rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Летом мы снимали комнату в Пушкине. Лена утверждала, что хозяин за стеной по ночам бредит матом.
А я все думаю, что горы сдвину, Поля засею, орошу долины, А жизнь давно уже за половину…
То и дело переходил с английского на русский. И обратно. Моя жена спросила тихо.
Радио «Третья волна» – это четырнадцать кабинетов, два общих зала, пять студий, библиотека и лаборатория.
А Довлатов говорит – охотно меняю свой рост на ваш… (Шемякин помедлил)…талант!»
Несчастная любовь, долги, женитьба… И как завершение всего этого – лагерная охрана.
– Я попрошу Довлатова, – сказала Муся. Кокорев переспросил – Кого? – Вы что, Довлатова не знаете?
Стащил через голову полинявшую бабочку. Затем, содрогаясь, облачился в нейлон.
Академик Телятников задремал однажды посередине собственного выступления. – Что ты думаешь насчет евреев?
Над умывальником появились заграничные баночки. В моем шкафу повисло что‑то замшевое.
В общем, мало того, что Шемякин – замечательный художник. Он еще и талантливый редактор…
С облегчением вздохнем и продолжим. Шемякин работает грузчиком. Оформляет книги.
Плюс коридор, отдел доставки, техническая мастерская и хранилище радиоаппаратуры.
– А что, евреи тоже люди. К нам в МТС прислали одного. Все думали – еврей, а оказался пьющим человеком.
Любовные истории нередко оканчиваются тюрьмой. Просто я ошибся дверью. Попал не в барак, а в казарму.
Вы не увидите на его лице ни следов раскаяния, ни ощущения вины, ни гримасы стыда.
Когда‑то я был секретарем Веры Пановой. Однажды Вера Федоровна спросила
Холодная ткань прикасалась на сгибах к бесталанной душе его. Рубаха излучала приятный мерцающий свет.
Возле холодильника утвердились короткие бежевые сапожки. Даже запах в квартире изменился… Наступил вечер.
Нос моей фокстерьерши Глаши – крошечная боксерская перчатка. А сама она – березовая чурочка.
– У кого, по‑вашему, самый лучший русский язык? Наверное, я должен был ответить – у вас. Но я сказал
То, что я увидел, совершенно меня потрясло. Есть такой классический сюжет.
Он пишет, как Тургенев, даже лучше. – Ну, если как Тургенев, этого вполне достаточно, – сказал Балиев.
– Чего? – Не путает английские слова и русские? Я ответил – Потому что Фини в совершенстве знает оба языка…
Кабинеты предназначены для штатных сотрудников. Общие залы, разделенные перегородками, для внештатных.
В Америке тоже, как я убедился, хватает бездельников, хапуг и всяческих тунеядцев, но у них нет решительно никакой возможности торжествующе о себе заявить.
Примером такой глобальной неудачи можно считать публицистическую деятельность Солженицына, который начал с потрясающих романов, но, оказавшись на Западе, выступил в роли обличителя и пророка, возглавив чрезвычайно опасную, национально‑христианскую и в конечном счете – авторитарную тенденцию в русской общественной мысли, изрядно скомпрометировав себя в глазах тех читателей, кто хотел бы видеть будущую Россию – европейским демократическим государством.
– У Риты Ковалевой. – Что за Ковалева? – Райт. – Переводчица Фолкнера, что ли? – Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
Ее великолепие казалось дерзостью на фоне убогих стен, закопченного потолка. Встревоженно тикал будильник.
Так мы познакомились с Борей Головкером.
Помните, вы говорили «Сережу мысли не интересуют…» Вообще, слухи о моем интеллектуальном бессилии носят подозрительно упорный характер.
Лена говорит – Вам чаю или кофе? – Чаю. Выпили чаю с какими‑то пряниками. Я пряников до этого не ел лет тридцать…
– Действуйте, – напутствовал Марусю Кокорев. – Попробую…
Костя Беляков считался преуспевающим журналистом. Раз его послали на конференцию обкома партии.
Нищий малыш заглядывает в щелку барской усадьбы. Видит барчука, катающегося на пони.
Здесь же работают секретари и машинистки. В особых нишах – телетайп, селектор и копировальное устройство.
– Стихи одной поэтессы, – улыбнулась тетка. Я думаю, она сама их написала. Стихи, конечно, неуклюжие.
– Значит, Воннегут звучит по‑русски лучше, чем Федин? – Без всякого сомнения. Панова задумалась и говорит
Смотрю – час ночи. Вроде бы надо ложиться спать. Лена говорит – Посидите на кухне. Сижу, курю.
Якшается с подозрительными иностранцами (а какой иностранец не подозрителен?!). Дерзит кэгэбэ.
Есть специальная комната для вахтера. В Союзе о нашей радиостанции пишут брошюры и книги.
(Я представляю себе вашу ироническую улыбку. Тем не менее – буквально два слова.) Как известно, мир несовершенен.
Десяток таких изданий есть в редакционной библиотеке
В баре оставались – мы, какой‑то пьяный с фокстерьером и задумчивая черная девица.
– Как это страшно!.. Кстати, с Гором Видалом, если не ошибаюсь, произошла такая история. Он был в Москве.
На обоях шелестели сальные пятна. Человек в нейлоновой рубахе подошел к столу. Вынул из кармана баночку сардин.
Месяц назад с Головкером беседовал корреспондент одного эмигрантского еженедельника. Брал у него интервью.
С тех пор его жизнь подчинена одной цели – разбогатеть. К прежней жизни ему уже не вернуться.
Костя появился в зале слегка навеселе. Он поискал глазами самого невзрачного из участников конференции.
Прочел газету за минувший вторник. Захожу в комнату – спит. На том же самом диване.
Первая строчка – буквально цитата из Данте. И все‑таки эти стихи растрогали меня. Жизнь пройдена до середины,
Устоями общества являются корыстолюбие, страх и продажность.
Москвичи стали расспрашивать гостя о Воннегуте. Восхищались его романами. Гор Видал заметил
«Паутина лжи», «Технология ненависти», «Мастера дезинформации», «Под сенью ФБР», «Там, за железной дверью».
Американский рвач, хапуга и бездельник может работать нерадиво, поспешно, но рано или поздно хозяин это заметит, вышвырнет лентяя с работы или резко сократит его жалованье.
Короче, привычный советский детектив, без выстрелов, но с жертвами.
А может, чуть живая от наркотиков. Маруся вдруг сказала – Угости ее шампанским. Я спросил – Желаете шампанского?
Только вместо гимнастерки – нечто розовое. Я лег, прислушался – ни единого звука.
Конфликт мечты с действительностью не утихает тысячелетиями.
