию. Затем беседовал по телефону женским голосом «Кого вам надо?.. Нету Тарасевича.
Он досадливо приподнял брови. Что означало «И вы еще спрашиваете? Да как вы могли подумать?!.»
Хулиганов было трое или четверо. Зарецкий нес таинственный плакат – „Освободите Циммермана!.
Что он скончался в лагерном бараке?
Я не Сталин, добродушно исправил Быковер, я Быковер.
Шли выборы правления Союза.
Он был в чуть залоснившемся пиджаке из дорогой материи. Из кармана торчала вторая пара очков.
Киселев заметно оживился. – Так, – сказал он, – и наконец, последний вопрос.
А звоню я то, что хорошо бы в смысле юбилея организовать коротенькое поздравление… Буквально пару слов…
Записываете параметры. Опрашиваете счастливых родителей. Врача, который принимал роды.
Миниатюрный эстонский трамвай раскачивался на поворотах. Через двадцать минут я был в Кадриорге.
Сама его весь день разыскиваю…» Затем чинил компьютер с помощью ножа для разрезания бумаги.
А главное, не могла понять, зачем он это делает? Ведь она так сильно и бескорыстно его любила!..
Личный пример Дзержинского оказывает на юношу сильное моральное воздействие.
Не думали ли вы, что эти господа являются представителями реакционных слоев общества?..
Об этом написаны десятки книг. Леопольд вытер платком глаза. – Я не могу читать книги.
Видимо, свободная женщина распространяет какие‑то особенные флюиды. Красивая – тем более.
Легко разыскал полуразрушенный бревенчатый дом.
Через сорок минут Быковера арестовали. За кощунственное сопоставление. За глумление над святыней.
Пожаловался – Колотит всего. Я дал ему рубль. В обед спрашиваю – Ну как, полегче? – Кого? – Опохмелился? – Ну.
Союза писателей, разумеется.
Дверь мне отворила женщина лет пятидесяти, худая, с бледно‑голубыми волосами.
Мужчины заговаривали с ней всюду, где она появлялась.
В этот момент его перебил судья – Товарищ Киселев, не делайте из подсудимого борца за мировую революцию!..
Ах, знает, и все-таки собирается писать о нем книгу?!
На вопрос „Кто этот самый Циммерман? – Зарецкий отвечал – Сидит за изнасилование. – В Москве?
Таня говорила – Пусть мое решение – авантюра или даже безумие. Я больше не могу… Ее отчаяние пугало меня.
Могу я наконец чаю выпить? спросил Вадим. Я, между прочим, тоже работаю, ответила Лида.
Естественно, делаете снимки. Репортаж идет в юбилейный номер.
Следствие, недолгий лагерь, фронт, где Быковер вымыл песком и щелочью коровью тушу. («Вы говорили мой щчательно, я и мыл щчательно…») Наконец он вернулся.
Как на сковороду плеснул, аж зашипело! Вечером ему опять стало плохо. – К Никитину пойду.
Кружева ее лилового пеньюара достигали золотых арабских туфель. Лицо было густо напудрено.
Но брат успел кивнуть. Дескать, мелькнуло такое предположение… Судья повысил голос
И лишь потом он сформулировал мое задание – Едешь в Калифорнию. Участвуешь в симпозиуме «Новая Россия».
Его тонкое лицо выражало одновременно силу и неуверенность. Тасина сумочка висела на ручке его кресла.
За идиотизм. После этого было многое. Поступил в какую‑то библиотеку.
– Давайте придерживаться фактов, которыми располагает следствие… Моему брату дали три года.
На щеках горел химический румянец. Женщина напоминала героиню захолустной оперетты.
В результате чувство долга побеждает… Надеюсь, все ясно? Приступим.
Голосовали по спискам.
– Нет, в городской тюрьме под Хартфордом… Из зала Разудалову кричали – Почему не эмигрируешь в Израиль?
Муж появлялся утром, распространяя запах вина и косметики – Где ты был?
Я слишком много работаю… Он умер в тюрьме? Мне не хотелось говорить, что деда расстреляли.
На суде он держался мужественно и просто. Улыбался и поддразнивал судью.
Диплома не имел (Кембридж не считается). Платили ему рублей восемьдесят. А между тем Быковер женился.
В магазинах, на автобусной стоянке, перед домом, около газетного киоска.
Разве мало у нас гениальных людей, которые умерли в собственных постелях?..
Когда оглашали приговор, брат не дрогнул. Его увели под конвоем из зала суда.
