rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Убийца пожелал остаться неизвестным. – Как вас постричь? – Молча. «Можно ли носом стирать карандашные записи?»
Написано еще одно произведение о гражданской войне и революции – мы снова убеждаемся в неисчерпаемости и величии темы».
– Какая старомодная учтивость! – говорю… Я начал лихорадочно соображать. Денег у меня – рубля четыре.
Еще раз покормил собаку. Сунул в бельевую корзину испачканное ею покрывало.
Я ждал, когда Тася обратит на меня внимание. И дождался. Я носил тогда кеды и гимнастические брюки со штрипками.
Начали сажать эвкалиптовые деревья. К сожалению, они не прижились…» – И что же в результате? Томашевский ответил
Я это понимаю так, что явление великого таланта обеспечено какими‑то… клетками всего народа, всей нации, так же как явление злодейства титанического, как это было в Германии, да и у нас тоже, в какой‑то степени, обеспечивается биохимией всей нации, но это мы уже в сторону ушли…
Тот откликнулся буквально через две недели «Адрес вы знаете. После шести я работаю. Так что приходите утром.
На бесформенном пиджаке выделялись карманы. Год спустя я уже выглядел по‑другому.
Очевидно, хотел, чтобы она помогла ему взобраться на бетонную ступеньку… – Сам не может! Сам не может!
«Существует только одна русская литература, которая что‑то значит.
Маруся не производила впечатления забитой и униженной. Быстро начала водить машину.
Цинизм предполагает общее наличие идеалов. Преступление – общее наличие законов.
Из окна был виден странный город, напоминающий Ялту. Через все небо тянулась реклама авиакомпании «Перл».
Мне же его приятели внушали ощущение неуверенности и тоски. Все они были честными, разумными и доброжелательными.
Ведь кошмар и безнадежность – еще не самое плохое. Самое ужасное – хаос…
Все те же мистические четыре рубля. Состояние жуткое… – Люда, – спрашиваю, – у вас есть деньги?
И, пожалуйста, без цветов, которые имеют обыкновение вянуть.
– Начали сажать агрономов… У Аксенова заболели почки. Саша Перуанский рассказывал – Я решил позвонить Васе.
Мои друзья реагировали на это болезненно и шумно. Они пили крепленое вино и считали друг друга гениями.
В духовном отношении такая неудавшаяся попытка равна самой великой книге. Если хочешь, нравственно она даже выше.
Он сказал, что если есть один великий писатель в литературе – значит, это великая литература.
Богохульство – общее наличие веры. И так далее. А что предполагает убожество? Ничего.
Поскольку исключает вознаграждение… – Это слова.
Выпил накануне. Ощущение – как будто проглотил заячью шапку с ушами.
Все предпочитали компромисс – единоборству. Оба мы женились сравнительно рано. Я, естественно, на бедной девушке.
В изголовье постели лежала Библия на чужом языке. Я ее так и не раскрыл. Прощай, город ангелов.
– Копеек сорок… Я на велосипеде приехала… – То есть? – Берите мой велосипед, а я дойду пешком.
Мальчик еще раз неуклюже шагнул вперед. Затем с огромной досадой выговорил – У меня ноги больные.
Почти все мои друзья были гениями. А иные были гениями сразу в нескольких областях.
Подошла Майя. Я начал очень деликатно «Вася еще подходит к телефону?» Подошел Вася.
Он изъяснялся в стиле «форчен‑кукис» «Главное в жизни – труд! Берегите свое здоровье!» И так далее.
Бесконечные красивые слова… Надоело… У меня есть ребенок, за которого я отвечаю… – У меня тоже есть ребенок.
Стоит пожить неделю без водки, и дурман рассеивается. Жизнь обретает сравнительно четкие контуры.
(Хотя ангелов я здесь что‑то не приметил.) Прощай, город обескровленных диетой манекенщиц.
(Рафа поменял облезлый «бьюик» на высокий «джип».) Довольно часто появлялась в русских магазинах.
– Которого ты месяцами игнорируешь. Мы для тебя – чужие… (В разговоре с женщиной есть один болезненный момент.
И тут я почти упал на скамейку. Тася медленно, не оглядываясь, пошла вперед. А я все сидел.
Андрей – на Даше, внучке химика Ипатьева, приумножившей семейное благосостояние.
Она исполнена по унылым общим лекалам, без всякого усилия понимания.
А сейчас в мой адрес посыпались колкости и насмешки. Тася спросила – Кто шьет вам брюки – Малкин или Леонтович?
Оставьте его у кого‑нибудь в поселке… Последний раз я ездил на велосипеде, будучи школьником.
Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу.
Я говорю ему «Не падай духом, старик. У меня был рак почки. Доктор сказал, что года не протяну.
Несмотря на целые леса, срубленные для того, чтобы печатать марковых и бондаревых, они вряд ли заслужат сноски в истории русской литературы.
Так, словно притворялся, что и у меня больные ноги. Короче, бежал от этого мальчика с его несчастьем.
И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса…) – Умышленно, – говорю, – я зла не делал…
Например, Саша Кондратов был гением в математике, лингвистике, поэзии, физике и цирковом искусстве.
Помню, я читал насчет взаимной тяги антиподов. По‑моему, есть в этой теории что‑то сомнительное.
А ведь разве это я его искалечил? Помню, я увидел возле рынка женщину в темной старой одежде.
Город, изготовившийся для кинопробы. Город, который более всего желает нравиться.
Истины на розовых бумажках. Да еще и запеченные в тесте. Хасидская колония.
Даже неприятности кажутся законным явлением. Я очень боялся нарушить это зыбкое равновесие.
Я опустился на пологую скамейку. Вынул ручку и блокнот. Через минуту записал Любимая, я в Пушкинских Горах,
Или, как минимум, спорное. Например, Даша с Андреем были похожи.
Тогда это казалось развлечением. Но, видно, я постарел. Дорогу пересекали сосновые корни.
Она заглянула в мусорный бак. Достала оттуда грязный теннисный мячик.
(Она назвала имена прогрессивных ленинградских закройщиков. С Леонтовичем я впоследствии познакомился.
Постскриптум не споткнитесь о мои ботинки, которые я ночью выставляю за дверь». Сидя в холле, Регина задумалась.
В результате почку мне удалили. Я стал импотентом. Но прожил уже четыре года…» Перуанский закончил
В советских газетах только опечатки правдивы. «Гавнокомандующий».
«Встреча с новым поэтическим именем должна быть праздником для читателя. Поэт не должен спешить с изданием книги.
Здесь без тебя – уныние и скука, Брожу по заповеднику, как сука. И душу мне терзает жуткий страх… И так далее.
