rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
К тому же Эндрю, подобно многим американским интеллигентам, был «розовым», левым.
А мы, эмигранты, российские беженцы, – правые все как один. Правее нас, говорят, только стенка.
Значит, я был правым, Эндрю левым. Но мы отлично ладили. Я спрашивал его – Вот ты ненавидишь капитализм.
Почему же ты богатый? Эндрю в ответ говорил – Во‑первых, к сожалению, я не очень богат. Я перебивал
– То же самое говорит о себе и американское казначейство. – И все‑таки, – продолжал Эндрю, – я не очень богат.
Хотя я действительно против капитализма. Но капитализм все еще существует.
И пока он не умер, богатым живется лучше. В юности Эндрю едва не стал преступником.
Вроде бы его даже судили за что‑то. Из таких, насколько я знаю, вырастают самые порядочные люди.
Потом он закончил Гарвард. Владеет несколькими языками. В том числе – латынью, греческим. Изучал Гомера и Пруста.
Переводил, удостаивался наград. Писал стихи, был репортером.
Среди его клиентов – покойный Беккет, Найпол, Аллен Гинсберг, Филипп Рот.
Его клиент – прячущийся от исламских фанатиков Сальман Рушди. Помню, я спросил его
– Сколько ты заработал на последней книжке Беккета? Эндрю ответил – Гораздо меньше, чем заслуживает Беккет.
И гораздо больше, чем заслуживаю я. За десять лет, что мы в контакте, Эндрю фантастически разбогател.
К сожалению, я тут ни при чем. Комиссионные от продажи моих романов составляют гроши. То и дело я говорю ему
– Спасибо, Эндрю. Вряд ли ты на мне хорошо заработаешь. Значит, ты альтруист, хоть и стопроцентный янки.
Эндрю говорит в ответ – Не спеши благодарить. Раньше заработай столько, чтобы я начал обманывать тебя.
Я все думал бывает же такое?!
Американец, говорящий на чужом языке, к тому же «розовый», левый, мне ближе и понятнее старых знакомых.
Загадочная вещь – человеческое общение.
И все же, когда я стал посылать Эндрю рукописи моих друзей, он занервничал.
Он написал мне «Я сам выбираю нужных мне авторов». Видно, его альтруизм имеет довольно четкие границы.
Будем считать, что мне повезло. От сольного пения – к дуэту
Переводческая деятельность в Союзе и на Западе – это абсолютно разные отрасли.
Все разное – проблемы, стимулы, механизмы. Советская переводческая школа гремит на весь мир.
В Союзе переводчик – фигура. Эта профессия долгие годы была, что называется, убежищем талантов.
Лучшие советские писатели не издавались. На жизнь зарабатывали переводами.
И делали это, надо полагать, в ущерб своему оригинальному творчеству.
То есть уровень художественных переводов рос за счет отечественной литературы в целом.
Переводами занимались все – Ахматова, Тарковский, Липкин. Естественно, Пастернак.
Михаил Зощенко перевел финского юмориста Лассилу. Наконец, существует еще один фактор.
Мы очень любим все импортное, в том числе и переводную литературу.
Итак, тиражи огромные, работа переводчика сравнительно хорошо оплачивается.
Лучшие из них – Райт и Кашкин, Хинкис и Маркиш, Сорока и Голышев – популярные люди.
Когда‑то я работал секретарем у Веры Пановой. И однажды Вера Федоровна сказала
– У кого сейчас лучший русский язык? Наверное, я должен был ответить «У вас». Но я сказал – У Риты Ковалевой.
– Что за Ковалева? – Райт. – Переводчица Фолкнера, что ли? – Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
– Неужели Воннегут звучит по‑русски лучше, чем Федин? – Без всякого сомнения. Вера Федоровна подумала и говорит
– Как это страшно. На Западе все по‑другому. Допустим, вы, например, – Ахматова или Пастернак.
Вам есть прямой резон заниматься собственным творчеством. Денег больших переводческая работа в Америке не сулит.
Престижа в ней маловато. К тому же американцы всегда предпочитали отечественную литературу импортной.
Короче, материальные стимулы отсутствуют. И тут возникает противоречие. Стимулы вроде бы отсутствуют.
Однако все лучшее из мировой литературы переведено на английский. Как же так?
Я говорил, что материальные стимулы отсутствуют. Но человеком могут двигать стимулы иного рода.
