rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Мучительное ожидание превращало их в дрожащих тварей. Этого‑то генерал и добивался.
Подавайте! – сказал он, утвердившись над всеми.
Она сказала
Я был одновременно хищником и жертвой.
Ждал верстку.
В голосе его звенели чеканные требовательные нотки
Он возвратился минут через сорок. То, что он увидел, поразило его.
И я бесхитростно радуюсь этому, как сторонник живого, незакрепощенного литературного языка.
Так что я игнорировал крайности, пытаясь держаться в обыденных эстетических рамках.
Дроздов трудился в отделе пропаганды Смены.
Устроились?..
Первое время действовал более или менее честно.
Подведя итоги, нужно сказать, что каждое выступление сопровождалось бурей суетливого восторга и оптимистическим громом аплодисментов, что, естественно, свидетельствует о полном единодушии присутствующих.
Прекрасно!..
С этим типом бесполезно разговаривать.
У жены его была теплая кофта с высокими плечами, локоны, газовый шарфик. Девочка резко повернулась в сторону.
И тотчас Малиновский, словно под гипнозом, взялся за ручки эмалированной кастрюли.
А пропагандировать, как известно, можно все.
В чем основные идеи Зоны?
Шаблинский привозил из командировок вяленую рыбу, утиные яйца и даже живых поросят.
Квартиру сняли?..
Вдруг звонит Эльвира Кураева
Поздно, говорю, лучше выпить. Только не будь грустный. С этим покончено. Я иду в гору.
Буш мирно спал, уронив голову на кипу протоколов. Впоследствии генерал рассказывал
Некоторые сразу легли. – До Нового года еще шесть часов, – отметил замполит, – а вы уже пьяные как свиньи.
Замечательно!..
Книжка запрещена.
Он все равно не поймет.
Это можно как‑нибудь оригинально повернуть. «Нет географической провинции, есть провинция духовная…»
Вынимал из кучи макулатуры талантливые рукописи, передавал начальству.
Подробностей не знаю.
– Жизнь, товарищ лейтенант, обгоняет мечту, – сказал Фидель.
Мировая каторжная литература знает две системы идейных представлений.
Таким нужны розги.
Кленский писал монографии за одного ветерана спорта, которого называл «добрый плантатор».
Мамаша на пенсии?..
На заводе, где трудился Федор Макарович, арестовали человек восемь. Среди прочих – начальника цеха.
Два нравственных аспекта.
Великолепно!..
Больше говорить не могу.
Так, что разлетелось ее короткое осеннее пальто. Что‑то привлекло ее внимание за кадром.
У замполита было гордое красивое лицо и широкие плечи. В казарме его не любили…
Начальство мне их брезгливо возвращало.
Чего только не бывало в моем кабинете! Люди перерезали себе вены. Сжигали в пепельнице записные книжки.
Короче, работали мы добросовестно и честно… Что же дальше? Ничего особенного.
Это мысль, задумчиво выговорил Баскин.
Каторжник жертва, герой, благородная многострадальная фигура.
Мы убеждены, что паллиативными мерами невозможно бороться с давно распространяемыми сионистскими идеями.
– Ложи на место, – приказал шофер, – кидайте оттоманку и сервант!
Я оставляю без внимания попытки унизить меня, моих друзей и наш еженедельник.
Ваша жена работает у нас?..
Получил ответственное задание. Выхожу на просторы большой журналистики… У тебя есть машина?
Постепенно я уподобился моим коллегам из Невы.
Соответственно распределяются моральные ориентиры.
Поэтому мы требуем
Пытались выброситься из окна. Но чтобы уснуть это впервые!.. Буша увезли в психиатрическую лечебницу.
К Мите Кленскому приехала гостья из Двинска. Я даже не знаю, что она имела в виду.
Федор Макарович занял его должность. На фабрике, где работала его жена, арестовали бригадира.
Примерно час я находился в шоке.
От светлого коммунистического будущего и фиолетовых гусиных желудков до произведений художника Налбандяна и зловонных резиновых бот.
Затем размашисто и сильно ударил Дроздова по лицу.
Припоминаю.
Он поставил громоздкие вещи у бортов, ловко рассовал книги.
Так рядом с Алихановым и Левиным появился вопросительный знак. И в скобках родственник Милки О.
Потом начал сопоставлять какие-то факты.
Происшедшее казалось генералу явным симптомом душевной болезни. Возможно, генерал был не далек от истины.
Я и Мокер схватили его за руки.
А вам советую поступить на курсы медсестер.
На его место выдвинули Галину Тимофеевну. Аресты не прекращались два года.
Может, какая‑нибудь бродячая собака. Позади, за деревьями, виднелся фасад царскосельского Лицея.
Это породило в Дроздове легкую моральную неразборчивость.
На первой же стадии внушал молодому автору
Реакция Дроздова была совершенно неожиданной.
Выпустили Буша только через полгода. К этому времени и у меня случились перемены.
Помню, редактор Смены говорил о нем
Ходатайствовать о привлечений к уголовной, партийной и административной ответственности организаторов и самых активных участников этого митинга.
Отказываюсь реагировать на грубые передержки, фантастические домыслы и цитируемые вами сплетни.
За это время Федор Макарович стал главным технологом небольшого предприятия.
Старик, это безнадежно!
Очевидно, я вздрогнул, потому что заместитель добавил
Далее промелькнули родственники с напряженными искусственными улыбками.
Решил, что между звонком Эльвиры и обыском Котельникова есть прямая связь.
То есть представители режима сила негативная, отрицательная.
Можно еще в резерве оставить начитанного домуправа. Сименоном интересовался.
Он вдруг заметно расцвел.
Трудно припомнить, с чего это началось. Раза два я сказал что‑то лишнее.
Вернее, медбратьев.
Но ведь печатаете же бог знает что!..
Полного пересмотра состава руководства Комиссии по работе с молодежью ЛОСП эрэсэфэсэр.
Ты спроси, есть ли у меня целые носки. Я так хочу машину. Будет. Разбогатею купим.
У этого даже задница почтительная.
Есть такие молодые женщины, не то чтобы порочные, развратные, нет, а, как бы это лучше выразиться, беспечные.
Пожилой усатый железнодорожник в форме, дама около бюста Ленина, юноша на мотоцикле.
Страхуя зеркало подушками, уложил между кабиной и шкафом диванный валик.
Поссорился с Гасплем, человеком из органов. Однажды явился пьяный в цека.
Мои рассказы попали в кэгэбэ.
Да, мы печатали бог знает что!
Руководитель литературной секции
Я не знаю, почему Дроздов уехал.
– Товарищи, – сказал Хуриев, – нам выпала огромная честь. В эти дни мы охраняем покой советских граждан.
Каторжник монстр, злодей.
Их жизнь сплошное действие. За нагромождением поступков едва угадывается душа.
