rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Хлопал себя руками по бедрам Геша Чмыхалов.
Подобное чувство характерно для зэков, которые глядят на мир сквозь тюремную решетку.
Я понял только одно слово деньги.
Деньги это тоже не фокус.
И была у него подруга, шибко грамотная. «Запах, говорит, от тебя нехороший». А он‑то что может поделать?
Портреты знакомых.
Девицы работают круглые сутки.
А у меня было долларов пятьдесят.
По заказу наших друзей, вернувшихся из курортного местечка Азалемма… Он выждал многозначительную паузу.
Мужчины, оставив груз на тротуаре, скрылись в подъезде. Высокая молодая женщина прощалась с дворничихой.
Америка буквально набита деньгами.
Ну и чем же все это кончилось?
В портфеле смена белья, Знакомых у меня в Таллинне не было.
спрашивали мы.
Генрих Францевич, вмешался я, мы со Жбанковым уже ездили.
Заметили огонь и позвонили.
Шофер читал газету… Малиновский, откинув левую руку, тащил чемодан.
Миллионы американцев не знают, как их потратить.
Как же назвать мне все это Досье?
В качестве нелегальной литературы фигурировали мои собственные произведения.
А также для инвалидов, которых санитары нехотя подвозят к больничному окну.
Мы находка для этих людей.
«Зато, говорит, платят нормально». «Шел бы в такси», она ему говорит. «А какие там заработки?
Десятый год Евсей утешает жену мыслью о том, что бизнес достанется сыну. Долги к этому времени будут выплачены.
Исполняется лирическая песня «Дождик каплет на рыло!..»
Называйте меня сегодня Верочкой. А с завтрашнего дня Жар‑Птицей… Днем она часто звонила по телефону.
Свобода представлялась нам раем.
Записки одного литератора?
Как говорил Зощенко, тюрьма не место для интеллигентного человека.
Цуриков на сцене отклеил бородку и застенчиво положил ее возле телефона. Владимир Ильич пытался говорить
Могли ведь и не позвонить.
Было два телефона, кем-то небрежно продиктованных.
Через несколько лет меня перестанут интересовать соображения рецензентов.
Мокер рассуждал уверенно и компетентно.
Зато – напоминаю я ему – появится более современная техника…
У нас творческое взаимопонимание, поддакнул Миша.
Раздался невообразимый грохот, усиленный динамиками. Музыканты что‑то выкрикивали хором.
В. Котельников намеревался показать их своему родственнику, главному редактору Кинокомитета тов.
Отдал им пятьдесят долларов и рад был, что ноги унес, мрачно заканчивал Акула.
Майор Кузьменко укрепил веревками ящик от радиолы, набитый посудой, захватил торшер с голубым абажуром и легко устремился вниз.
С воробьиный пуп?»… Год проходит. Нашла она себе друга. Без запаха. А моему дружку говорит «Все. Разлюбила.
– Завидую вам, посланцы будущего! Это для вас зажигали мы первые огоньки новостроек!
Мы приехали вечером.
Сочинение на вольную тему?
Худшее, что я испытал там необходимость оправляться публично.
Лосику досталась связка картин, завернутых в осеннее пальто.
Я буду сразу же заглядывать в конец
Головокружительным попурри из доброкачественного мяса, запрещенной литературы, пластинок Колтрейна и сексуальной революции.
Значит, он не терял времени.
Появлялся у нас религиозный деятель Лемкус.
Цифры набирала произвольно. Дождавшись ответа, ласково произносила
Телефонный звонок.
Знаешь, что такое Азалемма? развеселился Кузин. Самый большой лагерный поселок в Эстонии.
Первая удача есть где остановиться.
Это меня и пугает, сказал Туронок, а впрочем, ладно. Езжайте.
Бельчикову, суждения которого могли быть мне полезны.
Работа у девчат тяжелая, однообразная.
И вдруг, повторяю, такое странное отношение.
Книга-то невидимая.
Мы все питали к нему чувство зависти и доверия.
Вот спешит за утренней газетой начинающий издатель Фима Друкер. В Ленинграде он считался знаменитым библиофилом.
Двадцать лет армейской жизни научили его элементарным, ясным представлениям о мужестве как о физическом совершенстве.
Тем не менее рассказы приходится возвратить.
Хотя некоторые проделывали это с шумным, торжествующим воодушевлением.
А пожар все-таки развлечение.
Говорил, что ведет на какой-то загадочной радиостанции передачи о любви и христианском смирении.
Это ради вас… Дослушайте же, псы! Осталось с гулькин хер!.. Зал ответил Гурину страшным неутихающим воем
За окном ленинградские крыши, антенны, бледное небо.
Полицейский вызвал лифт.
Недаром он первый стал курить сигары.
Сегодня вас ожидает приятная неожиданность. Или Бойтесь дамы с вишенкой на шляпе…
Я думаю, редактор вспомнил, что мероприятие ответственное. А фотографировал Жбанков прекрасно…
Мне вспоминается такая сцена.
Держался он вполне миролюбиво.
Целыми днями пропадал на книжном рынке. Собрал шесть тысяч редких, даже уникальных книг.
Параллельно торгует земельными участками в Рочестере.
итэка, пересылка, БУР… Ну, давай! Он поднял стакан. За тебя! За твоего сына! За встречу! И чтоб не последняя…
Редко и охотно занимаясь физическим трудом, майор чувствовал при этом легкое возбуждение, как на стадионе.
Катя готовит уроки, фокстерьер Глафира, похожая на березовую чурочку, сидит у ее ног и думает обо мне.
Мы решили обратиться к самому Боголюбову.
Баскин подозрительно спрашивал
В силу известных причин рассказы отклоняем.
– Замри, картавый, перед беспредельщиной!.. – Эй, кто там ближе, пощекотите этого Мопассана!..
Заболел мой сокамерник, обвинявшийся в краже цистерны бензина.
Кроме того, Галина часами дрессировала прозрачного стремительного меченосца.
Затем мне стало известно, что подборка моих рассказов Зона объемом в стодесять машинописных страниц изъята у Котельникова сотрудниками кэгэбэ, а сан Котельников причастен к делу, по которому ведется следствие.
Не знаю, что тут преобладало, оптимизм или равнодушие.
От вокзала до театра мы шли пешком. Тарту городок приветливый, культурный.
А главное, раньше других перестал носить одежду из кожзаменителя.
Что такое Рочестер?
А передо мной лист бумаги.
Наутро я уже сидел в кабинете заместителя редактора Молодежи Эстонии.
Вызвали фельдшера, который спросил
Все же он был когда-то знаком с Набоковым, Джойсом, Пикассо.
Может, это название кладбища?
Рассказы использовать не можем, хоть они произвели благоприятное впечатление. И так далее.
Помещение редакции было залито водой.
Понизив голос, он сказал
В лужах плавали обгоревшие хлопья бумаги.
Должны же в нем были сохраниться остатки человечности?!