В Америке переводами занимаются главным образом филологи. Специалисты по всяческой зарубежной литературы.
Для них это часть профессиональной карьеры. Наконец, переводы – это творчество.
Это может быть призванием, специфическим даром, врожденным талантом.
То есть бывают случаи, когда не человек выбирает профессию, а профессия – человека.
Есть люди, которым оригинальное творчество почему‑то не дается. Зато по чужой канве они вышивают с блеском.
Это какая‑то органическая способность к перевоплощению. Короче переводы – это судьба.
В этой области есть свои гиганты, посредственности, неудачники. Есть свои шедевры и провалы.
Здесь можно решать скромные профессиональные задачи. А можно штурмовать неприступные стены.
Толстого, например, переводить легче, чем Гоголя. Тургенева, скажем, проще, чем Лескова.
Оно погружено в корнесловие, насыщено метафорами, изобилует всяческой каламбуристикой, апиллитерациями, цеховыми речениями, диалектизмами.
А ведь есть русские писатели, все творчество которых основано на словесных аргументах.
Достаточно вспомнить Хлебникова, Замятина, Ремизова, писателей орнаментальной школы.
Кстати, все еще не существует хороших английских переводов моего любимого Зощен.
В Америке с ним произошла такая история. Стали его переводить лет шестьдесят назад.
И начали появляться в журналах его рассказы. И действие там иногда происходило в коммуналках.
И вот американский критик написал статью про Зощенко. В ней было сказано
«Зощенко – это русский Кафка, фантаст и антиутопист.
Он гениально выдумал коммунальные жилища, где проживают разом множество семей.
Это устрашающий и жуткий символ будущего». Зощенко, я думаю, непереводим.
Он создает переводчикам удвоенные трудности. Ставит перед ними двойную задачу. Во‑первых, как стилист.
И еще как выразитель специфической отечественной реальности. Наконец, у Зощенко свой особый язык.
Как выразить на английском его гениальные языковые «погрешности»?
Как, скажем, перевести вот эту реплику «Понимаешь, кого ты обидел? Ты единоутробного дядю обидел!..»
Однако главное даже не это.
Когда американец переводит, например, француза, он имеет дело с реальностью более или менее ему знакомой.
А как, например, перевести «Иванову дали жилплощадь»?
Или, скажем «Петрову удалось достать банку растворимого кофе»?
Или, допустим «Сидоров лишился московской прописки»? Что все это значит?
Буквальные переводы с русского невозможны.
Тут вы должны переводить не слово – словом и не фразу – фразой, а юмор – юмором, любовь – любовью, горе – горем…
На мою первую американскую книгу было тридцать рецензий. Если быть педантичным – тридцать две.
Все очень хвалили переводы Энн Фридмен. Вскоре она станет «Лучшим переводчиком года».
Получит двадцати‑тысячную субсидию. А я – моральное удовлетворение. Друзья мне скажут – Твои успехи впереди. Я отвечу
– Надеюсь. Хотя я слышу это уже лет тридцать… Десять лет я работаю с переводчиками.
Хотя всю жизнь мечтал о сольном пении. И вот на старости лет пою дуэтом. Что бы я ни сочинял, вечно думаю о переводе.
Даже в этих, например, записках избегаю трудных слов. Вы заметили? Слова
Западные слависты и переводчики – люди весьма добросовестные. Они вооружены бесчисленными русскими словарями.
В их распоряжении академический Даль, тома Ушакова и Ожегова.
А также всевозможные справочники пунктуация, морфология, ударения. Тем не менее проблемы у славистов есть.
Со многими из этих людей я регулярно переписываюсь. В письмах они то и дело спрашивают
В таком, например, контексте „Толкает меня один клиент, а я этому деятелю говорю – не возникай!“ Кстати, что такое – „не возникай“?»
«Что значит слово „клиент“? Что такое – „деятель“? В общем, академических словарей недостаточно.
Они совершенно не выражают разнообразия будничной лексики.
Тем более ненормативной лексики, давно уже затопившей резервуары языка. Комфортабельно освоившейся в языке.
Даже вытесняющей из него привычные слова и выражения. Не будем говорить о том, хорошо это или плохо.
Язык не может быть плохим или хорошим. Качественные и тем более моральные оценки здесь неприменимы.
Причем употребление ненормативной лексики все менее четко определяется социальными, географическими, цеховыми рамками.