На мизинце его красовался самодельный оловянный перстень в форме черепа…
Затем вытерла его рукавом и положила в сумку. – Леньке снесу, – произнесла она так, будто оправдывалась.
Мои стихи несколько опережали действительность. До Пушкинских Гор оставалось километров сто.
Оба рослые, красивые, доброжелательные и практичные. Оба больше всего ценили спокойствие и порядок.
А издательству следует внимательней относиться именно к первому поэтическому сборнику автора.
«Коммунисты осуждают решения партии» (вместо – «обсуждают»). И так далее. У Ахматовой когда‑то вышел сборник.
Я шел за этой женщиной до самой Лиговки. Как мне хотелось подарить ее Леньке самые дорогие игрушки.
Я зашел в хозяйственную лавку. Приобрел конверт с изображением Магеллана. Спросил зачем‑то
– Вася так приободрился! У советского композитора Покрасса был родственник – американский композитор Темкин.
Я вдруг подумал – уж лучше Нью‑Йорк с его откровенным хамством.
Мать симпатизировала друзьям, подкармливала их. Выслушивала хвастливые, безумные излияния. Она изображала толпу.
И не потому, что я добрый. Вовсе не потому. А потому, что я был виноват и хотел откупиться.
Грубил, если звали выпить. Раздражался, если со мной заговаривали девушки в экскурсионном бюро. Потоцкий говорил
– Вы не знаете, при чем тут Магеллан? Продавец задумчиво ответил – Может, умер… Или героя дали…
Это был неопрятный еврей в галифе.) Я молчал. Мои друзья посмеивались.
Наклеил марку, запечатал, опустил… В шесть мы подъехали к зданию туристской базы.
– Борька трезвый и Борька пьяный настолько разные люди, что они даже не знакомы между собой…
Черно‑белый фильм в мире цветного кинематографа. В советских фильмах, я заметил, очень много лишнего шума.
Оба жили со вкусом и без проблем. Да и мы с Леной были похожи. Оба – хронические неудачники.
Я понимал, что из университета меня скоро выгонят. Забеспокоился, когда узнал, что еще не все потеряно.
До этого были холмы, река, просторный горизонт с неровной кромкой леса. В общем, русский пейзаж без излишеств.
Покрасс сочинял кавалерийские марши. Темкин – музыку к голливудским фильмам.
(Какой же гений без толпы, без черни?!.) Она умышленно задавала наивные вопросы.
Почему этот человек живет в отеле? Может быть, ему претит идея собственности? Надо бы задать ему этот вопрос.
Те обыденные его приметы, которые вызывают необъяснимо горькое чувство.
Там хоть можно, повстречав на улице знакомого, воскликнуть – Сто лет тебя не видел!..
Велосипед, подпрыгивая, звякал. Маленькое жесткое седло травмировало зад. Колеса тонули в сыроватом песке.
Но истинные писатели, где бы они физически ни находились в момент осмысления, написания, фотографирования или публикования их работ, – эти писатели останутся, и лучшие из них даже будут процветать…
Оказывается, ради меня собиралось комсомольское бюро. Я стал объектом дружеского участия моих товарищей.
Покупала дорогую рыбу, буженину, черную икру. Хотя я все еще не мог понять, чем Рафа занимается. Не говоря о Мусе…
Радио орет, транспорт грохочет, дети плачут, собаки лают, воробьи чирикают. Не слышно, что там произносят герои.
Я вынужден признать, что кто‑то из нас может стать первой жертвой этого критерия, но от этого он не становится менее надежным, а главное – менее единственным, если так можно говорить по‑русски… Мы уже говорили две литературы или одна – это, по сути дела, разговор о будущем литературы, эта литература едина, в ней есть элементы, которые присущи любой здоровой культуре, т. е. сосуществуют – реалистическая проза, авангард, наличествует сатира, нигилизм и т. д. В заключение я хочу сказать, что будущее литературы лежит, мне кажется, в сфере осознания литературой собственных прав и собственных возможностей.
Нельзя уйти от жизненных проблем… Слабые люди преодолевают жизнь, мужественные – осваивают… Если живешь неправильно, рано или поздно что‑то случится…
Относились ко мне теперь гораздо внимательнее, чем раньше. Мне искренне желали добра.
Миша Юпп повстречал ее и говорит – Недавно прочел вашу книгу. Затем добавил – Многое понравилось.
В Лос‑Анджелесе друзья могут столкнуться только на хайвее. На душе у меня было отвратительно.
Зато когда Гага Смирнов опрокинул фужер на штаны, я прямо‑таки расхохотался.
И я до сих пор вспоминаю об этом с чувством благодарности.
Как бы делала выкрики из переполненного зала. – Скажите, Паустовский талантливый? – интересовалась она.
Известно, что Сталин очень любил кино. И вот был однажды кремлевский прием. И Сталин обратился к Дмитрию Покрассу
Довольно странное предрасположение к шуму. Что‑то подобное я ощущал в ресторанах на Брайтоне.
Вообще страсть к неодушевленным предметам раздражает меня… (Я мысленно раскрыл записную книжку.) Есть что‑то ущербное в нумизматах, филателистах, заядлых путешественниках, любителях кактусов и аквариумных рыб.
Измученные внутренности спазмами реагировали на каждый толчок. Я зашел на турбазу, прислонив велосипед к стене.
Мне рекомендовали учебники, из которых я должен был с легкостью почерпнуть необходимые знания.
И все‑таки я чувствовал – не может это продолжаться без конца. Утро. Молоко с голубоватой пенкой.
– Правда, что ваш брат за границей? Покрасс испугался, но честно ответил – Правда.
Оба – в разладе с действительностью. Даже на Западе умудряемся жить вопреки существующим правилам…
Сто раз я убеждался – бедность качество врожденное. Богатство тоже. Каждый выбирает то, что ему больше нравится.
Щенок копошился в приготовленной для него брезентовой сумке. День, остывая, приближался к вечеру.
Со мной готовы были заниматься частным образом.
И еще – что Левицкий думает о Солженицыне? Ведь они такие разные… – Здравствуйте, Иван Владимирович!
Галина была одна. Взглянув на меня без испуга, спросила – Вы получили телеграмму?..
Должно быть, Тасино присутствие слегка нас всех ожесточило.  Вдруг она сказала мне
Где больше шума, там и собирается народ. Может, в шуме легче быть никем?
Лай собак, позвякиванье ведер… За стеной похмельный Мишин голос – Сынок, кинь рублишко!
– Паустовский? Дерьмо! – академически реагировал собеседник. – А Катаев? – Полное дерьмо…
Мне чуждо сонное долготерпение рыбака, безрезультатная немотивированная храбрость альпиниста, горделивая уверенность владельца королевского пуделя…
В банальном, по оценке Довлатова, повествовании безошибочно выделена точная деталь «И вдруг среди этих расхожих, маловыразительных трюизмов – ощутимый и горестный штрих блокадной зимы „До сих пор в ушах этот ужасный скрип пустой ложки по дну…“».