Затем отозвал его в сторонку и говорит – Але, мужик, есть дело. Я дыхну, а ты мне скажешь – пахнет или нет…
Его существование отравлено причастностью к тайне.
– Романы Курта страшно проигрывают в оригинале… Отмечалась годовщина массовых расстрелов у Бабьего Яра.
Вместо желаемой гармонии на земле царят хаос и беспорядок.
Хоть бы пошевелилась во сне из кокетства… Я минут десять подождал и тоже уснул. Наутро все сначала.
И так далее. Кстати, дверь у нас стеклянная. Выходит на лестничную площадку. У двери сидит мисс Филлипс и вяжет.
Невзрачный оказался вторым секретарем обкома. Костю уволили из редакции.
А я все думаю, что горы сдвину… Тетка ошиблась. Жизнь подходила к концу. Исправить опечатки было невозможно…
Стал задавать бизнесмену и общественному деятелю (Головкер успел стать крупным жертвователем Литфонда) разные вопросы.
Американскому халтурщику не до смеха, он всеми силами старается быть похожим на добросовестного, квалифицированного работника.
Достал консервный нож. Затем решительным движением вспорол податливую жесть.
Легкая неловкость, душ и кофе с молоком… – На этот раз, – говорит, – я задержусь. Буду после одиннадцати.
Более того, нечто подобное мы обнаружили в собственной душе.
Девица удивленно посмотрела на меня. Ведь я был не один. Затем она решительно и грубо повернулась к нам спиной.
После этого он вскрикнул, уронил руки, несколько минут сидел без движения.
Шел неофициальный митинг. Среди участников был Виктор Платонович Некрасов. Он вышел к микрофону, начал говорить.
Журналиста Костю Белякова увольняли из редакции за пьянство. Шло собрание. Друзья хотели ему помочь. Они сказали
Заинтересовался поездкой в Россию. В частности, такой – Значит, вернулись?
Так что не волнуйтесь… Я поехал в редакцию. Оттуда – в бар Союза журналистов.
Головкер перестал улыбаться и твердо ответил – Я выбрал свободу. Третий поворот налево
Раздался выкрик из толпы – Здесь похоронены не только евреи! – Да, верно, – ответил Некрасов, – верно.
Означает ли это, что в Америке нет дрянной мебели и посуды, безвкусной одежды, ненадежных телевизоров и магнитофонов, разваливающейся обуви?
На груди его медленно расплывалось пятно томатного сока. Он не заметил, как прошел час.
– Костя, ты ведь решил больше не пить? – Да, я решил больше не пить. – Обещаешь? – Обещаю.
С какой‑то шведкой познакомился, в гостиницу меня звала. Все повторяла – Казак, налей мне русской водки!..
Литературным антиподом Солженицына можно считать великого русского поэта Иосифа Бродского, моего давнего знакомого и кумира, который не соблазнился никакой общественно‑политической ролью, остается поэтом, художником, творцом и, кстати сказать, подвергается за это довольно резкой критике в русской эмигрантской печати, где доживают свой век последователи Белинского и Добролюбова, не обладающие их бескорыстием и страстью, но преумножившие их заблуждения.
В такую же щель заглянул и я. Только увидел не роскошь, а правду. Я был ошеломлен глубиной и разнообразием жизни.
Встал, принес из кухни эмалированный тазик.
В брошюрах нашу радиостанцию именуют зловещим, тайным учреждением. Чем‑то вроде неприступной крепости.
Друзья на подпольный концерт собирались. Авангардиста слушать.
Муж следил за тем, как Лора разворачивает газету. – Посмотрим, – сказала она, – что новенького.
Здесь похоронены не только евреи. Но лишь евреи были убиты за то, что они – евреи… У Неизвестного сидели гости.
Мы жаждем совершенства, а вокруг торжествует пошлость. Как в этой ситуации поступает деятель, революционер?
– Значит, больше – никогда? – Больше – никогда! Костя помолчал и добавил – И меньше – никогда!
Причем авангардист довольно необычный – если можно так выразиться.
«Что же это я, как шлюха, душу свою выражаю в словах…»
Мой странный жест ей, видно, не понравился. Она даже проверила – на месте ли ее коричневая сумочка.
Поэтому советский халтурщик избавлен от комплексов, он весел и счастлив, как жаворонок.
Налил туда бензина из канистры, принадлежащей соседу, водителю школьного автобуса.
Тамара Зибунова приобрела стереофоническую радиолу «Эстония». С помощью знакомых отнесла ее домой.
Революционер делает попытки установить мировую гармонию.
Затем эмиграция, слава, назойливые корреспонденты… В Ленинграде я Шемякина знал мало. А теперь знаю еще меньше.
Играет на виолончели лежа… Короче, множество соблазнов. А я домой спешу. В мой сумасшедший дом опаздываю.
– Ничего, – сказал муж, – вот увидишь. Опять взорвали какое‑нибудь посольство.
Хотя вспоминается и наше знакомство, и какие‑то разговоры…
На лестничной площадке возвышался алкоголик дядя Саша. Тамара говорит
Перед вами стереоустановка за восемьсот долларов, сделана в Японии или в Западной Германии, а рядом проигрыватель за сотню, изготовленный в Гонконге.
Я увидел, как низко может пасть человек. И как высоко он способен парить.
Вечером я дождался ее и сказал – Лена, давайте поговорим. Мне кажется, нам следует объясниться.
Затем осторожно снял рубаху и начал полоскать ее в тазу. Сначала исчезло пятно.
Расположены мы якобы в подземном бункере. Охраняемся чуть ли не баллистическими ракетами.
Он начинает преобразовывать жизнь, достигая иногда курьезных мичуринских результатов.
– Чего это она? – спросила Муся. – Ты не в Ленинграде, – говорю. Мы вышли на сырую улицу, под дождь.
Застрелили какого‑нибудь турецкого дипломата.
Сейчас мне хочется думать, что было какое‑то особое впечатление. Было ли? Шемякин тогда не очень выделялся.
– Вот, дядя Саша, купила радиолу, чтобы твой мат заглушать! В ответ дядя Саша неожиданно крикнул
Впервые я понял, что такое свобода, жестокость, насилие. Я увидел свободу за решеткой.
Происходит что‑то непонятное. У меня есть несколько щекотливых вопросов. Разрешите без церемоний?
Где‑нибудь в Пакистане опрокинулся школьный автобус… Все нормально. Он подлил молока в черный кофе.
Все это есть, и, увы, в неограниченном количестве. Вы заходите, скажем, в магазин радиотоваров.
Автомашины проносились мимо наподобие подводных лодок. Стало холодно.
