rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
На завтрак ему полагалась горсть кукурузных хлопьев с молоком. Затем они шли в детский сад.
Левицкий, улыбаясь, произнес («Из рук ее выпала непрочитанная книга…»)
С ограниченным кругом посетителей. Для гостей… Вот я и говорю, обрадовался Жбанков.
Вся наша улица переживала – как будут развиваться события? Ведь мы к таким делам относимся серьезно.
– Зачем вы мне это рассказываете? – изумленно спросил Большаков.
Вернувшись, Маруся долго перелистывала русскую газету. Внимательно читала объявления.
При этом, должен заметить, вели они себя учтиво и непосредственно.
Забулдыга постоял в раздумье. Затем взглянул на Красноперова и твердо произнес – Тогда уж я как минимум – спою.
Алик начал пятиться к машине. Его не преследовали. Из‑под одеяла доносился смех.
Взять, к примеру, заголовок «Приказ главнокомандующего».
Гурфинкель вновь дождался полной тишины и объяснил – Хотите знать, в чем тут мораль? Мораль проста.
Регина Гаспарян сидела в холле больше часа. Правда, ей дали кофе с булочками.
Да и не принято было здесь иначе выражать свои чувства.
Мы – это шесть кирпичных зданий вокруг супермаркета, населенных преимущественно русскими.
– Подумаешь, – говорю, – я тоже задеваю. – Ты головой, а он плечом… Тут снова позвонили.
– Это, – говорю, – знаменитый портрет работы Кипренского… Заказан Дельвигом… Возвышенная трактовка… Черточки романтической приукрашенности… «Себя как в зеркале я вижу…» Куплен Пушкиным у вдовы барона…
Ноги его были обуты в лакированные концертные туфельки. Ну и тип, думаю. Тут он начал делиться своими проблемами
Далее «Ньюйоркер» приобрел еще три моих рассказа. Один должен появиться в течение ближайших недель.
Зачем‑то позвонил снова. Потом еще раз. Как будто надеялся, что подойдет собака…
Оттуда с шумом вылезли четырнадцать испанцев по фамилии Гонзалес. И так далее. Был даже среди них Арон Гонзалес.
«Главнокомандующий» – такое длинное слово, шестнадцать букв. Надо же пропустить именно букву «л».
Долго я не мог понять, что объединяет этих столь разных людей.
И спел‑таки негромко «Кукарачу». Мы идем по Уругваю… Вечером Красноперов брел по залитому светом Невскому.
То есть недавними советскими гражданами. Или, как пишут газеты, – эмигрантами третьей волны.
А именно не повышайте тона, мистер Большаков. Вы слышите? Не повышайте тона!
В Манхэттене открывались курсы дамских парикмахеров. Страховая компания набирала молодых честолюбивых агентов.
Тем не менее все это было довольно унизительно. Могли бы пригласить в гостиную.
Белые дощатые стены, вызывающая оскомину рифленая крыша, гараж… Из трубы, оживляя картину, лениво поднимается дым.
Выборы должны были состояться под открытым небом.
Остальные – позже. Мне объяснили, что это большой успех.
Этого не избежать. Как выяснилось, лимузин был их подарком жениху. Невесте же предназначалась серенада…
Пить… Возникает курская магнитная аномалия. День работаешь, неделю пьешь… Другим водяра – праздник.
А так чаще всего и бывает. Или «Коммунисты осуждают решения партии» (вместо – «обсуждают»).
Люди толпились у дверей кинотеатров, заслоняли сияющие витрины гастрономов.
Благоговение в ней перемешивалось с обидой.
Теперь уже звонок раздался с лестничной площадки. Одновременно повернулся ключ в замке.
Черный гигант напевал и приплясывал… Через две секунды Алик был в машине. Без единого слова он дал задний ход.
Стол был накрыт. Бутылки изготовились к атаке.
Затем уяснил себе, что принципы их вольного братства – достаток, элегантность и насмешливое отношение к жизни.
Машина затормозила возле одноэтажной постройки на берегу.
Русскому ночному клубу требовались официантки, предпочтительно мужчины.
Главное – не повышайте тона, я вас умоляю. Не повторите ошибку Терпандера.
Наш район тянется от железнодорожного полотна до синагоги. Чуть севернее – Мидоу‑озеро, южнее – Квинс‑бульвар.
Затем в образовавшуюся щель протиснулась громоздкая и странная фигура.
Активисты ДОСААФ из Торжка. Без конца задавали вопросы. – Когда? В каком году? – Я думаю, в тридцатом. – За сколько?
В Союзе о «Ньюйоркере» пишут «Флагман буржуазной журналистики…» Здесь его тоже ругают.
Лица под неоновым огнем казались благороднее и чище. Помедлив, Красноперов толкнул вертящиеся двери.
Для этой цели городская администрация выделила пустырь между католической библиотекой и зданием суда.
В те годы я еще не знал, что деньги – бремя. Что элегантность – массовая уличная форма красоты.
Лора глядела на мужа с испугом. Возле бензоколонки Алик развернулся. – Едем домой, – сказал он, – пожалуйста.
Орхидеи, гладиолусы, тюльпаны – завороженно роняли лепестки в фаянсовое блюдо с неразрезанной индейкой.
Или «Большевистская каторга» (вместо – «когорта»). Как известно, в наших газетах только опечатки правдивы.
В сумочке ее лежало нечто, размером чуть поболее миниатюрного дамского браунинга «Элита‑16».
А для меня – суровые будни… То вытрезвитель, то милиция – сплошное диссидентство… Жена, конечно, недовольна.
В холле ресторана было прохладно от зеркал. Девушка в малиновых брюках красила ресницы.
Это был мужчина лет пятидесяти в коричневой футболке с надписью «Хелло!» и узких гимнастических штанах.
А мы – посередине. стовосьмая улица – наша центральная магистраль.
Красноперов бегло сосчитал – их оказалось девять. Рядом томился высокий парень с бородой.
Франц Кафка, по мнению многих, – одна из трех величайших фигур в мировой литературе двадцатого столетия, но если два других титана – Джойс и Пруст – произвели революцию, главным образом, в области формы, эстетики, то проза Франца Кафки, суховатая, почти бесцветная, лишенная малейших признаков эстетического гурманства, интересует нас прежде всего своим трагическим содержанием, причем именно в нас она вызывает столь болезненный отклик, ведь именно для нас фантасмагорические видения Кафки обернулись каждодневной будничной реальностью…
Затем я отправился в галерею Мориса Лурье. Там заседала культурная секция. Должен был выступать Рувим Ковригин.
Последние двадцать лет за это не расстреливают. Мать работала корректором тридцать лет назад.
Так и было напечатано – «официантки, предпочтительно мужчины».  Все это было реально, но малопривлекательно.
Регина Гаспарян происходила из благородной обрусевшей семьи.
