rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
В книге Раисы Орловой наличествуют два плана – внешний и внутренний, историко‑научный и общественно‑публицистический.
Справа расстилалась невозмутимая гладь мещанского благополучия.
Вижу, стоит поодаль мой любимый киноактер Чарльз Бронсон. Я к нему. Заканчивая эту историю, Высоцкий говорил
– Пропаганда? – насторожился француз. – Господа, – вмешался Дебоширин, – не будем касаться политики.
А он был (и слава Богу – есть) – настоящий писатель. И больше никто. Этого достаточно. Сегодня мы публикуем…»
Видит – разгромленная контора. Заглянул. На полу – шикарный ундервуд с развернутой кареткой.
– Все‑таки Бог есть! Аксенов ехал по Нью‑Йорку в такси. С ним был литературный агент.
И так далее… Речь шла о поразительном, невыносимом, странном человеке.
Алик собственными руками починил водопровод и крышу. Затем электрифицировал гараж.
Вернемся к литературе. – Вы читали мои произведения? – спросил Трюмо.
Американец задает разные вопросы. В частности
Тяжелый, из литого чугуна. Погрузил его Никулин в брезентовый мешок.
Как вам мои первые страницы? Высылаю следующий отрывок. Эр. Пять. В нашей русской колонии попадаются чудные объявления.
– Читал ли я ваши произведения? – замешкался Красноперов.
У него была смешная и даже вызывающая фамилия. Вернее, псевдоним – ДАР. История псевдонима такова.
Фабула исследования развивается в соответствии с датами публикаций Хемингуэя на русском языке, с различными вехами его довольно бурной биографии, с разнообразными партийными документами и причудливыми веяниями в нашей общественной жизни.
Так я и брел, спотыкаясь, узкой полоской земли между этими двумя океанами.
– Отчего большинство русских писателей‑эмигрантов живет в Нью‑Йорке?
Думает «Шрифт я в Москве поменяю с латинского на русский».  В общем, таскал Лев Никулин этот мешок за собой.
Напротив моего дома висит объявление ТРЕБУЕТСЯ ШВЕЙ! Чуть левее, на телефонной будке
Лена тем временем ушла из своей парикмахерской.
– Напрасно, – вымолвил эссеист, – смею думать, они гениальны.
Как раз в этот момент чуть не произошла авария. Шофер кричит в сердцах по‑русски «Мать твою!..»
Если при Сталине талантливых писателей сначала издавали, затем обливали грязью в печати и, наконец, расстреливали или уничтожали в лагерях (Бабель, Пильняк, Мандельштам), то теперь никого не расстреливали, почти никого не сажали в тюрьму, но и никого не печатали.
Лора покупала занавески и керамическую утварь. Дом был красивый, уютный и сравнительно недорогой.
Человека звали Давид Яковлевич Ривкин. Инициалы – Д. Я. Р. Сначала он так и подписывался – ДЯР.
Устроилась на работу в издательство «Советский писатель» – корректором. Для меня это было сюрпризом.
Месяца три надрывался. По ночам его караулил. Доставил в Москву. Обратился к механику. Тот говорит
Двоюродный брат злобно называл его «мавзолеем». Друзей у Алика и Лоры не было.
ПЕРЕВОДЫ С РУССКОГО И ОБРАТНО. СПРОСИТЬ АРИКА… Когда‑то Мищук работал в аэросъемочной бригаде.
В последние годы я занимаюсь фольклором… Фольклор, фольклор, как бы это перевести?
Лучшие писатели, уподобляясь заговорщикам, писали, как говорится, «в стол», а менее честные и стойкие верой и правдой служили государству, получая за это доступ к очень заманчивым материальным благам.
Они считали друзьями тех, кто приходит в гости. Двоюродного брата приглашали все реже.
Затем все стали называть его Дар. И это правильно.  Была даже такая эпиграмма Хорошо быть Даром, Получая даром
Вася говорит агенту «Понял?» Рубин вспоминал – Сидим как‑то в редакции, беседуем. Заговорили о евреях.
– Фольклор так и будет – фольклор, – сказал Дебоширин.
Я и не знал, что она такая грамотная. Как не знал и многого другого. И не знаю до сих пор…
Зато все чаще приходили американские друзья. Например, менеджер Алика – Сет Эплбаум, веселый и шумный толстяк.
Каждый год по новой Книжечке Пановой!.. Короче, напечатали мы его прозу.
– Это же машинка с еврейским шрифтом. Печатает справа налево… Так наказал политработника еврейский Бог.
Он был хорошим пилотом. Как‑то раз он даже ухитрился посадить машину в сугроб.
Это было время великих иллюзий, огромных надежд. Увы, этим иллюзиям не суждено было осуществиться.
Развивающаяся параллельно всему этому, внутренняя, аналитическая часть книги посвящена взаимодействию творчества Хемингуэя, его эстетической и нравственной программы – с сознанием аудитории, причем на разных исторических этапах, в силу тех или иных событий, а также – вопреки этим событиям.
А Воробьев как закричит «Евреи, евреи… Сколько этот антисемитизм может продолжаться?!
Через год произошел у нее конфликт с властями. Это было так. Издательство выпустило дефицитную книгу Ахматовой.
Больше года он приходил с невестой Шеллой Роуч. Как‑то раз Сет пришел один. На вопрос «Где Шелла?» – ответил
При том что у него завис клапан в цилиндре и фактически горел левый двигатель.
Далеко не все мои друзья разделяют эту крайне пессимистическую точку зрения.
На долю сотрудников пришлось ограниченное количество экземпляров.
– Мы расстались. Я был в отчаянии. Затем купил новый автомобиль и поменял жилье. Теперь я счастлив…
Вот только зря он начал спекулировать рыбой, которую привозил из Африканды.
Я, между прочим, жил в Казахстане. Так казахи еще в сто раз хуже!..» Нью‑Йорк.
Молодого Шемякина выпустили из психиатрической клиники. Миша шел домой и повстречал вдруг собственного отца.
– В центре моей диссертации, – продолжил Трюмо, – лежит окулистический разбор сказки «Красная Шапочка».
Я написал Давиду Яковлевичу любезнейшее письмо. Получаю ответ «Дорогой Сережа!
Некоторые стараются меня переубедить. Они говорят мне «Но ведь существуют же талантливые книги.
Лора и Алик жили хорошо, но экономно. Каждый месяц они выплачивали банку тысячу долларов.
Кого‑то обошли совсем, и в том числе – мою жену. Она пошла к директору издательства. Выразила ему свои претензии.
Раиса Орлова показывает, как хемингуэевский кодекс мужественного поведения в безнадежных обстоятельствах становился опорой для советского человека, как герои Хемингуэя, подавляющие свои чувства во имя долга, становились для наших соотечественников спасительным или хотя бы утешительным примером.
– Чуть подробнее? – заинтересовался наш герой. – Не выпить ли? – сказал Дебоширин.