Она расположена по всему земному шару без каких бы то ни было границ, за исключением синтаксических.
Я высыпал ему оставшуюся мелочь, накормил собак. На турбазе за холмом играла радиола.
Это чувство всегда казалось мне подозрительным. Говорят, евреи равнодушны к природе.
Это «многое понравилось» Ахматова, говорят, вспоминала до смерти. Моя жена говорила – Комплексы есть у всех.
Чем дольше я занимаюсь литературой, тем яснее ощущаю ее физиологическую подоплеку.
Под горой над болотом стелился туман. На зеленой траве серыми комьями лежали овцы. Я шел через поле к турбазе.
Наконец, Лева Гуральник подарил мне свои шпаргалки – феномен виртуозной утонченности и кропотливого труда.
Тут мне на ум пришла спасительная комбинация. А именно – двойной мартини плюс телефонный разговор с Нью‑Йорком.
– Это он сочинил песенки к «Трем мушкетерам»? – Он. – Значит, это его песня – «Вар‑вар‑варвар‑вара…»? – Его.
И как ни странно, многие предпочитают бедность. Рафаэль и Муся предпочли богатство.
Так звучит один из упреков в адрес еврейской нации. Своей, мол, природы у евреев нет, а к чужой они равнодушны.
Думаю, пьянством здесь трудно было кого‑нибудь удивить. Я сказал – Дайте мне тридцать рублей из сейфа.
Из методической разработки относительно того, как жить или «что делать», она превратится или превращается, как мы видим по литературе прошлого, в захватывающее, прекрасное явление самой жизни, и из наставления, скажем, по добыче золота она превращается в сокровище, и уже неважно, трудом добыто это сокровище или получено в наследство.
На мокрых от росы ботинках желтел песок. Из рощи тянуло прохладой и дымом.
В семьдесят шестом году три моих рассказа были опубликованы на Западе. Отныне советские издания были для меня закрыты.
Что ж, может быть, и так. Очевидно, во мне сказывается примесь еврейской крови…
Значит, повторяю, мерилом будет качество, это надежный вполне, и главное – единственный критерий.
Как‑то Андрюша и Дарья позвали нас в гости. Приезжаем на Кронверкскую. В подъезде сидит милиционер.
– Мое почтение, – ответил рослый, коротко стриженный господин. Затем он, не садясь, поинтересовался
Все было напрасно. По вечерам мы с Тасей развлекались. Днем она готовилась к экзаменам.
Сталин подумал и говорит – Лучше бы он жил здесь. А вы – там. Блок отличался крайней необщительностью.
Спасибо за внимание. Литература продолжается После конференции в Лос‑Анджелесе
Под окнами экскурсионного бюро сидели туристы. На скамейке, укрывшись газетой, лежал Митрофанов.
– Хотите знать, на кого вы похожи? На разбитую параличом гориллу, которую держат в зоопарке из жалости.
Рафа был похож на избалованного сына Аристотеля Онассиса.
(Как, впрочем, и до этого.) Я был одновременно горд и перепуган. Друзья реагировали сложно. Одни предостерегали
Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их восторгам.
Достаточно сказать, что его ближайший друг носил фамилию – Иванов.
…А значит, никто никого не обидел, и литература продолжается… М. Зощенко Мной овладело беспокойство
А я предавался тупой бездеятельности, на что, кстати, уходила масса времени. Я часами лежал на кровати.
Семь, восемнадцать, четыреста пятьдесят девять, одиннадцать, три, шесть… Семь, восемнадцать, четыреста пятьдесят девять, одиннадцать, три, шесть… В этих цифрах заключена была некая магическая сила.
Чтобы родить (младенца или книгу), надо прежде всего знать. Еще раньше – сойтись, влюбиться.
Даже во сне было заметно, как он ленив… Я поднялся на крыльцо. В маленьком холле толпились экскурсоводы.
Представление о советском марксизме как о космическом воплощении Зла только усиливает его продолжающуюся власть.
На конференции я оказался случайно. Меня пригласил юморист Эмиль Дрейцер.
– Вот увидишь, тебя посадят. Пришьют какую‑нибудь уголовщину, и будь здоров!.. Другие высказывались так
Выпивку принесли минут через десять. Впервые я заказал ее сам.
Ты не исключение. У тебя комплекс моей неполноценности. Когда шахтер Стаханов отличился, его привезли в Москву.
Меркантилизм – это замаскированная бездарность. Я, мол, пишу ради денег, халтурю и так далее.
Что такое вдохновение? Я думаю, оно гораздо ближе к влюбленности, чем принято считать.
Показательно, что сам Дрейцер участником конференции не был. А я по его настоянию был.
Анализировал нюансы Тасиного поведения.
Через две недели верну… Только не задавайте вопросов. – А я и так все знаю. Ваша супруга изменила Родине.
Рассуждения о Гессе о Достоевском.
Неуклюжая, напыщенная похвала, которая так и просится в довлатовские записные книжки в качестве объекта осмеяния («В повести „Анастасия“ судьба Игоря Лукашова становится полем глубокой и убедительной дискуссии» – судьба становится полем!), вдруг, в следующем же предложении, искупается любимым довлатовским оксюмороном «Есть какое‑то грозное обаяние в тете Насте, с ее одинокой преданностью вере, с ее аскетизмом и полным самоотречением».
– Выпьете что‑нибудь? – У меня кофе… А вы? Левицкий улыбнулся и медленно продекламировал
Это было слишком. Кажется, я покраснел. Затем машинально пригладил волосы.
Тысячу раз они переносили меня из царства абсурда в границы действительной жизни.
То есть имела место неизбежная в русской литературе доля абсурда. Сначала ехать не хотелось.
– Напечатали, а что толку? Тиражи на Западе микроскопические. Там не заметят. И тут все дороги закроют…
Гессе считает, что все темное, бессознательное, неразборчивое и хаотическое – это Азия.
В действительности халтуры не существует. Существует, увы, наше творческое бессилие.
Снимает телефонную трубку – Андрей Николаевич, к вам! И затем, поменяв выражение лица на чуть более строгое
Он вел себя как человек без денег, но защищенный папиными миллиардами. Он брал взаймы где только можно.
Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается как суррогат патриотизма…
Наоборот, самосознание, культура, ответственность, ясное разделение дозволенного и запрещенного – это Европа.
– Голову не чешут, а моют, – заявила Тася под общий смех.
Я вообще передвигаюсь неохотно. Летаю – тем более… Потом начались загадочные разговоры…
Главное, чтобы рядом оказался телефон. К телефону подошел мой сын.