Что вечная ирония – любимое, а главное – единственное оружие беззащитных.
От двери к маленькой пристани ведут цементные ступени. У причала, слегка накренившись, белеет лезвие яхты.
Швейцар подозрительно его разглядывал. Филолог двинулся наверх, беззвучно ступая по истертой ковровой дорожке.
Рафаэль был в смокинге. Невеста в белом платье с кружевами. И все гости улыбались. И Лоло не сквернословил.
Давай, говорит, корову заведем… Или ребенка… С условием, что ты не будешь пить. Но я пока воздерживаюсь.
Помнится, Ковригин не хотел участвовать в симпозиуме. Однако передумал. Еще в дверях меня предупредили
Знакомые американцы говорят – Ты печатаешься в самом ужасном журнале. В нем печатается Джон Апдайк…
Обратную дорогу я вроде бы помню. Мы ехали правильно. Я сделал только один неверный поворот.
В руке он держал алюминиевый номерок. Его подхватила волна джазовой грусти и аромата кавказских блюд.
– Главное – не обижайте Ковригина. – Почему же я должен его обижать?
Родился он третьего июля тысяча восемьсот восемьдесят третьго года в Праге, окончил немецкую гимназию, затем изучал право и слушал лекции по истории искусств и германистике.
Ну вот, сказал Лийвак, знакомьтесь.
Все они, разумеется, нравились женщинам. Завистники считают, что женщин привлекают в богачах их деньги.
У нас есть русские магазины, детские сады, фотоателье и парикмахерские. Есть русское бюро путешествий.
В смысле – пью… Марков запихивал деньги обратно в пакет. Две‑три бумажки упали на пол. Нагнуться он поленился.
За ночь активисты сколотили трибуну. На фанерных стендах возвышались портреты Гинзбурга, Орлова, Щаранского.
На голове его белела марлевая повязка. Правая рука лежала в гипсе. Ногу он волочил, как старое ружье.
И у Левушки привычно ощущалась неизменная конфета за щекой. И музыка наигрывала. И все кого‑то ждали.
И так далее. «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!..» Биография Франца Кафки не богата внешними событиями.
Она совсем не высыпалась. Целыми днями мучительно боролась за тишину. Однажды не выдержала.
– Вы можете разгорячиться и обидеть Ковригина. Не делайте этого. – Почему же я должен разгорячиться?
Мужчины в белых куртках, лавируя, пересекали зал. Музыканты играли, сняв пиджаки и раздвинув колени.
Кого‑то стричь? Кого‑то страховать? Кому‑то подавать закуски?.. Попадались и такие объявления
Своим аристократизмом паренек напоминал Михал Иваныча. Мы подошли к стойке, взяли бутылку «Агдама».
Или то, что можно на эти деньги приобрести. Раньше и я так думал, но затем убедился, что это ложь.
Я с некоторым облегчением вздохнул. Мужчина явно выглядел не хищником, а жертвой.
И я, честно говоря, догадываюсь, в общем‑то, – кого. Живого автора. И тут явились мы с женой и дочкой.
Я хотел заплатить. Мой спутник возвысил голос – Руки прочь от социалистической Кубы!
Перед каждым возвышалась тумба, украшенная сияющей лирой из жести.
Я не могу в этом разобраться. Я все еще не читаю по‑английски. Джон Апдайк в переводах мне очень нравится…
Повесила отчаянный лозунг на своих дверях «Здесь отдыхает полутруп. Соблюдайте тишину!»
Есть русские адвокаты, писатели, врачи и торговцы недвижимостью.
Не деньги привлекают женщин. Не автомобили и драгоценности. Не рестораны и дорогая одежда.
На пороге стояла молодая женщина лет тридцати в брезентовой куртке и джинсах.
Из динамиков по всей округе разносилось Поручик Голицын, достаньте бокалы, Корнет Оболенский, налейте вина!..
Отец ее был довольно известным преподавателем училища Штиглица. Будучи армянином, сел по делу космополитов.
«Хорошо устроенный джентльмен мечтает познакомиться с интеллигентной женщиной любого возраста.
Демонстрирую портрет Байрона, трость, этажерку… Перехожу к творчеству… «Интенсивный период… Статьи… Проект журнала…», «Годунов», «Цыганы»… Библиотека… «Я скоро весь умру, но тень мою любя…» И так далее.
И гордо бросил на прилавок три рубля… Поразительно устроен российский алкаш.
Флейтист и барабанщик переговаривались о чем‑то. Певица вытирала салфеткой лаковые бальные туфли.
На лице его застыло выражение страха, горечи и укоризны. В комнате запахло йодом.
Все расселись, шумно передвигая стулья. Красноперов оглядел помещение и вздрогнул.
– Что‑нибудь случилось? – Ничего особенного. Хорошо, что я сдержался. Хорошо, что не избил этого типа.
В тысяча девятьсот восьмом году слушал лекции по производственному страхованию и скоро поступил на службу в полугосударственную организацию, занимающуюся страхованием производственных травм.
И вдруг наступила тишина. Это было неожиданно и странно. Тихомиров бродил по коридору в носках.
Имея деньги – предпочитает отраву за рубль сорок. Сдачу не берет… Да я и сам такой… Мы вернулись к окну.
– Потому что Ковригин сам вас обидит. А вы, не дай Господь, разгорячитесь и обидите его. Так вот, не делайте этого.
Не могущество, богатство и элегантность. А то, что сделало человека могущественным, богатым и элегантным.
Алюминиевый номерок, звякнув, покатился к выходу. Возле пальмы сидела артистка Лорен.
И Маруся вдруг заплакала. И долго вытирала слезы кружевами… Тут я умолкаю.
Народу в ресторане заметно прибавилось. Кто‑то даже заиграл на гармошке.
Есть русские гангстеры, сумасшедшие и проститутки. Есть даже русский слепой музыкант.
Желательно фото». Ниже примечание мелким шрифтом «Только не из Харбина».
– Полюбуйся‑ка на это чучело, – сказала Муся. Увидев меня, Рафа несколько приободрился и заговорил
Сила, которой наделены одни и полностью лишены другие. Тася как бы взошла над моей жизнью, осветила ее закоулки.
Хватал всех за руки и шипел – Тихо! У Довлатовой ночует политрук!
Жан Маре протягивал ей сигареты. Бельмондо разглядывал деревянную матрешку.
У нее было живое, приветливое, чуть обезьянье лицо, темные глаза и крупные ровные зубы.
Потому что о хорошем говорить не в состоянии.
– Узнаю тебя, Русь! – воскликнул Марков и чуть потише добавил – Ненавижу… Ненавижу это псковское жлобье!..
Курт Воннегут тоже ругал «Ньюйоркер». Говорил, что посылал им множество рассказов. Жаловался, что его не печатают.
