rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Каждый раз выходит новый человек.
Как-то раз Найман и Губин поссорились.
Жизнестойкость, переходящая в агрессию.
И к тому же наутро Дроздов заболел воспалением легких.
Звали его полностью Лазарь Рувимович Цехновицер, он был худой, длинноносый, курчавый, а также учился играть на скрипке.
Мне понятно, за что высмеивал Тургенев недавнего каторжанина Достоевского.
На сердце отражается… Я имела в виду заключенных. Ведь это страшные люди. Ничего святого…
Я так и не позвонил. Он тоже… Месяц назад я прочитал в газетах о капитане Руди.
И вот моя жена решила эмигрировать. А я решил остаться. Трудно сказать, почему я решил остаться.
Что-то нарушено в американской жизни.
Заспорили кто из них более одинок.
На этот раз в Советский писатель.
На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал.
Конецкий и Базунов чуть не подрались.
Каждый раз я объясняю, в чем дело.
Видимо, еще не достиг какой‑то роковой черты. Все еще хотел исчерпать какие‑то неопределенные шансы.
Баскин держался уверенно и спокойно.
Жбанков добросовестно исследовал пустые бутылки. Ни грамма, засвидетельствовал он.
Заспорили кто из них опаснее болен.
И вышел, задев Алиханова плечом. За ним потянулись остальные.
Впервые я обратился сюда пять лет назад.
– Фильмов жизненных нету, – говорил майор, – казалось бы, столько проблем… Я вам расскажу факт… Выносила одна жиличка мусор…
А может, бессознательно стремился к репрессиям. Такое случается.
Подошел Жбанков со вспышкой, молча сфотографировал Аллу и удалился. Какие планы? спросил я.
Шигашов и Горбовский вообще прекратили здороваться.
Алиханов выругался, залез под одеяло и раскрыл книгу Мирошниченко «Тучи над Брянском»…
Позвоним Верке.
В эту бильярдную меня затащил Набоков.
То и дело проявляющаяся неразборчивость в средствах.
Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме… Меня поразила ее решимость.
К этому времени моя жена полюбила знаменитого столичного литератора.
Он пробыл четыре года в Мордовии. Потом за него вступились какие‑то организации.
Заспорили кто из них менее нормальный.
К нему, человеку знаменитому, проявляли интерес американские журналисты.
Пейте кофе, уговаривала Белла, через минуту садимся в такси. От кофе легче не стало.
То есть отношения не развиваются.
Латыш Балодис разувался, сидя на питьевом котле. Балодис монотонно дергал себя за ногу.
До чего же ты стал нормальный!
Ведь Лена казалась зависимой и покорной. И вдруг – такое серьезное, окончательное решение.
Человек может стать звездой экрана или выдающимся писателем.
укорял приятеля Шигашов.
Меня тогда познакомили с издательским редактором.
Интервью с ним появились в нескольких крупных газетах.
Люди как люди, сказал Алиханов, откупоривая третью бутылку. Я много читала.
И при этом всякий раз бился головой об угол железной кровати. Балодис служил поваром.
Вера Хлопина работала в машинописном бюро, хотя легко могла стать корректором и даже выпускающим.
За стеклами шкафа лежат безделушки. Появился неизвестный грабитель… Ведро отобрал, и привет!..
Она предложила мне зайти.
Тогда я окончательно надулся и со всеми перессорился.
Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт.
Мы не лучше и не хуже старых эмигрантов.
Капитана освободили раньше срока. Сейчас он живет в Гамбурге. О Буше я расспрашивал всех, кого только мог.
Его жена Диана поступила на курсы медсестер.
Я-то ненормальный, защищался Горбовскии, абсолютно ненормальный.
О еде невозможно было и думать. Какие‑то бабки еще шевелятся, сказал Жбанков, вытаскивая мелочь.
Знаменитым спортсменом или видным ученым.
Рукопись потом лежала у нее четыре месяца.
Однако не таков был Марусин избранник. Мало того, как всякий еврей, Цехновицер был антисоветчиком.
Надо было искать работу.
Главной его заботой была продовольственная кладовая. Там хранились сало, джем и мука.
У нее появились заграничные бумаги с красными печатями. К ней приходили суровые, бородатые отказники.
И дальше приемной мне хода не будет.
Мы решаем те же проблемы.
Нервная, грамотная и толковая, она вредила себе истерической, дерзкой прямотой.
А я тем временем нашел себе литературного переводчика.
Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова.
Крупным бизнесменом или политическим деятелем.
Я появлялся каждые две-три недели.
По одним сведениям, Буш находится в тюрьме. По другим женился на вдове министра рыбного хозяйства.
Вернее, переводчицу.
Я как дурак изложил свои обстоятельства.
У меня есть справка из психоневрологического диспансера.
Нам присущи те же слабости.
Оставляли инструкции на папиросной бумаге. Недоверчиво поглядывали в мою сторону.
Это особый мир… Свои законы… Необходимо мужество… Вы мужественный человек? Алиханов вконец растерялся.
Буду узнавать.
Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули.
Звали ее Линн Фарбер.
А вот ты не знаю.
Редактор опускала полные слез глаза
Ключи Балодис целый день носил в руках. Засыпая, привязывал их шпагатом к своему детородному органу.
– Позвольте, – говорил Малиновский, – ведь искусство не только копирует жизнь, создавая ее бытовой адекват… Более того, попытки воспроизведения жизни на уровне ее реалий мешают контактам зрителей с изображаемой действительностью.
Маруся полюбила его за талант, худобу, эрудицию и саркастический юмор.
Затем он посмотрел на Беллу Константиновну Мать, добавишь еще полтора рубля? Та вынула кошелек.
Все это требует ума, способностей, долготерпения.
Лет тридцать назад Боголюбов выпустил сборник рассказов.
Мне казалось в ту пору, что журналистика сродни литературе.
Это так своеобычно.
Я их прочел.
Холостяцкая обстановка, две комнаты, Верины подружки, музыка… Выпив буквально две рюмки, Хлопина становилась опасной.
Мне запомнилось такое выражение
Почему кино такие факты игнорирует?