Короче, бессознательное – это Азия, зло. А все сознательное – Европа и благо.
Третьи как будто осуждали – Писатель должен издаваться на родине… И только мать все повторяла
– Увы, – говорю. – И теперь уезжает на Запад. – Похоже на то. – А вы остаетесь? – Да, я остаюсь. Вы же знаете…
Гессе был наивным человеком прошлого столетия.
Я согласен, больную, парализованную мать острее жалеешь и любишь.
Суеверная тарабарщина о силах Тьмы и об опасностях излишней свободы для индивидуумов – все это пораженчество.
Один эмигрант вывез из Союза прах нелюбимой тещи. Объяснил это своим принципиальным антибольшевизмом.
– Ты едешь в Калифорнию? Не едешь? Зря… Ожидается грандиозный скандал. Возможно, будут жертвы…
Оформлял кредитные бумаги. Раздавал финансовые обязательства. Он кутил. Последствия его не волновали.
Тогда я еще не догадывался, что колкости могут быть обнадеживающими знаками внимания.
Допустим, ломал голову над тем, что она хотела выразить словами «Можно подумать, что у тебя совсем нет кожи…»
Он поднял трубку и сосредоточенно, упорно замолчал.
Под безобразной, чудовищной, отталкивающей картиной районного художника Щукина (цилиндр, лошадь, гений, дали неоглядные) стояла моя жена и улыбалась…
Ему и в голову не приходило, что зло может быть абсолютно сознательным. И даже – принципиальным.
– Как я рада, что тебя наконец печатают!.. Затем пошли неприятности. Меня отовсюду выгнали.
– Скандал? – говорю. – Конечно! Янов выступает против Солженицына. Цветков против Максимова.
Иначе праздника не получится». Лишь изредка в этих безличных отзывах‑коротышках возникает лицо рецензента.
Наградили орденом. Решили показать ему Большой театр. Сопровождал его знаменитый режиссер Немирович‑Данченко.
Я пью неразбавленный виски, Пью водку с зернистой икрой, А друг мой, писатель Левицкий, Лишь бабочек мучить герой…
Всякая литературная материя делится на три сферы Первое. То, что автор хотел выразить. Второе. То, что он сумел выразить.
Лимонов против мировой цивилизации… В общем, закипели страсти. В обычном русском духе.
– Пройдите… Поднимаемся в лифте. Заходим. В прихожей Даша шепнула – Извините, у нас медсестра.
Прямо так и выразился – Чтобы не досталась большевикам! Все интересуются, что там будет после смерти?
В этот день шел балет «Пламя Парижа». Началось представление.
Потом, уподобляясь моей знакомой официантке из ресторана «Днепр», сказал без любопытства – Ну, чего? Говорю ему
– И будете продолжать работу? – Конечно. Если не уволят… – А правда, что в Израиле живут одни евреи?..
Кто‑то со мной поздоровался. Кто‑то попросил закурить. Дима Баранов сказал «Ты чего?..»
Сначала Муся нервничала, а затем привыкла. Америка – богатая страна.
Лишили самой мелкой халтуры. Я устроился сторожем на какую‑то дурацкую баржу – и оттуда выгнали.
А может, догадывался, но скрывал. Видимо, мне импонировала роль застенчивого супермена, которого легко обидеть.
«Есть люди, у которых разница между халтурой и личным творчеством не так заметна, – признавался Довлатов в интервью.
Когда русские прозреют, новая революция сможет произойти почти что за ночь.
Русский человек обыкновенный гвоздь вколачивает, и то с надрывом… Кого‑то пригласили. Кого‑то не пригласили.
Слушайте, вам плохо?! Дать воды? – Вода тут не поможет. Как насчет денег? – Только почему из сейфа?
Со дня знакомства наши отношения приобрели эффектный, выразительный характер.
Кто‑то изъявил согласие. Кто‑то наотрез отказался. Кто‑то сначала безумно хотел, а затем передумал.
– Здравствуй, это папа. – Я знаю, – ответил мой сынок.
- Дядя Гриша! Вам нужна машина?! Он вздрогнул. Когда его неожиданно окликали, писатель вздрагивал. Это
Однако увидеть эти блестки мы можем, лишь зная о будущем автора, фамилией которого подписана рецензия.
Я думал, кому‑то из родителей плохо. Мне даже показалось, что нужно уходить. Нам пояснили
Через три минуты Стаханов задал вопрос Немировичу‑Данченко – Батя, почему молчат? Немирович‑Данченко ответил
– Это стихи одного моего приятеля. И затем, после двух секунд молчания – Чем, сударыня, могу быть вам полезен?
Однако любоваться ее страданиями, выражать их эстетически – низость… Ладно… Подъехали к туристской базе.
Я направился к выходу. Следует уходить раньше, чем тебя к этому недвусмысленно вынуждают. Я вышел на улицу.
И наоборот, кто‑то сперва решительно отказался, а потом безумно захотел… Все шло нормально.
Я хотел поцеловать Галину, но сдержался. Реакция могла быть неожиданной. Я сел на велосипед и поехал к монастырю.
Третье. То, что он выразил, сам этого не желая. Третья сфера – наиболее интересная.
Кому‑то надо жить в этой стране без огорчений и забот?!. Вот так они и жили.
– А у меня, видимо, какие‑то другие разделы мозга этим заняты.
Похоже было, что мы играем какие‑то фальшивые, навязанные окружающими роли.
Поговаривали, что конференция инспирирована Москвой. Или наоборот – Пентагоном. Как водится… Я решил – поеду.
Вскоре застучали каблуки по доскам трапа. – Стойте, невозможный вы человек! Я остановился.
Регина слегка наклонилась вперед – Надо ли говорить, что я ваша давняя поклонница.
– Гена Лаврентьев привел медсестру. Это ужас. Девица в советской цигейковой шубе.
И сразу моему жалкому благополучию пришел конец. Я понял, что меня ожидает. Вспомнил наш последний разговор…
Недавно мы с женой выдумали ему громоздкое, однако довольно точное прозвище.
Ту литературу, которая останется после всего этого, можно будет определить только одним прилагательным – русская…»
Из чистого снобизма. Посмотреть на живого Лимонова. Загадочный пассажир, или Уроки английского
Какой‑то идиот построил ее на расстоянии четырех километров от ближайшего водоема.
Не убегать же мне было от нее, в самом‑то деле. Мы шли вдоль каменного парапета.
Тасина красота и особенно – ее наряды производили сильное впечатление.
Общество могло простить им что угодно тунеядство, вымогательство, наркотики.
Я стал очень много пить. Жена и дочка уехали на Запад. Мы остались вдвоем. Точнее – втроем. Мама, я и собака Глаша.