Но у Лиды с ним конфликт из‑за вечно переполненных мусорных баков… Ладно… Надо браться за дело!..
Ленинградского клуба Россиян
И заговорил, обращаясь к Эрику, проникновенно, с чувством
Там с ними ознакомились.
На конференции эстонских писателей возражал самому товарищу Липпо…
Вот ты, например, Лопатин… – А чего Лопатин? Чего Лопатин‑то?
О политических мотивах здесь нечего и говорить.
Галина Тимофеевна превратилась в заведующую отделом сбыта. Потом началась война.
Ты прав, старик!
Восторга, естественно, не испытали.
Короче медицинских работников среднего звена.
Соответственно все наоборот.
Я оставляю без последствий нанесенные мне оскорбления.
Чтобы сделать газетную карьеру, необходимы постоянные возрастающие усилия.
Всегда – Лопатин, Лопатин… Ну, я Лопатин, – басом произнес Андрей Лопатин.
Позвонили в издательство гоните, мол, этого типа.
Не мог же я увольняться из-за каждого бездарного рассказа, появившегося в Костре!..
Ходили слухи, что Дроздов бежал от алиментов.
при Обкоме вээлксэм В. Щербаков
До свидания, Верочка, мальчики! Агапова, не пропадай!.. Позвонила Борьке Левину в клинику.
Металлургический завод и швейная фабрика были своевременно эвакуированы.
Потом лениво спрыгнул на асфальт и оглядел внушительных размеров дзот, точнее – баррикаду.
Что поможет вам создать материальную базу.
Остановиться значит капитулировать. Видимо, я не рожден был для этого.
К этому меня приучили в стране, где хамство является нормой.
Члены литсекции В. Смирнов
С чудовищными усилиями, ценою всяких жертв обзаводятся, например, девушки импортными сапогами.
Но человек он был довольно умелый и работящий.
Видно, я из тех, на ком решили отыграться.
Я выпил и снова налил. Белла тащила Жбанкова в спальню. Ноги его волочились, как два увядших гладиолуса.
Каратель, полицейский, сыщик, милиционер фигуры благородные и героические.
В Америке это главное!
Звоню Котельникову
Непростительная ошибка.
Стоит ли комментировать этот зловещий, пошлый и безграмотный документ?
А это главное.
Затем появился моряк или, вернее, курсант. Даже на фотографии было видно, как тщательно он побрит.
Затормозил, буксуя, на каком‑то уровне, и все… Вспомнили, что я работаю без таллиннской прописки.
В Новосибирске у Федора Макаровича и Галины Тимофеевны родилась дочка. Назвали ее Марусей.
Кто тобой занимается?
Надо ли говорить, что это смесь вранья и демагогии?
Я же с удивлением обнаружил нечто третье.
– Для чего ты, Лопатин, стоишь на посту? Чтобы мирно спали колхозники в твоей родной деревне Бежаны…
Короче говоря, моя редакторская деятельность подвигами не ознаменовалась.
Хотя должен предупредить, что работа в госпитале не из легких.
Где за вежливым обращением чудится подвох.
Майор Никитин.
О себе я уже рассказывал в первой книге.
Ну, что я вам говорила?
Трудно представить, как много времени и сил это отнимает. А потом демонстрация импортных сапог.
Узнал, обрадовался, договорились на час. Бывший надзиратель оказался дома.
Я пошел в кэгэбэ.
И мы пойдем, сказала Эви, ты уже засыпаешь. Сейчас. Я выпил и снова налил. Пойдем.
Однако заметьте, приемы тридцать восьмого года жизнестойки.
Где душевная мягкость воспринимается как слабоумие.
Полицейские и воры чрезвычайно напоминают друг друга.
Кому-то она вообще противопоказана.
Торшер покачивался, как знамя… Варя с третьей попытки захлопнула дверцу. Взглянула на старый дом.
обрадовалась машинистка.
Спрашивается, кому мы были нужны в Америке?..
К этому времени журнал безнадежно утратил свои преимущества.
Дознались о моем частично еврейском происхождении. Да и контакты с Бушем не укрепляли мою репутацию.
«Политработа должна быть конкретной». Так объясняли Хуриеву на курсах в Сыктывкаре. – Ты понял, Лопатин?
Маленькая приемная, стул, две табуретки.
Марусины родители были необходимы в глубоком тылу. Побывать в окопах им не довелось.
Вот уеду завтра, найдешь кого‑нибудь с машиной. Эви задумалась, положив голову мне на колени.
Мокер продолжал энергично действовать.
Постучал в окошко.
Письмо вызвало чуткую реакцию наверху.
Курсанту заглядывала в лицо девица с букетиком ландышей. Целый лист занимала глянцевая школьная карточка.
Лопатин подумал и громко сказал – Поджечь бы эту родную деревню вместе с колхозом!..
Звонил в различные организации.
Некоторые теряют сознание при виде крови.
Кем я только не был в жизни!
Выглянула женщина.
Когда буду снова жениться, только с евреем, заявила она. Это почему же? Думаешь, все евреи богачи?
Приезжайте, сказал он, и если можно, купите три бутылки пива. Деньги сразу же верну.
Бесчисленные компании, танцы или просто от универмага до ратуши, мимо сияющих витрин.
Традиции Маршака и Чуковского были преданы забвению.
Многим неприятен кал.
Начиная с Толстовского фонда и кончая Лигой защиты евреев.
А тут еще начались в Эстонии политические беспорядки.
К майору Никитину,
Настроение в редакции было мрачное и подавленное.
Алиханов водку пить не стал. Он пошел в солдатский кубрик, где теснились двухъярусные нары.
Стилягой и жидовской мордой.
Мокеру назначали ежедневно по шесть деловых свиданий.
Хотя многие административные работники оказались на фронте. Лучшие из них погибли.
Требования подлинных советских ленинградцев были частично удовлетворены.
Заключенные особого режима и лагерные надзиратели безумно похожи.
Лида зашла в гастроном на улице Карья, купила пиво.
Я тебе объясню. Евреи делают обрезание… Ну. Остальные не делают. Вот сволочи! Не смейся.
Он взглянул на меня требовательно и строго.
Четыре ряда испуганных, напряженных, замерших физиономий. Ни одного веселого детского лица.
Потом стащил валенки и забрался наверх. На соседней койке, укрывшись, лежал Фидель.
Горны и барабаны заглушили щебетание птиц.
Все это обнадеживало нашего лидера.
Увидела его весь. От покосившихся антенн до выщербленных ступеней крыльца.
Минут десять прошло.
Дома в районе новостроек от подъезда до подъезда километр… Алиханов встретил ее на пороге.
Это важная проблема. Когда нет обрезания, получается смегма… Что? Смегма.
Видно, он был слегка дезориентирован американской любезностью.
Я начал что-то вяло бормотать
Иногда сапоги темнеют около вашей кровати массивные подошвы, надломленные голенища.
Руководители Дома Маяковского получили взыскания.