Удается же некоторым писателям обходить цензурные преграды.
Отец и мать его были в разводе. Полковник в отставке спрашивает – Откуда ты, сын, и куда?
Захожу в русскую книжную лавку Мартьянова. Спрашиваю книги Довлатова и Уфлянда – взглянуть.
Мищук выменивал ее у ненцев и отдавал дружку‑халдею по шесть рублей за килограмм.
Кондрашев в ответ сказал, понизив голос – Вы не улавливаете сложного политического контекста.
– Я выдвинул, – продолжал мсье Трюмо, – оригинальную идею.
Плюс – телефон, электричество, газ, развлечения… Они любили путешествия, мюзиклы и слабые коктейли.
Был очень рад вашему дружескому письму. Но Первое. Впервые за Семьдеят лет своей жизни я прочитал, что я многоуважаемый!
Существует же какая‑то лазейка между совестью и подлостью… И так далее».
В ответ на это я рассказываю им одну и ту же притчу.
Они хотели завести собаку, но передумали. Собака могла испортить ковры. А грабителей в их пригороде не было.
И что все, написанное мною, – „превосходно“.
Большая часть тиража отправлена за границу. Мы обязаны заткнуть рот буржуазной пропаганде.
– Домой, – отвечает Миша, – из психиатрической клиники. Полковник сказал – Молодец! И добавил
Мищуку долго везло, потому что он не был жадным. Как‑то радист одээс передал ему на борт
Глуховатый хозяин с ласковой улыбкой выносит роман Алданова и тыняновского «Кюхлю».
Лора и Алик слышали, что некоторым эмигрантам живется плохо.
Эта притча банальна, но при этом она довольно точно выражает суть происходящего.
Персонажи Хемингуэя, как и советские люди, то и дело, по выражению Маяковского, «наступали на горло собственной песне», но при этом Раисой Орловой тонко подмечено, что подобие хемингуэевского кодекса тем правилам, которые внедрялись в души советских людей, было обманчивым, а суть этих двух этических программ – диаметрально противоположной.
Этот гнилой аппендикс вашей ленинградской благовоспитанности – отметаю.
Я сумел доказать, что у внучки не могло быть красной шапочки. Известно, что красный цвет отпугивает волков.
Представьте себе, что у вас есть мать. Что она живет, допустим, в Милуоки вместе с вашим братом.
Недаром охотники пользуются заграждениями, увешанными красными флажками.
Второе. Не следовало корить меня за грамматические ошибки.
Вероятно, это были нездоровые люди с паршивым характером. Вроде двоюродного брата.
– Заткните мне, – попросила Лена… Так между нами образовалось частичное диссидентское взаимопонимание…
– Тебя ждут «вилы»… Тебя ждут «вилы»… – Вас понял, вас понял, – ответил Мищук.
– Где только мы, Шемякины, не побывали! И в бою, и в пиру, и в сумасшедшем доме! Я был на третьем курсе ЛГУ.
Удивительно, что даже спички бывают плохие и хорошие. В Лондон отправилась делегация советских киноработников.
Волк не решился бы съесть обладательницу красной шапочки. Отсюда – вывод. Либо там фигурирует не волк, а бык.
Ибо, во‑первых, – это результат законного старческого маразма.
Чем бы ни жертвовали герои Хемингуэя в борьбе за дело, которое они считали правым, никто из них, тем не менее, не писал доносов, не выдавал на расправу колхозникам собственного отца и не сопровождал демагогические лозунги партийных вождей – бурными, долго не смолкающими аплодисментами, переходящими в овацию.
Шли годы. Росла наша дочка. Она говорила, подразумевая мой японский транзистор
И вдруг вы узнаете, что ваша мать тяжело заболела и попала в госпиталь. Вы посылаете брату телеграмму с вопросом
Можно ли считать здоровым человека, который пьет из горлышка?.. Алик и Лора жили дружно.
Затем он без сожаления выбросил над Енисеем девять мешков розовой кумжи.
Но это противоречит фабуле Перро. Либо волк был дальтоником!
– Я твое «бибиси» на окно переставила… Мы жили бедно, часто ссорились. Я выходил из себя – жена молчала.
«Что с матерью? Отвечай немедленно!» Брат немедленно отвечает примерно следующее
В результате чего лучшие молодые писатели (мои друзья и воспитанники) были выгнаны из средней школы, не достигнув шестого класса.
Среди них был документалист Усыпкин. На второй день он исчез. Коллеги стали его разыскивать. Обратились в полицию.
Они жили так хорошо, что Лора иногда восклицала – Милый, я такая счастливая!
Зашел по делу к Мануйлову. А он как раз принимает экзамены. Сидят первокурсники. На доске указана тема
Но вот когда Мищук украл рулон парашютного шелка, его забрали. Знакомый радист передал друзьям в Африканду
«У нас в Милуоки скверная погода». Дальше идет талантливое и яркое описание климата в Милуоки.
– Меня чрезвычайно заинтересовало ваше открытие, – произнес Красноперов.
Во‑вторых, я с юных лет борюсь против высшего (а также – среднего) образования.
Молчание – огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие…
Они жили так хорошо, что даже придумывали себе маленькие неприятности. Алик, хмурясь, говорил
Но о матери – ни слова. Вы начинаете еще больше волноваться. Вы посылаете еще одну телеграмму с тем же вопросом
– Малыш испекся, наматывается трояк… Мищука направили в итэка‑пять. Он знал, что, если постараться, можно споловинить.
– В дальнейшем я намерен подвергнуть окулистическому разбору «Красное и черное» Стендаля.
Поэтому углубление в мир Хемингуэя становилось для советского человека если не бунтом, то во всяком случае – формой бегства от действительности с ее метростроями, днепрогэсами и гидроцентралями, с ее громыхающими одами и клубящимися эпопеями, а главное – с ее приматом коллектива над личностью.
Скажу вам честно – Фолкнера я люблю не только за его абсолютную грамотность.
«Образ лишнего человека у Пушкина». Первокурсники строчат. Я беседую с Мануйловым. И вдруг он спрашивает
Им сказали – Русский господин требует политического убежища. Коллеги захотели встретиться с беглецом.
«Что с матерью?» Брат отвечает «Транспорт у нас в Милуоки работает плохо».
А потом и «Зеленые цепочки» Матвеева. – За ваш успех! – произнес Красноперов.
Мищук стал передовиком труда, активистом, читателем газеты «За досрочное освобождение».
Я все жаловался на отсутствие перспектив. Лена говорила – Напиши две тысячи рассказов. Хоть один да напечатают…
Он сидел между двумя констеблями. – Володя, – сказали коллеги, – что ты наделал?!
Даже Володя Марамзин узнал меня только благодаря книжке моих рассказов лет за десять до того, как подружился с Борей Вахтиным.
Я прошу тебя – будь осторожнее. – Не беспокойся, дорогая. У меня прекрасная реакция…
А главное, записался в эсвэпэ (секция внутреннего порядка).