Вслед за этим начисто растворилась сорочка. И только пуговицы отвратительной белой горкой лежали на дне.
Эрнст говорил о своей роли в искусстве. В частности, он сказал – Горизонталь – это жизнь. Вертикаль – это Бог.
Жестокость, бессмысленную, как поэзия. Насилие, обыденное, как сырость.
– Правду не заглушишь! Однокомнатная коммуналка – ведь и такое бывает.
В Ленинграде тысячи претенциозных молодых художников.
Полуодетый человек шел вдоль коридора.
Допустим, выводит морковь, совершенно неотличимую от картофеля. В общем, создает новую человеческую породу.
– Шульц приветствует инициативу Дуарте… Отравленные консервы в японских магазинах… Столетний юбилей Элеоноры Рузвельт…
Такой агрегат может приобрести школьник или бедная старушка, но вам, поклоннику Бетховена и Моцарта, он не подходит.
В ходе какой‑то пьянки исчезла жена Саши Губарева. Удрала с кем‑то из гостей.
В точке пересечения – я, Шекспир и Леонардо!.. Все немного обалдели.
В действительности нас охраняет мисс Филлипс. Если появляется незнакомый человек, мисс Филлипс спрашивает
Если не ошибаюсь, с журналистом Васей Захарько.
Такси мне удалось поймать лишь возле синагоги. Дряхлый «чекер» был наполнен запахом сырой одежды. Я спросил
И только коллекционер Нортон Додж вполголоса заметил – Похоже, что так оно и есть…
Вся жизнь, полная разочарований, мерзости и кошмара, толпилась, хохоча, у него за спиной.
– Я вас слушаю, – говорит. А лицо спокойное, как дамба. Спрашиваю – Вам что, негде жить? Барышня немного обиделась.
Друг его, Ожегов, чувствуя себя неловко перед Губаревым, высказал идею
– Чем я могу вам помочь? Как будто дело происходит в ресторане.
Я увидел человека, полностью низведенного до животного состояния. Я увидел, чему он способен радоваться.
Раньше других все это понял Юрий Любимов.
Лора вслух читала, не глядя отламывая печенье Лора и Алик были молодой счастливой парой.
И кудри неаполитанские у многих, и брюки с заплатами из отцовских портфелей.
Означает ли все вышесказанное, что литература лишена возможности оказывать благотворное нравственное воздействие на читателя?
Известно, чем это кончается… Что в этой ситуации предпринимает моралист? Он тоже пытается достичь гармонии.
Вернее – слегка удивилась – Почему это негде? У меня квартира в Дачном. А что?
– Васька мог и не знать, что ты – супруг этой женщины. Губарев хмуро ответил – Но ведь Ирина‑то это знала.
– Ты что, действительно решила ехать? – Я бы не задумываясь села и поехала. Но только сразу же.
И мне кажется, я прозрел. Мир, в который я попал, был ужасен.
Значит, надо выложить восемьсот долларов или дождаться головокружительной распродажи, а иначе вы станете владельцем дешевой, ненадежной, хрупкой вещи.
Человек опрокинул бензин в унитаз. Пуговицы звякнули о кафель. Он на мгновение задумался.
Если же незнакомый человек уверенно проходит мимо, охранница восклицает – Добро пожаловать!..
Известно, что на стенах любимовского кабинета расписывались по традиции московские знаменитости.
Вспоминается Шемякин дерзким и самоуверенным. – Скоро уеду, – говорит он. – Вы же не еврей (тогда это было сложно).
– Да ничего, в сущности… Мне показалось… Я думал… Тогда еще один вопрос.
Моя дочка говорила – Я твое «бибиси» на окно переставила. Я спросил у восьмилетней дочки
Счастье было для них естественно и органично, как здоровье. Им казалось, что неприятности – удел больных людей.
И к Бродскому, и к Солженицыну я еще вернусь, когда речь пойдет о русской литературе на современном этапе.
Сюда можно приводить друзей и родственников. Можно приходить с детьми.
В этом мире дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз.
Потом ослабил ремень и спустил галифе. Гладкой прохладой стульчак напоминал об утрате.
Без всяких этих дурацких разговоров. – Как насчет статьи? – Естественно, никак.
И по цене и по марке Гонконга вам становится ясно, что это – типичный «чип‑стаф», дешевка, бросовый товар.
– Без окон, без дверей – полна горница людей. Что это? – Тюрьма, – ответила Катя. Наша маленькая дочка говорила
– У меня друзья на Западе. – Влиятельные? – Помпон обещал содействие. – Кто это – Помпон? – Помпиду.
Сугубо по‑товарищески… Тысячу раз извините… Может быть, я вам нравлюсь? Наступила пауза. Наконец она сказала
Любимов сказал Неизвестному – Распишись и ты. А еще лучше – изобрази что‑нибудь. Только на двери.
Это – «чип‑стаф», но это не халтура в том значении, которое мы привыкли вкладывать в это слово.
В этом мире убивали за пачку чая.
Подлинная литература таковое воздействие оказывает и в очень значительной степени, но не прямо, как, допустим, плакат или средство массовой информации, а сложным косвенным образом.
Познакомились они шесть лет назад еще в Москве. Оба только что закончили среднюю школу.
Можно назначать тут деловые и любовные свидания. Уверен, что сюда нетрудно пронести бомбу, мину или ящик динамита.
– У меня к вам претензий нет. Так и сказала – претензий, мол, не имею. Наступила пауза еще более тягостная.
– Почему же на двери? – Да потому, что театр могут закрыть. Стены могут разрушить. А дверь я всегда на себе унесу…
– Поеду с тетей Женей в Москву. Зайду в Мавзолей. И увижу наконец живого Ленина! – Буер? Конечно, знаю.
Действительно, тогдашний президент Франции, эстет и сноб, любил художества Шемякина. Так он и уехал.
И так – во всем в сфере торговли, обслуживания, в области культуры.
Документов здесь не спрашивают. Не знаю, есть ли какие‑то документы у штатных сотрудников.
Она‑то была полна спокойствия. Взгляд холодный и твердый, как угол чемодана. Тут я задумался.
Лора мечтала поступить на исторический факультет.
Это то, дальше чего нельзя в море заплывать. Сосед‑полковник говорил о ком‑то
Спивакова долго ущемляли в качестве еврея. Красивая фамилия не спасала его от антисемитизма.
Рисовал картины, богател, меценатствовал, пил, достиг величия… Я часто думаю, откуда такие берутся?!
Я матери пишу раз в год, и то с ошибками. Вот если бы ты мне помог. – Еще чего?! Зачем мне лишняя ответственность?
С трудом выпускали на гастроли. Доставляли ему всяческие неприятности.