Повторяю, ничего предосудительного о Котельникове мне известно не было.
Ничего подобного, заверял его Лемкус, это сказочное место.
Живот и голова.
На почерневших стенах висели обрывки проводов.
Две пары отрешенно танцевали между столиками. Официанты в черно‑белой униформе напоминали пингвинов.
Начал печататься как внештатный автор.
Наняли общественную столовую, пьют, гуляют… Дело к ночи… Тут мой дружок разворачивается на своем говновозе, пардон… Форточку открыл, шланг туда засунул и врубил насос… А у него в цистерне тонны четыре этого самого добра… Гостям в аккурат по колено.
Ему не терпелось вернуть русской литературе забытые шедевры – стихи Олейникова и Хармса, прозу Добычина, Агеева, Комаровского.
Таких рецензий у меня накопилось больше сотни.
– Линяй отсюда, дядя, подгорели кренделя!.. Хуриев протиснулся к сцене и дернул вождя за брюки – Пойте!
В толпе мелькали зеленые студенческие фуражки. Моросил прозрачный дождь.
Рукопись передавалась с деловой и творческой целью.
Фельдшер вынул таблетку, разломил ее на две части и строго произнес
И я пересекаю эту белую заснеженную равнину один.
Шептала ему, склонившись над аквариумом Не капризничай, Джим. Помаши маме ручкой…
Это от головы.
То есть о готовности к войне, любви или работе, которую надлежало производить с азартом, юмором и благодушием.
По второй? Мы снова выпили. Кузин бегло закусил и начал А как у нас все было это чистый театр.
А это от живота.
Стоял отвратительный запах мокрой гари.
«Зона это подборка рассказов, написанных девять двянадцать лет назад.
НРАВИТСЯ ВОЗВРАЩАЕМ!
И вообще, если советские редакторы шакалы, то здесь они должны быть, как минимум, похожи на людей!
Я хочу продолжить разговор без свидетелей.
Вы можете купить там недорогое бангало.
Да смотри, не перепутай.
Кранты…» Он, конечно, переживает. А у тех свадьба.
Варя тогда лишь мечтала о новой квартире. Жила она в бывшей «людской». Единственное окно выходило на кухню.
– Уже? – спросил Гурин. – Там осталось буквально два предложения. Насчет буржуазии и про звезды.
Зачем работал ответственным секретарем в портовой многотиражке.
Они представляют собой записки надзирателя исправительно-трудовой колонии особого режима.
Надо бы пленку купить, сказал Жбанков. Зашли в уютный канцелярский магазин.
Выпустили меня на девятые сутки.
Лист бумаги счастье и проклятие!
Боголюбов делегацию не принял.
Пластмассовый корпус наборной машины сгорел.
Эрика раздражало слово бангало.
В Америке Фима решил стать издателем. Друкер пошел работать уборщиком в торговый центр.
Я так и не понял, что случилось.
Они построены на автобиографическом материале.
Кухня была набита чадом, распрями и запахом еды. Кузьменко все отлично помнил…
И наконец, Галина прорицала будущее. Мне, например, объявила, разглядывая какие‑то цветные бусинки
Лист бумаги наказание мое.
Забрали без повода и выпустили без объяснений.
В трамвае красивую женщину не встретишь.
Заходил в редакцию и отставной диссидент Караваев.
Продавец заваривал кофе на электроплитке.
Останутся томительная пауза Баскин, Дроздов и Серега.
Рекламировать наш еженедельник отказался.
Я на судомехе работал, жил один. Ну, познакомился с бабой, тоже одинокая.
Может, подействовали сообщения в западных газетах.
Я познакомился с рядовыми журнальными чиновниками.
Диван и кресла превратились в черные обуглившиеся рамы.
В полумраке такси, откинувшись на цитрусовые сиденья, мчатся длинноногие и бессердечные – их всюду ждут.
Считаю возможным добавить, что за время службы я неоднократно поощрялся грамотами и знаками воинского отличия.
Стала она заходить, типа выстирать, погладить… Сошлись мы на Пасху… Вру, на Покрова… А то после работы вакуум… Сколько можно нажираться?..
– Буржуазию – отставить. Переходите к звездам. И сразу запевайте «Интернационал». – Договорились…
Предисловие, однако, затянулось.
Телефонные аппараты расплавились.
Еще через месяц пригласили в отдел информации Советской Эстонии.
А когда вышел первый номер, уволил из своей редакции мою жену.
Шум, крики, вот тебе и «Горько!»… Милиция приехала… Общественную столовую актировать пришлось.
Да и по радио упоминали мою фамилию.
Это был прирожденный революционер, темпераментный, мужественный и самоотверженный.
Стекла были выбиты.
Чтобы уродливая, не скажу задумчивая.
Ты кончишь свои дни где‑нибудь в Бразилии. (Тогда в семьдесят пятом году я засмеялся.
А дурнушек в забрызганных грязью чулках укачивает трамвайное море. И стекла при этом гнусно дребезжат.
С некоторыми даже подружился.
Гурин, надсаживаясь, выкрикнул – Кончайте базарить! И мстительным тоном добавил
Недаром он двадцать лет провел в советских лагерях.
За год им удалось скопить четыре тысячи долларов. На эти деньги Фима снял уютный офис.
Говорят, литовские математики неофициально проделали опыт.
Жили с год примерно… А чего она забеременела, я не понимаю… Лежит, бывало, как треска.
А дружок мой получил законный семерик… Такие дела… Девушки сидели притихшие и несколько обескураженные.
Майор Кузьменко стоял, держась за поручень. Мир криво отражался в никелированной железке.
Когда обиженные соседи вышли, Мокер тоном заговорщика произнес
Начнем хотя бы с этого.
Его типично эстонский вязаный жилет был украшен металлическими пуговицами.
Но сейчас почти уверен, что так оно и будет.)
Заказал голубоватые фирменные бланки, авторучки и визитные карточки.
Она казалась ему лазутчицей, шпионкой.
Караваев ненавидел советскую власть и отважно противостоял ее давлению.
– Так пусть же светят вам, дети грядущего, наши кремлевские звезды!.. – Поехали! – скомандовал Хуриев.
Собрали около тысячи фактов загадочного поведения властей.
Материальное и гражданское положение несколько стабилизировалось.
Письма из редакций становились все менее официальными.
А она «Вроде бы свет на кухне горит…» «С чего это ты взяла?» «А счетчик‑то вон как работает…» «Тебе бы, говорю, у него поучиться…» Так и жили с год…
Рассказы эти первые опыты начинающего автора, подавленного и несколько бравирующего экзотичностью пережитого материала.
ПЕРВЫЙ КРИТИК
Неожиданно в этом крошечном изменчивом хаосе майор различил такое, что заставило его прищуриться.
В редакции находилось еще трое полицейских.
Я говорю «Ты, часом, не уснула?» «Нет, говорит, все слышу». «Не много же, говорю, в тебе пыла».