Группа диссидентов обратилась с петицией к Вальдхайму. Потребовали демократизации и самоопределения.
Все больше уделялось места публицистике.
И только левая щека Дроздова была на этом фоне единственным ярким пятном.
Заходит тип в очках.
Куда ни позвонишь, везде отвечают
Агентом сионизма и фашиствующим молодчиком.
В центре – группа учителей. Двое из них с орденами, возможно – бывшие фронтовики.
Это был огромный молодой человек с низким лбом и вялым подбородком.
Это нехорошие вещества… канцерогены. Вон там, хочешь, я тебе показываю? Нет уж, лучше заочно…
Вдруг он сел на постели и заговорил – Знаешь, что я сейчас делал? Богу молился… Молитву сам придумал.
Директора попросту сняли.
А Федора Макаровича и Галину Тимофеевну повысили в должности. Кто решится упрекнуть их за это?..
Среднего роста, крепкий, на инженера похож.
Заходите, например, шестого мая в одиннадцать тридцать.
Через три дня их меморандум передавало западное радио.
Да так, говорю, знаете ли, не особенно.
От дворовых глубин до перевязанных марлей банок за стеклами.
А я все думал что же происходит?
Товарищ майор?
Капитан Зверев.
А где майор Никитин?
В Союзе было по-другому.
Этими материалами заведовал Герман Беляев, хороший журналист из тех, что продаются лишь однажды.
Среди других – классная руководительница. Ее легко узнать.
Изложить? – Ну, – произнес Алиханов. Фидель поднял глаза и начал – Милый Бог!
В командировке.
К шестидесятому году Марусины родители прочно утвердились в номенклатуре среднего звена.
Еще через неделю из Москвы последовала директива усилить воспитательную работу.
Там все знакомо, ясно и понятно.
В глазах его мерцало что‑то фальшиво неаполитанское.
Язык, образ мыслей, фольклор, эстетические каноны, нравственные установки.
Моральным разложенцем и политическим диверсантом.
Ей-Богу, смущает меня кипучий антикоммунизм, завладевший умами партийных товарищей.
Это означало кого‑то разжаловать, выгнать, понизить.
А литературу не бросайте, распорядился Троицкий, пишите.
Они были руководителями предприятий и депутатами местных Советов.
Молодой Ленинград возглавил Кочурин человек невзрачный, загадочный и опасный.
Когда есть обрезание, смегма не получается. И тогда не бывает рак шейки матки. Знаешь шейку матки?
Надеюсь, Ты понял, что значит вохра?!. Так сделай, чтобы меня перевели в авиацию.
И не какой‑то жуткий разврат. Просто девушки не замужем. Выпили, автобусы не ходят, такси не поймать.
По существу, он был добрым и порядочным человеком.
Затеял какой‑то несуразный безграмотный возглас и окончить его не сумел
Таков результат обоюдного влияния.
Где же вы раньше-то были, не знающие страха публицисты?
Если тебе открыто не хамят, значит дело будет решено в положительном смысле.
И хозяин такой симпатичный.
Или, на худой конец, в стройбат. И еще распорядись, чтобы я не спился окончательно.
Изложите ваши обстоятельства.
От забытых игрушек в желтой яме с песком до этой минуты в кабине грузового автомобиля. Затем сказала
У них были все соответствующие привилегии – громадная квартира, дача, финская ореховая мебель.
Как большинство российских алкоголиков.
Все это, разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Завхоз Мелешко говорил в редакции
И даже когда хамят, еще не все потеряно.
Должен навести справки, говорит капитан.
Единственное, чего не добились авторы, так это привлечения молодых литераторов к уголовной ответственности.
Чем я обязан, Лидочка, тем попутным ветром, коего… коего… Достали пиво? Умница. Раздевайтесь.
А то у бесконвойников самогона навалом, и все идет против морального кодекса… Милый Бог!
Под окнами у них всегда дежурила служебная машина.
Ну, допустим… Ориентировочно… Статистика показывает, когда нет обрезания, чаще рак шейки матки.
Где вы таили свои обличительные концепции?
А впрочем, поживем увидим.
В доме три иконы, автограф Магомаева, эстампы, Коул Портер… По вечерам девушки танцуют, а днем работают.
Мало того, я сын армянки и еврея был размашисто заклеймен в печати как эстонский националист.
Кое-что мы, я думаю, сможем опубликовать в нашей газете.
Поскольку некоторые чиновники хамят автоматически, рефлекторно.
Могли обратиться к собственному начальству! Выдумали еще какого‑то Хайма…
По обе стороны колючей проволоки единый и жестокий мир.
Когда мне рукопись вернут?
Старуха обнимает за плечи двух натянуто улыбающихся школьниц. Слева, в третьем ряду – моя жена.
Читая это заявление, я, разумеется, негодовал.
В тюрьму шли Синявский и Гинзбург.
Такое хамство одинаково близко соловьиному пению и рычанию льва.
Но в жестко обозначенных границах своего понимания действительности.
– Ну, поехали. Машина тронулась. Малиновский, Кузьменко и Лосик облегченно вздохнули.
Я был подходящим человеком для репрессий. И меня уволили.
У меня чудовищный беспорядок. Комната производила страшное впечатление.
Однако при этом слегка гордился.
За что Ты меня ненавидишь? Хотя я и гопник, но перед законом чист.
Это я и попытался выразить.
Идет следствие.
Здесь все иначе.
Мимо проносились деревья, вывески, разноцветные окна… Они миновали центр.
А где были вы?
Предприятие, которое возглавлял Федор Макарович, считалось образцовым.
И неплохо работают. А в гости ходят к интересным людям. К журналистам, например… Митя заглянул к нам в отдел.
И потом, уже без всякой логики, заместитель редактора добавил
Ведь эти барбосы меня, так сказать, похвалили.
Одновременно в типографии был уничтожен почти готовый сборник моих рассказов.
В результате я закалился и давно уже не требую церемонного отношения к себе.
Беседуют вежливо, улыбаются, наливают кофе.
Андропова через океан критиковать не подвиг.
Оглядели Неву, как с борта теплохода. И скоро оказались в продуваемом ветрами районе новостроек.
В семидесятом году его посетил Леонид Ильич Брежнев. И тут Федор Макарович отличился.
Он был слеп ко всему, что лежало за горизонтом его разумения.
Единственная не смотрит в аппарат. Я узнавал ее на всех фотографиях.
А в Израиле нет совсем… Чего? Шейки матки… Рак шейки матки… Есть рак горла, рак желудка…
В ходе его станет ясно, какие бумаги мы приобщим к делу.
Перед корпусом заводоуправления был разбит газон.
И все это для того, чтобы рапортовать кремлевским боссам меры приняты!
Любезно тебя выслушивают.
Предупреждаю, гонорары у нас более чем скромные.
Вы Боголюбова покритикуйте.