Дебоширин позвал официанта и заказал три бифштекса.
– Сколько необходимо времени, чтобы раскрыть эту тему? – Мне? – Вам. – Недели три. А что?
Дальше идет подробное талантливое описание работы транспорта в Милуоки. Но о матери – ни слова. И так – без конца.
Ведь у тебя семья, работа, договоры. – Я выбрал свободу, – заявил Усыпкин. Коллеги сказали
Бывало, что Алик являлся домой с виноватым лицом. – Ты расстроен, – спрашивала Лора, – в чем дело?
Я думал – что она говорит?! Что мне проку в одном рассказе?! И даже обижался. Зря…
Бармен, выдвинув антенну транзисторного приемника, слушал джаз. На экране сборная Джеона проигрывала тайм.
– А ты не будешь сердиться? – Не знаю. Говори, а то я заплачу. – Поклянись, что не будешь сердиться. – Говори.
И ходил теперь между бараками с красной повязкой на рукаве. – эсвэпэ, – шипели зеки, – сука выпрашивает половинку!
Третье. Читающая публика в России знала меня не только как мужа Веры Пановой и отчима Бори Вахтина.
– Так, – говорит Мануйлов, – интересно получается. Вам трех недель достаточно. Мне трех лет не хватило бы.
Скажи мне всю правду! – Только не сердись, дорогая. Я виноват. Я купил тебе итальянские сапожки. – Ненормальный!
Нельзя не согласиться с Орловой и в том, что любовь к Хемингуэю носила в нашей стране романтический, то есть капризный, возвышенный, требовательный и переменчивый характер, склонный к идеализации и потому чреватый в дальнейшем бурными разочарованиями.
– Завтра мы отправляемся в Стратфорд. Если надумаешь, приходи в девять утра к отелю.
Разные у нас были масштабы и пропорции. Я ставил ударение на единице. Лена делала акцент на множестве.
Наиболее темпераментные болельщики кричали и жестикулировали.
Мы же договорились, что будем экономить! Покажи… – Мне страшно захотелось. И цвет оригинальный.
Мищук и в голову не брал. Дружок‑карманник учил его играть на мандолине. И дали ему в лагере кликуху – Пупс.
Она была права. Победить можно только количеством. Вся мировая история это доказывает…
– Навряд ли, – произнес Усыпкин, – я выбрал свободу. Однако на следующий день Усыпкин явился. Молча сел в автобус.
Под матерью здесь можно понимать нашу родину и ее судьбу или, что сложнее и точнее, – то самое ценное, что делает литературу – литературой, а именно открытое, свободное и безбоязненное самовыражение…
– Ну и прозвище у вас, – говорил ему зека Лейбович, – назвались бы Королем. Или же – Бонапартом.
Такой, коричневый… Ты не сердишься? Поклянись, что не сердишься!..
Официант принес металлические тарелки с бифштексами. Дебоширин ковырнул мясо вилкой и сказал
Ничего не сообщалось о моих родственных связях ни в газете „Известия“, разоблачившей меня как космополита, ни в Постановлении Ленинградского обкома партии о моих сказках.
А эти дураки за три часа все напишут. Можно, рассуждая о гидатопироморфизме, быть при этом круглым дураком.
Я так мало знал о своей жене, что постоянно удивлялся. Меня удивляло любое нарушение ее спокойствия.
Тут вмешивался начитанный «кукольник» Адам – По‑вашему, Бонапарт – это что?
Ладно, думают коллеги, сейчас мы тоже промолчим. Ну а уж дома мы тебе покажем. Долго они все гуляли по Стратфорду.
И в первом издании „Краткой литературной энциклопедии“ ничего не сообщается ни о моих женах, ни о моих пасынках.
Действительно, увлечение Хемингуэем, как подмечает Раиса Орлова, явно напоминает феномен русского байронизма девятнадцатого столетия, когда в двадцатые–тридцатыее годы появились десятки русских поэм и романов в байроническом духе.
По‑вашему, Бонапарт – это должность? – Вроде, – мирно соглашался Лейбович, – типа князя…
По воскресеньям Алик и Лора долго завтракали, беседовали, курили. Иногда Лора читала вслух русскую газету.
– Из‑за такой говядины вспыхнул мятеж на броненосце «Потемкин». – Пропаганда? – насторожился эссеист.
Затем вдруг обнаружили, что Усыпкин снова исчез. Обратились в полицию. В полиции им сказали
И наоборот, разглагольствуя о жареных грибах, быть весьма умным человеком. Это было лет двадцать назад.
Как‑то раз она заплакала, потому что ее унизили в домоуправлении. Честно говоря, я даже обрадовался.
Когда я жил в Советском Союзе и мои рассказы нигде не печатали, моя восьмилетняя дочка, которая очень из‑за этого переживала, как‑то раз дала мне совет.
– Легко сказать – Бонапарт, – возражал Мищук, – а если я не похож?!. В ста метрах от лагеря был пустырь.
– Русский господин требует политического убежища. Встретились с беглецом.
Проблемы, волновавшие эмигрантов, казались им надуманными.
О том, что нас по‑настоящему волнует, – ни слова. О главном – ни слова. Она сказала
Там среди ромашек, осколков и дерьма гуляли куры.
– Что же ты делаешь, Володя?! – закричали коллеги. – Я подумал и выбрал свободу, – отвечал Усыпкин.
– А мне нравится, – произнес Красноперов. – Вы давно из Союза? – Пятнадцать лет на чужбине, – ответил Дебоширин.
– Разве трудно, – говорила Лора, – получить американскую специальность?
Значит, что‑то способно возбуждать ее страсти… Но это случалось редко. Чаще всего она бывала невозмутима…
В Ленинграде состоялась знаменитая телепередача. В ней участвовали – Панченко, Лихачев, Солоухин и другие.
Лет двадцать пять назад я спас утопающего.
«Папа, что ты все пишешь о плохом? Ты напиши о чем‑нибудь хорошем. Напиши о собаке.
В семидесятые годы началась эмиграция. Уезжали близкие друзья. На эту тему шли бесконечные разговоры.
– Действительно, – соглашался Алик, – ты права. Единственная проблема – вырваться из русского гетто…
Бригаду сантехников выводили на пустырь рыть канализационную траншею.
Ведь и тогда, как и в случае с Хемингуэем, можно было не только декламировать строки, навеянные английским поэтом, но и встречать местных байронов в Петербурге и в Москве, в дворянском собрании и в гвардейском полку, на полковой гауптвахте или даже в казематах Петропавловской крепости.
А я все твердил – Что мне там делать?! Нелепо бежать из родного дома!
– Тогда все ясно, – улыбнулся наш герой. Сборная Дижона уверенно проиграла.
Может быть, если ты напишешь о собаке, твой рассказ напечатают…» В ответ на это я придумал короткую сказку.
Рано утром солнце появлялось из‑за бараков, как надзиратель Чекин.