В пятидесятом году следователь Чуев бил его по физиономии альбомом репродукций Дега.
– Какая разница! – не выдержал я. Вика мне что‑то подсказывала, беззвучно шевеля губами. Перешли в кабинет.
Надлежало избрать троих самых крупных государственных деятелей будущей России. Сначала президента.
И вот я утратил спокойствие. Я стал борющимся государством, против которого неожиданно открыли второй фронт.
Ив Монтан сосредоточенно штопал замшевый пиджак. Анук Эме с Кардинале ели харчо из одной тарелки.
Полковник радовался, что мама обрела наконец личное счастье. Да еще с идейно выдержанным товарищем.
– Почему же Ковригин должен меня обидеть? – Потому что Ковригин всех обижает. Вы не исключение.
Пардон, сначала выпьем. Мы выпили. Становилось шумно. Гармошка издавала пронзительные звуки.
– Она меня избила, сэр! За что?.. Сначала она била меня вешалкой. Но вешалка сломалась.
Раньше я был абсолютно поглощен собой. Теперь я должен был заботиться не только о себе.
– В чем дело? Тебя оскорбили? Что он тебе сделал? Надо вызвать полицию… – Это бесполезно.
Невзирая на степень доктора юриспруденции и старательность в исполнении служебных обязанностей, Кафка до конца занимал там лишь скромные и низкооплачиваемые должности.
Ошеломленный филолог приблизился к столу. – Экстраординаре, – закричала Софи Лорен, – какая встреча!
Кроме того, политрук внушал опасения. Мог оказаться старше Тихомирова по воинскому званию…
Мой новый знакомый возбужденно кричал – Взгляни на это прогрессивное человечество! На эти тупые рожи!
А главное, любить не только одного себя.
Местных жителей у нас считают чем‑то вроде иностранцев. Если мы слышим английскую речь, то настораживаемся.
Белла Ткаченко, представилась она, второй секретарь райкома комсомола. Я назвал свою фамилию.
Что значит – только не из Харбина, удивлялась Маруся, как это понимать? Чем ему досадил этот несчастный Харбин?
На эти тени забытых предков!..
Потому что нам бы только обнаруживать везде смешное, унизительное, глупое и жалкое. Злословить и ругаться.
Затем премьер‑министра. И наконец, лидера оппозиционной партии.
А мы на фестиваль прилетели. Хочешь контрамарку в первый ряд? – Кривляка, – фыркнула Эме.
Мать ее была квалифицированной переводчицей. Знала Кашкина. Встречалась с Ритой Ковалевой.
Живу здесь, как луч света в темном царстве… Эх, поработила бы нас американская военщина!
Вдруг слышу – Пистолеты настоящие? – Подлинный дуэльный комплект системы Лепажа. Тот же голос – Лепажа?
У меня возникла, как сказал бы Лев Толстой, дополнительная зона уязвимости.
Потом она стала бить меня зонтиком. Но и зонтик тоже сломался. После этого она схватила теннисную ракетку.
– Заметь, – шепнула нашему герою Кардинале, – Сонька туфли разула. Мозоли у ней – это страшное дело!
Ничего особенного… Один чернокожий бандит… Даже не знаю, как тебе сказать… Короче, он показал мне свой член…
Затем два года проходил стажировку в адвокатской конторе и в Пражском окружном суде.
Хемингуэя и Фолкнера тоже не печатали в этом журнале. Они говорят, Фолкнер писал чересчур хорошо для них.
Тишина продолжалась неделю. Затем обман был раскрыт. Родилась мама в Тбилиси. В детстве занималась музыкой.
В таких случаях мы убедительно просим – Говорите по‑русски!
Может, зажили бы как люди, типа чехов… Он хлопнул ладонью по столу – Свободы желаю!
– Интересно, где здесь могила Евтушенко? – спросил Бельмондо. – Нет ли трешки до среды? – поинтересовался Монтан.
Это грех. Короче – умолкаю… Письмо живого автора Марии Татарович Вместо эпилога Муся!
Жаль, что я не запомнил, когда это чувство появилось впервые. В принципе, это и был настоящий день моего рождения.
Какая‑то русская дама учила ее бесплатно. Жить было весело. Во‑первых – юг. К тому же – четверо детей в семье.
– Что сегодня по телевизору? – задал вопрос Жан Маре. Красноперов поднял руки и отчаянно воскликнул – Где это я?
Желаю абстракционизма с додекакофонией!.. Вот я тебе скажу… Он наклонился и хрипло зашептал
Эти трое должны были затем сформировать правительство народного единства.
А Хемингуэй чересчур плохо. Мне известно, что я не Воннегут. И тем более – не Фолкнер.
А я думал – Пушкина. Объясняю – Пистолеты той эпохи. Системы знаменитого оружейника Лепажа.
А может быть, он сам как раз из Харбина? Может, весь Харбин его знает как последнего жулика и афериста?..
Но и ракетка через какое‑то время сломалась. Тогда она укусила меня. Причем моими собственными зубами.
Жизнь, которую мы вели, требовала значительных расходов. Чаще всего они ложились на плечи Тасиных друзей.
Ты довольно часто спрашивала – уж не импотент ли я? Увы, пока что – нет.
Где?! – Рифмуй, – пикантно ответил ему грубиян Бельмондо. Дирижер взмахнул палочкой.
Мне хотелось выяснить, чем же я им так понравился. Мне объяснили
– Скажу как другу… У меня была идея – рвануть отсюдова куда попало. Хоть в Южную Родезию.
Сестра Мара была озорницей и умницей. Сестра Анеля – злюкой и капризулей. Братик Рома – драчуном и забиякой.
В общем, не реагируйте, Ковригин страшно ранимый и болезненно чуткий. – Может, я тоже страшно ранимый?
Мать казалась наиболее заурядным ребенком… Шопенгауэр писал, что люди абсолютно не меняются.
Лишь бы подальше от нашей деревни… Но как?! Граница на замке!
Оркестр заиграл «Сентябрь в Париже». Анук Эме протянула свою фотографию с надписью
– Большинство русских авторов любит поучать читателя, воспитывать его.
Разумеется, эти люди меня не попрекали. И вообще проявляли на этот счет удивительную деликатность.
Зубами, которые она вставила на мои деньги. Разве это справедливо?.. Рафа скорбно продолжал
Еще через год Кафка предпринял давно уже задуманное «бегство» в Берлин, где намерен был существовать в качестве свободного художника, но резко ухудшившееся состояние здоровья заставило его вернуться в Прагу.
Лора тихо вскрикнула. Заговорила лишь через две минуты – Зачем он это сделал? Что он хотел этим сказать?
Верховный Совет заменялся Государственной Думой.
(Возможно, из презрения ко мне.) Короче, я болезненно переживал все это.