Может, ее спокойствие выше половых различий? Выше биологического предрасположения к мужчине?
– Простите мне грубое русское выражение, но он – типичный ловелас.
Человек достал папиросу, закурил и, чуть отстранившись вбок, уронил спичку. Раздался взрыв.
Эти голодные недоучившиеся российские мальчики?! С невероятными философскими реформами?!
У меня есть только ключ от редакционной уборной. На радио около пятидесяти штатных сотрудников.
В этом мире я увидел людей с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.
С гениальными картинами?! С романами вроде «Москва – Петушки»?! Кто их создает? Я знаю – кто. Советская власть!
И если я не прав – забудьте… Короче, есть одно предположение… Вы, случайно, не работник Комитета государственной безопасности?..
Должен заметить, что подлинное качество в Америке стоит не дешево, но именно этот расход, как никакой другой, себя оправдывает.
Наконец Спиваков добился гастрольной поездки в Америку. Прилетел в Нью‑Йорк. Приехал в Карнеги‑Холл.
В Пушкинских Горах туристы очень любознательные. Задают экскурсоводам странные вопросы
Среди них имеются дворяне, евреи, бывшие власовцы. Есть шестеро невозвращенцев – моряков и туристов.
Двоюродный брат говорил ей, что вся советская история – фальсифицирована.
Пламя, как недорезанный гусь, вырвалось из унитаза.
Проклинаем ее, и не зря. А ведь создает же! Как это происходит?
Есть американцы русского и местного происхождения.
Выше самой идеи постоянного местожительства?.. – И последний вопрос. Только не сердитесь. Мало ли, думаю.
– Кто, собственно, такой Борис Годунов? – Из‑за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?
У входа стояли ребята из Лиги защиты евреев. Над их головами висел транспарант «Агент кэгэбэ – убирайся вон!» И еще
Человек я все‑таки заметный, невоздержанный. Довольно много пью. Болтаю лишнее.
Проанализировать механизм этого воздействия трудно, гораздо проще обратить ваше внимание на простое и ясное чувство, которое испытывали чаще или реже все без исключения грамотные, полноценные читатели как в России, так и на Западе.
Полуодетый человек, стреноженный диагоналевыми галифе, рванулся и упал. Через минуту все было кончено.
А вдруг тебя посадят? – Ну и пусть, – сказала Муся. И придвинулась ко мне. Я говорю ей – Руки, между прочим, убери.
Лоре хотелось заниматься подлинной историей. Алик мечтал стать врачом. Его любимая бабушка умерла от рака.
– Где здесь проходила «Болдинская осень»? – Бывал ли Пушкин в этих краях?
«Немецкая волна» меня упоминала… Может быть, приставили к начинающему диссиденту эту фантастическую женщину?..
Есть интеллигентный негр Руди, специалист по творчеству Ахматовой.
«Все на борьбу за права советских евреев!» Начался концерт. В музыканта полетели банки с краской.
Что же касается трудностей литературного перевода, то в следующий раз, напоровшись на слово «халтура», я предложу переводчику сделать такую беспомощную сноску
Попадаются на радио довольно замечательные личности.
Я дружил с человеком, засолившим когда‑то в бочке жену и детей. Мир был ужасен. Но жизнь продолжалась.
– Как отчество младшего сына А. С. Пушкина? – Была ли А. П. Керн любовницей Есенина?!.
Его сорочка была в алых пятнах. Спиваков мужественно играл до конца. Ночью он позвонил Соломону Волкову.
Алику хотелось заниматься теорией канцерогенов. Оба провалили вступительные экзамены.
– Подумаешь! – В такси любовью заниматься – это, извини, не для меня.
Тут уж, думаю, она раскричится. А если прав – тем более раскричится… Слышу – Нет, я в парикмахерской работаю…
А в Ленинграде у знакомого экскурсовода спросили – Что теперь находится в Смольном – Зимний?..
Волков говорит – Может, после всего этого тебе дадут «Заслуженного артиста»? Спиваков ответил
Лишь в унитазе чернела горсточка пепла. Разговоры В баре отеля Красноперова поджидал собкор Дебоширин.
– Тем более, – вмешался наш шофер, – что я секу по‑русски. – Господи!
Более того, здесь сохранялись обычные жизненные пропорции.
Есть внучатый племянник Керенского с неожиданной фамилией Бухман.
На голове у каждого художника лежит металлическая плита соцреализма. И давит многотонной тяжестью.
– Пусть дадут хотя бы «Заслуженного мастера спорта».
И затем – Если вопросов больше нет, давайте пить чай. Так это все и началось. Днем я бегал в поисках халтуры.
Все их знакомые были уверены, что это – следствие антисемитизма. Пожалуй, так оно и было.
И наконец, совсем уже дикий вопрос – Говорят, В.И.Ленин умел плавать задом. Правда ли это?
Когда вы читаете замечательную книгу, слушаете прекрасную музыку, разглядываете талантливую живопись, вы вдруг отрываетесь на мгновение и беззвучно произносите такие слова
Рядом сидел мужчина в полотняном костюме. Завидев советского филолога, оба встали.
Возвращался расстроенный, униженный и злой. Лена спрашивала – Вам чаю или кофе? Мы почти не разговаривали.
«Загадочное, типично советское, неведомое цивилизованному миру явление, при котором низкое качество является железным условием высокого заработка».
Понадобилась мне застежка. Из тех, что называются «молнии». Захожу в лавку – «Молнии» есть? – Нет.
У дирижера Кондрашина возникали порой трения с государством. Как‑то раз не выпускали его за границу.
Художник тоже напрягается, мужает. Кто‑то, сломленный, падает. Кто‑то превращается в атланта. Вот так.
Есть отдаленный потомок государя императора – Владимир Константинович Татищев.
Механически читаю заголовки «Подожжен ливийский танкер»… «Встреча Шульца с лидерами антисандинистов»… «На чемпионате мира по футболу»… «Предстоящие гастроли Бронислава Разудалова»…
– А где ближайший магазин, в котором они продаются? Продавец ответил – В Хельсинки.
Лишь обменивались краткой деловой информацией. Например, она сообщала – Вам звонил какой‑то Бескин… Или
Мотивировали это тем, что у Кондрашина больное сердце. Кондрашин настаивал, ходил по инстанциям.
Соотношение добра и зла, горя и радости – оставалось неизменным. В этой жизни было что угодно.
– Где вы пропадаете? – сказал Дебоширин. – Мы ждем. Разрешите представить вам мсье Трюмо.
Какие все сознательные! – закричала Муся, отодвинувшись. И тут я замечаю на коленях у шофера русскую газету.
Некий Баринов из Военно‑медицинской академии сидел пятнадцать лет.