Эрик дома, сказала она, проходите. Мы с трудом разминулись в узкой прихожей. Я зашел в комнату и обмер.
Жена постоянно болела, но исправно рожала.
Записываешь на пленку все самое интересное. Берешь интервью у самых знаменитых диссидентов.
И Моню я не стал упоминать. Зачем?.. – Какая дикая страна!
И потом, не давая разрастаться ссоре Как ты думаешь, Меркин интересный человек?.. Компромисс седьмой
Или рупь даст, или так нальет… Я вышел на крыльцо. Слышу разговор – Сосед, холера, дай пятерку.
Такого чудовищного беспорядка мне еще видеть не приходилось. Обеденный стол был завален грязной посудой.
Итак, Дзержинский за работой… Цуриков, садитесь по левую руку… Заходит Владимир Ильич.
Но что я мог сказать? – Помнишь, как я нес тебя из гостей? Нес, нес и уронил… Когда‑то все было хорошо.
– У этого… у Голощекина… Тебе большой привет.
Нищий, запуганный, полусумасшедший, Быковер топтался в редакционных холлах.
В этот момент раздались аплодисменты. Я посмотрел туда, где возвышалась круглая эстрада. Но сцена была уже пуста.
Раз, два и обчелся!
Затем была кассация… Какие‑то хлопоты, переговоры и звонки. И все напрасно. Мой брат оказался в Тюмени.
Иногда американцы, чаще – соотечественники. Они звонили ей по телефону.
Гонорар (вам, я знаю, это не безразлично) двойной. С этого бы и начинали.
Неугодную кандидатуру следовало вычеркнуть.
Разудалов отвечал – Я, братцы, не еврей. За что, поверьте, дико извиняюсь… Сам он постарел, рассказывала Муся.
Писал грошовые информации на редкость убогого содержания. «Около фабрики „Калев” видели лося».
Клочья зеленоватых обоев свисали до полу. На рваном ковре толстым слоем лежали газеты.
Дополняешь все это собственными размышлениями, которые можно почерпнуть у Шрагина, Турчина или Буковского.
сказал Зарецкий.
В лагере усиленного режима. Мы с ним переписывались.
Я был в Америке, Израиле, объездил всю Европу… А в Россию не поеду.
Являлись в дом с какими‑то непонятными предложениями. Даже посылали ей открытки в стихах.
«В доме отставного майора зацвел исполинский кактус». «Вышел из печати очередной том Григоровича».
«НАРЯД ДЛЯ МАРСИАНИНА (Человек и профессия). Чего мы ждем от хорошего портного?
– Ты мне с Покрова должен. – Отдам. – Отдашь – тогда поговорим. – Да принесу с аванса. – Какой аванс?!
Сиамская кошка перелетала из одного угла в другой. У двери выстроились пустые бутылки.
И в результате готовишь четыре передачи, каждая минут на двадцать. – Ясно. – Вот программа.
В коридоре Ефимов повстречал Минчковского.
Так начались его разногласия с властями.
И так далее. Быковер ежедневно звонил в роддом, не появилась ли тройня.
В руках у него чемодан… Чемодана пока нет, используем футляр от гармошки. Держите… Итак, заходит Ленин.
Маруся отыскивала в записной книжке телефон неведомого Голощекина. Женский голос хмуро отвечал
Тебя давно уж маханули по статье… – А… Конем их!.. Все же дай пятерочку. Из принципа дай, бляха‑муха!
С продавленного дивана встал мужчина лет тридцати.
Далее шли многочисленные, но сдержанные и трезвые просьбы «Две пары шерстяных носков… Самоучитель английского языка… Рейтузы… Общие тетради… Самоучитель немецкого языка… Чеснок… Лимоны… Авторучки… Самоучитель французского языка… А также – самоучитель игры на гитаре…»
Например, диссидент Караваев прислал ей такое стихотворение «Марусь! Ты любишь Русь?!»
И будет хорошо. – Мы были совершенно другими людьми. Я старею. – Ничего подобного… Таня замолчала.
Однако голос у него пока довольно звонкий. Песенки все те же. Он любит ее. Она любит его.
Там шахматы, балет и «черный ворон»… Ты любишь шахматы? – Не очень. – А балет? – Я в нем мало разбираюсь.
– Юмор ледникового периода, – сказал Женя Рябов, убирая магниевую вспышку. Речь шла о предыдущем выступлении.
Покажи наш советский характер! – На водку, что ли? – Кого? На дело… – Какое у тебя, паразита, дело?
Через год Зарецкий эмигрировал.