Каким же образом тетка Мара превратилась в строгого литературного редактора?
«Милому товарищу Красноперову. Если любишь – береги Как зеницу ока, А не любишь – то порви И забрось далеко.
Причем иногда в довольно резкой, требовательной форме.
Хорошо устроенный джентльмен ищет женщину любого возраста… Желательно фото…
– Ковригин – особенно. Не обижайте его. Даже если Ковригин покроет вас матом. Это у него от застенчивости…
Месяц сопровождала Колдуэлла в его турне по Закавказью.
Пушкин знал и любил хорошее оружие. У него были такие же пистолеты… – А калибр? – Что – калибр?
Вспоминаю, как доктор Логовинский незаметно сунул мне четыре рубля, пока Тася заказывала автомобиль.
– Я обратился в госпиталь, пошел к хирургу. Хирург решил, что я был в лапах террористов. Я ответил «Доктор!
Почему хулиган и задира дядя Рома стал ординарным чиновником?
Твоя Анук». Кончается история моя. Мы не постигнем тайны бытия вне опыта законченной игры.
Началось заседание. Слово взял Ковригин. И сразу же оскорбил всех западных славистов. Он сказал
А если – да, то этот факт, как минимум, заслуживает комментариев.
В результате отдельные местные жители заговорили по‑нашему. Китаец из закусочной приветствует меня
Иная жизнь, далекие миры – все это бред. Разгадка в нас самих. Ее узнаешь ты в последний миг.
С утра до ночи под охраной Карацупы… Моряком пойти в загранку – сельсовет не отпустит… На интуристке жениться?
Славилась тяжелым характером и экзотической восточной красотой.
Зачем ему фото, думала Маруся, только расстраиваться?..
В тысяча девятьсот семнадцатом году он заболел туберкулезом и в дальнейшем работал с перерывами, а в тысяча девятьсот двадцать втором году был вынужден уйти на пенсию.
Черты непрошеного мессианства раздражают западную аудиторию. Здесь этого не любят. И не покупают…
Белла Константиновна ваша хозяйка, ласково проговорил Лийвак, тут и отдохнете… Две спальни, кабинет, финская баня, гостиная… Есть спортивный инвентарь, небольшая библиотека… Все предусмотрено, сами увидите…
Террористы не кусаются! Я был у русской женщины…» – Заладил, – сказала Муся. Рафа продолжал – Я ее люблю.
Совет Министров преобразовывался в Коллегию Народного Хозяйства.
Видно, догадался о чем‑то по моему растерянному лицу.
– Я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей… Затем Ковригин оскорбил целый город. Он сказал
Почему капризная злюка Анеля выросла самой доброй, честной и непритязательной?
Днем она ходила в магазин, стирала и пыталась заниматься английским. В три забирала Левушку.
На какой‑либо древнегреческой бляди? Где ее возьмешь?.. Один тут говорил – евреев выпускают.
Видно, мне повезло. Воспитывать людей я не осмеливаюсь. Меня и четырнадцатилетняя дочка‑то не слушается…
– Меня интересует калибр. – Калибр, – говорю, – подходящий. – Чудно, – вдруг успокоился турист.
Продемонстрировал, и все. – Мне это неприятно! – А мне, думаешь, приятно? – Не знаю… Я в ужасе…
Помню, меня травмировала сама эта цифра – четыре. В ней была заложена оскорбительная точность.
Я говорю супруге «Верка, это же мыс доброй надежды…» А супруга у меня простая, из народа. Издевается.
Действительно, русская литература зачастую узурпирует функции Церкви и государства.
К шести возвращались Фима и Лора. Вечера проходили у телевизора за бокалом коктейля.
На месте распущенной Коммунистической партии должна была возникнуть оппозиционная.
– Иосиф Бродский хоть и ленинградец, но талантливый поэт… И наконец Ковригин оскорбил меня. Он сказал
В юности Регина была типичной советской школьницей. Участвовала в самодеятельности. Играла Зою Космодемьянскую.
А мама – живет в капиталистических джунглях, читает «Эхо» и в супермаркете переходит от беспомощности на грузинский язык?..
Пока моя группа осматривала домик няни, Виктория Альбертовна шептала
«Ты посмотри, – говорит, – на свою штрафную харю… Таких и в кино пускают неохотно. Но я с одним тут посоветовался.
В последнюю минуту рвется нить. Но поздно, поздно что‑то изменить… Куртка Фернана Леже
– Доброе утро, Солженицын! (У него получается – «Солозениса».) К американцам мы испытываем сложное чувство.
И рассчитывает на соответствующее отношение. Я не хочу сказать, что это плохо. Это замечательно.
Позволь тебе сказать, что импотенцию мою зовут – Елена, Ника, мама. В общем, ясно. Да, я связан.
Фотохудожник Жбанков Михаил, тихо воскликнул Жбанков и щелкнул стоптанными каблуками.
– Среди нас присутствуют беспринципные журналисты. Кто там поближе, выведите этого господина.
Рекомендует на еврейке временно жениться. Это уже проще. Интуристов мало, а еврейки все же попадаются.
Четыре рубля – это было, как говорится в математике, – необходимо и достаточно. Что может быть оскорбительнее?
Для этого есть исторические причины. Церковь в России была довольно слабой и не пользовалась уважением.
Я дарю ей цветы. Я говорю ей комплименты. Вожу ее по ресторанам. И что же я слышу в ответ?
Алик тронул жену за плечо – Ты сердишься? – Просто мне неприятно. Мне отвратительно.
Литература же пользовалась огромным, непомерным, может быть – излишним авторитетом.
Разумеется, Кафка не выдумал и не выбрал для себя такую скромную биографию, но если бы она была иной, то и Кафка был бы совершенно другим явлением – ведь писатель и его биография нерасторжимы.
По субботам они ездили в город. Бродили по музеям. Обедали в японских ресторанах.
На турбазе есть одна. Зовут – Натэлла. Вроде бы еврейка, только поддает… Марков закурил, ломая спички.
Иначе я сам за него возьмусь! Я сказал в ответ – Рискни. На меня замахали руками – Не реагируйте!
Даже не знаю, чего в нем больше – снисходительности или благоговения.
Отец, реабилитированный при Хрущеве, называл ее в шутку Зойка Комсомодеянская. Наступила оттепель.
Сначала я продал мою жалкую библиотеку, которая чуть ли не целиком умещалась на тумбочке в общежитии.
Отсюда – категорическая российская установка на гениальность, шедевр и величие духа.
Безупречной настолько, что о ней скучно писать?.. О ее молодости я знаю совсем немного.
– Вы хорошо излагаете, непринужденно… У вас какое‑то свое отношение.
Затем он что‑то сказал по‑эстонски. Белла кивнула и позвала Эви, туле синне!
Потом заложил шерстяной спортивный костюм и часы.