В результате – неуклюжая глупая публикация, которая ничего тебе не дает ни денег, ни славы» («Дар органического беззлобия»).
День был теплый, но облачный. Тени деревьев едва выделялись на сером асфальте. По обочине шоссе брели туристы.
Четвертый раз спрашивает, будут ли танцы.
началось давно, еще с армейских лет, когда писатель был охранником в Мордовии. - Дядя Гриша!
Пруды, озера, речка знаменитая, а база – на солнцепеке.
– Это же балет. – Ну и что? – Это такой жанр искусства, где мысли выражаются средствами пластики.
В аэропорту имени Кеннеди я заметил Перельмана. Перельман – редактор нашего лучшего журнала «Время и мы».
Где‑то здесь я буду впоследствии делать стойку на руках. А Тася будет равнодушно повторять
Мы развелись полтора года назад. Этот современный изящный развод чем‑то напоминал перемирие.
Моя репутация боксера и внушительные габариты тоже заставляли людей присматриваться к нам.
А именно – «Маленький, хорошо оснащенный, круглосуточно действующий заводик положительных эмоций». Я спросил
Правда, есть номера с душевыми кабинами… Изредка – горячая вода… Заходим в экскурсионное бюро.
Стаханов огорчился – Так и будут всю дорогу молчать? – Да, – ответил режиссер. – Стало быть, ни единого звука?
Перельман – человек загадочный. И журнал у него загадочный. Сами посудите. Проза ужасная. Стихи чудовищные.
Началась форменная травля. Я обвинялся по трем статьям Уголовного кодекса.
Любопытно, что и у «американского» Довлатова напряжение, конфликт и контраст между своим и заказным, халтурой и личным творчеством, в общем, сохраняется.
Особенно ценю «Далекий берег», «Шар», «Происхождение танго». Все это я прочитала еще дома.
– Сумасшествие – это не аргумент… Она спросила – Правда, что вы боксер? Я вяло кивнул.
Среди них попадались одетые в непромокаемые куртки. Я устремился к песчаному склону.
При этом я слегка утрировал манеры хмурого и немногословного телохранителя.
У Генри Миллера, например, самое захватывающее – драматический, выстраданный оптимизм.
Литературная критика отсутствует вообще. А журнал все‑таки лучший. Загадка… Я спросил Перельмана
Можно добавить, что в истории этой литературы имя американца Карла Проффера будет жить, пока существует на земле русский язык.
Перемирие, которое не всегда заканчивается салютом…
Я так гордился своими успехами в боксе, что даже преуменьшал их. – Вы любите драться?
Григорий Борисович с досадой и облегчением прервал работу. Вышел на крыльцо. - Это я - Ариэль. Я машину принес...
Короче – все, за исключением беспечности. Косая Фрида возмущалась
В эссе «Трудное слово» он выделяет два значения «В первом случае халтура – это дополнительная, внеочередная, выгодная работа с целью дополнительного заработка.
Только что выпила целую бутылку холодного пива… Ради бога, не сердитесь… – Ничего, – говорю, – мы привыкшие…
США Все, что не запрещено – разрешено. эссесээр Все, что не разрешено – запрещено.
– Бокс, – говорю, – это, в общем‑то, своего рода искусство… Тут же я замолчал.
– Как у вас с языком? – Неплохо, – отчеканил Перельман и развернул американскую газету.
Если я делаю что‑то заказное, пишу не от души, то это очевидно плохо.
Тунеядство, неповиновение властям, «иное холодное оружие». Все три обвинения были липовые.
Рассказчик действует на уровне голоса и слуха. Прозаик – на уровне сердца, ума и души.
И даже пожалел, что согласился говорить на эту тему.
А я сел читать журнал «Время и мы»… В Лос‑Анджелесе нас поджидал молодой человек. Предложил сесть в машину.
Сидит такая дама, мечта отставника. Аврора сунула ей путевой лист.
– Как поживаешь? – Это не я, – был ответ. – То есть? – Мама говорит, что это я. А это не я.
Во втором случае халтура – это работа, изделие, продукт труда, который выполнен быстро, недобросовестно, кое‑как.
Помню, народный судья Чикваидзе обратился к моей бывшей жене – Претендуете на какую‑то часть имущества?
Я тогда работал в заводской многотиражке. Моя жена была дамским парикмахером.
Сели, поехали. Сначала ехали молча. Я молчал потому, что не знаю языка. Молчал и завидовал Перельману.
– Ни единого. А надо вам сказать, что «Пламя Парижа» – балет уникальный. Там в одном месте поют.
Действие происходило в летней русской колонии чуть западнее Монтиселло. Ариэль был племянником Мишкевицеров.
Риск лишь увеличивал эстетическое наслаждение… – Да, – кивнул Левицкий, – я знаю.
Писатель – на космическом уровне. Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик – о том, как должны жить люди.
В первом случае понятие „халтура“ носит более или менее позитивный характер, во втором случае – негативный».
Руль приходилось удерживать с трудом. Мимо проносились обесцвеченные серым налетом валуны…
– Так и я ведь заведу себе какого‑нибудь Чиполлино!.. Наши интеллектуалы высказались следующим образом.
Расписалась, получила обеденные талоны для группы.
Мне казалось, что боксер должен рассказывать о своем увлечении неохотно. Тася вдруг замедлила шаги
А Перельман между тем затеял с юношей интеллектуальную беседу. Перельман небрежно спрашивал
Старался отвечать банальным идеалам мужества, которыми руководствовался в те годы.
Контору УВД мне показали сразу.
Милиция являлась чуть ли не каждый день. Но я и тут принял защитные меры. Жили мы на пятом этаже без лифта.
Едва ли что‑то могло нас шокировать. А медсестру я потом разглядел.
Это что‑то вроде Поль де Кока или Мопассана.
– Лос‑Анджелес из э биг сити? – Ес, сэр, – находчиво реагировал молодой человек.
Что‑то шепнула этой пышной блондинке, которая сразу же взглянула на меня.
– Нет, – ответила Татьяна. И добавила – За неимением оного… Потом мы иногда встречались как добрые знакомые.
– Забыла сумку… И мы вернулись. На людях мне было как‑то спокойнее.
Зарецкий говорил – Взгляните‑ка на этого латиноамериканца. На его суставы и ушные раковины.
В окне напротив постоянно торчал Гена Сахно.
Тут не обойтись еще без одного понятия, которое припомнил И. Бродский в замечательной статье‑некрологе «О Сереже Довлатове» «Он жил литературной поденщиной, всегда скверно оплачиваемой, а в эмиграции и тем более.
Если не ошибаюсь, «Марсельезу». И вот Стаханов в очередной раз спросил – Значит, ни слова?