Родители Линн еще до войны бежали через Польшу из Шклова.
А можно действовать иначе.
Однако книга моя так и не была зарегистрирована.
Где он теперь, диссидент и красавец, шизофреник, поэт и герой, возмутитель спокойствия, Эрнст Леопольдович Буш?!
А я до последней минуты не верил. Слишком уж все это было невероятно. Как путешествие на Марс.
Те же комплексы чужестранцев и неофитов.
– Вы знаете, что такое реалии? – перебивал Гена Лосик, наклоняясь к майору.
Дочка родилась уже в Америке.
Ричарду улыбалась дочь хозяина фермы, на которой он провел трое суток.
Я из Таллинна вышлю, заверил Жбанков. Ладно, заработал, цинично усмехнулась Белла.
Строжайшая установка на гениальность мешала овладению ремеслом, выбивала из будничной житейской колеи.
Люба, сказал он. Лида. Лида! почти закричал Алиханов. Я сейчас достану шесть рублей.
Мы так же болеем душой за нашу ужасную родину.
Можно раздобыть пистолет и нажать спусковой крючок.
Можно быть рядовым инженером.
По-русски говорила довольно хорошо, но с заметным акцентом.
В разговоре Боголюбов часто использовал такой оборот
Рядовых изгоев не существует.
Знал, что прав у редактора никаких.
Сама их чужеродность залог величия.
Познакомил нас Иосиф Бродский.
Твоя физиономия украсит первые страницы всех американских газет.
Это не помогало. Ночная смена дважды отвязывала ключи и воровала продукты. Даже мука была съедена…
Если рукопись будет приобщена к делу, вас известят.
Обе версии правдоподобны. И обе внушают мне горькое чувство. Компромисс одиннадцатый
У нее охотно собиралось газетное руководство. Если ей что‑то не нравилось, она не подбирала выражений.
Допустим, я отдам вашу книгу на рецензию.
Я хочу сказать только одно. За этим следовало Во-первых.
Ненавидим и проклинаем ее тиранов.
Те, кому удавалось печататься, жестоко расплачивались за это.
Вернее, рекомендовал ей заняться моими сочинениями.
А вдруг ее зарежут?
У меня гуманные соседи. Возьмем полбанки и сухого. Что‑то я плохо соображаю. Я не пью.
– Если действительность непосредственно формируется как объект эстетического чувства, – говорил Малиновский, – зритель превращается в соавтора фильма.
О тебе будет говорить вся страна.
Вспоминаем друзей, с которыми разлучены.
Их душевный аппарат тоже подвергался болезненному разрушению.
Когда еще вы напишете вторую?
А если не будет приобщена?
«ТАЛЛИНН ПРОЩАЕТСЯ С ХУБЕРТОМ ИЛЬВЕСОМ.
Линн позвонила, и я выслал ей тяжелую бандероль.
уныло шептала она.
Боголюбов оборвал свою речь неожиданно.
Правда, недолго.
Марусины родители забеспокоились, хотя они и не были антисемитами.
Клянусь, до последней минуты не верил. Знал и не верил. Так чаще всего и бывает.
И я поступил в заводскую многотиражку.
Я уже написал вторую книгу.
Раздался автомобильный гудок. Мы собрали портфели, уселись в такси. Вскоре Лийвак пожимал нам руки.
Затем она надолго исчезла.
Ее тоже зарежут.
Тогда мы передадим ее вашим коллегам.
Многоступенчатые комплексы складывались в громоздкую безобразную постройку.
И эта проклятая минута наступила. Документы были оформлены, виза получена.
До следующего кровавого злодеяния.
Вы мужественный человек? Не знаю. Раньше мог два литра выпить.
– Закусывай, – говорил Кузьменко, – закусывай, малый, а то уже хорош…
Нужно будет ждать третью.
Цена компромисса была непомерно высокой.
Мы не хуже и не лучше старых эмигрантов.
Помню, она кричала заместителю редактора молодежной газеты Вейсблату Нет, вы только послушайте!
Я уже написал третью книгу.
Катя раздала подругам фантики и марки. Оставалось только купить билеты на самолет. Мать плакала.
В секцию прозы?
Как будто выключил заезженную пластинку.
– А я не пошел, – гордо сказал Балодис. – Почему? – Алиханов захлопнул книгу. Не веришь? Анеле зовут.
Ну и конечно же, здесь царил вечный спутник российского литератора алкоголь.
Месяца через два позвонила снова и говорит
Ей тоже зарежут.
Просто мы другие.
А теперь от семисот граммов балдею… Возраст… Вы не понимаете.
Я же говорю коллегам, журналистам.
У меня есть четвертая.
Что-то нарушено в американской жизни!
Пили много, без разбору, до самозабвения и галлюцинаций.
Лена была поглощена заботами. Я отодвинулся на задний план. Я и раньше не заслонял ее горизонтов.
Вчера на кладбище Линнаметса был похоронен верный сын эстонского народа, бессменный директор телестудии.
Скоро будет готов черновой вариант.
Они-то при чем?
К этому времени у меня были шесть готовых сборников.
Галина Тимофеевна в неофициальной обстановке любила повторять – Лучше уж я возьму на работу еврея.
Мне нужен оригинальный человек, интересная личность. Вы филолог, тонко чувствующий индивидуум.
А теперь ей было и вовсе не до меня. И вот Лена поехала за билетами. Вернулась с коробкой.
Увы, я оказался чрезвычайно к этому делу предрасположен.
Я пришлю вам копию.
Редактор хотела мне помочь.
Искусство правдивее жизни, оно, если угодно… – Эх! Ленина нет! – сокрушался Кузьменко.
Зачем? спрашиваю.
Текст, составленный мною, одобрил безоговорочно. Более того, произнес короткую речь Я доволен, товарищи.
А раньше были надзирателем. Ежедневно шли на риск.
Подошла ко мне и говорит – У меня оставались лишние деньги. Это тебе.
Газетная работа поныне является для меня источником существования.
Алкоголь на время примирял меня с действительностью.
Мы приехали в семидесятые годы.
Они ваши товарищи, пишущие люди.