Я собирался продолжить работу над ними.
Теперь я получал дружеские записки.
Есть у меня на примете крупный гангстер.
На счету его было девять голодовок и тринадцать месяцев в ШИЗО.
Буш целыми днями разгуливал в зеленом халате, который Галина сшила ему из оконной портьеры.
Взмахнув ружейным шомполом, он начал дирижировать. Зал чуть притих.
Заложили данные в кибернетическую машину.
Кузин вытащил из‑за портьеры бутылку рома, призывно ее наклонил. Мы снова выпили.
Одновременно запахло косметикой. Кузьменко придал своему лицу выражение усталой доброты.
Недавно Боголюбов говорил мне
Микрат‑четыре есть? спросил Жбанков. Эстонец покачал головой. Начинается… Я поинтересовался
Я невыносимо страдал от жары. Жбанков пребывал на вершине блаженства. Мне все это стало надоедать.
Человек из мафии.
В окончательный вариант моей первой книги эти рассказы не входят.
Я зарабатывал около трехсот рублей в месяц.
Нанял секретаршу, между прочим – внучку Эренбурга. Свое предприятие он назвал – «Русская книга».
Потом он наклонился и заговорил – Мы, кажется, где‑то встречались?
Гурин неожиданно красивым, чистым и звонким тенором вывел …Вставай, проклятьем заклейменный…
В этом были свои плюсы и минусы.
Скажите, как поживает ваша жена Леночка?
На одном из судебных процессов Караваеву задали вопрос
До революции Агния Францевна Мау была придворным венерологом.
Гитарист одернул пиджак и воскликнул По заказу Толика Б., сидящего у двери, исполняется… Пауза.
Хоть женщина не обернулась, Кузьменко знал, что действует успешно.
Она всегда такая бледная.
Ваша национальность?
Попросили ее дать оценку случившемуся.
Затем с еще большим нажимом Исполняется лирическая песня «Каким меня ты ядом напоила?..»
Нас развели по углам и коротко допросили.
Он готовил речь, которую произнесет, став Нобелевским лауреатом. Речь начиналась такими словами
Мы все ей так сочувствуем.
И дальше, в наступившей тишине …Весь мир голодных и рабов… Он вдруг странно преобразился.
Нуждается, как я понимаю, в инвестициях.
Заключенный, ответил Караваев.
Так хороший стрелок, лежа на огневом рубеже и не видя мишени, чувствует – попал!
С одной стороны товарищеская доверительная информация.
Борис Исаевич!
Я надеюсь и предполагаю, что Зона при всем ее несовершенстве не могла быть и не стала орудием антисоветской пропаганды, и уж во всяком случае, я категорически не имел такого намерения.
Прошло шестьдесят лет.
поинтересовался Кузин. Был женат. А сейчас? Сейчас вроде бы нет. Дети есть? Есть. Много?
Наконец его выпустили по ходатайству Киссинджера.
А где ближайший магазин, в котором есть четвертый номер? В Хельсинки, ответил продавец без улыбки.
На остановке он помог Варе сойти. При этом случилось веселое неудобство.
И Караваев оказался на свободе.
Сейчас это был деревенский мужик, таинственный и хитрый, как его недавние предки.
как вы ее уволили. мы живем хорошо.
Алкоголь постепенно испарился. Я заметил, что Эви поглядывает на меня. Не то с испугом, не то с уважением.
Много… Дочь. Может, еще образуется? Вряд ли… Детей жалко.
Зонтик, который торчал у нее из‑под локтя, уткнулся майору в живот.
Оперативность.
Навсегда сохранила Агния Францевна горделивый дворцовый апломб и прямоту клинициста.
Вернее, записали наши координаты.
Обучился выпивать по-западному лимон, маслин, жалкие наперстки.
Первую неделю он беспрерывно давал интервью западным газетам.
Никаких иллюзий.
Иначе говоря, в легализации тайных капиталов.
Первый номер еженедельника Зеркало вышел шестнадцатого февраля.
– Шикарный зонтик, – сказал он, – импортный, конечно? – Да… То есть нет… Я приобрела его в Лодзи.
Помимо этого мне задали только два вопроса.
Затем прочитал несколько лекций.
Лицо его казалось отрешенным и грубым. Глаза были полузакрыты. Внезапно его поддержали.
Он произвел небольшой фурор.
Это Мау сказала нашему квартуполномоченному полковнику Тихомирову, отдавившему лапу ее болонке
Друкер познакомился с видными американскими филологами – Романом Якобсоном, Малмстедом, Эдвардом Брауном.
Раскаиваясь в своем легкомыслии, я думаю все-таки, что наказание запрет на мою книгу превосходит мою непредумышленную вину.
Машина вывела заключение намеренный алогизм.
Но при этом более легкая и удобная для журнала форма отказа.
Занимаетесь ли вы антигосударственной деятельностью?
«Леди и джентльмены! Благодарю за честь. Как говорится лучше поздно, чем никогда…» Так мы и жили.
Сначала один неуверенный голос, потом второй и третий. И вот я уже слышу нестройный распадающийся хор
Опубликовал в русской прессе десяток статей.
Всю свою сознательную жизнь я мечтаю о профессиональной литературной деятельности.
Жбанков что‑то горячо шептал Белле Константиновне. Давно в газете? спрашиваю.
Шестьдесят лет Слово и дело властвовало над умами читателей.
Вместо ответственных казенных документов фамильярный звонок по телефону
С первой книгой, после десять лет ожидания, связаны все мои надежды.
Вы страшное говно, мон колонель, не обессудьте!..
…Кипит наш разум возмущенный, На смертный бой идти готов… Множество лиц слилось в одно дрожащее пятно.
Гонорарная касса работала ежедневно.
Где ты его откопал? спросили мы.
Шестьдесят лет прославляло монархию.
– Ясно, – сказал Кузьменко, редко выезжавший дальше Парголовского трамплина. – Двадцать злотых отдала.
Здорово, старик!
Артисты на сцене замерли. Лебедева сжимала руками виски. Хуриев размахивал шомполом.
Шестьдесят лет билось над загадкой советской власти.
Закрывая мне надолго дорогу к творчеству, литературные инстанции приводят меня к грани человеческого отчаяния.
А затем, по слухам, добавила короткое всеобъемлющее ругательство.
Сначала я хотел ответить Неужели вы думаете, что если бы я и занимался, то.
Все очень просто.
Мои шестнадцать рублей быстро кончились. Галининой пенсии хватило дней на восемь.
Если Роман Якобсон упоминал малоизвестное стихотворение Цветаевой, Фима торопился добавить
Дети‑то не виноваты… Лично я их называю «цветы жизни»… Может, по новой? Давай. С пивом…
Шестьдесят лет пользовалось языком Ломоносова, Державина и Марлинского.
Именно это, поверьте, глубокое чувство заставляет меня претендовать на Ваше время и Вашу снисходительность.