В это утро Алик и Лора долго завтракали. Потом ходили в магазин. Потом смотрели телевизор. Потом уснули на веранде.
Говорили про охрану русской старины. Солоухин высказался так – Был город Пермь, стал – Молотов.
А в журнале „Вопросы литературы“ вы могли бы прочитать, что Корней Иванович Чуковский в шестьдесят шестом году называл меня „замечательным писателем“, не зная того, что я – отчим Бори Вахтина и муж Веры Пановой.
Причем героизм мне так несвойственен, что я даже запомнил его фамилию – Сеппен. Эстонец Пауль Сеппен.
Она тоже довольно банальна и тоже, как мне представляется, выражает суть вещей.
Речь повсюду шла только обо мне как о писателе (ненастоящем, в этом они с вами разошлись).
Произошло это на Черном море. Мы тогда жили в университетском спортлагере. Если не ошибаюсь, чуть западнее Судака.
Был город Вятка, стал – Киров. Был город Тверь, стал – Калинин… Да что же это такое?!
В некотором государстве жил‑был художник. Однажды его пригласил к себе король и говорит – Нарисуй мне картину.
И если молодой Александр Сергеевич Пушкин, условно говоря, кутался в плащ Чайлд‑Гарольда, то Иосиф Бродский или Василий Аксенов в пору ранней молодости примеривали на себя грубые рыбацкие свитера и отпускали хемингуэевские бороды.
Если литература – занятие предосудительное, наше место в тюрьме… Лена молчала.
Оно шло по небу, задевая верхушки деревьев и трубы лесобиржи. Пахло резиной и нагретой травой.
Парни в замшевых куртках окружили электрический бильярд «Цинцин».
И это я пишу вовсе не для того, чтобы подтвердить его оценку, так как сам не считаю себя „настоящим писателем“.
А когда проснулись, Лора начала таинственно улыбаться. Алик притворно нахмурился – В чем дело?
Ведь даже татаро‑монголы русских городов не переименовывали! Это произошло в двадцатые годы.
И вот мы купались. И этот Сеппен начал тонуть. И я его вытащил на берег. Тренер подошел ко мне и говорит
Вроде бы даже стала еще молчаливее.
Иначе я не назвал бы свою последнюю книжку „Исповедью безответственного ЧИТАТЕЛЯ“…
– Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней поверке. Я, помню, обрадовался.
Дни тянулись в бесконечном унылом застолье, частых проводах и ночных разговорах…
Каждое утро подконвойные долбили сухую землю. Затем шли курить. Они курили и беседовали, сидя под навесом.
– А ты не рассердишься? Поклянись, что не будешь сердиться. – Что случилось?.. Ну хорошо, клянусь.
А я тебя щедро вознагражу. – Что же я должен нарисовать? – спросил художник.
Следователь Шейнин вызвал одного еврея. Говорит ему – Сдайте добровольно имеющиеся у вас бриллианты.
Разговор между Красноперовым и Трюмо принял строго научный характер. – Кафка! – восклицал Трюмо.
Я хорошо помню тот февральский день. Лена пришла с работы и говорит – Все… мы уезжаем… Надоело…
Четверотое. Что касается вашей морды…» Тут я должен на минуту прерваться. Морда упомянута не случайно. История такова.
Кукольник Адам рассказывал о первой судимости. Что‑то было в его рассказах от этого пустыря.
Мне тогда нравилась девушка по имени Люда, гимнастка. И не было повода с ней заговорить.
– Я купила билеты на «Грека Зорбу». Ужасно дорогие. Мне их уступила Айрин Берд.
Я пытался что‑то возражать.
– Все, что угодно, – ответил король, – все, что угодно, кроме маленькой зеленой гусеницы.
Может, запах пыльной травы или хруст битых стекол.
У Айрин заболела дочка… Ты не сердишься? – Вообще‑то я собирался покрасить гараж. Но если тебе хочется…
А без повода я в те годы заговаривать с женщинами не умел. И вдруг такая удача.
Года четыре назад я жил в Ленинграде. Сочинял рассказы и повести. Опубликовал в Израиле «Невидимую книгу».
– Значит, я могу нарисовать все, что я захочу? – еще раз спросил художник.
Говорил о родине, о Боге, о преимуществах высокого социального давления, о языковой и колористической гамме.
Иначе вами займется прокуратура. Еврей подумал и спрашивает – Товарищ Шейнин, вы еврей? – Да, я еврей.
– Мне ужасно хочется. – Начало в восемь? Значит, надо переодеваться и ехать. – Милый, я такая счастливая!..
А может, бормотание кур, однообразие ромашек – сухое поле незадавшейся жизни…
Стоим мы на вечерней поверке – человек шестьсот. То есть весь лагерь. Тренер говорит – Довлатов, шаг вперед!
– Федин, – с улыбкой парировал Красоперов. – Феллини! – не унимался эссеист. – Эльдар Рязанов, – звучало в ответ.
– И что вы себе мыслите – делает прокурор? – говорил Адам.
– Разумеется, – ответил король, – за исключением маленькой зеленой гусеницы.
– Разрешите, я вам что‑то скажу как еврей еврею? – Говорите. – Товарищ Шейнин, у меня есть дочь.
Даже березы упомянул, чего себе век не прощу… Но Лена уже пошла кому‑то звонить.
Минут через сорок они уже ехали по хайвею. Алик вел машину легко и уверенно. В правой его руке дымилась сигарета.
Я выхожу. Все на меня смотрят. Люда в том числе. Тренер говорит – Вот. Обратите внимание.
Художник отправился домой, чтобы взяться за работу.
– Прокурор таки делает выводы, – откликался зека Лейбович. Конвой дремал у забора. Так было каждый день.
Лора устроилась на заднем сиденье. Они миновали кладбище, парк и, не доезжая моста, свернули влево.
Честно говоря, она не Мери Пикфорд. И вот она нашла себе жениха. Дайте ей погулять на свадьбе в этих бриллиантах.
В этой «Невидимой книге» содержались беглые характеристики моих ленинградских друзей.
Взгляните на этого человека. Плавает, как утюг, а товарища спас! «Пока мама жива, я должна научиться готовить…»
– Сальвадор Дали! – Налбандян! – Иегуди Менухин! – Пожлаков! – Бунин! – выкрикнули они хором.
Прошел месяц, второй, третий, королю надоело ждать, и он снова вызвал к себе художника.
Я рассердился и уехал на месяц в Пушкинский заповедник. Возвращаюсь – Лена дает мне подписать какие‑то бумаги.
Но однажды появился вертолет. Он был похож на стрекозу. Он летел в сторону аэропорта.