Любит меня – страшно. – А ты? – И я ее уважаю. – За что же ты ее уважаешь? – спросил Алиханов. – То есть как?
Я же не читаю по-английски.
Нас радушно встретили.
И тотчас же заговорил опять, но уже без всякой патетики
Итальянская полиция не без труда освобождает генерала Дозьера.
Но что она могла бесправная, запуганная, робкая?!..
Герой Социалистического Труда Хуберт Волъдемарович Ильвес.
В коробке лежала импортная поплиновая рубаха. Если не ошибаюсь, румынского производства.
Он же темный, как Армстронг! Его в гараж механиком не примут! И женщинам от нее доставалось.
Вы неплохо потрудились, культурно отдохнули. Рад был познакомиться.
Теперь я решил действовать четко и официально.
Еврей, по крайней мере, не запьет! – К тому же, – добавлял Федор Макарович, – еврей хоть с головой ворует.
Знаю, знаю ваши стесненные обстоятельства.
Вас не интересует перевод?
Америка ликует.
Однажды меня приняли за Достоевского.
– Что тебя в ней привлекает? Я говорю, отчего ты полюбил именно ее, эту Анеле? Балодис подумал и сказал
Сейчас газета мне опротивела, но тогда я был полон энтузиазма.
Помогли нам адаптироваться и выстоять.
– Ну что ж, – говорю, – спасибо. Приличная рубаха, скромная и доброкачественная.
Это было так.
Душевная тонкость очень часто сопутствует физической грубости… Когда я вам грубил? Не мне.
Разберутся, как и что.
– А вот еще был юмор, – сказал Гена, – один клиент, Баранов Яшка, заметил, что доцент Фалькович проглотил на лекции таблетку.
От всей души желал бы помочь.
Ведь партийный работник и журналист где‑то, я бы сказал, коллеги.
Никаких товарищеских переговоров.
Нам вернули украденного боевого генерала!
Вы сможете показать его знакомым.
Я выпил лишнего.
Товарищи, думаю.
К сожалению, в очень незначительных пределах.
Вся жизнь Хуберта Ильвеса была образцом беззаветного служения делу коммунизма.
Регистрирую книгу.
Сел в автобус.
– Не ссорьтесь, – попросила Варя. – Такой хороший день…
Приобщиться к ценностям замечательной страны.
Много говорится о том, что журналистика для литератора занятие пагубное.
Что происходит?!
Жду рецензии.
Как будто мои знакомые Хемингуэй и Фолкнер.
Художественный фонд на грани истощения.
– Не могу же я любить всех баб под Ригой… Читать Алиханов не мог. Заснуть ему не удавалось.
Брянский волк мне товарищ.
Еврей уносит с производства что‑то нужное. А русский – все, что попадется…
Отправился по делам.
За все за умение сублимировать грешки, за импортные наряды, за богатых и вялых мужей.
Я этого не ощутил.
В отчетном году пожертвования резко сократились.
Да здравствует товарищ Чаушеску!.. Только куда я в ней пойду? В самом деле – куда?! Дядя леопольд
Вы мою рукопись читали?
Пошлите, говорю, лучше в какой-нибудь журнал.
Что, собственно, будет потом, я не знал.
В Иране студенты хватают заложников.
Тем не менее я готов выписать чек.
Нам удалось избежать того, что пережили старые эмигранты.
Яшка и говорит «А что, Рэм Абрамович, если они лежат у вас в желудке годами и не тают?»
Успехов вам на трудном идеологическом фронте. Может, есть вопросы? Где тут буфет? спросил Жбанков.
Вы охраняли заключенных… Мы больше себя охраняли. Откуда у вас этот шрам? Не скромничайте, пожалуйста…
Просто так спросил, без надежды.
Борис думал о тех солдатах, которые ушли на питомник.
А вы уж соблаговолите дать расписку.
Ведется унизительный торг.
Я был уверен, что рукопись мне возвратят.
В этих случаях действуют различные участки головного мозга.
Вряд ли перевод окажется хорошим.
Искренне скорблю о мизерных.
И все‑таки Марусины родители забеспокоились. Тем более что Цехновицер казался им сомнительной личностью.
Рядом оказалась девушка, и я заговорил с ней.
Читал, отвечает.
Под звуки траурного марша видные представители общественности несут украшенный многочисленными венками гроб с телом покойного.
размерах вспомоществования.
И мы благодарны всем, кто способствовал этому.
Маленько подлечиться… Лийвак нахмурился Простите мне грубое русское выражение…
Ведь герои моих рассказов зэки, фарцовщики, спившаяся богема.
Просто чтобы не уснуть.
Зачем же, спрашивается, тел я в издательство?
Как говорится, чем богаты, тем и рады.
По содержанию, я думаю, нормально.
Нам троим Вера симпатизировала. И правильно. Мы не были карьеристами, не покупали автомашин, не важничали.
Это не шрам, воскликнул Алиханов, это фурункул. Я расчесал… Извините меня…
– Какой ужас! – сказала Варя. – Хотите чаю? Без ничего… Мужчины спустились вниз.
Жизнь дяди Леопольда была покрыта экзотическим туманом. Что‑то было в нем от героев Майн Рида и Купера.
Мы вывезли из России не только палехские шкатулки.
Когда я творю для газеты, у меня изменяется почерк.
Ну, а по форме.
Наконец измученных дипломатов почти выкупают.
Он рисовал себе гнусные подробности этой вакханалии и не мог уснуть. Так начался год.
Он выждал укоризненную паузу. …Но вы поступаете, как дети! Что, и пива нельзя? спросил Жбанков.
Я набрался мужества и остановил его
Он каждый вечер слушал западное радио, носил дырявые полуботинки и беспрерывно шутил.
Все они разговаривают на диком жаргоне.
Автобус шел мимо ресторана Приморский, когда-то он назывался Иванова.
Неискушенному человеку это трудно объяснить.
Не только коралловые и янтарные бусы.
Затем прошли вдоль стен, шагая через трубы, окаймлявшие газон.
Его отличали неизменное чувство ответственности. внимание к людям и удивительная личная скромность…
Долгие годы его судьба будоражила мое воображение. Сейчас это прошло. Однако не будем забегать вперед.