На губах вождя революции застыла странная мечтательная улыбка… …Весь мир насилья мы разрушим
Речь в этих статьях шла о преимуществах демократии над тоталитаризмом.
Потом сказал
Уважаемый товарищ директор!
Давно, сказала Эви, четыре месяца. Нравится? Да, очень нравится. А раньше? Что?
Тихомиров жил напротив, загнанный в отвратительную коммуналку своим партийным бескорыстием.
До основанья, а затем… Вдруг у меня болезненно сжалось горло.
Шестьдесят лет ожидало мифического религиозного возрождения.
Ладно, сказал Жбанков, там будут ребята из «ЭДАЗИ»… Дождь усиливался. Мы поспешили в театр.
Через шесть недель Караваев исчерпал все свои мысли.
Я знал, еще три рюмки, и с делами будет покончено. В этом смысле хорошо пить утром.
Должен тебя огорчить не пойдет!
Напечатался и в тот же день получай.
Эти люди не знали главного.
Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны.
В июне семьдесят четвертого года издательство заключило со мной договор на книгу рассказов.
– Двадцать? – горячо возмутился Кузьменко. – Чехи утратили совесть! – Если что понравится, я денег не жалею.
Тогда полицейский спросил
Отныне ему было совершенно нечего делать.
Ты же знаешь, как у нас это делается!..
Они не знали, что старая Россия давно погибла.
У входа толпились люди с зонтиками и целлофановыми накидками.
У меня есть незамужняя соседка.
Выпил и целый день свободен… Послушай, говорю, назови сына Лембитом.
– Альманах «Мосты», тридцатый год, страница двести шестьдесят четвертая.
Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы… От слез я на минуту потерял зрение.
Профессии он не имел.
Но и тут я опоздал.
Где ты до этого работала? Я не работала. Училась в школе. У нее был детский рот и пушистая челка.
Ты ведь умный человек.
Все это кажется мне сейчас таким далеким.
Языком овладеть не пытался.
Как вы думаете, это поджог?
Не думаю, чтобы кто‑то это заметил… А потом все стихло.
Злополучный шапочный разбор.
Что коммунизм есть результат длительного биологического отбора.
Кузьменко тотчас проделал одобрительный жест в смысле удальства и широты натуры.
Надо было искать какую‑то работу. И вдруг на глаза мне попалось объявление «Срочно требуются кочегары».
До этого рукопись была положительно отрецензирована доцентом ТГУ В. Беззубовым.
Чего они все с зонтиками, как дикари? удивился Жбанков, ступая в глубокую лужу. Потише, говорю.
Может, у тебя есть что-нибудь про завод?
Мокеры жили в левом крыле здания.
Последний куплет дотянули одинокие, смущенные голоса. – Представление окончено, – сказал Хуриев.
Про завод, говорю.
Литературных способностей не обнаружил.
Редактор Э. Кураева проделала значительную работу.
Что советская власть не форма правления, а образ жизни многомиллионного государства.
Он добивался власти и ненавидел Мау за ее аристократическое происхождение.
Книгу сдали в набор.
Высокая, симпатичная баба.
Становиться таксистом ему не хотелось.
Опрокидывая скамейки, заключенные направились к выходу. Юбилейный мальчик
Они свернули за угол, миновали пивной ларек. – Рашен пепси‑кола, – сказал майор.
Театр «Ванемуйне» был построен сравнительно недавно. Мраморные лестницы, просторные холлы, гулкое эхо.
Караваев был только героем.
Эстонские привилегии шли на убыль.
А вот материться не обязательно!
Поплиновая рубашка Моя жена говорит
Появились гранки, затем верстка.
У самого Тихомирова происхождения не было вообще.
У Вари Кузьменко быстро огляделся. Низкая мебель, книги, портрет Хемингуэя…
Время, умноженное на пространство, творит чудеса.
Высказывалась она поспешно, добросовестно, слегка задыхаясь. Говорила с шершавым эстонским акцентом.
Что религиозное возрождение затронуло пятьсот интеллигентов Москвы, Ленинграда и Киева.
Я же по-товарищески спросил.
Шел нормальный издательский цикл.
Филологи любили его за эрудицию и бескорыстие… Фима посещал симпозиумы и конференции.
К сожалению, это не профессия.
Над входом синий транспарант (в Эстонии любят синие транспаранты)
В общем, звони.
Началось с мелочей.
Почему же Лембитом? удивился Кузин. Мы хотим Володей. Что это такое Лембит? Лембит это имя.
Внезапно я узнал, что книга таинственным образом приостановлена.
«Хемингуэя знаю», – с удовлетворением подумал майор. Справа – акварельный рисунок. Башня, готовая рухнуть.
У вас есть конкуренты?
Он ненавидел советский режим.
– Это безумие – жить с мужчиной, который не уходит только потому, что ленится…
Дроздов попытался развить эту тему
Им казалось, что газета должна быть мрачной.
Я не обижался.
Его породили директивы.
Пропала ветчина из магазинов.
Результат один и тот же.
Однако жизнь без него для Караваева лишилась смысла.
Полная такая, с круглым задом?
Я сказал об этом Бушу. Я не сомневался, что Буш откажется. Но он вдруг согласился и даже просиял.
Идейные противники?
А Володя что, не имя? Лембит из фольклора. Что значит фольклор? Народное творчество.
Иногда чуть коверкала русские слова. Чего тебя в газету потянуло? А что? Много врать приходится. Нет.
Моя жена всегда преувеличивает. Хотя я действительно стараюсь избегать ненужных забот. Ем что угодно.
Никаких официальных сведений ни в одной из инстанций я получить не смог.
Он все больше пил.
грохотал он.
Дальше, нервно перебил его Баскин.
Затем ввели четыре гонорарных дня.
Где‑то видел ее майор. В сумраке школьных дней мелькнула она, причастная к одному из законов физики.
При чем тут народное творчество?!
Стригусь, когда теряю человеческий облик. Зато – уж сразу под машинку.
Причины запрета доходили до меня в виде частных, нелепых и фантастических слухов.
У меня нет идейных противников.
Поскольку мрачность издалека напоминает величие духа.
У этой Синтии, продолжал Мокер, бывает итальянец.
И все не могу к этому привыкнуть.
Неутомимо создавал какие-то партии, лиги, объединения.
Я делаю корректуру. Сама еще не пишу. Писала статью, говорят нехорошо… О чем? О сексе. О чем?!
Какать в одном поле не сяду!..
Вот несколько образцов дружеских посланий.
В баре Дома печати запретили торговать коньяком.
За книгу, мистическим способом уничтоженную, я получил сто процентов авторского вознаграждения.
Чтобы потом еще три месяца не стричься. Попросту говоря, я неохотно выхожу из дома.
Мы часто сталкиваемся в лифте.
И тут появились мы, усатые разбойники в джинсах.
Запомнился даже легкий похабный оттенок в названии башни.
Из журнала Юность
Ведь мы поменяли не общественный строй.