Раиса Орлова внимательно прослеживает всю историю бурного и драматического «романа» между русским обществом и великим американским писателем, со всеми взлетами и спадами, с первыми публикациями и первыми проработками, с длительной опалой в сороковыее годы, которую Хемингуэй имел честь разделять с лучшими русскими прозаиками Булгаковым, Платоновым и Зощенко, с реабилитацией в конце пятидесятых годов, которую Хемингуэй разделил с теми, кто уцелел в сталинских лагерях, и с постепенным угасанием этого «романа» в семидесятые годы.
Я отдаю их ей в качестве приданого. Пусть она выйдет замуж. А потом делайте с этими бриллиантами что хотите.
Над крышами вспыхивала и гасла реклама «Филипп Моррис». Из бьюика в первом ряду доносились звуки транзистора.
– Ах да, – произнес Красноперов, – Бунин! Конечно же Бунин! Ведь меня, собственно, интересуют архивы Бунина.
Я спрашиваю – Уже? – Да, – говорит, – все решено. Документы уже на руках. Уверена, что нас отпустят.
– Где же картина? – спросил он. Художник вздохнул и ответил – Я не могу написать эту картину.
Молодых писателей и художников. Доброжелательные иронические зарисовки. Нечто вроде дружеских шаржей…
– Турбовинтовой МИ‑6, – заметил Пупс, вставая. – Е‑ё! – лениво крикнул он. Затем скрестил над головой руки.
Был тот особый час, когда еще светло, но фонари уже зажжены. Стены пакгаузов были темнее неба.
Шейнин внимательно посмотрел на еврея и говорит – Можно, и я вам что‑то скажу как еврей еврею? – Конечно.
Это может случиться в течение двух недель. Я растерялся. Я не думал, что это произойдет так быстро.
Потому что я с утра до ночи думаю о маленькой зеленой гусенице…
Критик П. довольно маленького роста. Он спросил, когда мы познакомились, а это было тридцать лет назад
Именно в эту пору, когда Хемингуэй завоевал журналы и издательства, сцену и кинематограф, русское общество начало охладевать к своему кумиру.
Огни реклам светили прерывисто и неровно. Алик повернулся к жене – Мы поедем короткой дорогой, через тоннель.
Вернее, надеялся, что Лена будет уговаривать меня. Ведь это я ненавидел советский режим.
Дар реагировал бурно. (Он уже жил в Израиле.) Наводнил Ленинград призывами избить меня.
Затем – под эстакадой и мимо виадука. Около церкви еще раз свернем налево.
Речь о Бунине – Бунин? – переспросил Трюмо. – Знавал я этого Бунина в Грассе. Все писал чего‑то. – Он самый.
– Ты, наверное, в баскетбол играешь? – А ты, – говорю, – наверное, в кегли? Александр Глезер
Затем растопырил их наподобие крыльев. Затем присел. И наконец повторил все это снова и снова.
– Поезжай, как считаешь нужным, – сказала Лора. – Хорошо, что ты купила билеты, – продолжал Алик, – я очень рад.
Ведь это мои рассказы не печатали. Ведь это я был чуть ли не диссидентом…
– Так вот. Жених – от нас. Одного моего знакомого привлекли к суду. Вменялась ему антисоветская пропаганда.
– Бывало, пишет, пишет… И чего, думаю, пишет? Раз не удержался, заглянул через плечо, а там – «Жизнь Арсеньева».
Мы не должны превращаться в обывателей. Завтра же выпишу какой‑нибудь солидный журнал.
– Господа, как вам не стыдно?! Я борюсь с тоталитаризмом, а вы мне про долги напоминаете!
Итак, картина современной русской литературы представляется мне очень безрадостной.
Его призывы неожиданно реализовались. Я был дважды избит в отделении милиции. Правда, за другие грехи.
– В котором поменьше рекламы. А то я расстраиваюсь. Знаешь, что меня раздражает в Америке?
– Если можно, чуть подробнее, – сказал Красноперов. – Этот Бунин все на родину стремился.
Почему же я назвал свое выступление «Блеск и нищета?».
– О‑ё‑ё! – крикнул Пупс. И тут произошло чудо. Это признавали все. И карманник Чалый.
Любовь к нему перестала быть личной, интимной, полузапретной, она стала общей, дозволенной, массовой, а не это ли верный признак угасания чувств?
«…Эта международная кампания была инспирирована вашим панибратским отношением к вашим же несчастным современникам.
До последнего дня я находился в каком‑то оцепенении. Механически производил необходимые действия.
Зимою глянет из окна, вздохнет и скажет «А на Орловщине сейчас, поди, июнь. Малиновки поют, цветы благоухают…»
Здесь всегда есть такое, что не по карману даже состоятельным людям. Даже если имеешь шестьдесят тысяч в год.
И потомственный «скокарь» Мурашка. И расхититель государственной собственности Лейбович. И кукольник Адам.
В Союзе появилась рок‑группа «Динозавры». А нашу «Свободу» продолжают глушить.
Следователь задает ему вопросы – Знаете ли вы некоего Чумака Бориса Александровича? – Знаю.
Встречал и провожал гостей. Наступил день отъезда. В аэропорту собралась толпа.
С нищетой, казалось бы, все ясно, а вот блеска что‑то не видно. Это не совсем так.
Красноперов прослезился. Дебоширин всхлипнул. Как будто Успенский собор покрасили целиком зеленой гуашью.
– О’кей! Значит, надо иметь восемьдесят, девяносто. Не беспокойся, мы к этому идем. Крис и Барни меня очень ценят.
И даже фарцовщик Белуга. А этих людей трудно было чем‑нибудь удивить… Вертолет шел на посадку.
(Запись сделана до восемьдесят девятого года.) Есть идея – глушить нас с помощью все тех же «Динозавров».
– Имел ли некий Чумак Борис Александрович доступ к множительному устройству «Эра»? – Имел.
– Чудеса, – первым констатировал Адам. – Чтоб я так жил! – воскликнул Лейбович.
Томас Манн однажды высказался следующим образом «Немецкая литература там, где нахожусь я».
Главным образом, мои друзья, любители выпить. Мы попрощались. Лена выглядела совершенно невозмутимой.
Я обиделся за Володю Губина, Юру Шигашова, Холоденко, Алексеева и других весьма талантливых, на мой взгляд, писателей, которые в отличие от вас не обладают могучей, исполинской фигурой, атомной энергией, вашей армянско‑еврейской жизнеспособностью.
– Зуб даю, – коротко поклялся Чалый. – Сеанс, – одобрительно заметил Мурашка.
Проснулся Бунин, ногами затопал, едва успокоили. Красноперов записал все это. Потом сказал
– Отпечатал ли он на «Эре» сто копий «Всеобщей декларации прав человека»? – Отпечатал.
Как говорится, волки сыты и овцы целы. Что будет, если на радио «Либерти» придут советские войска?
Кто‑то из моих родственников подарил ей черно‑бурую лису. Мне долго снилась потом оскаленная лисья физиономия…
– Феноменально, – произнес Белуга, – итс вандерфул! – Не положено, – забеспокоился конвоир, ефрейтор Дзавашвили.