Все его письма начинались словами «У меня все нормально…»
У него было смуглое мужественное лицо американского киногероя.
Ежемесячно обозревал новинки ширпотреба. Ежегодно давал информацию к началу охотничьего сезона.
Меркантилизм одна из ваших неприятных черт, сказал Туронок. Долги, говорю, алименты…
Сшитый им костюм должен отвечать моде. А что бы вы подумали о закройщике.
Начали! Гурин ухмыльнулся и бодро произнес – Здрасьте, Феликс Эдмундович!
Действуют три секции общественно‑политическая, культурная и религиозная. Намечено около двадцати заседаний.
Лацкан добротного заграничного пиджака был украшен гвоздикой. Полуботинки сверкали.
С Караваевым Маруся познакомилась в аптеке. Он пригласил ее на демонстрацию в защиту Сахарова. Маруся сказала
– Это какая‑то чепуха с привидениями, – сказал мой дядя. Потом спросил – Твой отец хочет ехать сюда?
Обдав Игоря винными парами, тот задорно произнес
Это был талантливый человек с дурным характером.
«Борис Довлатов неуклонно следует всем предписаниям лагерного режима… Пользуется авторитетом среди заключенных… Систематически перевыполняет трудовые задания… Принимает активное участие в работе художественной самодеятельности…»
Трудно лгать Михал Иванычу, ослаб. – Выпить надо, – говорит он. – Не дам. Хочешь, обижайся – не дам!
Идем голосовать!
изделие которого отстает от требований моды… на двести лет?
Тематика самая невероятная. От Брестского мира до Ялтинской конференции.
(Он выговорил по‑ленински – «здгасьте».) Цуриков почесал шею и хмуро ответил – Здравствуйте.
– С кем я оставлю ребенка? Караваев рассердился
Мы все его любили. Здорово, Фима! произнес я кощунственно бодрым голосом.
На фоне захламленного жилища Эрик Буш выглядел космическим пришельцем. Мы поздоровались.
При этом самоуверенный и грубый.
– Так я ж верну с аванса. – Не дам.
– Я надеюсь. – Что он будет здесь делать? – Стареть. В Америке ему дадут небольшую пенсию.
Пьете много. И это бывает. Короче. Общий смысл таков. Родился счастливый человек.
– Если каждый будет заботиться только о своих детях, Россия погибнет. Маруся возразила – Наоборот.
И оба любят русскую природу… А потом ему вопросы задавали. И не только о политике. Один, к примеру, спрашивает
– Илья Захарович в больнице… Маруся, вспыхнув, подступала к Разудалову – Значит, ты был у Голощекина?
Пунктуальный Ефимов уточнил
Я неловко и сбивчиво объяснил ему, в чем дело.
Жизнь – есть выявление собственным опытом границ добра и зла… Других путей не существует… Я к чему‑то пришел… Думаю, что еще не поздно…
Затем появилась толстая девушка с арфой. Она играла, широко расставив ноги. У нее было мрачное выражение лица.
Между тем этот человек пользуется большим уважением и заслуживает самых теплых слов.
Если каждый позаботится о своем ребенке, все будет хорошо. Караваев сказал
– Больше уважения, – подсказал замполит. – Здравствуйте, – чуть громче произнес Цуриков.
Сведения из лагеря поступали вполне оптимистические. Старший воспитатель Букин писал моей тетке
Буш улыбнулся и неожиданно заговорил гладкими певучими стихами Входи, полночный гость!
Я бы даже так выразился человек, обреченный на счастье!
От протопопа Аввакума до какого‑нибудь идиотского Фета. Короче, Россия и ее будущее.
Такое несчастье, такое несчастье, ответил Быковер. Говорят, покойный был негодяем?
– На эти деньги трудно жить в свое удовольствие. – Не пропадем, – сказал я. – Твой отец романтик.
Идем вычеркивать друг друга.
И чтобы кончить разговор, уходит Никитин в избу, хлопнув тяжелой дверью с голубым почтовым ящиком.
Брат писал, что его назначили дневальным. Затем – бригадиром. Затем – председателем совета бригадиров.
– Вы – типичная эмигрантка, развращенная Западом. Думаете только о себе. Маруся задумалась.
Чулан к твоим услугам. Кофейник на плите. В шкафу голландский сыр. Ты братом станешь мне.
Солидные годы и диссидентское прошлое возвышали Зарецкого над его молодыми коллегами.
– Какое же это будущее – Фет, Аввакум?.. – Меня не спрашивай. Есть программа.