И это единственный акт, доступный моему пониманию.
Писал нескончаемые манифесты и декларации.
Кроме этих частностей были также другие, идеологические перемены.
И заговорили с публикой на более или менее живом человеческом языке.
«Слава бывшим узникам фашистских концентрационных лагерей!» Мы нашли распорядителя, представились.
Хотя бы потому, что у меня нет идей.
Личного моего сына хочу назвать Володей… Как его, высерка, назвать это тоже проблема.
Не географию и климат.
Призывал окружающих к борьбе за новую Россию.
Однако не будем забегать вперед.
Мы позволяли себе шутить, иронизировать.
Беседовал в кулуарах с Жоржем Нива, Оттенбергом и Раннитом. Переписывался с Верой Набоковой.
Причем заходит он к ней исключительно днем.
Сергей, привет!
Как, впрочем, и за новую Америку.
И более того смеяться.
Гениально, сказал он, это то, что надо! Давно пора окунуться в гущу народной жизни.
Он сказал Программа такова. Сперва эмоциональная часть. Встреча старых друзей.
Это было в Таллинне.
Это все, сказал полицейский, можете идти.
Не экономику, культуру или язык.
Все было именно так, как я предполагал.
О сексе. Это важная тема. Надо специальные журналы и книги.
Хочу, чтобы меня оставили в покое… В детстве у меня была няня, Луиза Генриховна.
Смеяться над русофобами и антисемитами.
Захожу в магазин.
Мы займемся расследованием.
Старуха поднимала голову так резко, что взлетал ее крошечный золотой медальон
И тем более не собственную природу.
Конечно же, рассказы не прошли.
Она все делала невнимательно, потому что боялась ареста.
После чего Синтия немедленно опускает шторы.
Все его произведения начинались словами В обстановке надвигающегося кризиса демократии считаю целесообразным заявить.
Хочу купить застежку-молнию, спрашиваю.
А держит башню, мешает ей упасть – обыкновенное перо, куриное перышко натурального размера.
Затем торжественный митинг. И наконец банкет. Кстати, вы тоже приглашены. Еще бы, сказал Жбанков.
Молнии есть?
Бережно хранил полученные от нее телеграммы «Решительно возражаю». «Категорически не согласна».
Повторяю, официальная версия запрета мне не известна.
Прильнуть, что называется, к истокам. Ближе к природе, старик! Ближе к простым человеческим радостям!
Над лжепророками и псевдомучениками.
Какой мы из этого делаем вывод?
Люди меняют одни печали на другие, только и всего.
Мы испытывали к нему глубокое сочувствие.
А где ближайший магазин, в которое они продаются?
В холлах бродили люди с орденами и медалями. В основном группами по нескольку человек.
Завтра вам надлежит явиться по такому адресу.
Черт его знает, сказал Эрик Баскин.
Меня вот Гришей назвали, а что получилось? Кем я вырос? Алкашом… Уж так бы и назвали Алкаш… Поехали?
Я выбрал здешние печали и, кажется, не ошибся.
Конечно же, не по литературным меркам.
Над велеречивой тупостью и змеиным ханжеством.
Однажды Луиза Генриховна надевала мне короткие штаны. И засунула мои ноги в одну штанину.
Продавец ответил
Люди все равно делают секс, только много неправильное… А ты знаешь, как правильно? Да. Я ходила замуж.
Теперь у меня есть все, что надо.
Хельсинки.
Дважды Караваев приносил мне свои рассказы.
«Условия считаю неприемлемыми». И так далее. Он заказал себе резиновую печать «Ефим Г. Друкер, издатель».
Ближе к естественным цельным натурам! Долой метафизику и всяческую трансцендентность!
Неужели какать рядом с вами такая уж большая честь?!
Они курили и тихо беседовали. Что‑то не видно эмоций, сказал Жбанков. Распорядитель пояснил
(Весь рисунок не больше ладони.) Загадочная символика удивила майора. «Неужели перо?»
Над воинствующими атеистами и религиозными кликушами.
У меня есть даже американское прошлое.
Дроздов игриво засмеялся, потирая руки
Почему-то из жизни дореволюционной аристократической Москвы.
Я так давно живу в Америке, что могу уже рассказывать о своих здешних печалях.
А главное, заметьте, над собой!
Он протянул мне визитную карточку.
Обычное дело, старик, поддали и в койку!
Например, о том, как мы делали газету.
Тусклые перья на ее шляпе гневно вздрагивали.
Далее эмблема – заложенный гусиным пером фолиант – и адрес. На этом деньги кончились.
Мокер уничтожающе посмотрел на Дроздова и сказал
Я еще раз оглядел помещение.
Всякая лагерная тема наглухо закрыта, доже если речь идет об уголовниках.
Мы заявили в полный голос Еженедельник Зеркало независимая свободная трибуна.
Недаром говорят, что Америка страна зубных врачей и журналистов.
Узники собираются ежегодно. Лет двадцать подряд. Эмоциональная часть скоро кончится.
Да здравствуют молот и наковальня!.. Галина тихо возражала Эринька, ты свабый!
В результате я проходил таким образом целый день. Мне было четыре года, и я хорошо помню этот случай.
У меня появились друзья среди таллиннской интеллигенции.
Настоятельно прошу Вас разобраться в этом деле.
Я запомнил, например, такую фразу Барон учтиво приподнял изящное соломенное канапе. Автор, видимо, хотел сказать канотье.
Мы выпили, уже не закусывая. Назовешь Володей, разглагольствовал Кузин, а получится ханыга.
Вгляделся – действительно, перо. – Барнабели, – произнесла в этот момент женщина у него за спиной.
Диван и кресла были сдвинуты.
Вернее их почерневшие останки.
Друкер обратился к Михаилу Барышникову.
Где же твой муж? Утонул. Выпил коньяк и утонул. Он изучался в Тарту по химии. Прости, говорю.
Для Тихомирова я был чересчур изыскан.
Журналисты, филологи, молодые ученые.
Кузьменко побледнел и вздрогнул.
Он выражает различные, иногда диаметрально противоположные точки зрения.
Я читала много твои статьи. Очень много смешное.
Государственный комитет Совета Министров эсэсэр
Ничего трагического, мрачного.
Многое, конечно, от воспитания зависит… Слушай, говорю, назови его Лембитом временно.
Из этого мы делаем вывод, что Риццо хозяин ночного заведения.
Я давал им свои рассказы.
Выводы читатель делает сам.
Барышников дал ему полторы тысячи и хороший совет – выучиться на массажиста.
«Уйду, – подумал он, – к чертовой матери… Лодзь… Барнабели… Абстракционизм какой‑то…»
Торжественный митинг продлится около часа. Даже меньше. Затем банкет…
Буш сердито посмотрел на женщину, и она затихла…
Город маленький, все друг друга знают, слухи распространяются быстро.
Печатать эти рассказы, да еще в газете, было невозможно.