Во дает! – завидовал я Перельману. Когда молчание становилось неловким, Перельман задавал очередной вопрос
Я с удовольствием носил в карманах Тасину пудреницу, гребенку или духи.
Тем более что из ресторана долетали звуки музыки. В шуме и грохоте я буду чувствовать себя получше.
Писатель жил от них в двадцати метрах, ближе к железнодорожной линии. Еще левее жили Касперовичи.
Тем не менее это была подлинная, честная, страшная в конце концов жизнь профессионального литератора, и жалоб я от него никогда не слышал».
У нее были красивые руки, тонкие щиколотки, зеленые глаза и блестящий лоб. Она мне понравилась.
– Калифорния из э биг стейт? – Ес, сэр, – не терялся юноша.
Это был спившийся журналист и, как многие алкаши, человек ослепительного благородства.
Писатель – о том, ради чего живут люди. Сильные чувства – безнациональны.
Но это показалось мне фальшивым, и я уехал в Таллинн. А через год мы снова встретились.
Я удивлялся компетентности Перельмана и его безупречному оксфордскому выговору. Так мы ехали до самого отеля.
Эта банка сама опрокинулась. – Не сомневаюсь. – Землю я собрал. И рыбки живы… Я на секунду задумался
Мы подошли к столику, за которым оставались наши друзья. Зажглись светильники в форме морских раковин.
– Следующий дом за почтой, – махнула рукой уборщица из «Лукоморья», – видишь флаг на крыше?.. Я поехал дальше.
При этом автопсихологический герой «Филиала» называет себя «опытным халтурщиком».
Постоянно держал в руках ее сумочку или зонтик. А если улавливал насмешливые взгляды, то даже радовался.
Юноша затормозил, вылез из машины, распахнул дверцу.
- Вы спрашивали про машину. Я наигрался. Ваша очередь. - А, - сказал писатель, - наконец-то...
Есть существенная разница между халтурой и поденщиной.
Взгляд содержал неуступчивый беглый интерес, деловую озабоченность и легкую тревогу.
Перед нами характерный тип латентно‑дискурсоидного моносексопата. А теперь взгляните на Марию Федоровну.
Читаешь в детстве с риском быть застигнутым… Извините, чем могу служить? Регина чуть смутилась.
Целыми днями глушил портвейн у окна. Если к нашему подъезду шла милиция, Гена снимал трубку.
Снова заиграл оркестр. Перед каждым соло трубач вытирал ладони о джемпер. Теперь все было по‑другому.
Она много ела и даже за столом незаметно приплясывала. Ее спутник, Лаврентьев, выглядел хуже.
Поденщина – неизбежное для литератора‑профессионала отвлечение от главного, труд, тоже не совсем близкий сердцу, но выполненный в полную силу.
Перед расставанием ему был задан наиболее дискуссионный вопрос – Америка из э биг кантри? – спросил Перельман.
Немирович‑Данченко в очередной раз кивнул – Ни слова. И тут артисты запели.
На ее живот и тазовые кости.
Мы с девушкой как будто отделились. Стали похожи на заговорщиков.
– Что же ты в результате опрокинул? Бочку с пальмой или аквариум? Я услышал тяжелый вздох. Затем
«В любви обиды нет», – повторял я кем‑то сказанную фразу. Я был в этом списке третьим, на букву Д.
Заболела наша дочка, и Таня переехала ко мне. Это была уже не любовь, а судьба… Мы жили бедно, часто ссорились.
В рассказе Георгия Владимова «Не обращайте вниманья, маэстро!», выпущенном отдельной книгой издательством «Посев» во Франкфурте, происходят события, с одной стороны вполне обыденные, и при этом – совершенно невероятные.
– Ес, сэр, – ответил юноша. Затем окинул Перельмана тяжелым взглядом и уехал. Дело Синявского
Халтура – работа вполсилы, спустя рукава на заказную, нелюбимую тему.
Двери почтового отделения были распахнуты. Здесь же помещались кабины двух междугородных телефонов.
Всем участникам конференции раздали симпатичные программки.
– Бляди идут, – лаконично сообщал он. И я тотчас запирал двери на щеколду. Милиция уходила ни с чем.
На поденщине вполне можно ставить фирменный знак, это дополнительный том в собрании сочинений (если автор такое собрание все‑таки заслужил).
У него были пышные волосы и мелкие черты лица – сочетание гнусное. Кроме того, он мне надоел.
Главное, не делать пауз… А он и вправду женоненавистник… – Я знаю, что у вас сегодня день рождения.
Мы были теперь как два земляка среди иностранцев. Наши друзья почему‑то беседовали вполголоса.
Она даже как‑то выпрямилась. Резче зашуршали бумаги. – Вы не знакомы? – спросила Аврора. Я подошел ближе.
В них был указан порядок мероприятий, сообщались адреса и телефоны. Все дни я что‑то записывал на полях.
Уже одно это говорит в пользу интернационализма. Радость, горе, страх, болезнь – лишены национальной окраски.
Гена Сахно получал честно заработанный рубль. Так мы и жили. Мать все повторяла
«Поденщина» – уничижительно‑гордо называлась одна из книжек Виктора Шкловского .
Меня это почти не огорчило. Во‑первых, я ждал этого момента.
Разговор этот начался еще вчера. Григорий Борисович заметил машину, с жужжанием катившуюся по траве.
И вот теперь перелистываю эти желтоватые странички… Андрей Синявский меня почти разочаровал.
Критика, как литературная, так и «говорная» (скрипты на радио «Свобода»), конечно, и в эмиграции была для Довлатова поденщиной.
Это же типичный случай релевантно‑мифизированного полисексуалитета… Короче говоря, они не пара…
Слишком долго рассказывал о поездке в Румынию. Кажется, я сказал ему, что Румыния мне неинтересна… Шли годы.
Я приготовился увидеть человека нервного, язвительного, амбициозного.
Кастрюля, полная взаимного раздражения, тихо булькая, стояла на медленном огне…
Довлатовская «халтура» в первом значении, это, пожалуй, и есть поденщина в смысле Шкловского – Бродского.
Не абсурдно ли звучит «Он разрыдался, как типичный немец». В Америке больше религиозных людей, чем у нас.
– Хочу поработать в заповеднике. – Люди нужны, – сказала блондинка.
Синявский оказался на удивление добродушным и приветливым. Похожим на деревенского мужичка.
– Да, и аквариум тоже… – Что тебе привезти? – спрашиваю. Хриплый голос отчеканил – Кетчуп! Кетчуп! Кетчуп!..
– Я рада, что тебя наконец печатают… Затем меня неожиданно посадили в Каляевскую тюрьму.
Один из них был занят. Блондинка с толстыми ногами, жестикулируя, выкрикивала – Татуся, слышишь?!