У нас все хорошо.
Я смущенно и горделиво улыбнулся.
Казалось бы, все понимаешь.
У моего еврейского деда было три сына.
Большую часть всего этого даже моя жена не понимает.
Не только пиджаки из кожзаменителя.
И я, слегка качнувшись, произнес Обратите внимание, любимый ресторан Достоевского
Затем миновали пустырь и вышли к стоянке такси. Варя долго ждала на балконе.
И все-таки надеешься.
Американцы устраивают им потрясающую встречу.
Впервые редактор посмотрел на меня с интересом.
Так что же говорить о юной американке?
А главное, давал Марусе идейно незрелые книги – Бабеля, Платонова, Зощенко.
(Да не смутит вас эта обманчивая былинная нота.) Звали сыновей – Леопольд, Донат и Михаил.
Вас могут увидеть, понизил голос секретарь, есть разные люди… Знаете, какая обстановка в райкоме…
Я все‑таки хочу знать, что вы испытывали на Севере? Фигурально выражаясь, о чем молчала тундра? Что?
Книгу зарегистрировали.
По форме, заключил он, ниже всякой критики.
Девушка отодвинулась и говорит Оно и видно, молодой человек!..
Над свежей могилой звучат торжественные слова прощания…
Алиханов поднялся и выключил репродуктор… Солдаты возвращались поодиночке.
Шампанское льется рекой.
И мы любили Веру. Хотя отношения с ней у всех троих были чисто приятельские.
Мужчины ее не заметили, было темно. Только Лосик вертел головой… Сейчас они навсегда расстанутся.
Затем, едва не прослезившись, обронил
Мы вывезли свои дипломы и научные работы.
Итак, я поступил в заводскую многотиражку.
Я положил ее на стол Чепурову.
Пьяный Холоденко шумел
Младшему, Леопольду, как бы умышленно дали заморское имя.
До чего же низко упал престиж Америки!
Ну и работенку ты выбрал, посочувствовал ему Жбанков.
Ну и жук этот Фолкнер!
Зять‑еврей – уже трагедия, думал Федор Макарович, но внуки‑евреи – это катастрофа!
Словно в расчете на его космополитическую биографию.
Алиханов был уверен, что они начнут делиться впечатлениями. Но они молча легли.
Троицкий в свою очередь разглядывал меня не без уважения.
Вечно раскрасневшаяся, полная, чуточку нелепая, она была предельно целомудренна.
Дипломаты счастливы, что их не перестреляли, как уток.
Главный редактор увидел название и сразу же заметно поскучнел.
В траурном митинге приняли участие видные партийные и советские работники.
Украл, паскуда, мой сюжет!..
Мужчины забывали друг друга, усталые и разные, как новобранцы после тяжелого кросса… Ты возвращаешься знакомой дорогой.
Имя Донат – неясного, балтийско‑литовского происхождения.
Хлопина не то чтобы любила выпить.
Попрощались мы вежливо, я бы сказал дружелюбно.
Генерал Дозьер сообщает жене
О чем молчала тундра? Лида! дико крикнул Алиханов. Я больше не могу! Я не гожусь для радиопередачи!
Рукописи и партитуры.
Одновременно писал рассказы.
Это даже невозможно себе представить! Федор Макарович решил поговорить с Цехновицером.
Я по образованию инженер, неожиданно сказал Лийвак. Мы помолчали. Стали прощаться.
И может быть, унесут к своим далеким очагам нечто такое, что пребудет вовеки. Мученья позади.
Относился я к товарищам сложно, любил их, жалел.
Картины и открытия.
Он ждал чего-нибудь такого Герои рядом или, как минимум, Душа в строю.
Их становилось все больше.
Секретарь уже перебирал какие‑то бумаги. Машина ждет, сказал он. На вокзал я позвоню.
(Что соответствует неясному положению моего отца. В семьдесят два года он эмигрировал из России.)
Как будто я совершил на его глазах воистину диссидентский подвиг.
Как, например, можно перевести такие выражения Игруля с Пердиловки. Или Бздиловатой конь породы. Или, допустим Все люди как люди, а ты как хрен на блюде. И так далее.
Издевался, конечно, над многими.
А тут загадочные и неясные Пять углов.
Мы начали создавать газеты и журналы.
О работе мы так и не заговорили.
Я чувствую себя превосходно!
Я сказал переводчице
Болтается противогаз. Разрешено курить. Полковник едет в кузове машины, с ним рядом замполит и фельдшер.
Я вчера напился! У меня долги и алименты! Меня упоминала «Немецкая волна»! Я некоторым образом диссидент!
Может быть, речь идет о пятиконечной звезде?
Просто ей нравилось организовывать дружеские встречи, суетиться, бегать за рислингом, готовить закуску.
В понедельник на работе какая-то странная атмосфера.
Я попрощался и с облегчением вышел на Бродвей.
Телевизионные студии и финские бани.
Значит, глумление над символом?
Носитель чисто православного имени, Михаил, скончался от туберкулеза в блокадном Ленинграде.
То и дело заводил приличную компанию, но всякий раз бежал, цепенея от скуки.
Мы должны обсудить некоторые финансовые проблемы.
коллеги покойного, сотрудники радио. телевидения и крупнейших эстонских газет.
Глаза Алиханова привыкли к темноте. Окружающий мир был знаком и противен. Свисающие темные одеяла.
Три города прошли через мою жизнь.
Обратитесь в четвертую кассу. Скажите, от меня… Чао, махнул ему рукой Жбанков. Мы спустились вниз.
Я ждал три месяца.
Платить я сейчас не могу.
Первым был Ленинград.
Согласитесь, имя в значительной степени определяет характер и даже биографию человека.
Потом зашел в издательство.
Конечно, это снобизм, но говорить я мог только о литературе.
Здороваются с испугом.
А я в эту минуту чувствовал себя ужасно.
Рестораны и симфонические оркестры.
Вас уволят… Отпустите меня… Лида завинтила колпачок авторучки.
Я знаю Бродский говорил мне.
Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы.
Они не умещались в толстой папке за сорок копеек.
Это так своеобычно, начала было редактор.