Посмотрели музыкальную комедию с Юлом Бриннером. Так прошел сентябрь, наступила осень.
Что за оппозиционная партия – было еще не совсем ясно. Оппозиция – к чему? Этого еще тоже не решили.
Эта глава – рассказ о принце и нищем. В марте сорок первого года родился Андрюша Черкасов.
Не обижайте Ковригина! Сидите тихо! А еще лучше – выйдите из зала… Один Панаев заступился
В тридцатые годы сестры покинули Грузию. Обосновались в Ленинграде.
Писать хуже Достоевского считается верхом неприличия. Но Достоевский – один. Толстой – один.
Я начал пьянеть. «Агдам» бродил по моим кровеносным сосудам. Крики сливались в мерный нарастающий гул.
Хотя на газонах еще зеленела трава и днем было жарко, как в мае… Маруся все чаще задумывалась о будущем.
Но куда серьезней то, что я люблю мои вериги, путы, цепи, хомуты, оглобли или шпоры. Всей душой…
В доме известного художника Гаспаряна собирались молодые люди. В основном поэты.
Отсутствие внешних потрясений в личной жизни Франца Кафки с избытком возмещается неослабевающим напряжением «приключений» внутренних.
Она говорит, что я паршивый старый негритос. Она требует денег. Она… Мне больно это говорить, но я скажу.
Но иногда… Я просто в ужасе… Вы назвали Пушкина сумасшедшей обезьяной… – Не совсем так.
Я узнал, что такое ломбард с его квитанциями, очередями, атмосферой печали и бедности.
Мне все отвратительно и противно!.. Лора заплакала. Алик вспоминал дорогу и не мог отвлечься. Он сказал
А людей с претензиями – тысячи. Мне кажется, надо временно забыть о Достоевском. Заняться литературной техникой.
Собутыльник мой был не пьянее, чем раньше. А безумия в нем даже поубавилось. Мы раза два ходили за вином.
– Рувим должен принести извинения. Только пусть извинится как следует. А то я знаю Руню.
Подумать о композиции. Поучиться лаконизму…
В сентябре этого же года родился я. Андрюша был сыном выдающегося человека.
Мы их жалеем, как неразумных беспечных детей. Однако то и дело повторяем «Мне сказал один американец…»
Тотчас появилась раскрасневшаяся, совсем молодая девчонка в майке и шортах. Руки ее были в золе.
– Я вас очень прошу – сдержаннее. – Постараюсь. – А в целом – неплохо… Я стал водить экскурсии регулярно.
Выбрать должны были троих. А выдвинутых оказалось – человек сорок.
Тетка Анеля поступила на факультет иностранных языков. Тетка Мара работала в издательстве.
Однажды какие‑то люди заняли наши места. Но Марков поднял крик, и те ушли. Вслед им раздавалось
Пока Тася была рядом, я мог не думать об этом. Стоило нам проститься, и мысль о долгах выплывала, как туча.
Руня извиняется следующим образом «Прости, мой дорогой, но все же ты – говно!» Потом состоялась дискуссия.
Мой отец выделялся только своей худобой.
Иногда по две за смену. Очевидно, мною были довольны.
Сегодня она плюнула на моего тигренка… Я приподнял брови. – На моего веселого парнишку… Я не понял.
Эви Саксон, представил ее Лийвак корреспондент районной молодежной газеты. Эви убрала руки за спину.
Я просыпался с ощущением беды. Часами не мог заставить себя одеться.
Каждому участнику было предоставлено семь минут. Наступила очередь Ковригина.
Здесь их подкармливали, а главное – терпеливо выслушивали. Среди них выделялись Липский и Брейн.
– Руки прочь от Вьетнама и Камбоджи! Граница на замке! Карацупа не дремлет!
Наиболее ясное представление о глубокой и мучительной внутренней жизни писателя дают нам, в первую очередь, не его художественные творения, а вещи, приближающиеся к форме документа, – «Дневники» и пространное «Письмо к отцу», не вошедшие в знаменитый советский однотомник и выпущенные недавно под одной обложкой нью‑йоркским издательством «Аргус».
Сколько можно зависеть от Лоры? Сколько можно есть чужой хлеб? Сколько можно жить под чужой крышей?
Ты – персонаж, я – автор. Ты – моя причуда. Все, что слышишь, я произношу. Все, что случилось, мною пережито.
Государственных деятелей, как известно, в эмиграции хватает. Речь могла идти лишь о самых видных деятелях.
Свою речь он посвятил творчеству Эдуарда Лимонова.
Если приезжали деятели культуры, учителя, интеллигенция – с ними работал я. Мои экскурсии чем‑то выделялись.
Не буду вам мешать, улыбнулся секретарь. Программа в целом такова. Отдохнете, позавтракаете.
– В следующий раз захвачу кухонный тесак. – Ты намерен часто здесь бывать? – рыдая, спросила Лора.
Николай Константинович Черкасов был замечательным артистом и депутатом Верховного Совета.
Например, «свободной манерой изложения», как указывала хранительница Тригорского.
Семь минут Ковригин обвинял Лимонова в хулиганстве, порнографии и забвении русских гуманистических традиций.
Всякий писательский дневник – это рассказ о себе и о людях, рассказ художника о встречах с окружающим миром, комментарий к этим встречам, их разъяснение, истолкование.
О тех, кого уважают все без исключения.
Мы произносим эту фразу с интонацией решающего, убийственного аргумента. Например
К трем жду в райкоме. Отмечу ваши командировки. Познакомитесь с героиней. Дадим вам необходимые сведения.
Исключение – для лиц еврейской национальности… Наш стол был засыпан конфетными обертками.
Хотя дней через пять я заучил текст экскурсии наизусть, мне ловко удавалось симулировать взволнованную импровизацию.
Всерьез планировал ограбление ювелирного магазина. Я убедился, что любая мысль влюбленного бедняка – преступна.
Кроме того, в сочинениях русских авторов преобладают мрачноватые гаммы. Это естественно.
Наконец ему сказали – Время истекло. – Я еще не закончил. Тут вмешался аморальный Лимонов
Все они понемногу ухаживали за красивой, начитанной, стройной Региной. Посвящали ей стихи.
Мать подала документы в консерваторию. И параллельно в театральный институт. Сдавала экзамены одновременно.
Минут через десять они выехали на шоссе. Еще через полчаса были дома.
Короче, сколько все это может продолжаться?.. Маруся чувствовала себя, как на даче у родственников.
– В постели можете долго не кончать, Рувим Исаевич. А тут извольте следовать регламенту. Все закричали
Я – мстительный, приниженный, бездарный, злой, какой угодно – автор. Те, кого я знал, живут во мне.
Третьего июня тысяча девятьсот двадцать четвертого года в санатории Кирлинг под Веной Франц Кафка скончался.