Ни в коем случае. «Боже, как глупо, пошло и лживо я живу! Как я беспечен, жесток и некрасив!
Обратился к заместителю министра. Кухарский говорит – У вас больное сердце.
Труд, достоинство, любовь, разврат, патриотизм, богатство, нищета.
Лора и Алик решили сделать еще одну попытку через год. А этот год провести беспечно и весело.
Он любезно согласился вас консультировать.
Как‑то у нас была пьянка в честь дочери Сталина. Сидел я как раз между Татищевым и Бухманом.
– Где тут у вас стиральный порошок?.. Мои дела ее не интересовали. Я тоже не задавал ей вопросов.
– Ничего, – отвечает Кондрашин, – там хорошие врачи. – А если все же что‑нибудь произойдет?
После реабилитации читал донос одного из сослуживцев. Бумагу пятнадцатилетней давности.
Оба любили загородные прогулки, музыкальные комедии и слабое вино.
На голове у западного человека – сомбреро. А у нашего – плита… Бродского давили, давили, и что вышло?
В ней были люмпены и мироеды, карьеристы и прожигатели жизни, соглашатели и бунтари, функционеры и диссиденты.
Безумие приобретало каждодневные, обыденные, рутинные формы. Мой режим несколько изменился.
Бармен протянул Красноперову фужер с зеленоватым напитком и два ореха. В баре становилось тесно.
Документ, в силу которого он и был арестован. В доносе говорилось среди прочего
Знаете, во сколько это обойдется? – Что обойдется? – Транспортировка. – Транспортировка чего? – Вашего трупа…
С Шемякиным такая же история… Вы спросите, а при чем тут улитка? Улитка при том
Строго напротив Аллилуевой. Справа, думаю, родственник Керенского. Слева – потомок императора.
Поклонницы звонили мне все реже. Да и чего звонить, если откликается спокойный женский голос?
Над головами шумел вентилятор. – Как вы устроились? – спросил Дебоширин. – Надеюсь, прилично?
Дирижер Кондрашин полюбил молодую голландку. Остался на Западе. Пережил как музыкант второе рождение.
«Товарищ Баринов считает, что он умнее других. Между тем в Академии работают люди, которые старше его по званию…»
Но вот содержание этих понятий решительным образом изменилось. Иерархия ценностей была полностью нарушена.
Мы оставались совершенно незнакомыми людьми. Лена была невероятно молчалива и спокойна.
И дальше «По циничному утверждению товарища Баринова, мозг человека состоит из серого вещества.
Эрнест Хемингуэй несомненно входит в когорту самых крупных прозаиков двадцатого столетия, но его популярность в Советском Союзе, его роль в нашей общественной жизни объясняется и обуславливается не только и не столько качеством его художественного дара.
Можно всю жизнь, подобно Илье Глазунову, копировать русские иконы.
Пользовался большим успехом. Был по‑человечески счастлив. Умер в тысяча девятьсот восемьдесят первом году от разрыва сердца.
Вот это чувство, религиозное в своей основе, и есть момент нравственного торжества литературы, оно, это чувство, – и есть плод ее морального воздействия на сознание читателя, причем воздействия, оказываемого чисто эстетическими средствами…
Родители у обоих были людьми довольно состоятельными. Так что Алик и Лора могли фактически не работать.
То, что казалось важным, отошло на задний план. Мелочи заслонили горизонт.
Напротив – дочка Сталина. А между ними – я. Представитель народа. Того самого, который они не поделили.
Возникла совершенно новая шкала предпочтительных жизненных благ.
Это было не тягостное молчание испорченного громкоговорителя. И не грозное спокойствие противотанковой мины.
Мой редактор по образованию – театровед. Работал на московском телевидении.
Похоронен недалеко от Амстердама. Его первая советская жена говорила знакомым в Москве
– Вполне, – ответил Красноперов, – благодарю. Вы рекомендовали мне присмотреться к хозяйке. В чем дело?
Причем мозг любого человека. Независимо от занимаемого положения. Включая членов партии…»
По этой шкале чрезвычайно ценились – еда, тепло, возможность избежать работы. Обыденное становилось драгоценным.
Был тарифицирован в качестве режиссера.
Алик числился кочегаром, а Лора распространяла билеты на детские утренники.
Итак, до революции русская литература сравнительно успешно развивалась в попытках отстоять свои художественные права, в борьбе между требованиями долга перед обществом и желанием служить исключительно собственному предназначению.
И всю жизнь проваляться в материалистической луже. А можно – по‑другому.
– Будь он поумнее, все могло бы кончиться иначе. Лежал бы на Новодевичьем. Все бы ему завидовали.
Это было молчаливое спокойствие корня, равнодушно внимающего шуму древесной листвы… Прошла неделя.
Некто гулял с еврейской теткой по Ленинграду. Тетка приехала из Харькова. Погуляли и вышли к реке.
Поставил знаменитый многосерийный телефильм «Будущее начинается сегодня».
Хачатурян приехал на Кубу. Встретился с Хемингуэем. Надо было как‑то объясняться.
Оседлать, как Шемякин, метафизическую улитку и в безумном, ошеломляющем рывке пробить небесный купол…
– Ха, у нее же люэс! – вскричал Дебоширин. – Не понимаю. – Ну, люэс, бытовичок, сифон… «Господи! – подумал филолог.
Они рассказывали друзьям политические анекдоты, любили заграничные вещи и слушали Би‑би‑си.
Субботним утром я не выдержал. Я сказал… Нет, крикнул – Лена! Выслушайте меня!
Драгоценное – нереальным. Открытка из дома вызывала потрясение. Шмель, залетевший в барак, производил сенсацию.
Стал задумываться об экранизации Гоголя. Поссорился с начальством. Эмигрировал. Обосновался в Нью‑Йорке.
Алик и Лора жили с родителями в маленьких двухкомнатных квартирах. Встречаться они могли только на улице.
– Как называется эта река? – спросила тетка. – Нева. – Нева? Что вдруг?! Мемориальная доска
Перебранка с надзирателем воспринималась как интеллектуальный триумф.
Хачатурян что‑то сказал по‑английски. Хемингуэй спросил – Вы говорите по‑английски? Хачатурян ответил
Поступил на радио. Тарасевич быстро выучил английский. Стал домовладельцем. Увлекся выращиванием грибов.
Мы ведем супружескую жизнь… Но – без главного элемента супружеской жизни… У нас хозяйство… Вы стираете… Объясните мне, что все это значит?
Поэтому они год целовались на черном дворе за сараями. К экзаменам Алик и Лора не готовились.