Даже разговоры о женщинах казались мне всегда невыносимо скучными.
И тут впереди оказывается запевала. Мелодия крепнет. Она требует марша.
Если хотите, будем соавторами.
Анатолий почти всегда нахал и забияка. Борис – склонный к полноте холерик.
Я вежливо прервал ее
Парторг говорит
Он даже хотел сгоряча предложить Цехновицеру взятку. Но Галина Тимофеевна оказалась более мудрой.
Вода и камень определили его горизонтальную помпезную стилистику.
Когда будет готова рецензия?
Память о Хуберте Ильвесе будет вечно жить в наших сердцах». Товарищ Довлатов, у вас имеется черный костюм?
В случае успеха гонорар делим пополам.
Галина – крикливая и вульгарная склочница. Зоя – мать‑одиночка. Алексей – слабохарактерный добряк.
Горе той стране, у которой днем воруют полководцев.
По отношению к друзьям владели мной любовь, сарказм и жалость.
Я еще не отдавала.
Предложение было нахальное.
Ряды обернутых портянками сапог. Лозунги и плакаты на стенах.
Мы ненавидим бесплодное идеологическое столоверчение.
В имени Григорий я слышу ноту материального достатка.
Редактор недовольно хмурит брови.
Хочу найти такого рецензента.
Но в первую очередь любовь.
Генерал не пудель.
Какие уж там гонорары!
Нам она говорила Сейчас позвоню Людке из галантерейного отдела. Это фантастика! Осиная талия!
В три часа будьте у редактора.
Жаль, сказала она, материал интересный. Будьте здоровы. Я вам позвоню. А вы пока отыщите свой реферат…
Отдайте любому.
Нас смешат инфантильные проекты реорганизации тоталитарного общества.
Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.
Тогда я еще не вполне серьезно относился к этому.
И всем уже ясно, как давно ты поешь эти старые гимны о братьях, а не о себе! Представление На КПП сидели трое.
Сели в машину. Бронзовый Ленин смотрел нам вслед. Девушки поехали с нами…
В три часа узнаете.
Генералов надо охранять.
В имени Михаил – глухое предвестие ранней трагической смерти. (Вспомните Лермонтова, Кольцова, Булгакова…)
Опер Борташевич тасовал измятые, лоснящиеся карты.
Она стала настойчиво приглашать Цехновицера в гости. Окружила его заботой и вниманием.
Ленинград обладает мучительным комплексом духовного центра, несколько ущемленного в своих административных правах.
Если даже Бродский вынужден заниматься преподавательской работой.
Ему неприятно задавать такой ущербный вопрос сотруднику республиканской партийной газеты.
Видит Бог, мы покорены Америкой.
И так далее. Михаил рос замкнутым и нелюдимым. Он писал стихи.
Караульный Гусев пытался уснуть, не вынимая изо рта зажженной сигареты.
Потешают иллюзии религиозного возрождения.
Но ведь книгу зарежут!
Линн согласилась.
Горбовский, многодетный отец, рассказывал Иду вечером домой.
Сочетание неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином.
Неожиданно Алиханов понял, что думает о женщине с высылки. Вернее, старается не думать об этой женщине.
Ее щедростью и благородством.
Сколотил на Дальнем Востоке футуристическую группировку.
У редактора бежевое младенческое лицо, широкая поясница и детская фамилия Туронок.
Я ждал, когда закипит обложенный сухарями чайник. Борташевич вяло произнес
На перроне Жбанков и Белла отошли в сторону. Ты будешь приходить еще? спросила Эви. Конечно.
Такие города есть в любой приличной стране.
Тогда я буду действовать иначе.
В Италии Милан.
И все же что-то нарушено.
Сам Маяковский написал ему умеренно хамское, дружеское письмо.
Подходит ко мне дружок из отдела быта, шепчет
Кстати, это был единственный трезвый финансовый шаг, который я предпринял в Америке.
Однажды брат спросил меня
Мне надоело.
Смотрю, в грязи играют дети.
Мы поняли одну чрезвычайно существенную вещь.
Во Франции Лион.
Присмотрелся мои.
Допустим, ты с ней по‑хорошему кино, бисквиты, разговоры… Цитируешь ей Гоголя с Белинским… Какую‑нибудь блядскую оперу посещаешь… Потом, естественно, в койку.
Женщина тонет в реке Потомак.
Надзиратель стоял обессиленный и бледный. Минутку, сказал он, я тоже иду. У меня гуманные соседи…
Глазищи зеленые, вот такие!.. Людке кричала по телефону Все бросай, лови мотор и к нам! Жду! Что?
Инга Петкевич как-то раз говорит мне
Советские лидеры не инопланетные.
Ты пишешь роман?
Пиши заявление.
Нет, сказал я, у меня джемпер. Не сию минуту, а дома. У меня вообще нет костюма, говорю.
– Ну, хорошо, возьмем, к примеру, баб. А мадам тебе в ответ женись, паскуда!
Есть у вас какой-нибудь список постоянных рецензентов?
Когда мы были едва знакомы, я подозревала. что ты агент!
Некий храбрец бросается с моста и вытаскивает утопающую.
Мокер звонил нам каждый вечер.
госбезопасности.
В Соединенных Штатах Бостон.
Какое еще заявление?
И я буду ехать в Таллинн. Позвоню в редакцию. Чтобы не рассердилась твоя жена.
Сначала загс, а потом уж низменные инстинкты… Инстинкты, видишь ли, ее не устраивают.
Кто там первый?
Но почему?  спросил я.
Не космические пришельцы.
Голос его звучал все менее уверенно.
Писатели, журналисты, водки навалом, торт…
На площадке они расстались. Лида зашагала вниз. Алиханов взлетел на четвертый этаж…
Герой, честь ему и хвала!
Я мог бы объяснить, что и дома‑то нет, пристанища, жилья. Что я снимаю комнату бог знает где…
Нет у меня жены, говорю, прощай, Эви. Не сердись, пожалуйста… Не пей так много, сказала Эви.
(Говоров был маршалом, Чичибабин – академиком живописи, Линецкий – директором фирмы «Совфрахт», а Шумейко – инструктором цека.)