Пепел мы стряхивали в грязное блюдце. Марков продолжал – Раньше я думал в Турцию на байдарке податься.
Мой отец – рядовым театральным деятелем и сыном буржуазного националиста.
– Не обижайте Ковригина! Он такой ранимый! – Время истекло, – повторил модератор. Ковригин не уходил.
Алик хотел выпить чаю, но Лора приняла димедрол и заснула. Алик посмотрел телевизор и лег на веранде.
Я говорю о Буковском, Щаранском, Орлове и других столь же замечательных людях.
Занимая деньги, я не имел представления о том, как буду расплачиваться.
– Короче, она плюнула на мой восставший член. Не знаю, может быть, в России это принято? Но мне стало обидно…
К утру материал должен быть готов. А сейчас, прошу меня извинить, дела…
Я искусственно заикался, как бы подыскивая формулировки, оговаривался, жестикулировал, украшая свои тщательно разработанные экспромты афоризмами Гуковского и Щеголева.
Даже атлас купил. Но ведь потопят, гады… Так что это – в прошлом.
Там содержится множество литературных набросков или вариантов позднее написанных вещей, подробно пересказываются сны или даже видения наяву.
Рано или поздно надо будет возвращаться домой. Но куда? А пока что Маруся была сыта и здорова. Одежды у нее хватало.
К утру все было почти забыто. Алик и Лора вновь были счастливы. – В театр, – говорила Лора, – можно и не ходить.
«Мне сказал один американец, что никотин приносит вред здоровью!..» Здешние американцы в основном немецкие евреи.
Тогда Лимонов обратился к модератору – Мне тоже полагается время? – Естественно. Семь минут.
Секретарь райкома бодро сбежал по крыльцу. Через секунду заработал мотор. Возникла неловкая пауза.
В основном шутливые, юмористические. Брейн писал ей из Сочи в начале Даманского кризиса
(Тогда это разрешалось.) И ее приняли в оба заведения. Мать говорит – тогда всех принимали.
Мы прибыли из довольно серьезного государства. Однако смешное там попадалось не реже, чем кошмарное.
Тут сказывалась, конечно, изрядная доля моего актерства.
Талантом Черкасова восхищались Питер Брук, Феллини и Де Сика.
Я спросил у Муси – Что же все‑таки произошло? – Да ничего особенного.
Целые страницы посвящены жалобам на состояние здоровья, на терзающие писателя неясные чувства беспокойства и вины, на невозможность или неспособность творить.
Как говорится, былое и думы… Теперь я больше на евреев рассчитываю… Как‑то выпили мы с Натэллой у реки.
Проходите, что же вы? спохватилась Белла.  Мы зашли в гостиную.
Они – моя неврастения, злость, апломб, беспечность. И т. д. И самая кровавая война – бой призраков.
Чем лучше я узнавал Пушкина, тем меньше хотелось рассуждать о нем. Да еще на таком постыдном уровне.
– Особенно при наличии кабельного телевидения, – соглашался Алик…
В результате долги стали кошмаром моей жизни. Карман моего пиджака был надорван.
Я говорю – давай с тобой жениться. Она говорит – ты дикий, страшный.
Напротив окна мерцал камин, украшенный зеленой фаянсовой плиткой. По углам стояли глубокие низкие кресла.
Талант моего отца вызывал сомнение даже у его родителей.
Все дни, пока шла конференция, между участниками циркулировали различные списки. Одни кандидатуры вычеркивались.
С особым волнением мы читаем о том, какого мучительного напряжения и труда стоило писателю каждое слово и какие олимпийские требования предъявлял он к собственному творчеству, что и привело к трагическому пункту в его завещании.
Третья эмиграция, за редким исключением, – еврейская. Так что найти общий язык довольно просто.
Мне понадобились деньги, за квартиру уплатить. А он говорит – нету. Тебе, говорит, вечно нужны деньги.
Нас провели в спальню. Две широкие постели были накрыты клетчатыми верблюжьими одеялами.
В тебе, говорит, бушует чернозем… А в здешних краях, между прочим, о черноземе и не слыхали… Но я молчу.
Трудно забыть, как сержант Гавриленко орал на меня – Я сгнию тебя, падла! Вот увидишь, сгнию!
Я механически исполнял свою роль, получая за это неплохое вознаграждение.
И даже поприжал ее немного. Она кричит – пусти!
Я – автор, вы – мои герои. И живых я не любил бы вас так сильно. Веришь ли, я иногда почти кричу «О Господи!
Черкасова знала вся страна как артиста, депутата и борца за мир.
На тумбочке горел массивный багровый шандал, озаряя потолок колеблющимся розовым светом.
Мои далеко не лучшие, однако единственные брюки требовали ремонта.
Филолог Довлатов зачет по критике «Корпуса университета находились в старинной части города.
Ваши апартаменты, сказала Белла. Через двадцать минут приходите завтракать.
Деньги на хозяйство лежали в коробке из‑под торта. Не жизнь, а санаторий для партийных работников.
Жди меня, и я вернусь, только очень жди, Жди, когда наводят грусть желтые вожди… Наступили семидесятые годы.
Создавалась новая бесклассовая интеллигенция. Был выбран театральный институт. Думаю, что зря.
А я говорю, ты ничтожество. Я десять лет была женой великого артиста, русского Синатры.
– Могу я предоставить это время Рувиму Ковригину? – Это ваше право. И Ковригин еще семь минут проклинал Лимонова.
Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу.
Разумеется, я мог бы подрабатывать, как и другие, на станции Московская товарная.
Другие поспешно вносились. Наиболее острая дискуссия развернулась вокруг имени Солженицына.
Согласно этому условию, душеприказчик и друг Кафки, писатель Макс Брод, должен был после его смерти уничтожить архивы, письма, дневники и все неопубликованные при жизни произведения, составляющие большую часть литературного наследства Кафки.
Жбанков осторожно присел на кровать. Почему‑то снял ботинки. Заговорил с испугом А что?
То и дело местные жители спрашивают – Вы из России? Вы говорите на идиш?!.
Какая честь! Какая незаслуженная милость я знаю русский алфавит!» Короче, мы в расчете. Дай вам Бог удачи!
В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это удавалось. Существуют в мире точные науки.
Грустить мне или смеяться, вспоминая об этом. Хотелось бы не путать дурное настроение с моральным величием.
(Полная экскурсия стоила около восьми рублей.) В местной библиотеке я нашел десяток редких книг о Пушкине.
Дневник Франца Кафки – преимущественно рассказ о встречах с самим собой.
Просто идем в гору. В каком смысле? Получили ответственное задание. Ты обратил внимание, какие девки?
Стоило ли ради этого ехать в такую даль?.. В общем, чувство тревоги с каждым днем нарастало…
Тут видно… А я говорю – так жили наши предки славяне… Короче, не получилось… Может, надо было по‑хорошему?