Значит, вы болтали об искусстве? – Странно, – поражался Разудалов, – лично я у него был…
– Есть ли жизнь на Марсе? Бронька отвечает – Да навалом. – Значит, есть и люди вроде нас? – Конечно.
Галине станешь другом. Люби ее, как мать. Люби ее, как сын. Пускай кругом бардак…
В детстве он много читал. А я – наоборот – рос совершенно здоровым… Хорошо, что ты похож на мать.
– Знаете, Феликс Эдмундович, что у меня в руках? – Чемодан, Владимир Ильич. – А для чего он, вы знаете?
Вдруг исчез поэт. Я хотел было развязно сесть на его место. Потом заметил на сиденье очки.
И наконец – заведующим баней. Это была головокружительная карьера.
«Один говорит – сама Россия, изнасилованная большевиками. Другой – эмиграция, развращенная Западом.
Не то слово, не то слово… Слушай, Фима, говорю, ты хоть раз пытался выпрямиться?
Пожалуйста – «Эхо Ялтинской конференции. Доклад Шендеровича».
С Мокером он просто не здоровался.
Есть свадкие бувочки! вмешалась Галина. Буш прервал ее мягким, но величественным жестом
Ефимов человек не слишком откровенный.
– Ну, погоди, сосед! – возмущается Михал Иваныч. – Погоди!.. Дождешься! Ох, дождешься! Вспомнишь этот разговор!..
– А тогда чего они нам голову морочат?
Пускай кругом бардак есть худшие напасти! Пусть дует из окна.
Такие же усилия на воле приводят к синекурам бюрократического руководства.
Я, как обычно, пустился в рассуждения – Единственная честная дорога – это путь ошибок, разочарований и надежд.
– Отставить! – крикнул замполит. – Тут говорится «Ленин с хитринкой». Где же хитринка? Не вижу…
Среди его постоянных клиентов испанские гранды и мушкетеры, русские цари и японские самураи, более того лисицы, петухи и даже марсиане.
Пусть грязен наш сортир… Зато и это факт тут нет советской власти.
Еще через секунду выяснилось, что он уже на эстраде. И более того, читает, страдальчески морщась
Я видел ее фотографии. Вы очень похожи… – Нас даже часто путают, – сказал я. Официант принес мороженое.
Заговорить в полный голос? Быковер взглянул на меня так, что я покраснел.
Эта глупая фраза так понравилась редактору, что он выкрикнул ее дважды. Человек, обреченный на счастье!
Администратор для Зарецкого был низшим существом.
К распределителям, дачам и заграничным поездкам… Мой брат стремительно шел к исправлению.
Читаю дальше «Фет – провозвестник еврокоммунизма. Сообщение Фокина». Между прочим, тут есть и о будущем.
Кто же я на самом‑то деле?..» Караваев предложил ей сообща вести борьбу за новую Россию. Маруся отказалась.
И тут Маруся впервые задумалась – как жить дальше? Удовольствия неизбежно порождали чувство вины.
Вдруг опустится тарелка, шороху наделает – и поминай как звали… Почему они контактов избегают? Бронька говорит
Свобода мой девиз, мой фетиш, мой кумир! Я держался так, будто все это нормально. Что мне оставалось делать?
– Будет, – заверил Гурин. Он вытянул руку с футляром и нагло подмигнул Дзержинскому.
Разговаривая с Баскиным.
Дядя понизил голос – Если тебе нужны деньги, скажи. – Нам хватает.
В ответ – ни звука. Бродят куры. Золотистые связки лука над крыльцом… – Я тебе устрою веселую жизнь! Ты у меня…
Уйти из дома в первом часу ночи? Обратиться в «Скорую помощь»?
Знаешь, чего бы мне хотелось, сказал он. Мне бы хотелось стать невидимым.
Книги и даже рукописи не отражают полностью его характера.
он простодушно недоумевал
Кроме того, человеческое безумие это еще не самое ужасное.
Издатель Друкер тоже призывал ее к борьбе. Но – за единство эмиграции. Он говорил – Нас мало.
Чтобы меня вообще не существовало. Я бы охотно поменялся с Ильвесом, но у меня дети. Трое.
Мы говорим о закройщике‑модельере Русского драматического театра эсэсэр Вольдемаре Сильде.
По‑моему, неплохо. Может, попробовать в качестве заголовка? «Человек, обреченный на счастье»…
Он был лагерным маяком. Ему завидовали, им восхищались. Через год его перевели на химию.