Да как тебе сказать Явишься, займешь пятерку своевременно отдашь.
Отдайте ему.
Мы уже теряли надежду.
А если для меня это святое, что тогда?!. – Опять‑таки жиды, – добавил караульный.
В результате приезжала Людка, высокая, стройная, действительно глазищи… с мужем, капитаном УВД…
И я пишу, обрадовался брат Махнем не глядя?..
Не задавая себе вопросов, Борис оделся. Он натянул брюки и гимнастерку. Захватил в сушилке полушубок.
Странно, думаю. не иначе как подослали.
У моего отца есть две книги, написанные старшим братом. Одна называется «М‑у‑у». Второе название забыл.
Авраменко поэт.
– Чего – жиды? – не понял Борташевич. – Жиды, говорю, повсюду.
Как же вы посещаете театр? Я мог бы сказать, что не посещаю театра.
Дальше начинается безудержное чествование героя.
По собственному желанию.
Я кивнул. А то не можешь делать секс. Я шагнул к ней, обнял и поцеловал. К нам приближались Белла и Жбанков.
Ленинград называют столицей русской провинции.
Да и стоило ли надеяться?
А советская власть не татаро-монголъское иго.
От Райкина до Карла Маркса… Плодятся, как опята… К примеру, вендиспансер на Чебью.
Левин обнял ее и долго разглядывал. Да, сказал он, годы идут, годы идут… Постарела?
В нем участвует сложная алгебраическая формула. Стихи там довольно нелепые.
Кроме того, он недавно умер.
Работать по специальности в Америке!
По его жестикуляции было видно, что он нахально лжет. Мы поднялись в купе.
Я должен был кому-то показать свои рукописи.
Поэт Охалкин надумал жениться.
Врачи – евреи, пациенты – русские. Это по‑коммунистически? Тут позвонили из канцелярии.
А кто последний?
Писать и говорить, что думаешь, на русском языке!
Газеты, журналы, радио и телевидение поют ему дифирамбы.
Девушки шли к машине, оживленно беседуя. Так и не обернулись…
Но в газете только что появилась моя рецензия на спектакль «Бесприданница». Я написал ее со слов Димы Шера.
Она живет в каждом из нас.
Да еще и получать небольшую зарплату!
Борташевич поднял трубку и говорит – Тебя. Я услышал голос капитана Токаря – Зайдите ко мне, да побыстрей.
Господь с вами.
Затем невесту выгнал.
В Таллинне опохмелимся, сказал Жбанков, есть около шести рублей. А хочешь, я тебе приятную вещь скажу?
Затем, прикурив у дневального, вышел на крыльцо. Ночь тяжело опустилась до самой земли.
Рецензию хвалили за полемичность…
Дайте Урбану.
Я думаю, это наименее советский город России.
– Товарищ капитан, – сказал я, – уже, между прочим, девятый час.
Как тебе сказать… Оформилась. А ты обрюзг. Позор. Галина дома? На собрании в школе.
Она, понимаешь, медленно ходит.
Все это делалось абсолютно бескорыстно. Просто Вера была одинока. И вот мы к ней поехали.
Одновременно приглашались дети Говорова, Чичибабина, Линецкого, Шумейко.
Миссис Буш уступает ему свое кресло возле Первой леди.
В наших привычках и склонностях.
А главное ежедневно жрет.
Уж слишком фантастической казалась нам такая перспектива.
Следующим был Таллинн.
Одно лирическое стихотворение заканчивается так Я весь дрожал, и мне хотелось,
Как я не сообразила?!
ПОЗВОЛЬТЕ РАСПИСАТЬСЯ
Впрочем, давайте говорить по существу, устал редактор, скончался Ильвес.
Некоторые считают его излишне миниатюрным, кондитерским, приторным.
– А вы, – перебил меня капитан, – служите Родине только до шести?! – Для чего же тогда составляются графики?
Цехновицер в этой компании чувствовал себя изгоем.
Говорят, скоро будет фильм на эту тему.
Выздоровевший Дроздов поступил на шоферские курсы.
Молодой писатель Рид Грачев страдал шизофренией.
Хулиган у нас растет… Толстею, говоришь? Жена советует «Тебе надо бегать по утрам».
Приятели с филфака не внушали доверия.
В наших пристрастиях и антипатиях.
Урбан знающий и принципиальный человек.
Мне завтра утром на службу выходить. – Завтра утром вы будете на Ропче.
А потом и мюзикл.
Чтобы в дальнейшем арендовать такси.
Иначе тебя уволят за действия, несовместимые с престижем республиканской газеты.
Жбанков подмигнул мне. Радостная, торжествующая улыбка преобразила его лицо. Сказать?
В силу гнусной привычки ко лжи я изобразил уныние. Вы знали его? спросил редактор. Нет, говорю.
То и дело лечился в психиатрических больницах.
Он поймет, насколько это своеобычно.
Я-то знаю, что пирожные эти с начинкой.
В холодном мраке едва угадывалась дорога и очертание сужающегося к горизонту леса.
Из-за чего столько шума?
Скоро поймешь.
А я отвечаю «Если побегу, то уже не вернусь…» Кофе хочешь? Раздевайся…
Есть задание начальника штаба – доставить одного клиента с ропчинской пересылки. Короче, жду…
Я ждал еще три месяца.
В нашем сознании и в нашей душе.
Дикая ситуация.
Мне еще Жора семьдесят копеек должен!.. Компромисс девятый «САМАЯ ТРУДНАЯ ДИСТАНЦИЯ.
Жена Вили Мокера работала сиделкой.
Купили джина с тоником и все, что полагается. Должен сказать, я эти вечеринки изучил.
Его мать работала трамвайным кондуктором, отец погиб на фронте.
Таллинн город вертикальный, интровертный.
Алиханов миновал заснеженный плац. Дальше начинался питомник. За оградой хрипло лаяли собаки на блокпостах.
Все что-то знают.
Советская власть это мы.
В сохранившейся рецензии на эту книгу мне запомнилась грубая фраза «Пошли дурака Богу молиться, он и лоб разобьет!..»