Моего отца знали только соседи как человека пьющего и нервного. У Черкасова была дача, машина, квартира и слава.
Оттепель, как любят выражаться эмигрантские журналисты, сменилась заморозками. Лучшие друзья уезжали на Запад.
А значит, существуют и неточные. Среди неточных, я думаю, первое место занимает филология.
Кроме того, перечитал его беллетристику и статьи.
Потрясающие девки! Я таких даже в ГУМе не видел. Тебе какая больше нравится? Обе ничего…
Вы, мол, лицо еврейской национальности. Так посодействуйте русскому диссиденту насчет Израиля…
Но это значило бы оставить Тасю без присмотра. Хотя бы на пять‑шесть часов. Короче, это было исключено.
К счастью, Макс Брод нарушил волю покойного, взял на себя этот грех, но зато обогатил мировую литературу несколькими признанными шедеврами.
«Не следует думать, – написал Иосиф Бродский о Сергее Довлатове, – что он стремился стать американским писателем, что был „подвержен влияниям, что нашел в Америке себя и свое место».
Почвенники считали его оптимальной фигурой. Либералы горячо протестовали, обвиняя Солженицына в антисемитизме.
Причем теперь уже за его счет. К шести я был в гостинице. Переоделся. Выпил чаю, который заказал по телефону.
Ты ему ботинки чистить не достоин. Ты, говорю, паршивый черномазый сифилитик. А он говорит – я тебя люблю.
Уныние лишь издалека напоминает порядочность… Недавно я прочел такую фразу у Марамзина
Марков опять достал свой черный пакет. Мне так и не удалось потратить четыре рубля…
Перспективы были неопределенные. Панаев звал к своим однополчанам в Глемп.
Творческих профессий вообще надо избегать. Не можешь избежать, тогда другой вопрос. Тогда просто выхода нет.
Восторжествовала компромиссная точка зрения «Солженицын не государственный деятель, а писатель.
Больше всего меня заинтересовало олимпийское равнодушие Пушкина.
Сергей Довлатов проучился на филфаке два с половиной года (в одном из писем он гордо говорит о девяти годах) и был – вполне заслуженно – отчислен за неуспеваемость.
У моего отца была только астма. Их жены дружили. Даже, кажется, вместе заканчивали театральный институт.
Однажды Маруся написала такое письмо родителям «Дорогие мама и папа! Представляю себе, как вы меня ругаете, и зря.
Теперь мы говорили, перебивая друг друга. Я рассказывал о своих несчастьях.
«Запад интересуется нами, пока мы русские…» Это соображение мне попадалось неоднократно.
Даже в тех случаях, когда сюжеты прозаика родились – как в повести «Иностранка» – собственно в США, изображал Довлатов не «американскую жизнь», а жизнь наших соотечественников в новых для них условиях диаспоры.
Значит, не ты ее выбрал, а она тебя… Мать проработала в театре несколько лет.
Помимо евреев в нашем районе живут корейцы, индусы, арабы. Чернокожих у нас сравнительно мало.
Официально всех нас пригласили к заместительнице мэра. Были даже разговоры о поездке в Голливуд.
Дело в том, что абсолютно нечего писать. Ну абсолютно.
Всех людей можно разделить на две категории. На две группы. Первая группа – это те, которые спрашивают.
Его дело – писать». С такой же формулировкой были отклонены кандидатуры Аксенова, Гладилина, Войновича, Львова.
Регина Гаспарян колебалась очень недолго. У ее мужа‑физика была хорошая, так сказать, объективная профессия.
Как это ни позорно, рассуждал о литературе. Марков обращался в пространство – Шапки долой, господа!
Его готовность принять и выразить любую точку зрения.
А может, это провокация? То есть? Ты ее, понимаешь, хоп… Ну. А тебя за это дело в ментовку!
Мать была рядовой актрисой, затем корректором и наконец – пенсионеркой.
В самых разнообразных контекстах. У самых разных авторов.
Смотри, как я тебя люблю. И вдруг, ты понимаешь, стаскивает брюки. А я говорю – плевать мне на твое сокровище.
Можно было отправиться в ресторан с тем же Лимоновым. А еще лучше – одному.
Перед вами – гений!.. Вентиляторы гоняли по залу клубы табачного дыма.
В немногих рецензиях, которые я читал, ее хвалили. И коллектив, что называется, ее уважал.
И так далее. А если Бога нет, придется, Муся, действовать самой. На этом ставим точку. Точка. Послесловие
Франц Кафка умер шестьдесят лет назад, задолго до Маутхаузенов, Треблинок, Дубровлагов и показательных процессов, задолго до возникновения гестапо и кэгэбэ, но его гениальная прозорливость, невероятная интуиция помогли создать такие картины и образы, вглядываясь в которые нам только и остается, что повторять зловещую шутку Вагрича Бахчаняна
Его неизменное стремление к последней высшей объективности.
Или, скажем, богемный успех, отнюдь не всегда подразумевающий деньги. Бывает успех среди критиков.
Лазька улетел на свою историческую родину, где одни, пардон, евреи. Но он говорит – ничего, мол, пробьемся.
Зачем же сразу хоп. Отдыхай, беседуй… Что значит беседуй? Беседа это когда разговаривают.
И плюнула ему на это дело. А он мне говорит – ты сука.
Так я превратился в студента филфака» («Чемодан»). «В январе напротив деканата появился список исключенных.
Сама Регина кончила Иняз. Восьмилетняя дочь ее немного говорила по‑английски.
В расчете на какое‑то сентиментальное происшествие. На какую‑то романтическую случайность… Допустим, захожу.
Тем острее шла борьба между оставшимися претендентами. Затем возникло одно неожиданное соображение.
Вторая группа – те, что отвечают. Одни задают вопросы. А другие молчат и лишь раздраженно хмурятся в ответ.
Впрочем, прозаик описывает тот случай, когда и самой диаспоры, рассеяния, толком осязать никому не удалось.
То есть мировая литература есть совокупность национальных литератур. В самых ярких, блистательных образцах.
Что еще сказать? Вена – тихий городок на берегу реки.
Подобно луне, которая освещает дорогу и хищнику и жертве.
Или, допустим, в академических кругах. И так далее. Тут можно быть знаменитым и нищим.
Актер Бернацкий, например, говорил – Хорошо бы Донату морду набить!.. Да Норку жалко… Донат – это мой отец.
Никто из его героев от самого себя не уехал, изменить себя им невмоготу.
А я беру пластмассовую вешалку… И в результате происходит драка…
Бывший прокурор Гуляев вышел на трибуну и сказал – Господа!
У матери были дальние родственники в Чикаго. Семья начала готовиться к отъезду.
А‑а, сказал Жбанков. Он вдруг стал на четвереньки и заглянул под кровать.