– Да потому что шибко умные… В конце он декламировал стихи, рассказывала Муся. Говорит, что собственные
От всех невзгод мне остается имя, От раны – вздох. И угли – дар костра. Еще мне остается – до утра
Так вы действительно увлекались хоккеем?
– И все‑таки, если понадобятся деньги, сообщи мне. – Хорошо. – А теперь давайте осмотрим город.
– Отлично, – сказал Хуриев, – продолжайте. «А для чего он, вы знаете?» – А для чего он, вы знаете?
С годами оно для меня все более приближается к норме. А норма становится чем‑то противоестественным.
Там видно будет, говорю.
Вот, например. «Россия и завоевание космических пространств». «Экуменические центры будущей России». И так далее.
Я хотел бы написать это человек сложный.
– Понятия не имею, – сказал Цуриков. – Без хамства, – снова вмешался замполит, – помягче.
Бескорыстные поступки вознаграждались унижениями. Получался замкнутый круг… В чем источник радости?
То есть на вольное поселение. С обязательным трудоустройством на местном химическом комбинате.
Краснолицый, взъерошенный, Михал Иваныч продолжает орать – Забыл?! Все, гад, забыл?! Начисто?!. – Чего забыл‑то?
Нормальный человек бросил меня в полном одиночестве. А ненормальный предлагает кофе, дружбу и чулан…
– Это слова. – Слова – моя профессия. – И это – слова. Все уже решено. Поедем с нами. Ты проживешь еще одну жизнь…
Мы разобщены и одиноки. Мы должны объединиться на почве русской культуры.
И каждому нужны баретки. Зачем ты сюда пришел? Я не хотел. Я мыслил так допустим, скончался Быковер.
Бродить с дождем под окнами твоими… Тася повернулась ко мне и неожиданно сказала – Дайте спички.
Я возьму такси… Что мне нравилось в дяде – передвигался он стремительно.
Сложный, так не пиши.
Ах, есть у Маши настроение – Постигнуть машиностроение. Ах, есть у Саши настроение – Постигнуть Машино строение…
– Сориентируюсь на месте. – Мероприятие завершится символическими выборами. – Кого же будут выбирать?
Друкер пригласил Марусю в свое захламленное жилище.
– выглядывает Никитин. – Забыл – так мы напомним! – Чего забыл‑то, ну? – Все напомним. Напомним семнадцатый год!
Перед вами – сам Ленин. Вождь мирового пролетариата… – Понятия не имею, – все так же хмуро сказал Цуриков.
Что же вы писали на эту странную тему?
Спичек у меня не было. Тогда я почти закричал, обращаясь ко всем незнакомым людям доброй воли – Дайте спички!
Театральный костюм рождается совместными усилиями художника и портного.
Я напрягся и выговорил Быть вашим гостем чрезвычайно лестно. От всей души спасибо за приют.
Там он и женился. К нему приехала самоотверженная однокурсница Лиза. Она поступила, как жена декабриста.
Мы тебя это… Мы тебя, холеру, раскулачим! Всех партейных раскулачим!
– Я думаю, президента. – Какого президента? – Президента в изгнании. – Президента – чего?
Разве Ильвес пришел бы его хоронить?! Никогда в жизни. Значит, и я не пойду. Но жена говорит «Фима, иди.
И запомните, Туронок встал, кончая разговор, младенец должен быть публикабельным. То есть?
Показал десяток редких книг с автографами Георгия Иванова, Набокова, Ходасевича.
Где бы мы ни оказывались, то и дело повторял – Скоро будем обедать. Обедали мы в центре города, на террасе.
Как избежать разочарований? Можно ли наслаждаться без раскаяния? Все эти мысли не давали ей покоя.
Короче, говорила Муся, все прошло нормально. Хлопали, вопросы задавали… Скоро ли в России коммунизм построят?
В чека тебя отправим, как этого… Как батьку Махно… Там живо… И, выждав некоторую паузу
Они стали мужем и женой… А меня пока что выгнали из университета. Затем – призвали в армию.
Тася глядит на меня, а я повторяю – Сейчас… Сейчас… А друзья уже протягивают мне спичечные коробки и зажигалки.
– Уже лучше. Продолжайте. Гурин снова подмигнул, еще развязнее. – Чемоданчик для вас, Феликс Эдмундович.
Если не ошибаюсь, там фигурируют гайки и клюшки?
– Я думаю – будущей России.
– Для писателя это – смерть. – Там много русских. – Это пораженцы. Скопище несчастных пораженцев.
Преподнес ей злополучного «Фейхтвагнера». И вновь заговорил насчет единства – Нас объединяет многое.