Моя жена продолжала служить в конторе у Боголюбова.
Когда болезнь оставляла его, это был умный, глубокий и талантливый человек.
Тийна Кару родилась в дружной семье.
Ильвес был директором телестудии. Похороны его серьезное мероприятие. Надеюсь, это ясно? Да.
Один я не знаю.
Знакомых литераторов у меня не было.
Потом написал в издательство
Разглядываешь готические башни, а думаешь о себе.
А значит, главное для нас победить себя.
Половина мужского населения Одессы числит за собой такие же деяния.
Борис пересек заброшенную железнодорожную ветку и направился к магазину. Магазин был закрыт.
Он выпустил единственную книжку Где твой дом.
с золотой медалью окончила школу. была секретарем комитета вээлксэм, увлекалась спортом.
Уважаемые товарищи!
В ней шесть рассказов, трогательных и сильных.
Только неофициальные.
Это наименее советский город Прибалтики.
Диане Баскиной удалось получить небольшую стипендию.
Написал как дурак заявление.
Должен присутствовать человек от нашей редакции. Мы собирались послать Шаблинского.
Преодолеть в себе раба и циника, труса и невежду, ханжу и карьериста.
Об стенку лоб разбив, – упасть… Михаил был необычайно замкнутым человеком.
Захожу в кабинет редактора.
Когда он снова заболел, я навещал его в Удельной, Разговаривать с ним было тяжело.
Штрафная пересылка между Востоком и Западом.
Лет десять назад я спас утопающего.
Но рядом жила продавщица Тонечка с мужем‑электромонтером. Еще была дочь, приезжавшая только на каникулы.
Потом он выздоровел.
ПОТОМОК ДАРТАНЬЯНА
Знаю наперед, что будет дальше. Да и проходят они всегда одинаково. Раз и навсегда заведенный порядок.
Люди уже собрались.
Только после вас, доктор, вспомнила Лида какую‑то старую шутку. Они прошли в гостиную.
Молодежь, собиравшаяся у Татаровичей, ездила на юг и в Прибалтику. Хорошо одевалась.
Жизнь моя долгие годы катилась с Востока на Запад.
Правильно, говорю, Мишка у них без конца халтурит. Редактор поморщился Михаил Борисович занят.
– Куда это тебя? – спросил Борташевич. – Надо с Ропчи зека отконвоировать. – На пересуд? – Не знаю.
Вытащил его на берег Черного моря.
Журналист по образованию, Рид давно бросил газетное дело.
Третьим городом этой жизни стал Нью-Йорк.
Из многочисленных видов легкой атлетики она предпочла бег на четыреста метров. а эта дистанция, по мнению специалистов, наиболее трудоемкая в спорте.
Вы пишете Есть только один враг коммунизм!
Денег не было.
Родственники даже не подозревали, чем он вообще занимается.
Что-то вроде президиума образовалось.
Однажды мы пили чай у Баскина на кухне.
Нью-Йорк хамелеон.
Друзья решили ему помочь.
Торшер с прожженным абажуром. Иностранные журналы на подоконнике.
Сурово поглядывают.
Жили мы тогда в университетском спортивном лагере.
Своего рода концерт, где все номера значатся в программе.
Вдруг зазвонил телефон.
В июле семьдесят пятого года я зарегистрировал у вас книгу Пять углов роман в двух частях.
Ко мне подошел тренер и говорит
Литературовед Тамара Юрьевна Хмельницкая позвонила двадцати шести знакомым.
По бульвару вдоль желтых скамеек, мимо гипсовых урн шагает небольшого роста человек.
Товарищи, начал редактор.
– По уставу нужно ездить вдвоем. – А что в охране делается по уставу? По уставу только на гауптвахту сажают.
Алиханов шел на свет в полузанесенном окне. Затем постучал, и дверь отворилась.
Коммунизм не единственный враг.
Широкая улыбка на его физиономии легко сменяется презрительной гримасой.
Эрик снял трубку.
Тут нужно выделить одну характерную деталь. требует сочетания быстроты и выносливости.
Все согласились давать ежемесячно по три рубля.
Гусев приподнял брови – Кто видел, чтобы еврей сидел на гауптвахте?
Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней линейке.
Прошло шесть месяцев.
Любила рестораны и театральные премьеры. Приобретала у спекулянтов джазовые записи. У Цехновицера не было денег.
Я обрадовался.
Нью-Йорк расслабляюще безмятежен и смертельно опасен.
ГРОМ НЕБЕСНЫЙ
Там будут вальдшнепы орлиных размеров, лесная избушка с финской баней, ереванский коньяк… Затем я перебью его своей излюбленной шуткой
Зовут его Анатолии Найман.
з уличного шума выплыл торжествующий голос Мокера
– Дались тебе евреи, – сказал Борташевич, – надоело. Ты посмотри на русских. Взглянешь и остолбенеешь.
Требовался человек, обладающий досугом, который бы непосредственно всем этим занимался.
Размашисто щедр и болезненно скуп.
Едет в командировку на остров Сааремаа. Кленский отпадает. Тут нужен человек с представительной внешностью.
Мне нравилась гимнастка по имени Люда.
Однажды, уже взрослыми людьми, Донат и Михаил столкнулись за кулисами Брянского летнего театра.
Я раздобыл деньги!
– Не спорю, – откликнулся Гусев… Неожиданно закипел чайник.
Ни рецензии, ни устного отзыва я так и не получил.
Есть у нас враги и помимо обветшалой коммунистической доктрины.
Я тогда был секретарем Пановой, хорошо зарабатывал и навещал ее через день.
Готов облагодетельствовать тебя, но способен и разорить без минуты колебания.
Звоню из автомата.
Хорошо у тебя, сказала Лида, в новых квартирах жутко делается. Все полированное, сплошной хрусталь…
И не было повода с ней заговорить.
Шаблинский поведает о какой‑нибудь фантастической горкомовской охоте.
Я переставил его на кровельный лист возле сейфа. – Ладно, пойду…
Товарищи, начал редактор, мы собрались, чтобы обсудить.
Тамара Юрьевна предложила мне собирать эти деньги и отвозить Риду.
Его архитектура напоминает кучу детских игрушек.