И что тогда? А тогда – разговор с Небожителем. И тут мы, непосвященные, умолкаем… Последний чудак
– Как хорошо, что я оробел! Какое счастье, что я противен женщинам!» Лирическое отступление
– Немного. – Как и все мы, – сказал Хемингуэй. Через некоторое время жена Хемингуэя спросила
«Архитектор Расстреллян». Осип Чураков рассказал мне такую историю
На особом режиме я знал человека, мечтавшего стать хлеборезом. Эта должность сулила громадные преимущества.
Красноперов всегда их боялся. То есть он понимал, что когда‑нибудь женится.
Разрешите мне быть совершенно откровенным. Я близок к помешательству…
– Как вам далось английское произношение? Хачатурян ответил – У меня приличный слух… Роман Якобсон был косой.
Получив ее, зек уподоблялся Ротшильду. Хлебные обрезки приравнивались к россыпям алмазов.
Я не оговорился, именно грибов. Подробностей не знаю. Первые годы все думал о театре.
Они были слишком увлечены любовью. К тому же антисемитизм усиливался. Зато началась массовая эмиграция.
В России существовала клерикальная и гражданская цензура, иногда довольно мягкая, порой сравнительно жестокая, в России существовала требовательная и бесцеремонная литературная критика, проникнутая интересами общественного блага, но в России до семьнадцатого года отсутствовала карательная система, направленная против художников, в России не существовало аппарата физического подавления художественного творчества, а значит, лучшие из писателей смогли осуществить свои задачи и если терпели поражение, то в борьбе с собой, а не в безнадежном поединке с государством.
Многие писатели, как американские, так и европейские, вполне соизмеримые по таланту с Хемингуэем, – Стейнбек, Вулф, Томас Манн или Генрих Бёлль, – тоже издавались по‑русски в безукоризненных переводах, тоже были объектами литературно‑критических исследований, тоже пользовались широкой известностью, но ни об одном из них, я уверен, не могла бы быть написана книга, подобная той, которую выпустила в издательстве «Ардис» Раиса Орлова (Орлова Р. Хемингуэй в России.
Чтобы сделать такую карьеру, необходимы были фантастические усилия.
История одной переписки …Я писал в газете об этом человеке «…О нем говорили – муж Веры Пановой.
Пытался организовать труппу из бывших советских актеров. И даже поставил один спектакль.
У одного генеральского сына, пятнадцати-летнего мальчика, был день рождения. Среди гостей преобладали дети военных.
Лена подняла на меня спокойный, дружелюбный взгляд – Я вам мешаю? Вы хотите, чтоб я ушла? – Не знаю, чего я хочу!
Прикрывая рукой левый глаз, он кричал знакомым – В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый у меня главный!
Нужно было выслуживаться, лгать, карабкаться по трупам. Нужно было идти на подкуп, шантаж, вымогательство.
Всеми правдами и неправдами добиваться своего.
Что‑то вроде композиции по «Миргороду». Премьера состоялась на Бродвее. Я был в командировке, пойти не смог.
Явился даже сын какого‑то маршала. Конева, если не ошибаюсь. Развернул свой подарок – книгу.
Женитьба на базе обоюдной спокойной приязни. Вырастит сына. Приобретет в кредит телевизор. Изменит привычки.
Потом спросил у одного знакомого – Ты был? Ну как? – Да ничего. – Народу было много? – Сначала не очень.
Алик и Лора решили уехать. Таким образом, сразу же решалось несколько проблем. Родители были в отчаянии.
Или – отчим Бори Вахтина. Еще говорили – чудак, оригинал. Начинающим авторам деньги одалживает.
А левый – это так, дань формализму… Хорошо валять дурака, основав предварительно целую филологическую школу!..
Все понимаю… Все, кроме этого нормализованного сумасшествия… Будь вы агентом госбезопасности, тогда все нормально… Я бы даже обрадовался… В этом чувствовалась бы логика… А так…
Но все‑таки он их боялся. Он рассуждал – Как же так?!
Вас никто не обманывает, вы видите цену, вы видите марку, а значит, вы можете судить о качестве. Папа и блудные дети
Такие же усилия на воле открывают дорогу к синекурам партийного, хозяйственного, бюрократического руководства.
Пришел я – стало значительно больше. Тарасевич был довольно опытным редактором и неглупым человеком.
Якобсон был веселым человеком. Однако не слишком добрым. Об этом говорит история с Набоковым.
Во‑первых, дети собирались жениться. И к тому же покидали родину. Алик и Лора успокаивали родителей.
Я хочу понять… Любовь – это я понимаю. Разврат – понимаю. Лена помолчала и говорит – Если надо уйти – скажите.
Твоя единственная жизнь, столь ясная, понятная, родная, – будет принадлежать другому человеку?
Военно‑патриотический роман для молодежи. И там была надпись в стихах Сегодня мы в одном бою
Подобными способами достигаются вершины государственного могущества.
Говорили, что будут посылать им растворимый кофе. Они подали документы. Через три недели получили разрешение.
Набоков добивался профессорского места в Гарварде. Все члены ученого совета были – за. Один Якобсон был – против.
И затем, слегка потупив узкие монгольские глаза – Если вам нужно ЭТО – пожалуйста. – Что значит – ЭТО?
А непонятная, загадочная и, мало этого, подозрительная жизнь другого человека вдруг отчасти станет твоей?
Они готовились к длительной борьбе, но их выпустили сразу. Им даже было немного обидно.
Хемингуэй в России воспринимался не только как выдающийся писатель и не только как писатель и человек с героической и яркой биографией, но и как своего рода абстракция, утвердившаяся в нравственной, эстетической и даже бытовой сферах.
Но он был председателем совета. Его слово было решающим. Наконец коллеги сказали Ведь он большой писатель.
Став хлеборезом, зек психически надломился. Борьба за власть исчерпала его душевные силы.
Ленин официально и недвусмысленно сформулировал роль искусства как одного из многих подручных средств переустройства мира, и этот период можно считать началом планомерного истребления русской литературы, которая существовала в невыносимых условиях, теряя лучших своих представителей и унижаясь до полного отождествления себя с государством.
А завтра мы в одной пивной Друг друга угощаем! Взрослые посмотрели на мальчика с уважением. Все‑таки стихи.
Но чувство обиды быстро прошло. Эмиграция была для Алика и Лоры свадебным путешествием.
Ресницы были опущены еще ниже. Голос звучал еще спокойнее. Я услышал – В смысле – интимная близость.
Это был хмурый, подозрительный, одинокий человек.
И уже трудно этого человека обидеть, не обидев заодно – себя. И даже подарок нельзя ему сделать беспечно.