– Милый, – улыбнулась Тася, – что с вами? Я же здесь ради вас. Тогда я зашептал, рассовывая спички по карманам
Там будут все. Там будут нужные люди…» А я нужный человек? Не очень. Но ты хороший человек…
Тем более что, как давно известно, все остальные на меня плюют… Затем мы пили кофе, ели булку с джемом.
Бронька отвечал – Не будем чересчур спешить. Давайте разберемся с тем, пардон, что есть… Ну и так далее».
Играл венгерский квартет. Дядя элегантно и мило потанцевал с женой. Потом мы заметили, что Хелена устала.
– Сосед, выручи, дай пятерочку… Ну, трояк… Христом‑Богом прошу… Сучара ты бацильная…
Сиамская кошка прыгнула мне на голову. Галина завела пластинку Оффенбаха.
Не гайки, а шайбы, мрачно поправлял его Эрик.
Президента и всех его однодельцев – митрополитов, старост, разных там генералиссимусов… Да что ты ко мне пристал?!
А то, знаете, в переводных романах делаются иногда беспомощные сноски
Выглянула какая‑то девица с траурной повязкой Кто здесь Шаблинский? Я, говорю.
Язык, культура, образ мыслей, историческое прошлое… Марусе было не до этого.
Разошлись мы около двух часов ночи. У Буша с Галиной я прожил недели три.
Представьте себе Онегина в мешковатых брюках или Собакевича в элегантном фраке… Для того чтобы создать костюм раба Эзопа.
Чтобы вы, батенька, срочно поехали отдыхать. Цуриков без усилий почесал лопатку.
И я попал в охрану. Превратился в лагерного надзирателя. Так что я был охранником. А Боря – заключенным.
Объединение с Друкером не разрешало ее жизненных проблем.
С каждым днем они мне все больше нравились. Хотя оба были законченными шизофрениками.
То есть полноценным. Ничего ущербного, мрачного. Никаких кесаревых сечений. Никаких матерей‑одиночек.
– Едем в отель, – сказал Леопольд, – я имею подарки для тебя. В гостинице, улучив момент, Хелена шепнула
Маруся замолчала. Я спросил – Ты видела его? Встречалась с ним? – Да, видела. – И что? – Да ничего. Так.
Наконец я отважился приступить к работе. Мне досталась группа туристов из Прибалтики.
Эрик Буш происходил из весьма респектабельной семьи.
Через год у нее родился мальчик. Все шло как прежде. Разудалов ездил на гастроли. Возвратившись, быстро исчезал.
Мы должны его отобразить. Какие могут быть вопросы?! Действуй! Ты же профессионал!..
Его отец был доктором наук и профессором математики в Риге.
Интересовало Марусю главным образом не прошлое, а будущее. Она предложила – Будем друзьями.
– Не сердись. Он добрый, хоть и примитивный человек. Я ужасно растерялся.
Понимаете, Ильвес в морге. Одели его прилично, в темно‑синий костюм. А галстука не оказалось.
Даже Набоков – ущербный талант. Что же говорить о каком‑нибудь Зурове! – Кто это – Зуров? – Был такой…
Это были сдержанные, дисциплинированные люди. Удовлетворенно слушали, вопросов не задавали.
– Не могу, Владимир Ильич, контрреволюция повсюду. Меньшевики, эсеры, буржуазные лазунчики…
Мать заведовала сектором в республиканском Институте тканей. Годам к семи Буш возненавидел обоих.
Друкер, криво улыбаясь, согласился. А вот таксисты действовали более решительно. Перцович говорил ей
В оригинале непереводимая игра слов.
Он должен соответствовать характеру эпохи, выражая при этом дух спектакля и свойства персонажей.
Собственно, чего бы ты хотел? Действительно, чего бы я хотел?.. Концерт закончился в двенадцать.
Каким‑то чудом он почти с рождения был антисоветчиком и нонконформистом.
Я старался говорить коротко и не был уверен, что меня понимают.
Я давно заметил когда от человека требуют идиотизма, его всегда называют профессионалом.
Полный комплект родителей. Здоровый, социально полноценный мальчик. Обязательно мальчик?
– Лазутчики, – поправил Хуриев, – дальше. – Ваше здоровье, Феликс Эдмундович, принадлежит революции.
Галстук только что доставил племянник. И еще, надо приколоть к лацкану значок Союза журналистов…
Своих родителей называл «выдвиженцы». Окончив школу, Буш покинул Ригу. Больше года плавал на траулере.