Стаханов усмехнулся, поглядел на режиссера и говорит – Значит, оба мы, батя, в театре первый раз?!
Неловким и даже смешным. На кафедре он заметно преображается. Говорит уверенно и спокойно.
При этом здешние верующие способны рассуждать о накопительстве. Или, допустим, о биржевых махинациях.
Я случайно оказался на филфаке и готов был покинуть его в любую минуту.
Видимо, потому, что у него мысли… Ему хорошо… Говорят, его жена большая стерва.
– Спасибо, что напомнили. Еще один день рождения. Приятная неожиданность – семьдесят лет.
Образ непризнанного гения Таня четко увязывала с идеей аскетизма. Я же, мягко выражаясь, был чересчур общителен.
Следом шел Ариэль. В руках у него была черная продолговатая коробочка. Писатель счел нужным заметить - Однако...
В России такого быть не может. Это потому, что наша религия всегда была облагорожена литературой.
Довлатов вполне предсказуем, когда вынужден писать традиционные рецензии – на книги уже не о пламенных революционерах, а о гибели академика Вавилова или антисоветском юморе.
В Париже рассказывают такой анекдот. Синявская покупает метлу в хозяйственной лавке. Продавец спрашивает
Затем мы расплатились и ушли. Звуки трубы преследовали нас до самого моста. Я держал Тасю под руку.
Виделись мы с Андреем довольно редко. С каждым годом все реже. Мы не поссорились.
Как известно, Лаврентию Берии поставляли на дом миловидных старшеклассниц.
Подробности излагать не хочется. Скажу лишь одно – в тюрьме мне не понравилось. Раньше я говорил старшему брату
Западный верующий, причем истинно верующий, может быть эгоистом, делягой. Он не читал Достоевского.
– Вам завернуть или сразу полетите?.. Кажется, анекдот придумала сама Марья Васильевна.
Я говорю – Ну, ладно, позови маму. К телефону подошла моя жена, и я услышал – Не забудь про минеральную воду.
Лемкус опускал глаза – Бог есть любовь!.. Правозащитник Караваев восклицал, жестикулируя
Левицкий вдруг перешел на шепот. Глаза его странно округлились.
А главное, я фактически перестал реагировать на что‑либо, за исключением Тасиных слов.
Российский читатель воспримет их как полудокументальную бытовую хронику, а средний житель Запада увидит в этих событиях фантасмагорию на уровне Кафки, Орвелла или Замятина…
– Ты сидел в лагере… Я служил в лагере… Какая разница? Это одно и то же… Сейчас я понял. Это вовсе не одно и то же.
Алешковский клянется, что не он. А больше некому… Короче, она мне понравилась.
Затем его шофер вручал очередной жертве букет цветов. И отвозил ее домой. Такова была установленная церемония.
А если читал, то не «жил им». Двое писателей. Один преуспевающий, другой – не слишком.
Ехать не советую… Погода на четыре с минусом… А главное, тут абсолютно нету мужиков… Але! Ты слышишь?!
Разумеется, у нее есть что‑то мужское в характере. Есть заметная готовность к отпору.
– Тебя не интересует, когда я вернусь? – Интересует. – Сегодня ночью. – Очень хорошо, – сказала моя жена.
Вдруг одна из девиц проявила строптивость. Она стала вырываться, царапаться.
Который не слишком, задает преуспевающему вопрос – Как вы могли продаться советской власти?
Он ведет себя как филфаковский третьекурсник, сдающий скучный зачет равнодушному преподавателю честно пересказывает содержание, мимоходом отмечает «художественные особенности», в заключение хвалит или скромно критикует автора за какие‑то мелочи случайный принцип разделения материала по томам или неточное указание опубликованных в эссесээр стихов Бродского (хотя сам в другой рецензии даст иную цифру).
В конце этой реплики заметно ощущалось многоточие. То есть нужны именно хорошие, квалифицированные специалисты.
Есть саркастическое остроумие. Без этого в эмиграции не проживешь – загрызут.
Что означало, например - додумаются же люди!.. И вот явился Арик. - Хотите поиграть? - Еще бы. - Тогда смотрите.
Преуспевающий задумался. Потом спросил – А вы когда‑нибудь продавались? – Никогда, – был ответ.
Короче, устояла и не поддалась обаянию министра внутренних дел. Берия сказал ей – Можешь уходить.
Не испытали взаимного разочарования. Мы просто разошлись. К этому времени я уже что‑то писал.
Все ждали, что Андрей Донатович будет критиковать Максимова. Ожидания не подтвердились.
До сих пор вспоминается ощущение гладкой импортной ткани. Из‑за угла, качнувшись, выехал трамвай.
И тогда литературный мусор будет выметен. Красные дьяволята
Преуспевающий еще с минуту думал. Затем поинтересовался – А вас когда‑нибудь покупали?
А подробности излагать не хочется… Затем меня неожиданно выпустили. И предложили уехать. Я согласился.
Культурный контекст ограничивается упомянутыми через запятую другими писателями и риторическими выпадами против советских властей (или Советской власти).
– Пушкин волочился за женщинами… Достоевский предавался азартным играм… Есенин кутил и дрался в ресторанах… Пороки были свойственны гениальным людям в такой же мере, как и добродетели…
Доклад Синявского затрагивал лишь принципиальные вопросы. Хорошо сказал поэт Дмитрий Бобышев
– Запомните главное, – сказал он, – жизнь коротка… Регина, преодолевая смущение, выговорила
«Соединенные Штаты Армении…» Окружающие любят не честных, а добрых. Не смелых, а чутких.
Хотел ей сообщить про щенка, но раздумал. Зачем предвосхищать события? Тася появилась неожиданно, как всегда.
– Я жил в Ленинграде и печатался на Западе. И меня не трогали. Всем это казалось странным и непонятным.
Барышня спустилась вниз по лестнице. Шофер, не ожидая такого поворота событий, вручил ей заготовленный букет.
Не принципиальных, а снисходительных. Иначе говоря – беспринципных.
А случайные, мол, люди – не требуются…
В спешке Ариэль начал заикаться. При этом речь его звучала с какой-то дополнительной отчетливостью.
На следующий день я прочитал фельетон в университетской многотиражке. Он назывался «Восемь, девять… Аут!».
Но Довлатов мгновенно меняется, подключает другие «разделы мозга», когда от разбора переходит к рассказу, от текстов – к авторам, от высказывания литературных мнений – к выяснению человеческих отношений.
Я даже не спрашивал, готова ли к отъезду мать.
Я говорил – Значит, ты наполовину гений, – соглашалась моя жена, – ибо пороков у тебя достаточно…
Россия – единственная в мире страна, где литератору.