Году в шестьдесят четвертом мне довелось присутствовать на встрече читателей с ленинградским (ныне покойным) прозаиком Давидом Яковлевичем Даром, который славился своими дерзкими политическими высказываниями, а в официальной советской литературе занимал – соответственно – довольно скромное, периферийное место.
– Ну и что? – удивился Якобсон. – Слон тоже большое животное. Мы же не предлагаем ему возглавить кафедру зоологии!
Они поселились в Нью‑Йорке. Через год довольно сносно овладели языком. Алик записался на курсы программистов.
– Да нет уж, – говорю, – зачем?.. Разве я осмелюсь, думаю, так грубо нарушить это спокойствие?!
Лора поступила в ученицы к маникюрше. К этому времени двоюродный брат тоже уехал на Запад.
То есть вручил и, как говорится, – с плеч долой. Э, нет!
По официальным данным, около восьмиста русских литераторов, причем наиболее заметных, было физически уничтожено в сталинских концентрационных лагерях, но даже это не самое страшное.
Встреча состоялась в относительно либеральную пору так называемой «кукурузной оттепели», и потому вопрос одного из молодых читателей, обращенный к Давиду Дару, никому не показался диким.
Да еще такие, можно сказать, зрелые. Прошло около года. И наступил день рождения сына маршала Конева.
В Анн‑Арборе состоялся форум русской культуры. Организовал его незадолго до смерти издатель Карл Проффер.
Он напоминал партийного босса, измученного тяжелыми комплексами… Я вспоминаю такой эпизод.
Купишь что‑то, вручишь и себя же неестественным образом порадуешь… Загадка…
Я кутил в одной прогрессивной редакции. Домой приехал около часа ночи.
Гораздо страшнее то, что литература в целом стала постепенно утрачивать самое драгоценное и жизненно необходимое качество – способность к открытому и безбоязненному самовыражению.
Брат говорил, что американская история тоже фальсифицирована.
Ему удалось залучить на этот форум Михаила Барышникова.
Однажды Красноперов ужинал в знакомой профессорской семье. Старик профессор расшалился, лаял, кукарекал.
И опять собрались дети военных. Причем генеральский сын явился чуть раньше назначенного времени.
Ну и, как бы это получше выразиться, – забылся… Посягнул… Пошел неверной дорогой будущего арестанта Гуревича…
Советскую власть открыто ругает… Молодой читатель спросил – Как случилось, что вы уцелели в тридцатые годы?
Русскую культуру вместе с Барышниковым представляли шесть человек. Бродский – поэзию.
А от рака, говорил он, здесь умирают так же часто, как в Союзе. Он был неудачником и грубияном. Он всех ругал.
Заключенные рыли траншею под Иоссером. Среди них был домушник по фамилии Енин. Дело шло к обеду.
Все это происходило на даче, летом. Маршал копал огород. Он был голый до пояса.
Брошенный мною камень лег на дно океана… Это была не любовь. И тем более – не минутная слабость.
Все у него были дураками, трусами и жуликами. Однажды Лора сказала – Ты всех ненавидишь! Брат ответил
И если в двадцатые и даже в тридцатые годы русская литература еще давала какие‑то яркие, достойные плоды, то это нельзя считать фактом ее нормального естественного развития, это был, выражаясь несколько пышно, – свет погасшей звезды, или, говоря языком Солженицына, – это была пена от ушедшего под землю озера.
Каким образом избежали сталинских репрессий?
Соколов и Алешковский – прозу. Мирецкий – живопись. Я, как это ни обидно, – журналистику.
Енин отбросил лопатой последний ком земли. Мелко раздробил его, затем склонился над горстью праха.
Это была попытка защититься от хаоса. Мы даже не перешли на «ты». А через год родилась дочка Катя.
Извинившись, он повернулся и убежал в дом. На спине его виднелась четкая пороховая татуировка
Его жена гостям подкладывала торт. Дочка меняла пластинки. Засиделись, взглянули на часы – половина третьего.
Истинная литература продолжала существовать еще некоторое время вследствие того, что карательный механизм приводился в действие постепенно, да и в дальнейшем работал с некоторыми перебоями.
Зал на две тысячи человек был переполнен. Зрители разглядывали Барышникова.
Автобусы не ходят. Такси не поймаешь – суббота.
Так и познакомились… В качестве мужа я был приобретением сомнительным. Годами не имел постоянной работы.
Сегодня мы в одном бою Друг друга защищаем, А завтра мы в одной пивной Друг друга угощаем!
– Айхенвальд, Баратынский, Вампилов, Гиллеспи, Домье, Ерофеев, Жорес, Зоргенфрей… – На секунду задумался и продолжал – Ибсен, Колчак, Ларионов, Моне, Нострадамус, Олейников, Паркер, Рембо, Свифт, Тургенев, Уэллс… – Брат еще раз запнулся и окончил – Фицджеральд, Ходасевич, Цветаева, Чаплин, Шагал, Эйхенбаум, Юденич и Ясперс!..
Его окружили притихшие зеки. Он поднял с земли микроскопическую вещь и долго тер ее рукавом.
Квартира большая – постелили филологу между роялем и стереоустановкой.
– Почему же – всех? Затем он скороговоркой произнес
К началу войны сорок первого года литература была почти полностью истреблена, и в этой сфере на долгие годы воцарилось тягостное убожество.
Это был осколок чашки величиной с трехкопеечную монету.
Книги Хемингуэя были неизменной, я бы сказал – кодовой принадлежностью любого интеллигентного дома, бесчисленные изображения Хемингуэя – в рубашке военного покроя, в грубом свитере и даже в полуголом виде за рулем парусной яхты – продавались в галантерейных магазинах наряду с чугунными витязями, анодированными пепельницами и псевдогрузинской чеканкой, цитатами из Хемингуэя полтора десятилетия перебрасывалась развитая городская молодежь, Хемингуэю посвящали стихи Евтушенко и Ахмадулина, а Виктор Платонович Некрасов, еще будучи советским писателем, опубликовал хороший рассказ, который так и был им озаглавлен – «Посвящается Хемингуэю».
Вопрос был задан с такой интонацией, которая предполагала убежденность в том, что избежать сталинских репрессий мог только заведомый двурушник, лицемер, соглашатель и поставщик казенной соцреалистической макулатуры…
Обладал потускневшей наружностью деквалифицированного матадора. Рассказов моих не печатали.
Сын маршала оказался плагиатором. Издавался какой‑то научный труд. Редактора насторожила такая фраза
Каждое его слово вызывало гром аплодисментов. Остальные помалкивали. Даже Бродский оказался в тени.
– Удовлетворена? – спросил он и полез в чужой холодильник за джином… Но брат приходил редко.