И очень часто многоточки… Сплошные многоточки… Я бы хотела работать в Таллинне.
Поэтому он и занимается любовью только днем.
Для Мау безнадежно вульгарен.
Мне сообщили, что в издательстве ждут, когда я представлю рукопись.
За диваном у окна валялся корпус рефлектора.
А все ночные заведения контролируются мафией.
Здесь очень маленькая газета… Это еще впереди. Я знаю, что ты сказал про газету.
по делам издательств, полиграфии и книжной торговли
Редакция несет ответственность лишь за уровень дискуссии. Из сотни авторов мы выбрали лучших.
– Работа Кости Барнабели, – сказала женщина. – Это наш художник, грузин… Она боком вышла из‑за ширмы.
Караваев затаил на меня обиду.
Наш редактор за это капусту обещал. А через месяц переименуешь, когда вы его регистрировать будете…
Оказалось, быть русским журналистом в Америке нелегкое дело.
Я отобрал шестнадцать самых безобидных рассказов и пошел в издательство.
Не говоря о том, что все итальянцы прирожденные мафиози.
Котельная являла собой мрачноватое низкое здание у подножия грандиозной трубы.
Многие пишут не то самое, что есть. Я так не люблю. А что ты любишь?
В мозгу его четко оформилось далекое слово – «пеньюар».
Всех тех, кого отказывалось печатать Слово и дело.
Мои коллеги тоже освободились.
Баскин выразил сомнение
Друкер пренебрег советом и уехал на конференцию в Амхерст. Там он познакомился с Вейдле и Карлинским.
Зубным врачам из Гомеля приходится легче.
Я знал, что меня одели неправильно. Но я молчал. Я не хотел переодеваться. Да и сейчас не хочу.
Редактор Эльвира Кураева встретила меня чрезвычайно приветливо.
Копия в отдел пропаганды цека КПЭ
– Грузины – талантливая нация, – выговорил Кузьменко. Затем он шагнул вперед, энергично, как на параде.
Остальные стали нашими злейшими врагами.
Сколько? поинтересовался Кузин. Двадцать пять рублей. Две полбанки и закуска. Это если в кабаке…
Реже других заглядывал экономист Скафарь, который уже год подыскивал невесту.
Мы вышли на улицу.
Все женатые мужики развлекаются днем.
Через несколько дней звонит очень понравилось.
Я люблю стихи, люблю «Битлз»… Сказать, что еще? Скажи. Я немного люблю тебя.
На это уходили все его силы.
– Вы любите Акутагаву? – последнее, что расслышал майор. Из голубого дневника Звягиной Вари
Месяца два прошло в атмосфере безграничного энтузиазма.
Однако мы забежали вперед.
С вытекающими оттуда последствиями, неожиданно захохотал Жбанков. Распорядитель вздрогнул.
Для этого не обязательно быть гангстером.
Издание Вашей книги было остановлено по известным Вам причинам.
Жизнь прекрасна и удивительна! как восклицал товарищ Маяковский накануне самоубийства.
Но против Агнии Францевны у меня было сильное оружие вежливость.
Пока что брачные конторы рекомендовали ему всякий залежалый товар.
Пожарные сворачивали шланги.
Мы поселились в одной из русских колоний Нью-Йорка.
Мне показалось, что я ослышался. Чересчур это было неожиданно. Вот уж не думал, что меня так легко смутить…
«Знаешь ли ты, мой современник, что дни недели различаются по цвету?
Как минимум. Сиди, я позвоню… Я спустился в автомат. Позвонил в контору. Редактор оказался на месте.
Даем на рецензию в Тартуский университет.
Но Мокер перебил его
Поразил их своими знаниями. Напомнил двум ученым старикам множество забытых ими публикаций.
Генрих Францевич! Все окей! Папа русский, мать эстонка. Оба с судомеха…
В одном из шести громадных домов, занятых почти исключительно российскими беженцами.
Ты очень красивый! В каком смысле? Ты копия Омар Шариф. Кто такой Омар Шариф? О, Шариф!
А можно самому Лотману?
Около двери возвышалась куча угля. Здесь же валялись лопаты и две опрокинутые тачки.
Странный у вас голос, произнес Туронок.
В настоящее время вернуться к вопросу ее издания не представляется возможным также потому, что республиканское издательство по существующему положению издает на русском языке лишь произведения местных авторов.
Это утро казалось мне лиловым вопреки резкому аллегро дождя, нарушившему минорную симфонию полдня.
Это прима!.. Жбанков неожиданно встал. Потянул на себя дверь.
А Тихомирова вежливость настораживала.
У нас свои магазины, прачечные, химчистки, фотоателье, экскурсионное бюро.
Мы решили где-то позавтракать и выпить кофе.
Вообще-то можно.
А если я с ним говорил, тогда что?..
Число подписчиков и рекламодателей увеличивалось с каждым днем.
Директор Р. Сийрак
Извините, говорю, мне бы надо с людьми поговорить. Записать кое‑что.
Это автомат такой… Генрих Францевич, срочно пришлите Хуберта с деньгами. С какими еще деньгами?
Возвращаясь домой, я ощутила призывный, требовательный флюид. Я не выдержала и с раздражением подняла глаза.
Некоторые сцены я часто пересказываю друзьям.
Свои таксисты, миллионеры, религиозные деятели, алкоголики, гангстеры и проститутки.
Я снова написал.
На обратном пути Друкер заехал к Юрию Иваску. Неделю жил у старого поэта, беседуя о Вагинове и Добычине.
В помещении мерно гудели три секционных котла. Возле одного из них стоял коренастый юноша.
Неуклюже и стремительно ринулся по цементной лестнице к воде. На секунду замер. Взмахнул руками.
Да и сам экономист едва ли был завидным женихом.
Я долго не решался.
Я помню множество таких историй. Когда‑то я довольно много пил. И соответственно, болтался где попало.
Передо мной возвышался незнакомец – широкоплечий, с грубым обветренным лицом. – Вы акварельны, незнакомка.
В интеллигентных компаниях только о нас и говорили.
В последний раз
На лбу у Баскина чернела сажа.
В качестве стимула. Чтобы ребенка назвали Лембитом… Отец согласен за двадцать пять рублей.
Распорядитель остановил высокого плотного мужчину Знакомьтесь.
В руке у него была тяжелая сварная шуровка. Над колосниками бился розовый огонь.
Чужестранец в синтетическом пиджаке, без определенных занятий.
Художник? Я была удивлена.
Он знал, что вежливость маскирует пороки.
Юрий Михайлович с удовольствием напишет рецензию.
Директору издательства Ээсти раамат
Одновременно раздавались и негодующие выкрики
Вряд ли на такого польстится мадемуазель Брук Шилдс.
Я хотел дать ему носовой платок.
Напротив моего дома висит объявление
Подыскивал наиболее емкую формулировку.
Юноша морщился и отворачивал лицо. Привет, сказал ему Буш. Здорово, ответил кочегар, вы новенькие?