– Меня, собственно, интересуют архивы Бунина. Переписка с Муромцевой, черновики «Темных аллей», фотоснимки.
Полтора десятилетия русская молодежь жила рыболовно‑охотничьими и военно‑спортивными идеалами, но вот недолгая оттепель сменилась ощутимыми заморозками, переходящими в устойчивое ненастье, и мыслящая часть русского общества разделилась на лояльных прагматиков и тех, кто потянулся к более глубоким формам духовности, кто попытался приобщиться к религии или русской философии начала века, кто либо замкнулся в узком кругу близких по духу людей, либо бесстрашно пошел на открытую конфронтацию с властями.
Это заявление может показаться нескромным даже со стороны такого гиганта, как Томас Манн, но лишь на первый взгляд.
– Передал ли он эти сто копий «Декларации» вам, Михаил Ильич? – Передал.
Дочка была в неуклюжих скороходовских туфлях. Вид у нее был растерянный. В тот год она была совсем некрасивой.
– Зафлюгировал винт! – надсаживаясь, кричал Мищук. – Скинул обороты!
– Что может быть проще?! – сказал Трюмо. – Архивы находятся в Грассе.
Я думаю, все останется на своих местах. Где они возьмут такое количество новых халтурщиков?
Затем они сели в автобус. Мы ждали, когда поднимется самолет. Но самолеты взлетали часто.
Там письма, черновики, фотографии, личные вещи, обувь… Завтра садимся в машину и едем.
– А теперь скажите откровенно, Михаил Ильич. Написали‑то эту «Декларацию», конечно, вы сами? Не так ли?!
О‑ё‑ё… (Непечатное, непечатное, непечатное…) Куры разбежались. Ромашки пригнулись к земле.
И трудно было понять, который наш… Тосковать я начал по дороге из аэропорта. Уже в такси начал пить из горлышка.
Пока живет и работает хотя бы один гениальный русский писатель – русская литература продолжает оставаться гениальной.
– Чудесно, – сказал Красноперов, – замечательно.
Реплика в чеховском духе «Я к этому случаю решительно не деепричастен».
Сколько на это потребуется времени и денег?  Наш сын Костя в детстве очень любил играть бабушкиной челюстью.
Вертолет подпрыгнул и замер. Отворилась дверца кабины, и по трапу спустился Маркони.
Шофер говорил мне – Пригнитесь. Я отвечал – Не льется… С тех пор вся моя жизнь изменилась.
Для этого поколения Хемингуэй был простоват и даже инфантилен, а его основные тезисы перекликались с древнегреческим «в здоровом теле – здоровый дух», в то время как русское общество все чаще убеждалось, что в самом здоровом теле может гнездиться рабское заячье сердце, а слабая и хрупкая телесная оболочка сплошь и рядом оказывается вместилищем подлинной духовности.
Челюсть была изготовлена американским врачом не по мерке. Мать ее забраковала.
В своей диссертации я использую термин «духовная репатриация Бунина».
Подтрунивать можно над победителями – Львом Толстым, Владимиром Набоковым, Андреем Битовым, Сергеем Довлатовым, но подтрунивать над спившимися, припадочными, несчастными, всеми оплеванными, честными, мужественными ЖЕРТВАМИ литературы, на мой взгляд, непорядочно.
Мной овладело беспокойство. Я думал только об эмиграции. Пил и думал. Лена посылала нам открытки.
Я уверен, не случайно дерьмо и шоколад примерно одинакового цвета. Тут явно какой‑то многозначительный намек.
Это был пилот Дима Маркони – самонадеянный крепыш, философ, умница, темных кровей человек. Мищук бросился к нему.
Пошла к отечественному дантисту Сене. Тот изготовил ей новую челюсть. А старую мать подарила внуку.
Я хочу доказать, что нотки архаизма в творчестве Бунина заведомо обусловили судьбу эмигранта.
Они были похожи на шифрованные донесения «Рим – большой красивый город. Днем здесь жарко.
Зерно литературы может нести в себе один человек, более того, оно может десятилетиями храниться под слоем пошлости и гнили, а затем, в первую же благоприятную минуту – дать ярчайшие всходы.
Ни Губин, ни Шигашов, ни Холоденко не бежали с поля боя, как, допустим, – Воскобойников или Горбовский, и поэтому они заслуживают уважения.
– До чего ты худой, – сказал Маркони. Затем они час хлопали друг друга по животу. – Как там Жора? – Вадя киряет.
Что‑нибудь относительно единства противоположностей. – Какой у него телефон? – Не помню.
Но хотя физически Бунин скончался в Грассе, морально он принадлежит России. – Пропаганда? – встрепенулся Трюмо.
По вечерам играет музыка. Катя здорова. Цены сравнительно низкие…» Открытки были полны спокойствия.
Жора переучивается на «ТУ». Ему командировки опротивели. – Ну, а ты, старый пес?
Теперь, живя в Америке, я наконец спросил Давида Яковлевича – В чем дело? Дар ответил
Она стала Колиной любимой игрушкой. Иногда я просыпался ночью от ужасной боли.
– Отказываюсь ехать! – То есть? – Не покажу дороги. – Господа, – вмешался Дебоширин, – что я слышу?
Надежду на возрождение русской словесности дает мне то, что в литературе продолжает трудиться один гениальный русский писатель.
Мать перечитывала их снова и снова. Все пыталась отыскать какие‑то чувства. Я‑то знал, что это бесполезно…
– Женился, – трагически произнес Маркони, опустив голову. – Я ее знаю? – Нет. Я сам ее почти не знаю.
А вы о Вере Федоровне пишете с уважением, и даже обо мне, а о Володе Губине – без должного уважения.
Давайте лучше выпьем и рванем к «Максиму». Там новое ревю.
Ты не много потерял… – А помнишь вальдшнепную тягу на Ладоге? – Конечно помню.
– Я не поеду, – испуганно сказал Красноперов, – у меня дела. – Какие? – Баня, стирка.
Он хотел сказать, что пока живет и работает хотя бы один настоящий писатель – литература продолжается.
За это следует бить морду. Любому…» Я пытался что‑то объяснить Давиду Яковлевичу.
– Ну, хотя бы приблизительно? Можно благоговеть перед умом Толстого. Восхищаться изяществом Пушкина.
А помнишь ту гулянку на Созьве, когда я утопил бортовое ружье? – А мы напьемся, когда я вернусь?
– Вы не романтик, – сказал Дебоширин, – это грустно. Быть в Париже и не заглянуть к «Максиму»!..
Обвинение в тунеядстве и притонодержательстве… Подписка о невыезде… Следователь Михалев… Какие‑то неясные побои в милиции… Серия передач «Немецкой волны»… Арест и суд на улице Толмачева… Девять суток в Киляевской тюрьме… Неожиданное освобождение… ОВИР…
Оказывалось, наш сынок забыл любимую игрушку в моей кровати. Мы купили дом в горах, недалеко от Янгсвилла.