Но нельзя же сказать, что ничего не изменилось вовсе!
В пьяных голосах тонули звуки автомата «Меломан». Леспромхозовские деятели разожгли костер на фаянсовом блюде.
Я был в этом списке третьим, на букву „Д“. Меня это почти не огорчило. Я ждал этого момента.
Достаточно сказать, что к этому аутодафе был приговорен и лучший роман писателя «Процесс».
Все говорили тут – Донау, Донау… Оказывается – река Дунай и больше ничего. Вроде бы имеется оперный театр.
Должна же в новых условиях какая‑то трансформация с людьми происходить?
Чем национальнее автор, тем интернациональнее сфера его признания…
Напротив двери веселится голливудская компания. Завидев меня, полуодетая Джулия Эндрюс восклицает
Который реагировал следующим образом – С таким лицом, как у Жени Бернацкого, из дома не выходят…
И наоборот, безвестным, хоть и зажиточным. В Америке успех и слава – не одно и то же. Успех и деньги – не синонимы.
Разумеется, у Черкасовых были друзья из высшего социального круга Шостакович, Мравинский, Эйзенштейн… Мои родители принадлежали к бытовому окружению Черкасовых.
Не исключено, что кто‑то заподозрит меня в антисемитизме. Тем не менее хочу задать вопрос.
Затем долго и недоверчиво разглядывал штепсельную розетку. Ты чего? спрашиваю. Микрофон ищу.
Все те черты, что довлатовские персонажи приобрели на родине, в эмиграции проявились у них ярче, резче, едва ли не утрированнее.
– Шапки долой, господа! Перед вами – гений!.. Есть и другой вариант. Иду по улице. Хулиганы избивают старика.
Под столами бродили собаки… Все расплывалось у меня перед глазами.
– Учтите, – вставил Рафаэль, – я не сопротивлялся. Я только закрывал лицо. Она меня загнала в угол.
Это соображение вовсе не кажется мне бесспорным. Хоть я и не решаюсь его опровергать. Теория – не мое дело.
Нина Черкасова тоже была рядовой актрисой. После смерти мужа ее уволили из театра.
Мой, скажем, вид успеха называется «критикали аклаймент» – «отмеченный критиками».
Затем родился я. Отец и мама часто ссорились. Потом разошлись. А я остался. Было уже не до гастролей.
Хотя я его что‑то не заметила. Люди одеты похуже, чем в Доме кино. Однако получше, чем в Доме науки и техники.
Тут, натурально, должен быть микрофон. Подслушивающее устройство. Мне знакомый алкаш рассказывал…
А именно – может ли еврей быть председателем Всероссийской Государственной Думы?
Припомнив уроки тренера Гафиатулина, я делаю шаг вперед. Хулиганы в нокдауне. Старик произносит
И тут у Регины возникла неотступная мысль о Левицком. Романы Левицкого уже давно циркулировали в самиздате.
Всю жизнь мы чувствовали заботу и покровительство этой семьи. Черкасов давал рекомендации моему отцу.
К деньгам это серьезного отношения не имеет. К славе – тем более. Как‑то раз я обедал с моим агентом.
Я только хочу привести несколько фамилий. Иосиф Бродский добился мирового признания.
Сегодня, кстати, фамилия Довлатова значится на сайте выпускников факультета журналистики СПбГУ – как не окончившего курс!
– Моя фамилия Гетти. Чем я могу отблагодарить вас? Что вы думаете о парочке нефтяных скважин?.. И так далее.
Его жена дарила маме платья и туфли. Мои родители часто ссорились. Потом они развелись.
Я слышал, что пятилетние дети задают окружающим невероятное количество вопросов. До четырехсот вопросов за день.
Может ли еврей руководить Всероссийской Коллегией Народного Хозяйства?
Не монархист, не заговорщик, не христианин – он был только поэтом, гением и сочувствовал движению жизни в целом.
В Австрии мы жили три недели. Почти не выходили из гостиницы.
И я был вынужден ее толкнуть… Рафаэль производил впечатление скромного и незлобивого человека.
И вот решился спросить его – Эндрю! Я выпустил четыре книги по‑английски.
А ведь я, формально рассуждая, интеллектуал. Так почему же мои грезы столь убоги?
Причем развод был чуть ли не единственным миролюбивым актом их совместной жизни.
Его считали крупнейшим русским писателем в изгнании. Его даже упоминала советская литературная энциклопедия.
Потом найдешь. Завтракать пора. Мы наскоро умылись. Жбанков переодел сорочку.
И наконец, может ли еврей быть лидером всероссийской политической оппозиции?
Его американская репутация очень высока. При этом Бродского двадцать лет упрекают в космополитизме.
Я случайно оказался на филфаке и готов был покинуть его в любую минуту» («Филиал»).
Из того, что говорил Марков, долетали лишь отдельные слова – Вперед, на Запад!.. Танки идут ромбом!..
Чего я жду каждый раз, оказываясь в незнакомом месте? Хотя, если разобраться, я ведь пересек континент.
Одним из немногих случаев, когда мои родители действовали единодушно.  Черкасов ощутимо помогал нам с матерью.
Правда, с использованием бранных эпитетов. Даже биографию Левицкого все знали.
И мама бросила театр. И правильно. Я наблюдал многих ее знакомых, которые до смерти принадлежали театру.
Говоря, что его стихи напоминают переводы с английского.
Оставил позади четыре тысячи километров. Неужели все это лишь для того, чтобы поругаться с Ковригиным?
Например, благодаря ему мы сохранили жилплощадь. Андрюша был моим первым другом. Познакомились мы в эвакуации.
Газета «Нью‑Йорк таймс» поместила траурное сообщение в университетском городке Анн Арбор, в штате Мичиган, скончался от рака видный ученый‑славист, руководитель издательства «Ардис», специализирующегося на русской литературе, – Карл Проффер.
Как ты думаешь, спросил он, выставить полбанки? Не спеши, говорю, тут, видно, есть.
У входа дежурили эти самые, которые не просто, а за деньги. В общем, ясно. У одной была совершенно голая жэ.
Вызывал если не жалость, то сочувствие. Застенчиво присел на край дивана. Я сказал Марусе
Короче, может ли еврей стоять у руля всероссийской государственности? – Почему бы и нет? – спросил Гурфинкель.
Точнее, не познакомились, а лежали рядом в детских колясках. У Андрюши была заграничная коляска.
Глупо чего‑то ждать. Однако еще глупее валяться на диване с последней книжкой Армалинского.
Он был сыном видного меньшевистского деятеля. Закончил Горный институт в Петербурге.
Об этом писали Рафальский, Гуль и другие, более умные критики. И у Бродского есть материал для подобных оценок.
Чем старше мы делаемся, тем реже задаем вопросы. А пожилые люди их совсем не задают.