И еще одну существенную черту усматриваю я в моем лагерном наследии.
Позвоните в среду.
Что-то подобное я могу сказать и о нашей газете.
Отметили, что называется, литературные способности.
– Я бы тут жить не согласился, – выкрикнул Кузьменко, – все дома на один манер, заблудишься пьяный. – Ветер!
Ведь не крал же я, только пью… И то не каждый день… Милый Бог! Совесть есть у Тебя или нет?
Обыкновенный газон с указателем – «Ходить по траве воспрещается!». Генеральный секретарь приехал в октябре.
На маленьком снимке, запечатлевшем группу лыжников.
Диван, заваленный бумагами и пеплом. Стол, невидимый под грудой книг. Какой‑то ржавый ятаган на стене.
Мы не хризантема.
И тут уж я вам не завидую.
Кроме того, номенклатурные должности заметно развратили его.
Тоже не подарок, говорю. Конечно, согласилась Эви. Мы помолчали.
Вот как устроен человек!
Когда Никитин вернется?
Но требования исключительно высокие.
Затем печально говорят
К этому времени трава пожелтела. Федор Макарович отдал распоряжение – покрасить траву.
Довольно скоро.
Сравнительно новый по отношению к мировой литературе штрих.
С ним была девушка. Посиди тут, сказал он ей, мой зав не в духе. Серж, ничего, она здесь посидит? Я сказал
Боюсь, не я один.
Конечно, я был не единственной жертвой. В эти же дни закрыли ипподром рассадник буржуазных настроений.
Неожиданно распахнулась дверь, и Гуревич с порога выкрикнул
Приобщили к малодоступным житейским благам.
На микроскопическом фото, сделанном возле колхозной библиотеки.
Если Ты не фрайер, сделай, чтобы капитан Прищепа вскорости лыжи отбросил.
Идем, сказала она, ты уже засыпаешь… Подожди. Надо обрезание сделать…
И ее действительно покрасили. Для этой цели был использован малярный пульверизатор.
Нас можно изредка вытаскивать с корнем, чтобы убедиться, правильно ли мы растем.
Только что было покушение на Рейгана!..
Не слышу! – откликнулся Малиновский. – Я говорю, дорогу спьяну не отыскать… – Не слышу.
Каторга неизменно изображалась с позиций жертвы.
В этот момент заглянул Боголюбов и ласково произнес
В буфете Союза журналистов прекратили торговлю спиртными напитками. Пропала ветчина из магазинов.
Сожалеем, но мы лишены удовольствия воспользоваться данными предложениями.
ГРУСТНЫЙ МОТИВ
Один наш знакомый горделиво восклицал
Мне кажется, нам это даже полезно.
Газон приобрел изумрудную субтропическую окраску. Приехал Брежнев. Подошел вместе с охраной к заводоуправлению.
В этом отношении характерна история с Лосевым.
А почему мою книжку запретили?
Немытая посуда и багровый осадок в фужерах. Тусклые лезвия селедок на клочке газетной бумаги… Идите сюда.
Меня на работе ценят даже антисемиты!
А, здравствуйте, голубчик, здравствуйте.
Я выпил полный фужер и снова налил. Ты очень пьяный, идем… Мне надо обрезание сделать.
Каторга же, увы, и пополняла ряды литераторов.
А главное, чтобы не было этой тоски… Как ты думаешь, Бог есть? – Маловероятно, – сказал Алиханов.
Хотя это уже другая тема… В общем, с эстонским либерализмом было покончено.
Боже, в какой ужасной стране мы живем!
Вот этого я сказать не могу.
Ничего. Девушка села у окна, вынула пудреницу. Митя ушел. Я продолжал трудиться без особого рвения.
АМЕРИКАНСКИЙ ДЯДЮШКА
– Я говорю, идешь, бывало, домой поддавши… – А‑а… Лосику хотелось петь. Он громко засвистел.
Лагерная охрана не породила видных мастеров слова.
Моя жена в ответ говорила
Наша фирма чересчур скромна для осуществления вашего талантливого, блестящего проекта.
Кинул взгляд на газон и пошутил – Значит, ходить воспрещается? А мы попробуем! И Брежнев уверенно шагнул на траву.
Тут более‑менее чисто.  Надзиратель откупорил пиво. Да, колоритно у вас, сказала Лида.
Таким я вас себе и представлял!..
И даже на передержанной карточке, в толпе, среди едва различимых участников молодежного хора.
Мы к литературе отношения не имеем.
– А я думаю, что пока все о’кей, то, может быть, и нет его. А как прижмет, то, может быть, и есть.
Короче, быть резким ваше право старшего, или, если хотите, право мэтра.
Лосев заведовал массовым отделом.
Можно охватить сознанием акт политического террора.
Если что-то изменится, мы вам позвоним.
Лучшая часть народа двое молодых ученых скрылись в подполье… Меня лишили штатной должности.
Затем он вопросительно посмотрел на Троицкого,
А еще лучше отрезать эту самую шейку к чертовой матери! Ты очень пьяный. И злой на меня. Я не злой.
Светофора можно было коснуться рукой. Наконец автомобиль затормозил возле узкого подъезда с мятой кровлей.
Так что мои Записки охранника своеобразная новинка.
Ладно, думаю, подожду.
Так лучше с ним заранее контакт установить… Фидель наклонился к Алиханову и тихо произнес
Проработал в Костре четырнадцать лет.
Иногда после этого даже записывают номер телефона.
Я узнавал хмурую девочку в стоптанных туфлях.
Зашел в издательство.
Я ведь по образованию гигиенист. Меня за антисанитарию к товарищескому суду привлекали.
Однако лидер не сдавался.
Таким образом, меня не унижает форма ваших слово изъявлений.
Пережил трех редакторов.
Шофер вылез из кабины, откинул борт. Мужчины спрыгнули на газон.
Эльвира страшно перепугалась.
Гитлера антисемиты ценили еще больше.
Чем же это кончилось? Ничем. Я на мятежный дух закашивал.
Рекомендовали уйти «по собственному желанию». Опять советовали превратиться в рабкора. Я отказался.
Фельетон, который я писал, назывался «ВМК без ретуши». Что такое «ВМК» начисто забыл… Как вас зовут?
Меня интересует не форма, а суть.
Это господин Довлатов, подсказал тот, из Ленинграда.
Увела меня на пожарную лестницу.
Стояло влажное и душное нью-йоркское лето.
Короче, осенью шестьдесят четверотого года я появился в Ленинграде.
Относились к нему в редакции с большим почтением.
Пора мне было ехать в Ленинград. Тем более что семейная жизнь могла наладиться.
Мы люди разных поколений. Мое поколение дрянь! А твое это уже нечто фантастическое! Почему ты злой?
Смущенную барышню в дешевом купальнике под размашистой надписью «Евпатория».
Поэт, мол, йог, буддист, живу в дерьме… Хотите пива? Я не пью. Вот деньги. Рубль одиннадцать.