Там сохранился фрагмент рисунка – девочка в голубом платьице. Уцелело только плечико и голубой рукав.
Я становился все более злым и все менее осторожным.
«Со времен Аристотеля мозг человеческий не изменился».
Дела у Алика и Лоры шли хорошо. Через несколько месяцев Алик стал программистом.
По какой причине вас миновали ссылка и тюрьма, не говоря о более страшной участи?..
И вдруг замечает – как‑то странно дочурка поглядывает… Папаша косится… Мать, наоборот, опускает глаза… Короче, все не просто… И дочка в байковом халате, этак по‑семейному… Как будто ждут чего‑то… Может быть, совместных действий…
Вдруг я услышал, как Алешковский прошептал Соколову – До чего же вырос, старик, интерес к русской прозе на Западе!
На глазах у зека появились слезы. Он прижал стекло к губам и тихо выговорил – Сеанс!..
Летом семидесятого года мои первые рукописи отправились на Запад. У меня появились знакомые иностранцы.
Самое удивительное, что Дар начал оправдываться.
Через два года – руководителем проекта. Еще через год – консультантом в богатейшей международной фирме.
В конце пятидесятых годов недолгая хрущевская оттепель вызвала к жизни приток литературных сил, и на страницах журналов запестрели имена талантливых молодых писателей – Аксенова, Гладилина, Войновича, Окуджавы, Ефимова, Ахмадулиной, Шукшина, Искандера, Балтера и многих других.
Лагерное «сеанс» означает всякое переживание эротического характера.
Сидели до глубокой ночи. Охотно пили водку, закусывая ливерной колбасой.
Наутро поднялся Красноперов, выпил чаю, хотел уходить. В общем, удрал Красноперов.
Его посылали в дальние командировки. Как‑то раз послали на Гавайские острова.
Может быть, редактор почувствовал обиду за современного человека. А может, его смутила излишняя категоричность.
Соколов удовлетворенно кивал – Действительно, старик. Действительно… Высоцкий рассказывал
Сегодня же, сейчас же начну жить иначе – достойно, благородно и умно…» После семьнадцатого года все изменилось.
Даже шире – всякого рода положительное чувственное ощущение. Женщина в зоне – сеанс.
И больше в этом доме не появлялся. Разговоры (продолжение)
Короче, редактор внес исправление. Теперь фраза звучала следующим образом
Коммунальный сосед Тихомиров угрожающе бормотал – Ну и знакомые у вас! Типа Синявского и Даниэля…
Лора работала в парикмахерской с американской клиентурой. Лора говорила «Русских мы практически не обслуживаем.
«Не спалось мне как‑то перед запоем. Вышел на улицу. Стою у фонаря. Направляется ко мне паренек.
– Так уж, знаете ли, получилось… Сам удивляюсь… Подлостей я вроде бы не делал… Может, разгадка в том, что я был беспартийным, видных постов и должностей не занимал… Да и писал‑то в основном для детей… Кажется, меня просто не заметили…
Многим казалось, что литературный процесс может быть восстановлен, что могут быть наведены мосты от классической русской литературы к здоровым художественным тенденциям начала шестидесятых годов.
«Со времен Аристотеля мозг человеческий ПОЧТИ не изменился».
Порнографическая фотография – сеанс. Но и кусочек рыбы в баланде – это тоже сеанс. – Сеанс! – повторил Енин.
Осенью того же года меня снова упоминали западные радиостанции. Лену мои рассказы не интересовали.
– Во Франции очень распространены инфекционные болезни, – многозначительно подмигнул Дебоширин.
Как же получилось, что иностранный писатель, американец, убежденный индивидуалист, весьма далекий как от марксистско‑ленинских идей, так и от классической русской литературной традиции, отразился не только в сознании, но и в облике целого поколения советских граждан, стал образцом современного характера, эталоном мужчины, а также породил неисчислимое количество подражателей, соизмеримых по численности разве что с легионами подражателей Маяковского?
Смотрит, как на икону «Дайте, пожалуйста, автограф». А я злой, как черт. Иди ты, говорю… …Недавно был я в Монреале.
Ее вообще не интересовала деятельность как таковая.
У нас слишком высокие цены». Лора зарабатывала двадцать тысяч в год. Алик – вдвое больше. Вскоре они купили дом.
И окружавшие его зеки дружно подтвердили – Сеанс!.. Мир, в который я попал, был ужасен.
Ее ограниченность казалась мне частью безграничного спокойствия.
– В колчане Амура попадаются отравленные стрелы, – добавил Трюмо. Затем спросил – А как с этим делом в России?
На все эти вопросы отвечает Раиса Орлова в своей книге «Хемингуэй в России», выпущенной недавно издательством «Ардис».
Жил в отеле «Хилтон». И опять‑таки мне не спалось. Выхожу на балкон покурить.
Это был маленький кирпичный домик в одном из сонных пригородов Нью‑Йорка.
Лев Никулин, сталинский холуй, был фронтовым корреспондентом. А может быть, политработником.
Честному старому писателю было неловко за свою относительно благополучную творческую молодость, хотя и ему доводилось быть объектом проработок, хранить в столе неприемлемые для издательств рукописи, вступаться за невинно пострадавших и долгие годы ходить в «идейно чуждых» авторах.
– Венерические болезни изжиты, – отчеканил Красноперов, – нравственность повышается ежегодно.
В жизни моей, таким образом, царили две противоборствующие стихии.
Жили здесь в основном американские евреи, поляки и китайцы. Русских здесь не было совершенно. Алик говорил
Официальный процесс демократизации общества быстро зашел в тупик, и то, что пришло ему на смену, поразило еще большим убожеством, бесплодием и скукой.
В оккупированной Германии проявлял интерес к бронзе, фарфору, наручным часам.
Говорю по‑французски «Вы мой любимый артист…» И так далее… А тот мне в ответ «Гет лост…» И я сразу вспомнил того парнишку…»
Не случайно Давида Дара удостоили своей привязанности и дружбы Анна Ахматова и Михаил Зощенко, которые тоже, кстати сказать, избежали ссылок и тюрем…
И все‑таки улыбался я не реже, чем сейчас. Грустил – не чаще. Будет время, расскажу об этом подробнее…
Слева бушевал океан зарождающегося нонконформизма.
– С русскими мы практически не общаемся… Алик и Лора полюбили свой дом.
– Нашел чем хвастать, – проворчал Трюмо. – Здравоохранение в нашей стране достигло…
Однако более всего хотелось ему иметь заграничную пишущую машинку. Шел он как‑то раз по городу.
Смущенно пожимая плечами и растерянно пыхтя своей неизменной трубкой, Дар говорил Много чего говорили о нем.