Ведь язык – это только зеркало. То самое зеркало, на которое глупо пенять.
Все шире растекаются потоки брани, уличного арго, групповой лексики, тюремной фразеологии.
Раньше жаргон был уделом четких социальных и профессиональных групп. Теперь он – почти национальное достояние.
Раньше слово «капуста», например, мог употребить только фарцовщик. Слово «лажа» – только музыкант.
Слово «кум», допустим, – только блатной.
Теперь эти слова употребляют дворники, генералы, балерины и ассистенты кафедр марксизма‑ленинизма.
Случилось то, что лаконично выражается народной поговоркой «Какое время, такие песни».
Вот мы и подошли к главному. С чем имеет дело хороший переводчик? Он имеет дело не с песнями.
Он имеет дело – с временем. А число словарей, в общем‑то, пополняется.
Издал его в эмиграции писатель А. С. Скачинский. В Союзе он был малоизвестным литератором. Естественно, сидел.
Упомянут Солженицыным в «Архипелаге» как почти единственный зек, успешно бежавший из магаданского лагеря.
Будучи заключенным, Скачинский увлекся языковыми проблемами. На богатом лагерном материале подготовил словарь.
Смог издать его только на Западе. Когда‑то разослал этот словарь чуть ли не всем знакомым переводчикам.
Профессор Дон Финн – большой чудак, американский коммунист и великий знаток русской литературы – написал мне «Дорогой подельник!
Все они были счастливы. Благодарю тебя за железный словарь. Думаю, что он будет в жилу». И подписался «Тихий Дон».
Портрет на обложке Прошло несколько лет. Я выпустил четыре книги по‑английски.
Статья обо мне появилась в знаменитом «Нью‑Йорк таймс бук ревью». К тому же он зе фронт пейдж, на обложке.
Да еще и украшенная пятью фотоснимками, включая младенческий. Короче, поздравления, открытки, телефонные звонки.
Один знакомый позвонил из Дейвиса в Техасе – Ты жив? Я был уверен, что ты умер от пьянства.
А то слишком уж много чести для живого писателя. Мои друзья, конечно, радовались.
Хотя при этом вели какие‑то обидные дискуссии. Споры о причинах моего, что называется, успеха.
Один знакомый говорил «Тут дело в модной русской проблематике».
Другой «Америка проявляет благородную снисходительность к эмигрантам». Третий «Его легко переводить».
Четвертый «Довлатов – либерал, поэтому ему симпатизирует американская интеллигенция».
Пятый «Сережино кавказское обаяние действует на шестидесятилетних женщин». И так далее.
Хоть бы один попытался увязать эти фанфары в «Обозрении» с достоинствами моей новой книжки.
Но какое‑то ощущение успеха все же было.
Скажем, на очередном дне рождения Бродского присутствовало тридцать знаменитых американцев.
Шестеро из них, услышав мою фамилию, воскликнули «Конгратулейшенс!» – то есть «Поздравляем!» А выдающийся чернокожий поэт Дерек Уолкотт крепко обнял меня.
С десятью из этих знаменитостей Бродский счел нужным меня познакомить.
– Поздравляю, – сказал он, – сердечно поздравляю. Ты в Америке!
Ты здесь всего неделю и уже хорошо говоришь по‑английски. Поздравляю… Я ответил – Вы меня с кем‑то путаете.
Я живу здесь много лет, но по‑английски все еще говорю очень скверно.
Так что книги мои, естественно, издаются в переводах. Дерек Уолкотт еще больше обрадовался – О, ты пишешь книги!
Значит, мы коллеги?! Очень рад. Уж не знаю даже, за кого он меня сначала принял.
Наверное, за беглого хоккеиста по фамилии Могильный?.. В общем, успехи радовали.
При том что хотелось бы знать, как это все отразится на гонорарах.
Американские же гонорары непосредственно зависят от числа проданных книг.
Автору идет восемь – десять процентов от стоимости экземпляра. За вычетом полученного вами ранее аванса.
Это только в эссесээр, насколько я знаю, платят за объем написанного.
Кстати, не в этом ли причина традиционного российского многословия?
«Евгений Федорович Терентьев, дородный мужчина лет шестидесяти четырех, проснулся среди ночи от грохота землечерпалки.
Какой‑нибудь московский автор, допустим, пишет
Евгений Федорович раскрыл глаза, закашлялся, тронул небритую щеку и опять погрузился в сон».