Затем разгружали вещи, носили их по чистой лестнице… Стемнело… Зажглись изогнутые редкие светильники.
В тощем рюкзаке лежала Зона.
Мы писали о его аресте.
Объясните мне, что происходит?
На расстоянии люди становятся благоразумнее. Я собирал вещи на улице Томпа. Вдруг зазвонил телефон.
В мягком асфальте поблескивали колечки от содовых банок.
Его корректный тихий голос почти всегда бывал решающим.
Признать хоть какую-то логику в безумных действиях шантажиста, мстителя, фанатика религиозной секты.
Перспективы были самые неясные.
Все засмеялись, начали аплодировать. Федор Макарович от хохота выронил приветственный адрес.
– Мне в рай попасть охота. Я еще со Дня Конституции такую цель поставил.
ПЕЧАЛЬНО Я ГЛЯЖУ.
И более того, не знаю.
Они напоминали драгоценные перстни.
Что же так неожиданно вывело из равновесия умного, интеллигентного, пожилого господина?
Помню, помню, скорбно выговорил редактор, помню.
Алла Мелешко. А правда, что все журналисты мечтают написать роман? Нет, солгал я.
Какая ерунда, сказала Лида. Нет, извините, громко возмутился Алиханов.
Мало этого, кукольные пьесы Лосева шли в двадцати театрах.
Я узнал голос Буша Старик, дождись меня! Я еду! Вернее иду пешком. Денег ни копейки.
Отлично помню.
Небоскребы в Манхеттене были окутаны клубами горячего пара.
Студентку в платке возле колхозной библиотеки. И везде моя жена казалась самой печальной.
– Попадешь, – заверил его Алиханов, – в охране у тебя не много конкурентов.
Что приносило до шестисот рублей ежемесячно.
С пониманием обсудить мотивы убийства из ревности.
Начинался важнейший этап моей жизни.
Лида сунула горсть мелочи в карман. Надзиратель ловко выпил бутылку пива из горлышка.
Зато везу тебе ценный подарок… Я спустился за вином. Минут через сорок появился Буш.
Что заставило его нарушить обет молчания?
Просто намекнули, что книга запрещена.
Звезды в небе стали менее отчетливы и ярки. Гудела далекая электричка.
Еще один безымянный узник ГУЛАГа.
Потому что жизнь одна. Прошла секунда, и конец. Другой не будет… Уже час ночи, сказала Эви.
Бесчисленные кондиционеры орошали прохожих теплым дождем.
Я перевернул еще несколько страниц.
Выглядел он лучше, чем полгода назад. Я спросил Как дела? Ничего.
Язвительное пророчество Анатолия Наймана сбывалось.
Я встретился с бывшими приятелями.
Намекнули или дали соответствующее указание?
Девушка подкрасила губы и начала вертеться. Я спросил Где вы учитесь? Тут она начала врать.
Взвесить любой человеческий импульс.
Брежнев обнял Федора Макаровича и сказал – Показывай, орел, свое хозяйство!
Режущие звуки тормозов и грохот джаза сливались в одну чудовищную какофонию.
Ворюги да хулиганы… Какой уж там рай… Таких и в дисбат не примут… А я на этом фоне, может, и проскочу как беспартийный…
Кузьменко, расстелив газету, влез на стол. Вскоре зажглась тусклая лампочка на перекрученном шнуре.
Буш рассказал мне, что его держат на учете в психиатрической лечебнице. Да еще регулярно таскают в кэгэбэ.
Он так и сказал про меня безымянный!
Затем попытался еще раз, теперь уже штурмом осилить громоздкую фразу Чем я обязан, можно сказать, тому неожиданному удовольствию, коего…
Я становился прогрессивным молодым автором.
Общаться нам стало трудно.
Что побудило его ругаться и топать ногами, опускаясь до лагерной фени?
– Я и то думаю, – согласился Фидель, – публика у нас бесподобная. …К десяти часам перепилась вся рота.
Четырехкомнатная квартира, финская мебель, замша, поездки на юг Лосев достиг всех стандартов отечественного благополучия.
В основе политического террора лежит значительная идея.
Потом они мылись в душе. Варя распаковала узел с бельем, достала полотенце.
С этого момента Брежнев покровительствовал Татаровичу… Маруся росла в обеспеченной дружной семье.
Я пойду к Акселю Тамму.
Я выпил и снова налил. И сразу же куда‑то провалился. Возникло ощущение, как будто я на дне аквариума.
Затем Буш слегка оживился и понизил голос Вот тебе сувенир на память. Он расстегнул пиджак.
То есть меня не печатали.
Еще одно жертвоприношение коммунистическому Молоху.
Полегче стало, доверительно высказался он. Вы филолог? спросила Агапова. Точнее лингвист.
Достал из‑за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул мне его с довольным видом.
Втайне он писал лирические стихи, которые нравились Бродскому.
Допустим, идея национального самоопределения.
Увидел молодого человека в шестигранной кепке, старушку, заслонившуюся рукой, неизвестную балерину.
Все, что я писал, было одобрено на уровне рядовых журнальных сотрудников.
Во дворе ее окружали послушные и нарядные дети. Дом, в котором они жили, принадлежал горкому партии.
Через некоторое время оно было совсем мокрым. – Мальчики, – сказала Варя, – я ненадолго отлучусь.
Я занимаюсь проблемой фонематичности русского «Щ»… Есть такая проблема?
Неожиданно Лосев подал документы в ОВИР.
Какая‑то драматическая студия, какая‑то пантомима, югославский режиссер вызывает ее на съемки.
Возник какой-то психологический барьер.
Чем мы так досадили вам, господин Боголюбов?
Затем невидимые инстанции тормозили мои рукописи.
Очередную смену набрали из числа тех, кто мог ходить. Старшина Евченко уверял, что мороз отрезвит их.
Идея социального равенства.
Что это? спросил я. Стенгазета. Какая стенгазета? Местного отделения кэгэбэ.
Я же сообщила вам о запрете неофициально.
Мокер ходил по улице в костюме-тройке, дарованном ему синагогой.
В специальной будке дежурил милиционер, который немного побаивался жильцов.
Одна из наиболее животрепещущих… Слушайте, что произошло?
Еще один свидетель кровавой агонии большевизма.
Кто управляет литературой, я так и не разобрался.
Идея всеобщего благоденствия.
Все раскачивалось, уплывало, мерцали какие‑то светящиеся блики… Потом все исчезло… …Проснулся я от стука.
– Куда это? – спросил майор. – Так я ж ассигновала… – Деньги есть, – сказал Кузьменко, – вот и вот.
В Костре началась легкая паника.
Что-нибудь скажу.
Мне попалась фотография артиста Яковлева. Точнее, открытка с его изображением.
По казарме бродили чекисты, волоча за собой автоматы и гитары. Двоих уже связали телефонным проводом.