– Безнравственно и стыдно предаваться адюльтеру, когда вся хельсинкская группа за решеткой!
Но я‑то знал, в чем дело. Знал, почему меня не трогают. Потому что за меня когда‑то отсидели Даниэль и Синявский…
Там же была помещена карикатура.
Высыпала на диван пакеты. – Это тебе, – говорит.
Не за количество проданных экземпляров. И тем более – не за качество. А за объем.
Многие девушки уезжают, так и не отдохнув… Я затормозил и прислушался. Мысленно достал авторучку…
Девица, чуть успокоившись, обратилась к стоящему на балконе министру – Ну вот, Лаврентий Павлович!
Все побежали к остановке. – Быстрее! – закричал Женя Рябов. Но девушка помахала всем рукой.
Андрей заканчивал свою кандидатскую диссертацию. Его окружали веселые, умные, добродушные физики.
Мы продолжали балансировать на грани разрыва. Говорят, подобные браки наиболее долговечны.
Рецензии превращаются в литературные портреты («Рыжий», «Верхом на улитке») или очерки литературных нравов («Литература продолжается», «Переводные картинки») и смыкаются с такой же «литературой о литературе», как «Невидимая книга» или «Соло на ундервуде».
Меня изумило, что есть семьи, в которых эта проблема решается долго и трагически. С Глашей тоже не было хлопот.
В этом тайная, бессознательная причина нашего катастрофического российского многословия.
– Разрешите кое‑что преподнести вам… Я надеюсь… Я уверена… Короче – вот…
И мы почему‑то направились в зоопарк.
И все‑таки с дружбой было покончено.
Пришлось уплатить за нее какие‑то деньги. По два шестьдесят за килограмм ее веса.
Дезертир Лимонов Эдуард Лимонов спокойно заявил, что не хочет быть русским писателем.
Ему печально вторил издатель Друкер – Отдаться человеку, который путает Толстого с Достоевским!..
Но и здесь он, как «опытный халтурщик», нашел способы совмещения ее с основным занятием.
– Экспозицию знаете? – спросила блондинка и неожиданно представилась – Галина Александровна.
Мне кажется, это его личное дело. Но все почему‑то страшно обиделись.
Допустим, автор хочет вычеркнуть какую‑нибудь фразу. А внутренний голос ему подсказывает «Ненормальный!
Глашу оценили чуть дороже свинины. И значительно дешевле нототении… Сейчас мы в Нью‑Йорке, и уже не расстанемся.
«И, наверное, все чаще рвется из глубины души этого старого, умного, талантливого, циничного и беспринципного человека отчаянный вопль
Корректно потеснив хозяев и заняв одну из комнат, незваные гости приступают к выполнению своих таинственных обязанностей.
Нельзя говорить «Привет, моя дорогая!» – женщине, которой шептал бог знает что. Не звучит…
Почти каждый из выступавших третировал Лимонова. Употребляя, например, такие сардонические формулировки
Ваш шофер оказался любезнее вас. Он подарил мне букет цветов. Берия усмехнулся и вяло произнес – Ты ошибаешься.
И прежде не расставались. Даже когда я надолго уезжал… Глава восьмая Отец мой всегда любил покрасоваться.
Создавать портрет может мелкий штрих, кинжально выделенная психологическая деталь, иногда буквально ОДНО слово.
«…Господин, который не желает быть русским писателем…» Так, словно Лимонов бросил вызов роду человеческому!
Мрачный субъект обнимает за талию двойку, которой художник придал черты распущенной молодой женщины.
С чем же пришел я к моему тридцатилетию, бурно отмечавшемуся в ресторане «Днепр»?
Я лично этого не понимаю… Аркаша Лернер с некоторой грустью повторял
Затем вытаскивает из целлофанового чехла нелепый галстук с каким‑то фаллическим орнаментом…
Казалось бы, все так ужасно, но я еще жив. И может быть, последней умирает в человеке – низость.
Это же пять рублей! Кило говядины на рынке…» После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов.
Вспоминается такой исторический случай. Приближался день рождения Сталина.
Левицкий принял маленькую желтую бандероль. Вскрыл ее, достав из кармана маникюрные ножницы.
– За что боролись?! За что ЧУЖУЮ кровь проливали?! И гробовая тишина – в ответ» («Чернеет парус одинокий»).
Я вел образ жизни свободного художника.
Так включается. Так выключается. Так вправо. Так влево. А так, значит - прямо. Поняли? Учтите - заднего хода нет.
– Красивых баб всегда уводят наглые грузины… Что?.. Испанец?.. Это в принципе одно и то же…
– Запомните, – сказала Тася, – это большая честь для мужчины, когда его называют грубым животным.
Если не ошибаюсь, семидесятилетний юбилей. Были приглашены наиболее видные советские граждане.
«Янов производит чрезвычайно благоприятное впечатление. По утрам он бегает трусцой.
Вот и стал актером. Жизнь казалась ему грандиозным театрализованным представлением.
Меня – сумасшедшие, грязные, претенциозные лирики. Его знакомые изредка пили коньяк с шампанским.
Даже – находясь в командировке.
Это не букет. Это – венок. Хармс говорил – Телефон у меня простой – тридцать два ноль восемь. Запоминается легко.
То есть не служил, зарабатывая журналистикой и литобработками генеральских мемуаров.
Теперь он держал в руках свою книгу.
– Я был здесь раза три. – Этого мало. – Согласен. Вот и приехал снова… – Нужно как следует подготовиться.
Мучаюсь от своей неуверенности. Ненавижу свою готовность расстраиваться из‑за пустяков.
Владелец магазина Зяма Пивоваров рассуждал, как настоящий бизнесмен – Не пропадать же дефицитному товару…
Писатели, ученые, артисты. В том числе – и академик Капица.
Выкладывает на стол коробку – духи или мыло. – Это детям. В физиономию мне летят разноцветные тряпки. – Это маме.
Даже – наутро после банкета в ресторане „Моне“… Попытайтесь вообразить Солженицына, бегущего трусцой.
Тридцать два зуба и восемь пальцев. Плохие стихи все‑таки лучше хорошей газетной заметки.
(Тонус – неплохая фамилия для завмага.) Пишущая машинка, гитара, изображение Хемингуэя, несколько трубок в керамическом стакане.
Изнемогаю от страха перед жизнью. А ведь это единственное, что дает мне надежду.
Мои – систематически употребляли розовый портвейн.
Да еще – после банкета в ресторане „Моне“…» («Литература продолжается»).
И вот дерзкий академик Капица сказал одному близкому человеку – Я к Сталину не пойду!
Сталин напоминал шекспировских злодеев. Народ безмолвствовал, как в «Годунове».
В зоопарке было сыро, чувствовалась осень. Мы взяли билеты и подошли к указателю.