Только я не советую.
Произвел звериный, неприличный вопль и рухнул… Поднялся фонтан муаровых брызг.
Жили мы довольно весело, хотя тучи на горизонте уже сгущались.
Черносотенцы!
В подсознании родилась мысль как неожиданно сочетаются физическая грубость и душевная тонкость.
Эрик вытащил свой.
Уважаемый товарищ Сийрак!
БРЕМЯ ДЕМОКРАТИИ
И вот однажды я беседовал по коммунальному телефону.
Переводы с английского на русский и обратно.
Агенты госбезопасности!
Лучше бы они прочли это на страницах Юности, но.
Со дна потревоженной реки всплыли какие‑то банки, коряги и мусор. Секунды три его не было видно.
Все мы были подавлены.
В частности, о том, кто из них был гомосексуалистом. И снова деньги кончились.
Иначе, говорит, Адольфом назову… Довлатов, вы пьяны! сказал Туронок. Ничего подобного.
Привет от Юры.
Спросить Риту или Яшу.
очевидно, принимаете меня за идиота.
В Союзе нам казалось, что мы убежденные демократы.
Прислужники мирового сионизма!
(Мартин Иден, Аксенов.) Разумеется, я отказалась ему позировать, но в деликатной форме, чтобы икс не счел меня консервативной.
Затем вынырнула черная непутевая голова с безумными, как у месячного щенка, глазами.
И только Дроздов осторожно воскликнул
Тогда Фима продал часть своей уникальной библиотеки.
Еще бы, ведь мы здоровались с уборщицами.
Также продается итальянский столик на колесах.
Твой Виталий.
Чем еще объяснить характер Вашего письма?
Его фамилия привлечет нежелательный интерес.
Лазарь Борисович Слапак, инженер‑конструктор, бывший узник Штутгофа. Я тоже представился.
Я спрашиваю о причинах, по которым не издают мою книгу.
Пили с электромонтерами.
Из‑за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь – и общительности как не бывало.
Старики, а может, все это к лучшему?
Мы по объявлению. Рад познакомиться. Меня зовут Олег. Мы назвали свои имена.
Жбанков, шатаясь, выбрался на берег.
Старый друг позвонил мне из Франции
Вы отвечаете . По известным Вам причинами.
Кроме нас в этом районе попадаются американские евреи, индусы, гаитяне, чернокожие.
И, как положено, тихо ненавидели руководство.
Пошлем доценту Беззубову.
И наконец вчера многозначительно спросил Уж не принадлежишь ли ты к известной организации?
Особенно в людях искусства. Ведь обнаженная фигура прекрасна.
Беседа эта страшно раздражала Тихомирова чрезмерным умственным изобилием.
Говорят, ты стал правоверным евреем!
Не говоря, разумеется, о коренных жителях.
Давайте выйдем из пламени обновленными!..
Ну, хорошо, разберемся. Материал должен быть готов к среде. Хуберт выезжает через пять минут.
И даже сделал обрезание!
Тоталитаризм нам претил.
Друзья, работающие в журналах, искренне хотели мне помочь.
На вырученные деньги он переиздал сочинение Фейхтвангера «Еврей Зюсс».
Коренных жителей мы называем иностранцами.
Меня угнали в Штутгоф за антифашистскую деятельность и организацию побегов.
Зайдите в диспетчерскую, сказал Олег, представьтесь Цурикову.
Лишь у порочного человека вид обнаженного тела рождает грязные ассоциации.
Я не стал правоверным евреем.
И мы ощущали себя демократами.
Уймись, сказал ему Мокер.
И дальше издательство публикует только местных авторов.
Он понял мой намек и кивнул.
Нас слегка раздражает, что они говорят по-английски.
Наконец был сделан выбор.
И вовсе не сделал обрезания.
Его худые чресла были скульптурно облеплены длинными армейскими трусами.
Мы зашли в ближайшее кафе.
При этом я не могу жить один. Я не помню, где лежат счета за электричество. Не умею гладить и стирать.
Это был странный выбор для издательства под названием «Русская книга».
Мы эмигрировали на Запад.
Мы считаем, что это бестактность.
Только возможностей у них было маловато.
Раз десять Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой.
Это после того. как со мной заключили договор, выплатили мне гонорар и книга прошла весь издательский цикл.
К неграм мы относимся с боязливым пренебрежением.
Что-то заказали прямо у стойки.
Приехали, осмотрелись.
Это очень знающий человек, специалист но творчеству Леонида Андреева.
Я не в состоянии протянуть тебе мое доказательство через океан.
Вы любите Андреева?
Мы убеждены, что все они насильники и бандиты.
И стало ясно, что выбрать демократию недостаточно.
Дважды обежав вокруг коттеджа с песней «Любо, братцы, любо!», Жбанков уселся на полку и закурил.
А до этого я находился в Польше… Слапак говорил быстро и уверенно. Видно, привык иметь дело с журналистами.
Тогда я попросил его о встрече.
Он пышный и с надрывом.
Не скрою, Ваша отписка показалась мне издевательской.
В маленькой будке с железной дверью шум котлов звучал приглушенно.
Но я готов предъявить его в Нью-Йорке твоему доверенному лицу.
Трижды ходил в уборную.
Мокер прикурил и говорит
Ну как? спросила Белла. Нормально, ответил фотограф, гулко хлопнув себя резинкой по животу.
Мы договорились увидеться завтра после шести.
Даже косоглазая Фира боится изнасилования.
Заваривал чай.
А что, если все это дело рук Боголюбова?
Каждое утро мы распечатывали десятки писем.
Как недостаточно выбрать хорошую творческую профессию.
Вас, наверное, интересуют любопытные факты? спросил он. Я кивнул. Давайте присядем. Мы сели на диван.
Ждите его на Ратушной площади. Он передаст вам ключ… Ключ? Да. Символический ключ. Ключ счастья.
На выщербленном столе лежали графики и ведомости. Над столом висел дешевый репродуктор.
Еще раз объясняю литература дело моей жизни.
Поэтому я не обижаюсь.
А вы? спросила Белла, обращаясь ко мне. Предпочитаю душ. В соседнем помещении имелась душевая кабина.
Я думаю, зря.
В основном это были чеки и дружеские пожелания.
Мне вся эта компания не очень-то Горький, Андреев, Скиталец.
В баре на углу Семнадцатой и Пятой.
Я умылся и стал одеваться.
Профессией надо овладеть.
Она говорит
Разве трудно нанять ему за четыреста долларов любого уголовника?
Но попадались и грубые отповеди.
Забывающий у мольберта в редкие часы досуга о будничных невзгодах… Я только любитель, – повторил он с грустью.
Вы ставите меня в положение, при котором нечего терять..
То есть учиться.
Баскин тяжело вздохнул
Зимой и летом надеваю байковые рейтузы.