Я могу ответить на этот вопрос.
Видишь название «Щит и меч». Тут масса интересного. Какого‑то старшину ругают за пьянку.
Чем я обязан неожиданному удовольствию лицезреть?.. Надзиратель опрокинул вторую бутылку.
Мол, ходят слухи.
Сами идеи достойны, подчас благородны.
Потом с еще большим трагизмом редактор добавил
Вера Панова рассказывала.
Маруся росла счастливой девочкой без комплексов. Она хорошо училась в школе, посещала кружок бальных танцев.
Их уложили в сушилке на груду тулупов. В ленинской комнате охранники затеяли игру.
Вошел Жбанков. На нем был спортивный халат. Я лежал поперек кровати. Жбанков сел рядом. Не спрашивай.
Мы досадили вам фактом нашего существования.
Зовут режиссера Йошко Гати. Но какой‑то «Интерсин» валюту не переводит…
Есть статья о фарцовщиках. А вот стихи про хулиганов Стиляга угодил бутылкой В орденоносца‑старика!
Вызывают безусловный протест лишь чудовищные формы реализации этих идей.
Ждите, когда он сам вас известит.
И все же не падайте духом!
Мы готовим радиопередачу «Встреча с интересным человеком». Необходим герой с оригинальной биографией.
До семидесятого года в эмиграции царил относительный порядок.
Из седовласого затылка Кровь хлещет, будто с родника… А что, сказал Буш, неплохо…
Она называлась «Тигр идет». Все уселись за стол. Выпили по стакану зверобоя. Затем ефрейтор Кунин произнес
Когда я буду стариком, объявил Жбанков, напишу завещание внукам и правнукам.
– Я тоже хотел бы участвовать в расходах, – заявил Малиновский, – пиетета к алкоголю не испытываю, однако… Тут шесть рублей.
Однажды ей довелось быть на приеме в Кремле.
Снизу каллиграфическим почерком было выведено «Лена!
А тут дезертир в редакции.
Отшумели прения и споры.
Друзья кончали университет, серьезно занимались филологией.
Религиозное возрождение ширится!
У нее был рояль, цветной телевизор и даже собака.
В руках он держал бесформенный советский портфель эпохи Коминтерна.
Уже в издательстве мне показалось, что люди здороваются смущенно.
– Тигр идет! Участники игры залезли под стол. – Отставить! – скомандовал Кунин.
Выступал Никита Хрущев.
В политическом террористе мы готовы увидеть человека, фанатичного, жестокого, абсолютно чуждого нам.
Волна протестов нарастает!
Надеюсь, хватит? Лосик покраснел. – Малый сходит, – произнес Кузьменко. – Ну‑ка, малый, сходи!
Потом начал рассказывать, как ему удалось завладеть стенгазетой Вызывает меня этот чокнутый Сорокин.
Вы филолог. Точнее лингвист. Бывший надзиратель. Человек многоплановой жизни… У вас многоплановая жизнь?
Распределились должности и звания.
Это будет одна‑единственная фраза. Знаешь какая? Ну?
Разумно действовал один Сахарнов.
На работе то же самое.
Но человека.
Служение искусству требует всего человека, без остатка. Рафик Абдуллаев»… Я раскрыл последнюю страницу.
Как благородно эволюционировало вранье за последние двести лет!
Он как следует выпил и поэтому говорил долго.
День проходит, второй, третий.
Затевает свои идиотские разговоры. Я опровергаю все его доводы цитатами из Маркса. Сорокин уходит.
Там хранилась удобная складная вешалка.
Участники вылезли из‑под стола. Снова выпили зверобоя. После чего ефрейтор Кунин сказал – Тигр идет!
Советская идеология мертва!
Звоню капитану.
Лавровые венки повисли на заслуженных шеях.
В частности, он сказал
Мы готовы критиковать его программу.
Это будет одна‑единственная фраза «Не занимайтесь любовью с похмелья!» И три восклицательных знака.
Он хотел, чтобы вся эта история прошла без лишнего шума.
Подхваченные теплым ветром начала шестидесятых годов, они интеллектуально расцвели.
И вдруг у меня перехватило дыхание. Даже не знаю, чему я так удивился.
Оставляет меня в своем педерастическом кабинете. Я думаю что бы такое захватить Сереге на память?
Последнее время да, честно ответил надзиратель.
Остальные жаждали крови, требовали собрания, буйных дискуссий.
Жизнь ее состояла из добросовестной учебы плюс невинные здоровые развлечения – кино, театры, музеи.
Оспаривать его идеи.
Но почувствовал, как у меня багровеют щеки.
В том числе и Беляев.
У дочери товарища Полянского была недавно свадьба.
Пока, говорит, никаких известий.
«Когда я наконец буду старше их всех?!» – подумал Гена Лосик. Гена вернулся с оттопыренными карманами.
Раньше врали, что есть жених, миллионер и коннозаводчик. Теперь врут про югославского режиссера.
Затем накатила третья волна эмиграции.
Тоталитаризм обречен!..
В метро наш лидер, достав ее из портфеля, быстро раздевался.
И все опять залезли под стол. – Отставить! – скомандовал Кунин… На этот раз кто‑то остался под столом.
Помню, мы выпивали с ним около здания Штаба.
Худо мне. Совсем худо. И подлечиться нечем. Ты же все и оприходовал. А где наши дамы? Готовят завтрак.
А я безнадежно отстал.
Молодым преподнесли абстрактную картину.
Пытаться спасти в нем живую, хоть и заблудшую душу.
Затем – второй и третий. Затем надломился сам Кунин.
Занятия физкультурой облегчили ей муки полового созревания.
Я увидел квадратную фотографию, размером чуть больше почтовой марки.
Вижу на шкафу стенгазета. Схватил, засунул под рубаху. Дарю тебе в качестве сувенира…
Пусть мне рукопись вернут.
И Беляев спросил
Пиджак и жилет терпеливо держал он на вытянутой руке.
На столе уже белели тарелки. Пепельница была набита окурками.
Расскажите поподробнее о ваших филологических исследованиях. Желательно, в доступной форме.
Она мне решительно не понравилась.
Он уже не мог произнести «Тигр идет!» Он дремал, положив голову на кумачовую скатерть…
Давай, говорю, сожжем ее к черту! От греха подальше. Давай, согласился Буш.
Звоните в пятницу.
Как и всякая человеческая общность, мы разнородны.
Знаешь, почему уезжает твой друг?
Окончив школу, Маруся легко поступила в институт культуры.
Эльвира молчит.
Около двенадцати прибежал инструктор Воликов с криком – Охрана, в ружье! Его окружили.
Казалось бы, редактор говорил нормальные вещи.
Хлестаков был с Пушкиным на дружеской ноге, а мой знакомый Геныч вернулся из Москвы подавленный и тихий Олжаса Сулейменова увидел в ЦУМе.