Впоследствии меня обстоятельно проинструктировали. Туристы из Риги – самые воспитанные.
– Летим во Флориду, окей? Беру на себя дорогу, гостиницу и развлечения, окей? Покупаю модельные туфли, окей?
Я и не знал, что она говорит по‑русски. Мне захотелось поговорить с ней. Но было поздно…
Вышло так, что я даже охранял своего брата. Правда, очень недолго. Рассказывать об этом мне не хочется.
– Правда? Это правда? Значит, я могу быть рядом с вами? Тася кивнула. – Он мой друг, – сказала Тася.
В Лос‑Анджелес я прилетел рано утром. Минут десять простоял около багажного конвейера.
Муся с Левой подошли к эстраде. Рафаэль повел себя на удивление корректно. Побежал за выпивкой.
Да, мальчик как‑то символичнее.
– Но у меня ребенок. – Это не моя забота, окей? – Я подумаю… Еселевский вел себя поскромнее.
– О чем мы говорим?! Все уже решено. В четверг я подаю документы.
Когда Маруся уличала его в новых изменах, оправдывался – Пойми, мне как артисту нужен импульс…
Сам я был в галстуке. Мне его уступил год назад фарцовщик Акула.
На стоянке такси меня порадовало обилие ковбойских шляп. Сел в машину.
– Кто? – переспросил я. – Друг. Слово «друг» прозвучало чуть ли не как оскорбление. Поэт кончил читать.
Я был так доволен собственной хитростью. Вероятно, напоминал человека, дни которого сочтены.
Домой я вернулся около семи. В руках у меня был пакет. В нем тихо булькал одеколон для мамы.
Действовал с меньшим размахом. Предложил ей дешевый мотель на Лонг‑Айленде.
Я думаю, Ефимов самый многообещающий человек в Ленинграде.
Толпа не расходилась. Разудалов выходил на сцену, кланялся и, пятясь, удалялся. Он устал.
Я как сумасшедший захлопал в ладоши. Кто‑то даже обернулся в мою сторону. Поэт возвратился к столу.
Он же и завязал его каким‑то необыкновенным способом. А‑ля Френк Синатра.
Я машинально подсчитал, сколько осталось до четверга.
Сюртук, кафтан, бекеша, ментик, архалук все это строго определенные виды одежды со своими специфическими чертами и аксессуарами.
Затем какое‑то время был пляжным фотографом.
Если не считать Бродского.
Иначе все будет слишком уж литературно. Как в «Донских рассказах» Шолохова.
Что ни скажи, кивают и улыбаются. Если задают вопросы, то, как говорится, по хозяйству.
Галстук и запонки я положил в карман. В холле было пусто. Рейнхард возился с калькулятором.
У него было радостное, совершенно изменившееся от этого лицо. Он поклонился Тасе.
А вместо туфель – развесной шоколад из деликатесного магазина. Будучи отвергнут, Еселевский не расстроился.
Долго ехал по шоссе, все любовался кипарисами.
Тут неожиданно раздался женский вопль. Лебедева рыдала, уронив голову на скатерть.
Маруся снова переехала к родителям. Галина Тимофеевна к этому времени стала пенсионеркой.
Лицо его тонуло в белой пене хризантем и гладиолусов. А зрители все хлопали. И мало этого, кричали – бис!
Среди моих знакомых преобладали неординарные личности.
Генрих Францевич, что касается снимков… Учтите, новорожденные бывают так себе… Выберите лучшего.
– В чем дело? – нервно спросил замполит. – Феликса жалко, – пояснила Тамара, – худой он, как глист.
С тех пор я этот галстук не развязывал. Действовал так ослабив узел, медленно расширял петлю.
Кажется, даже вздохнул с облегчением… Лучше всех повел себя Баранов. Оказался самым благородным. Он сказал
Главным образом, дерзкие начинающие писатели, бунтующие художники и революционные музыканты.
Один молодой актер, рассказывает Сильд, спросил меня «Разве фрак и смокинг не одно и то же?» Для меня это вещи столь же разные.
– Я хочу заменить линолеум, – сказал он. – Неплохая мысль. – Давай выпьем. – С удовольствием.
Ему говорят – оденься потеплее. А он‑то знает, что смертельно болен. И только усмехается в ответ.
Взволнованный певец утратил бдительность. Он спел – «Я пить желаю губ твоих нектар».
Достаточно того, что я был охранником. А мой брат – заключенным… Вернулись мы почти одновременно.
Затем уселся на собственные очки. И горячо заговорил с аспирантом, который принес два бокала вина.