Автор справедливо думает «Вычеркну‑ка я этот дурацкий абзац. Зачем он нужен?!» Но внутренний голос ему отвечает
«Что ты делаешь, ненормальный? Ведь это же как минимум шесть рублей. Кило говядины на рынке…»
Не будем отвлекаться. В Америке гонорары непосредственно зависят от числа реализованных книг.
И начал я тогда заходить в магазины. Особенно в «Барнс энд Ноубл», который рядом.
Начал я следить, убывают ли мои пестрые книжки.
В первый же день компьютер указал магазином заказано шесть экземпляров. Маловато, думаю. Расхватают за час.
День спустя компьютер поделился те же шесть экземпляров имеются в наличии. На пятый день – такая же картина.
На шестой день произошла сенсация. Количество экземпляров резко сократилось от шести до пяти.
Ликуя, я возвращаюсь домой. Вечером заходит мой отец, живущий по соседству. «Вот, – говорит, – приобрел твою книгу.
От тебя ведь не дождешься. Подпиши».  Что ж, думаю. В Америке чытыре тысячи специализированных книжных магазинов.
И еще двадцать восемь тысяч магазинов, где среди других товаров продаются книги.
Если в каждый из них зайдет по одному моему родственнику, уже неплохо.
«Литературная газета», например, печатает восторженную статью Льва Аннинского, украсив ее моими детскими фотоснимками.
И еще я подумал случись все это у меня на родине! Я выпускаю новую книгу. Я мгновенно становлюсь знаменитым.
(Белла Ахмадулина рыдает от зависти.) Официант интересуется «Над чем работаете, Сергей Донатович?» В общем, живу как человек.
Бываю в Доме творчества. Ужинаю в ЦДЛ с Юнной Мориц. А здесь?
В Америке меня знают пять тысяч читателей, критиков и журналистов.
Книги некоммерческие, «серьезные», расходятся микроскопическими тиражами. Переводные – тем более.
Тут уж не до славы. Спасибо, что вообще печатают.
Есть люди гораздо более одаренные, которые совсем не издаются по‑английски.
Это, к примеру, Марк Гиршин, Наум Сагаловский, Вагрич Бахчанян. Из журналистов – Петр Вайль, Александр Генис.
Да и вообще литература в Америке не такое уж престижное занятие.
Писатель здесь не олимпиец, а чаще всего – бедный, мрачноватый человек. Обладатель не самой редкостной профессии.
Да и слово «писатель» воспринимается на Западе как‑то иначе. Автор «Войны и мира» здесь – «писатель».
И тексты на консервных банках создают – «писатели».
Однажды я спросил Воннегута, который живет между Лексингтон и Третьей – Вас, наверное, тут каждый знает?
Воннегут ответил – Десять лет я гуляю здесь с моим терьером. И хоть бы один человек закричал мне «Ты Воннегут?!»
Известен ланчонет, где каждое утро можно встретить Исаака Башевиса Зингера. И ни одного поклонника кругом.
А теперь представьте себе, москвичи вдруг узнают, где, допустим, опохмеляется Егор Исаев!
Войнович как‑то раз приехал из Германии. Поселился в гостинице на Бродвее. И понадобилось ему сделать копии.
Зашли они с женой в специальную контору. Протянули копировщику несколько страниц. Тот спрашивает
– Ван оф ич? (Каждую по одной?) Владимир Николаевич говорит жене – Ирка, ты слышала?
Он спросил – «Войнович?» Он меня узнал! Ты представляешь?!. Писателям, уезжающим в Америку, есть смысл задуматься
«Зачем я еду? Чего добиваюсь? Какие преследую цели?» Если кто‑то гонится за деньгами, пусть не спешит.
Если за славой – тем более. Лавры Бродского и Солженицына достаются здесь не каждому.
Всех писателей можно разделить на две категории. Для одних главное – высказаться.
Вторые хотят быть еще и услышанными. Одни жаждут самовыражения, вторые еще и честолюбивы.
Вторым на Западе приходится трудней.  Сам успех здесь не такой, как дома.
На родине успех – понятие цельное, всеобъемлющее и однозначное.
Охватывает все известность, деньги, положение, комфорт. Плюс какие‑то бесчисленные льготы.
В Америке успех бывает самый разный.
Например, коммерческий успех, далеко не всегда сопровождающийся известностью.