Узкий лоб, запущенная борода, наружность матадора, потерявшего квалификацию. Это была моя фотография.
Через три минуты он сказал
Любое злодеяние мы стараемся объяснить несовершенством человеческой природы.
Галстук с изображением американского флага делал Мокера похожим на удавленника.
Надо вставать. Лийвак ждет… Жбанков пошел одеваться. Я сунул голову под кран. Потом сел за машинку.
Выпускники его, как правило, заведуют художественной самодеятельностью.
– На питомнике девка кирная лежит, – объяснил инструктор, – может, с высылки забрела…
Варя переодевалась, заслонившись дверцей шкафа. Она появилась в строгом зеленом костюме.
Видно, хочет жить по-человечески.
Однако слушать его почему-то не хотелось.
Мы разорвали стенгазету на клочки и подожгли ее в унитазе. Я начинал опаздывать. Вызвал такси.
Среди нас есть грешники и праведники.
Если не ошибаюсь – с прошлогоднего удостоверения. На белом уголке виднелись следы заводской печати.
В доме товарища Полянского была, как известно, свадьба.
Ослабить узел было невозможно.
Я напоминал фронтовика, который вернулся и обнаружил, что его тыловые друзья преуспели.
В нескольких километрах от шестого лагпункта был расположен поселок Чир.
На работе какая-то странная обстановка.
И вдруг начали танцевать.
Когда‑то человек гордился своими рысаками, а теперь… вельветовыми шлепанцами из Польши.
У него в Америке богатый дядя.
Я вам лучше дам свой реферат. Что‑то я плохо соображаю. Где‑то здесь. Сейчас найду…
В нем жили сосланные тунеядцы, главным образом – проститутки и фарцовщики.
Буш поехал со мной на вокзал. На перроне он схватил меня за руку Что я могу для тебя сделать?
То, что происходит в Америке, находится за объяснимой гранью добра и зла.
Однако Маруся была уверена, что найдет себе работу получше. Допустим, где‑то на радио или в музыкальном журнале.
Это было что-то жуткое.
Минуты три я просидел не двигаясь. В прихожей тикали часы. За окном шумел компрессор.
Да брось ты, Герман!
Завязать его Виля мог только перед зеркалом.
На высылке они продолжали бездельничать.
Или мне все это кажется.
В этом ей могли помочь родители.
Даже интеллигентные люди врут, что у них приличная зарплата.
И наконец, он сказал
Чем я могу тебе помочь? Все нормально, говорю.
Мои ордена позвякивали, как шутовские бубенцы.
Покидая сабвей, Мокер вновь одевался.
Буш на секунду задумался, принимая какое‑то мучительное решение. Хочешь, сказал он, женись на Галине?
Многие из них были уверены, что являются политическими заключенными… Парни толпились возле инструктора.
Редактору было за восемьдесят.
Слышалось позвякивание лифта. А я все сидел. Хотя, если разобраться, что произошло? Да ничего особенного.
Зачем ему американский дядюшка!
Как я уже говорил, в доме товарища Полянского играли свадьбу.
Пятница наступила.
Через пять минут текст был готов. «Дорогой и многоуважаемый Леонид Ильич!
Во имя чего решился на преступление Джон Хинкли?
На переговоры шел в костюме.
С тринадцати лет Марусю окружали развитые, интеллигентные, хорошо воспитанные юноши.
– У Дзавашвили есть гандон, – сказал Матыцын, – я видел. – Один? – спросил Фидель.
Ее гладкая прическа напоминала бутон. Майор распечатал бутылки, зажав их коленями.
Я побывал на студенческих вечеринках.
Я сам всегда рублей двадцать прибавляю, хотя действительно неплохо зарабатываю… Ладно… Стала она врать.
Уступаю как другу. Она может рисовать цветы на продажу. А через неделю родятся сиамские котята.
Светила математики и герои черного рынка.
Молодой поэт читал стихи.
У Лосева отец известный драматург.
Маленький, толстый, подвижный, он напоминал безмерно истаскавшегося гимназиста.
Хочу поделиться с Вами радостным событием.
Скрипачи и наркоманы.
Жена поместила в альбом фотографию мужа. Это нормально. Но я почему‑то испытывал болезненное волнение.
Маруся так привыкла к дружбе с ними, что редко задумывалась о любви.
– Банальный гандон не поможет, – уверял Матыцын, – знаю я этих, с высылки… У них там гонококки, как псы… Вот если бы из нержавейки…
Рассказывал кошмарные лагерные истории.
И, получив отказ, снова раздевался в метро.
Они показались мне слишком заумными.
И сам он зарабатывает неплохо.
Женись, не пожалеешь! Я, говорю, в общем‑то, женат. Дело твое, сказал Буш. Я обнял его и сел в поезд.
Решил не звонить, а пойти в кэгэбэ.
Диссиденты и бывшие работники партаппарата.
Алиханов метнулся к напластованиям бумаги. В другой раз, успокоила Лида. Мы, очевидно, еще встретимся.
Тут Панова не выдержала.
– Тоже мне, доцент! – рассердился Воликов. – Личный гандон ему подавай! Будешь на очереди…
Каждый из окружавших ее молодых людей готов был стать верным поклонником.
Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился.
Я в таких случаях молчу пусть. Бескорыстное вранье это не ложь, это поэзия.
Так что причина не в этом.
В истекшем году мне удалось достичь небывалых трудовых показателей.
Мотивы, рассматриваемые следствием, неправдоподобно убоги.
Бывшие заключенные и бывшие прокуроры.
Буш стоял на перроне один. Кажется, я не сказал, что он был маленького роста. Я помахал ему рукой.
Мне было трудно сосредоточиться, чтобы уяснить его причины. Значит, все, что происходит, – серьезно.
Дроздов между тем нашел себе временную работу.
Я надоила с одной коровы…» («…с одной коровы» я написал умышленно.
А я тебе говорю, не унимался Беляев, что дядя существует.
Варя нарезала колбасу, затем достала стопки. Стопки были завернуты в газету, каждая отдельно.
Чтобы им было труднее отделаться.
Если я впервые это чувствую, то сколько же любви потеряно за долгие годы?..
Встала и говорит Хрущеву Все ясно.
Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией.
Меня деликатно слушали и возвращались к актуальным филологическим темам Пруст, Берроуз, Набоков.
Я даже почему‑то уверен, что ее вовсе не Аллой звали… Потом явился Кленский.
Устроился на базу перетаскивать свиные туши и рыбу.
Захожу в приемную.
Алиханов лежал и думал, какие гнусные лица у его сослуживцев. «Боже, куда я попал?!» – думал он.
Причем миллионер, и даже нефтяной король.
дорогой Никита Сергеевич!
Каждый поклонник готов был жениться на миловидной, стройной и веселой дочери Татаровича.
Ну все, говорит, триста строк у ответсека в папке. Можно и расслабиться.
Все это казалось мне удивительно пресным.