«…Вы пишете, что я еще лет двадцать назад зарегистрировал вас в своем безумном сознании как победителя, силача и красавца.
Ценить нравственные поиски Достоевского. Юмор Гоголя. И так далее. Однако похожим быть хочется только на Чехова.
Через год, пять месяцев и шестнадцать дней? – Ох и напьемся… Это будет посильнее, чем «Фауст» Гете…
Кроме него в литературе работают несколько мастеров очень высокого класса Аксенов, Войнович, Искандер, Синявский, Зиновьев, Ерофеев.
Это все равно что посетить Союз и не увидеть Мавзолея… Пойду к «Максиму» я… Был ли Красноперов романтиком?
Таким образом, Хемингуэй как бы перекинул для советского читателя мост от парадного и безликого искусства социалистического реализма к фантасмагориям Кафки и Оруэлла, к откровениям Бердяева, Леонтьева и Соловьева, одарив наше поколение простыми и доступными идеалами, и не Хемингуэй виновен в том, что эти идеалы оказались слишком хрупкими, что советская реальность потребовала от нас более серьезных решений и побудила к более серьезным раздумьям.
Дальнейшие события излагаю пунктиром. Полковник ОВИРа сказал мне вежливо и дружелюбно – Вам надо ехать.
– Явлюсь к самому Покрышеву, упаду ему в ноги… – Я сам зайду к Покрышеву. Ты будешь летать.
Писал о своих тяжелых комплексах. О разбитом сердце. О том, что я вовсе не победитель… В ответ раздавалось
То есть в довольно глухой американской провинции. Кругом холмы, луга, озера. Зайцы и олени дорогу перебегают.
Не был. Когда‑то студенты‑филологи праздновали Новый год в общежитии. Спать легли под утро.
Режим наелись и лежим. Это случилось на ленинградском радио. Я написал передачу о камнерезах.
Красноперов разделся, снял носки. Затем аккуратно повесил их на елку.
Но сначала поработаешь механиком. – Естественно, – согласился Мищук. Помолчав, он добавил
Жена уехала, и вам давно пора… Из чувства противоречия я возразил – Мы, – говорю, – не зарегистрированы.
Передача так и называлась – «Живые камни». Всем редакторам она понравилась.
Днем возмущенные сокурсники чуть его не побили…
– Зря я тогда пристегнул этот шелк. – Есть разные мнения, – последовал корректный ответ.
Если бы вы были такого роста, как я, и так же некрасивы, и так же слабосильны, вы бы поняли, как омерзительны все без исключения высокие, сильные и привлекательные мужчины…
В общем, глушь. Еду я как‑то с женой в машине. Она вдруг говорит – Как странно! Ни одного чистильщика сапог!
– Едем, – твердил Дебоширин, – реализуем гарантированное Конституцией право на отдых!
Мои друзья и коллеги Вайль и Генис пытаются создавать на Западе образцы чисто художественной, сугубо эстетической критики и делают это успешно, о чем свидетельствует хотя бы ненависть к ним со стороны почти всех эмигрантских беллетристов, которые полагают, что убожество с дальнего расстояния может сойти за благородство, а постоянная неизбывная мрачность заменит в их произведениях глубину.
– Мне‑то что, – сказал ефрейтор Дзавашвили, – режим не предусматривает…
Однако председатель Радиокомитета Филиппов ее забраковал. Мы с редактором отправились к нему.
– Не могу, – отвечал Красноперов. – Француз подумает, что мы не умеем культурно отдыхать.
– Это формальность, – широко улыбнулся полковник, – а мы не формалисты. Вы же их любите? – Кого – их?
Хемингуэй был нашим кумиром, его не только любили как писателя, но и старались жить по его образцам, и потому разочарование в нем было особенно сильным, ведь по‑настоящему презирать и ненавидеть человек способен лишь собственные слабости и грехи.
Вы один из тех весьма немногочисленных ваших литературных сверстников, которые никогда не нуждались ни в моей моральной поддержке, ни в моей вере в ваш талант.
Это – Иосиф Бродский. Помимо этого существует и критика.
Только вкалываем целыми днями, голосуем и сдаем бутылки. – Виноват, – сказал Красноперов, – не могу.
Моя жена Лена – крупный специалист по унынию. Арьев «…Ночь, Техас, пустыня внемлет Богу…» Оден говорил
– Ясно, – сказал Маркони, – узнаю восточное гостеприимство… Денег оставить?
– Жену и дочку… Ну, конечно, любите… Так моя любовь к жене и дочке стала фактом.
А хуже брани для меня не существует… Ну конечно же вы правы. Но не будем об этом. Этого вам не понять. И еще одно.
Совесть не позволяет. У меня жесткий график. Вы должны понять. Приношу свои извинения, господа.
Добились аудиенции. Редактор спрашивает – Что с передачей? Филиппов отвечает – Она не пойдет. – Почему?
И засвидетельствовал его – полковник МВД… Я пытался сориентироваться. В мире было два реальных полюса.
– Деньги иметь не положено, – сказал Мищук. – Ясно, – сказал Маркони, – значит, вы уже построили коммунизм.
Вы прекрасно обходились без моего участия в вашей литературной судьбе.
– Белые стихи? Это как играть в теннис без сетки. Как‑то беседовал Оден с Яновским, врачом и писателем.
Я бы хотел дожить до тех дней, когда возродится наше опозоренное отечество, ставшее пугалом мира, и это будут дни возрождения нашей многострадальной литературы.
Ясное, родное, удушающее – ЗДЕСЬ и неведомое, полуфантастическое – ТАМ.
Тогда возьми шарф, часы и зажигалку. – Мерси, – ответил бывший пилот. – Ботинки оставить?
С бесконечным нетерпением мы ждем новых художественных книг Солженицына.
Ведь это хорошая передача?! – Какая разница – почему? Не пойдет, и все. – Хорошо, она не пойдет.
Яновский сказал – Я увольняюсь из клиники. После легализации абортов мне там нечего делать.
А я всю жизнь больше всего на свете боялся и сейчас боюсь показаться назойливым и навязывать себя.
Хемингуэй застрелился около тридцати лет назад и с тех пор остается неизменным, а меняемся только мы сами, и не очень‑то благородно, я думаю, возлагать на покойного писателя ответственность за собственные перемены.
«Однако, – задумался филолог, – уеду я из Парижа навсегда. И едва ли когда‑нибудь вернусь.
Оба эти процесса неизбежны, и я даже не знаю, какого из них я жду с большим волнением…
Здесь – необозримые просторы мучительной жизни среди друзей и врагов.
У меня есть запасные в кабине. – Запрещено, – сказал Мищук, – у нас единая форма.
Поэтому я старался защитить тех, кто нуждался в моей защите, – от всех других, и в том числе – от вас…»
<Предисловие к книге Н.Сагаловского «Витязь в еврейской шкуре»>
Я убежденный противник абортов. Я не могу работать в клинике, где совершаются убийства. Оден виновато произнес
Там – всего лишь жена, крошечный островок ее невозмутимого спокойствия. Все мои надежды были – там.