Баскин перебил его
«Семнадцатилетняя провинциальная дурочка, твердил я, выпила три рюмки коньяка и ошалела…»
Простите за резкость.
В одном письме меня называли клянусь!
До полярного сияния начистил лишенные индивидуальности ботинки.
Осваивать знания.
А главное – мало зарабатываю. Я предпочитаю быть один, но рядом с кем‑то… Моя жена всегда преувеличивает
Вручите его отцу… В соответствующей обстановке… Ключ стоит три восемьдесят.
Фима предполагал, что еврейская тема заинтересует нашу эмиграцию. Книга вышла с единственной опечаткой.
В Ленинграде есть особая комиссия по работе с молодыми авторами.
С демократией такая же история.
У меня другое подозрение.
Смущает меня, ребятки, вся эта уголовщина.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
В Союзе к чернокожим относятся любовно и бережно.
учеником Риббентропа, Жаботинского, Бубера и Арафата.
Неважно, Беззубов человек широкого диапазона.
К нам присоединились двое. Сравнительно молодой человек в кителе и грустный старик без руки.
Даже зачем-то возил свой мопед на кухню и обратно.
Однажды меня пригласили на заседание этой комиссии.
– Искусство не знает титулов и рангов, – горячо возразила я. – Все мы – покорные слуги Аполлона, обитатели его бескрайних владений.
Потому что демократия это великая сила, но и тяжкое бремя.
Что вы думаете насчет кэгэбэ?
На узком топчане, прикрыв лицо газетой, дремал мужчина в солдатском обмундировании.
Три года я не был в Ленинграде.
Гангстер был одет довольно скромно.
Вспоминаю, как по телевидению демонстрировался боксерский матч.
И вот приехал.
А я все говорил.
Гениальная идея!
В редакции я многое понял.
– Я только любитель, – произнес незнакомец, – а вообще я – солдат. Да, да, простой солдат в чине майора.
Члены комиссии задали вопрос
Да я не возражаю.
Я эту сумму вычту из двадцати пяти рублей. Нечестно, сказал я. Редактор повесил трубку.
Встретился с друзьями.
Он взглянул на меня по‑иному. А когда мы выходили из трамвая, спросил
воскликнул Дроздов.
Узнал последние новости.
Ощутил, например, всю степень бессилия мистера Рейгана.
На обложке было крупно выведено «ФЕЙХТВАГНЕР». Продавалась она довольно вяло.
Я пошел в гостиную, налил себе джина с тоником. Снаружи доносились крики и плеск воды.
Его вельветовые брюки лоснились.
Чем можно вам помочь!
Хейфец сидит, Виньковецкий уехал.
В другом какой-то ненормальный интересовался, правда ли, что я, будучи охранником, физически мучил Солженицына.
Я говорил, что Лев Толстой по сути дела обыватель.
Надо сообщить об этом полиции!
Хотя, когда Солженицына посадили, мне было три года.
Что Достоевский сродни постимпрессионизму.
Негр, черный, как вакса, дрался с белокурым поляком.
Давить нельзя.
Беззубов написал положительную рецензию.
Ничем, сказал я.
– Я знаю, почему ты все еще живешь со мной. Сказать? – Ну, почему? – Да просто тебе лень купить раскладушку!..
Марамзин уезжает на днях.
Приказывать нельзя.
Джемпер с надписью Помни Валенсию! обтягивал круглый живот.
Что апперцепция у Бальзака неорганична.
Газета едва заметно шевелилась. За столом работал человек в жокейской шапочке. Увидев нас, приподнял голову
В охрану же я попал через двадцать лет.
Не исключено, что кэгэбэ и Боголюбов действовали совместно.
Поговорили на эту тему.
Приводить ее целиком не имеет смысла.
– Где вы купили этот прелестный зонтик? Я назвала влиятельную торговую фирму одной из европейских стран.
Кузин дремал, уронив голову на скатерть. Из‑под щеки его косо торчало блюдо с хлебом. Я взял Кузина за плечо.
Самые незначительные вопросы решаются голосованием.
Распорядитель назвал их фамилии Валтон и Гурченко. Слапак дождался тишины и продолжал
Один мой приятель сказал
Когда Солженицына уже выдвинули на Ленинскую премию.
Скоро появилась Эви, раскрасневшаяся, в мокром купальнике. Ты злой на меня? Нисколько.
В ответ я мог бы сказать – А ты? Почему же ты не купила раскладушку?
Московский комментатор деликатно пояснил
Дома не было свободы, зато имелись читатели. Здесь свободы хватало, но читатели отсутствовали.
Вы новенькие? Затем он встал и протянул руку Цуриков, старший диспетчер. Присаживайтесь.
Что Люда Федосеенко сделала аборт.
А главное, все без конца дают тебе советы.
Ну, а все-таки?
Вот последний абзац
Короче, шум стоял невообразимый.
Чем ты недоволен, если разобраться?
На сто процентов.
И ты обязан слушать.
Для организации побегов требовались средства. Стали думать, как их раздобыть.
Тебя не печатают?
Повторяю, это были лучшие дни моей жизни.
Разговор шел на сплошном подтексте. Незнакомец деликатно касался моего локтя.
Жена Друкера тем временем подала на развод. Фима перебрался в офис.
Довлатов является зрелым писателем.
А Христа печатали?!..
Иначе будешь заклеймен как авторитарная личность.
Что нужно сделать в первую очередь?
ВСТРЕТИЛИСЬ, ПОГОВОРИЛИ
Я вижу… Дай я тебя поцелую… Тут я снова растерялся. И это при моем жизненном опыте…
Что американской прозе не хватает космополитического фермента.
Тогда я повернулся к Дроздову и спрашиваю
Я заметил, что бывший солдат проснулся. С шуршанием убрал газету. Худ, коротко представился он.
В его грубоватом лице угадывалась чувственная сила.
Не печатают, зато ты жив.
Лицом он напоминал грузинского рыночного торговца.
Чернокожего боксера вы можете отличить по светло-голубой каемке на трусах.
В Союзе мы были очень похожи.
Почему не бросила меня в самые трудные годы?
Зимой я наконец познакомился с Линн Фарбер.
И Тихомиров не выдержал.
Люди нужны, сказал диспетчер. Работа несложная. А теперь идемте со мной.
Але, говорю, проснись! Нас Хуберт ждет… Что?! всполошился он, Хуберт? А ты говорил Лембит.
Линн позвонила и говорит
Тогда я им ответил, по-ленински грассируя
Они тебя не печатают!
И, представьте себе, нашли выход. Я неплохо играл в шахматы. И начальник лагеря был завзятым шахматистом.
Мы даже назывались одинаково идейно чуждыми.
Подумаешь!..
Помещение было уставлено коробками с «Евреем Зюссом». Фима спал на этих коробках.
Я отослала перевод в Ньюйоркер.
Отдельные лаконичные реплики изобличали тонкого бытописателя нравов.
Можешь раз в жизни быть приличным человеком?
Им понравилось.