В ответ Буш поднял кулак «рот фронт!». Затем растопырил пальцы «виктори!». Поезд тронулся.
Эта свадьба явилась могучим источником познания жизни для вас.
Спускается новый, в очках.
Закончилось все это довольно грустным инцидентом.
В этом обороте звучала жизненная достоверность и трогательное крестьянское простодушие). Конец был такой
Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи.
Евреи, православные, мусульмане и дзэн-буддисты.
Шестой год я живу в Америке. Со мной жена и дочь Катя.
Пока разливали водку, царила обычная русская тишина. – С новосельем! – объявил майор.
Мне надоело спорить
А может, ты и прав.
– Урки, за мной! – крикнул Воликов. – Люди вы или животные?! – произнес Алиханов. Он спрыгнул вниз.
Нам известно заключение психиатрической экспертизы.
У меня не хватало сил обдумать происходящее. Я не знал, что любовь может достигать такой силы и остроты.
При этом в нас много общего.
Покупая очередные джинсы, Катя минут сорок топчет их ногами. Затем проделывает дырки на коленях…
Но вышло совсем по‑другому. Дело в том, что Маруся полюбила еврея…
Еще больше поразило меня другое.
Я мигом закруглил свой фельетон. Написал что‑то такое «…Почему молчали цеховые активисты?
Я был одержим героическими лагерными воспоминаниями.
«…И еще одно радостное событие произошло в моей жизни.
Дроздов украл килограмма четыре мороженого трескового филе.
Это у нас предварительная беседа. Мне хочется спросить. Вы были надзирателем, это опасно, рискованно?
В его мемуарах снисходительно упоминались Набоков.
Наш тоталитарный опыт.
Недавно в Бруклине меня окликнул человек. Я присмотрелся и узнал Гришаню.
Могу я видеть капитана Зверева?
В редакции повторялась одна и та же фраза Ведь он хорошо зарабатывал.
Всем, у кого было счастливое детство, необходимо почаще задумываться о расплате.
Куда глядел товарищеский суд?
Бунин, Рахманинов, Шагал.
Естественно, что я подружился с такими же многострадальными, голодными авторами.
Почаще задавать себе вопрос – а чем я буду расплачиваться?
А майор Никитин?
Болезненная чувствительность к демагогии.
Сунул ледяной брикет под рубашку.
– Попретесь целым взводом к этой грязной бабе?! – Политику не хаваем! – остановил его Фидель.
Я произносил тосты в честь умерщвленных надзирателей и конвоиров.
Я подумал «Если у меня сейчас трясутся руки, что же будет потом?» В общем, я собрался и поехал на работу…
Джон Хинкли признан вменяемым, то есть нормальным человеком.
Того самого, который вез меня из Ленинграда. Мы зашли в ближайший ресторан.
Это были самолюбивые, измученные люди.
Идиосинкразия к пропагандистской риторике.
Людям в голову не приходило, что можно руководствоваться какими-то соображениями помимо денежных.
Час ехал таким образом в сабвее.
Коммунисты нашей фермы дружно избрали меня своим членом!» Тут уже явно хромала стилистика.
Веселый нрав, здоровье, красота – чего мне это будет стоить?
Да и не могло им такое в голову прийти.
Ведь давно известно, что алчность, умноженная на безнаказанность, кончается преступлением!..»
Прошло лет шесть, началась эмиграция. Евреи заговорили об исторической родине.
Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми.
Он успел переодеться в диагоналевую гимнастерку. – Ты же в рай собирался?
Гришаня рассказал, что отсидел всего полгода. Затем удалось дать кому‑то взятку, и его отпустили.
Варя покраснела и некстати ответила – Вас также. Потом она заплакала, и уже с трудом можно было расслышать
Официальный неуспех компенсировался болезненным тщеславием.
Филе начало таять.
Ведь тогда каждому следовало бы признать Человек бежит от нас!
Изложите свои обстоятельства мне.
Раньше полноценному человеку нужны были дубленка и кандидатская степень.
– Мне и в аду не худо, – сказал Фидель. Алиханов стоял в дверном проеме. – Всякую падаль охраняем!..
Во что мне обойдется полный комплект любящих, состоятельных родителей?
Алиханов неохотно задумался. Риск, конечно, был. Много водки пили. Лосьоном не брезговали.
Я рассказывал о таких ужасах, которые в своей чрезмерности были лишены правдоподобия.
Умел брать сумей дать, философски высказался Гришаня. Я спросил его как Буш? Он сказал
Ну, пошли, говорит Кленский, сколько можно ждать?! Я сдал фельетон, и мы позвонили Шаблинскому.
И пороки у нас общие.
ЧЕМ ХУЖЕ, ТЕМ ЛУЧШЕ
Годы жалкого существования отражались на психике.
Переделывать не было сил… Завтракать, позвала Белла. Эви нарезала хлеб. Я виновато с нею поздоровался.
Теперь к этому добавился израильский вызов. О нем мечтал любой интеллигент.
И вот на девятнадцатом году Маруся полюбила еврея с безнадежной фамилией Цехновицер.
Сами хуже зеков!.. Что, не так?!. – Не возникай, – сказал Фидель, – чего ты разорался?!.
Американский юноша стреляет в президента, чтобы обратить на себя внимание малознакомой женщины.
Я всем надоел.
– У меня, кроме вас, никого… Выпивали не спеша.
Высокий процент душевных заболеваний свидетельствует об этом.
Понятия не имею. Шаблинского назначили ответственным секретарем… Мы договорились, что созвонимся.
Например, Боголюбов писал
Он искренне реагировал на призыв У Розки сессия. Денег восемь рублей. Завтра у меня творческая среда.
В ответ радужная улыбка и задушевное «Как ты себя чувствуешь?» Хуже некуда, говорю.
В сущности, еврей – это фамилия, профессия и облик.
Даже если не собирался эмигрировать. Так, на всякий случай. Сначала уезжали полноценные евреи.
У Дроздова подозрительно закапало из брюк.
Вдруг оказалось, что на подоконнике уже теснятся какие‑то банки. Диван накрыт яркой материей.
Нравственная и политическая дезориентация.
Как говорится, одно к одному… Мы собрались на лестничной площадке возле лифта.
Бытует деликатный тип еврея с нейтральной фамилией, ординарной профессией и космополитической внешностью.
Да и не желали в мире призраков соответствовать норме.
Я начал понимать их стратегию.
Кроме того, от него запахло рыбой.
За ними устремились граждане сомнительного происхождения. Еще через год начали выпускать русских.
. Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин.
Настолько, что два индуса, ворча, пересели.
Беда угрожает стране, где такое становится нормой!
Летом семьдесят шестого года я опять послал книгу в издательство.
И помни, в народе меня зовут – отважным… – Кончайте базарить, – сказал верзила Герасимчук.
Среди них по израильским документам выехал наш знакомый, отец Маврикий Рыкунов.