– У нас тоже, – сказал Маркони, – ясно… Ну, мне пора. Он повернулся к Дзавашвили – Возьмите три рубля, ефрейтор.
Я пытался успокоить Давида Яковлевича. Звал его в Америку. Но старый чудак продолжал ворчать
Но лично вам она понравилась? – Какая разница? – Ну, мне интересно. – Что интересно?
«Витязь в еврейской шкуре» – первая книга Н. Сагаловского.
– Ай кулд. (Я бы мог.) К нам зашел музыковед Аркадий Штейн. У моей жены сидели две приятельницы.
У поэзии Наума Сагаловского есть характерная особенность.
Каждому по способностям… – Запрещено, – сказал конвоир, – мы на довольствии.
Не знаю, чего ради я морочил голову полковнику ОВИРа… Через шесть недель мы были в Австрии.
«…Вы спрашиваете, не могу ли я приехать в Нью‑Йорк. Не могу по двум причинам. Первое. Не на что.
– Лично вам эта передача нравится? – Нет. Редактор чуть возвысил голос
Вдруг что‑то самое главное проносится мимо автомашины, женщины, иллюзии? Может быть, реальная жизнь именно там?
Ею восхищается либо крайне интеллигентная публика, либо – совершенно неинтеллигентная.
Штейну захотелось быть любезным. – Леночка, – сказал он, – ты чудно выглядишь. Тем более – на фоне остальных.
Все эти три ингредиента (деньги, английский язык и эрекция) взаимозаменяемы, но если не иметь ни одного из них, то, по всей видимости, надо сидеть дома.
В джазовом омуте? В сверкающей путанице неоновых огней? В элегантной сутолоке фраков и обнаженных плеч?
Парамонов говорил о музыковеде Штейне – Вот смотри.
Так называемый мидл‑класс поэзию Сагаловского – отрицает. И вот почему.
– Прощайте, – сунул ему руку Маркони. И взошел по трапу. Мищук улыбался.
Вена напоминала один из районов Ленинграда. Где‑то между Фонтанкой и Садовой.
Хемингуэй был кумиром, а любовь или хотя бы благодарность к развенчанному кумиру требует от нас известной доли благородства, поэтому главная ценность книги Раисы Орловой именно в том, что она пробуждает добрые чувства в тех из нас, кто еще способен на это.
Единственной серьезной деталью городского пейзажа была река.
Писатель нередко выступает от имени своих героев. Это – распространенный литературный прием. Так писал Зощенко.
– Что же тогда вам нравится, Александр Петрович? Филиппов поднял глаза и отчетливо выговорил – Мне? Ничего!
Может быть, там настоящая жизнь? А все остальное – миф и химера?.. Ну хорошо, съем я еще две тысячи голубцов.
Впрочем, как‑нибудь пришлю вам три‑четыре странички из своих мемуаров, которые мог бы написать, но никогда писать не буду, так как считаю этот жанр подобным некрофилии.
Гениальность, казалось бы, такая яркая вещь, а распознается не сразу. Убожество же из человека так и прет.
Река, которая на третий или четвертый день оказалась Дунаем. На сероватом уличном фоне выделялись проститутки.
– Мы еще полетим, – крикнул он, – мы еще завинтим штопор! Мы еще плюнем кому‑то на шляпу с высоты!
Они были похожи на героинь заграничных кинокомедий. Мы поселились в гостинице «Адмирал».
Второе. Не знаю, что делать в Америке без денег, без языка и без эрекции.
А счастья так и не увижу… Сон, телевизор, работа, цветные фотографии в «Огоньке»… Казалось бы, во Францию случайно занесло.
Мать целыми днями читала Солженицына. Я что‑то писал для эмигрантских газет и журналов.
Председатель Радиокомитета Филиппов запретил служащим женщинам носить брючные костюмы. Женщины не послушались.
– В элементе, – подтвердил Мурашка. – Зуб даю, – однообразно высказался Чалый.
Недавно в американском издательстве «Эрмитаж», которое возглавляет писатель и ученый Игорь Ефимов, вышло фундаментальное исследование профессоров‑славистов Марка Альтшуллера и Елены Дрыжаковой «Путь отречения» с подзаголовком «Русская литература тысяча девятьсот пятьдесят три–тысяча девятьсот шестьдесят восемь».
Алексей Лосев приехал в Дартмут. Стал преподавать в университете. Местные русские захотели встретиться с ним.
Главным образом, расписывал свои несуществующие диссидентские подвиги.
Выпью две тысячи бутылок кефира. Изношу пятнадцать темно‑серых костюмов. А что я видел? Да ничего хорошего.
Ведь люди моего поколения уходят, а я благодаря Вере Федоровне общался со всеми подонками советской литературы, о которых никто, кроме меня, уже и вспоминать не может.
Сагаловский выступает от имени практичного, напористого, цепкого, упитанного – еврейско‑эмигрантского мидл‑класса.
Было организовано собрание. Женщины, выступая, говорили – Но это же мода такая! Это скромная хорошая мода!
К этому времени Лена уже переселилась в Америку. Ее письма становились все лаконичнее «Я работаю машинисткой.
– Оковы тяжкие падут! – закричал фарцовщик Белуга.
А из наиболее даровитых современников – Ерофеев. Мидл‑класс узнает себя и начинает сердиться.
Может, поехать? Нет! Ни в коем случае! Нельзя! И не о чем тут говорить! Все, не еду! А может быть, рискнуть?»
Катя ходит в школу. Район сравнительно безопасный. Хозяин дома – симпатичный пожилой американец.
Галина Серебрякова, Леонид Соболев, Александр Дымшиц, Всеволод Кочетов, Николай Грибачев – все они бывали у нас в доме.
Уговорили его прочесть им лекцию. Однако кто‑то из новых знакомых предупредил Лосева
Брюки, если разобраться, гораздо скромнее юбок. А главное – это мода. Она распространена по всему свету.
Его зовут Эндрью Коваленко…» В Австрии мы прожили до лета.
Чрево Парижа Стройный паренек в мундире отворил дверцу фисташкового «рено».
– Жизнь продолжается, даже когда ее, в сущности, нет, – философски заметил Адам.
Умение шутить, даже зло, издевательски шутить в собственный адрес – прекраснейшая, благороднейшая черта неистребимого еврейства.
– Тут есть один антисемит из первой эмиграции. Человек он невоздержанный и грубоватый.
Альтшуллер и Дрыжакова обозначили рамки своего труда двумя запоминающимися датами в пятьдесят третьем году умер Сталин, а в шестьдесят восьмом совершилась оккупация Чехословакии.
Красноперов и его спутники, подхваченные джазовым вихрем, шагнули на тротуар.
Это мода такая… Филиппов встал и коротко объявил – Нет такой моды!