Даже на этом мятежном фоне Бродский резко выделялся.
Таксист был одет в жокейскую шапочку с надписью «Янкис», клетчатую рубашку и джинсы.
– Дистрофики как раз живучие, – неприязненно высказался Геша. – Перерыв, – объявил Хуриев.
– Я зарабатываю долларов семьсот в неделю. Двести из них систематически пропиваю. Просто так.
Кончик оставался снаружи. Затем я осторожно вытаскивал голову с помятыми ушами.
Федор Макарович продолжал работать. Неожиданно появлялся Разудалов с цветами и шампанским.
– Да, но у Блока полностью отсутствовало чувство юмора, – шумел аспирант. Поэт отвечал
Подождите, время есть. Месяца четыре ждать придется. Раньше он вряд ли на человека будет похож.
Поступил на заочное отделение Ленинградского института культуры. По окончании его стал журналистом.
Хоть эта песня и была запрещена цензурой как антисоветская. С формулировкой – «пошлость».
Затем он повернулся ко мне – Ну как? По‑моему, главное схвачено?
Нильс Бор говорил
Сколько было у Пушкина крепостных? Какой доход приносило Михайловское? Во что обошелся ремонт господского дома?
Мне это даже выгодно. Пить буду меньше. – Это неудобно, – сказала Маруся.
Рассказывал о своих творческих успехах.
Муся не дослушала, протиснулась вперед.
– Куда важнее то, что этот маменькин сынок был дико педантичен… Тася улыбалась поэту.
– Рюмки взяли парни из чешского землячества. Ты можешь пить из бумажных стаканчиков?
И вдруг почувствовал такую острую боль, такую невыразимую словами горечь, что даже растерялся. Я сказал
Как‑то раз я увидел мою повестку на столе. Она лежала в центре, под сахарницей.
И наоборот, таким же образом… Боюсь, у меня не получится… Вообще‑то я умею, сказал Быковер.
Истины бывают ясные и глубокие.
Было видно, что стихи ей нравятся. Поэт казался взволнованным и одновременно равнодушным.
– Чего тут неудобного, – удивился Баранов, – деньги есть… И не подумайте худого.
Брата освободили, а я демобилизовался. Родственники устроили грандиозный банкет в «Метрополе».
Над головой она держала сложенную вчетверо записку «Хочешь меня видеть – позвони. Мария».
Я злился, что он не интересуется Тасей. Это меня каким‑то странным образом унижало.
Казалось бы, человеку с его мировоззрением такая деятельность противопоказана.
В зубах у него дымилась сигара. Наконец я спросил – Далеко еще? (Такую фразу я способен выговорить без акцента.)
– Ой, – воскликнула Лебедева, – до чего жизненно! Как в сказке… Цуриков истово почесал живот.
Женщины меня давно уже не интересуют. Лет двадцать пять назад я колебался между женщинами и алкоголем.
Прекрасно, обрадовалась девица, грузовая машина внизу. Там шофер и еще звукооператор Альтмяэ.
И все же я разглядывал его почти с любовью. Он между тем приподнялся. Не глядя, вытащил из‑под себя очки.
– Мне случалось пить из футляра для очков. Рейнхард уважительно приподнял брови.
Вольдемару Сильду пришлось изучать старинную живопись. греческую драму… как телевизор и магнитофон.
С этим покончено. В упорной борьбе победил алкоголь. – Я подумаю, – сказала Маруся.
Жаловался на цензуру, которая запретила его лучшую песню «Я пить желаю губ твоих нектар…»
Установил, что стекла целы. Сел. Достал из кармана несколько помятых листков.
Ясной истине противостоит ложь.
При этом взгляд его затуманился. Геша изучал карту побегов.
Евсей Рубинчик тоже предложил содействие. И тоже бескорыстно. Обещал ей временную работу. Он спросил
Вот галстук и значок. Доставьте покойного сюда. К этому времени все уже будут готовы.
А кому и пятидесяти лет мало… Слушайте, рассердился Туронок, не занимайтесь демагогией!
Кавказцы ведут себя иначе. Они вообще не слушают. Беседуют между собой и хохочут.
Затем начал что‑то писать, растерянно и слабо улыбаясь. Над столиками поднимался ровный гул.
– Таня, прости меня и не уезжай. – Поздно, – говорит, – милый… Я обогнал ее, ушел вперед и заплакал.
Муся видела, как Разудалов подхватил записку на лету. Движение напоминало жест официанта, прячущего чаевые.