взрывной силы и напряженной воли к победе. Упорство, последовательность.
Это наша глупость и наше безбожие.
А среди деревьев бегают инструкторы райкома в медвежьих шкурах…
Сенсация, язвительно произнес Баскин, Виля Мокер раздобыл десять центов.
Она кошмарна настолько, что достигает известной гармонии.
Вдруг такая удача.
Из узкой, неразличимой от пьянства комнаты вырвались звуки старомодного танго.
За это время я написал третью часть романа Судейский протокол.
Завидуешь, беззлобно ухмыльнется Шаблинский, я же говорил поедем…
У меня был список из двадцати шести фамилий.
Болван! закричал Мокер.
Его эстетика созвучна железнодорожной катастрофе.
Разобраться в истоках морального падения.
Наше себялюбие и фарисейство.
За него всегда платила Маруся. В отместку Цехновицер стал ненавидеть Марусиных друзей.
Я принялся за дело.
Затем Кленский сообщит что‑нибудь об ипподроме.
Как выяснилось, братья участвовали в одной эстрадной программе. Донат был куплетистом.
Стоим мы на вечерней линейке.
Я достал шестнадцать тысяч!
Она попирает законы школьной геометрии.
Нетерпимость и ложь.
Первое время чувствовал себя неловко.
Алиханов, щурясь от света, вошел.
Приступаю к написанию четвертой.
Тренер говорит
Быстрые ноги его обтянуты светлыми континентальными джинсами.
«Дукель его причесывает на вираже, у фаворита четыре сбоя, у меня в кармане шесть экспрессов, и в результате столб‑галоп!..»
У Буша запой и так далее. Остановились на вашей кандидатуре. Умоляю, не подведите.
Хрусталь и у меня есть, похвастал Левин. Где? В ломбарде. По‑прежнему канцерогенами занимаешься?
Представь себе, шестнадцать тысяч!
Своекорыстие и продажность.
Издевается над земным притяжением.
Борташевич вытащил карту, посмотрел и говорит – Ого! Тебя ждет пиковая дама. Затем добавил
Мы победили!..
Но большинство участников мероприятия легко и охотно выкладывали свою долю.
По‑прежнему. Расскажи. Минуточку, чайник поставлю. Жду…
Нужно будет произнести короткую теплую речь.
И будут мелькать удивительные лошадиные клички Ганнибал, Веселая Песенка, Рок‑н‑ролл.
аскетический режим вот факторы, которые определили биографию Тийны, ее путь к намеченной цели.
И Люда в том числе.
Было такое ощущение, что Мокер слегка помешался.
В движениях изящество юного князя.
Михаил выступал с художественным чтением. Старшие братья тянулись к литературе, к искусству.
Алексей Иванович Пантелеев сказал
Освежает в памяти холсты третьестепенных кубистов.
Сбоку косо возвышалась елка, украшенная мандаринами и продуктовыми этикетками.
А тренер продолжает
Затем хозяйка опьянеет и выскажет то, что думает о каждом из нас. Но мы привыкли и не обижаемся.
Когда-то Иосифа Бродского спросили
Товарищ Довлатов безответственно передал свою рукопись Зона человеку, общественное лицо которого.
Нью-Йорк реален.
Цехновицер старался уличить их в тупости, хамстве, цинизме, достигая, естественно, противоположных результатов.
Обратите внимание!
Он так кричал, что мы все хорошо его слышали.
Необходимо, чтобы… В общем, держитесь так, будто хорошо знали покойного…
Как видите, темпы моей работы опережают издательские настолько, что выразить это можно лишь арифметическим парадоксом.
Найман интеллектуальный ковбой.
– Пей! – сказал электромонтер. Он подвинул надзирателю фужер и тарелку с дрогнувшим холодцом.
Поэт ответил
Он совершенно не вызывает музейного трепета.
Баскин, морщась, отодвинул трубку.
Младший, Леопольд, с детства шел иным, более надежным путем. Леопольд рос аферистом.
Лида вынула записную книжку, авторучку и сигареты «БТ». Левин вернулся. Они закурили. Ты во Франции был?
– Наручники возьми. Я взял… Я шел через зону, хотя мог бы обойти ее по тропе нарядов.
С уважением С. Довлатов.
Разве у меня представительная внешность? Вы рослый, снизошел Туронок, мы посоветовались с Клюхиной.
Живот выпирает, шея неразвитая, плавает, как утюг, а товарища спас!..
Диана из кухни спросила
Окончив школу. Тийна поступает на химическое отделение ТГУ, участвует в работе СНО.
Чтобы не беспокоить вас каждый месяц, я дам тридцать шесть рублей сразу.
Он создан для жизни, труда, развлечений и гибели.
Кленскому достанется за его безвкусный галстук. Мне за лояльность по отношению к руководству.
Две недели. Ну и как? Нормально. А конкретнее?
Вы обрушиваетесь на дерзкий, самостоятельный, формирующийся еженедельник.
– Пей, душегуб! Закусывай, сучья твоя порода!
Вот уже год я специально хожу по зоне ночью. Все надеюсь привыкнуть к ощущению страха.
Человеку, которым занимаются соответствующие органы… Нет уверенности, друзья мои, в том.
Понадобится больше звоните.
После этого я на Люду и смотреть боялся.
А, думаю, Галочка, впрочем, ладно… Генрих Францевич, сказал я, мне это не нравится.
Памятники истории здесь отсутствуют.
Если Цехновицеру говорили «Попробуйте манго» – он вызывающе щурился – Предпочитаю хлебный квас!
А Мокер все не унимался
В четырнадцать лет он спекулировал куревом на территории порта.
Смысл и цели этого письма казались мне туманными.
Так что же происходит в Америке?
Обвиняете его в смертных грехах.
Потом начнутся вечные журналистские разговоры, кто бездарный, кто талантливый, и довоенные пластинки, и слезы, и чудом купленная водка, и «ты меня уважаешь?» в финале.
Спасибо, говорю.
Проблема личной храбрости у нас стоит довольно остро. Рекордсменами в этом деле считаются литовцы и татары.
Мы просидели два часа в шикарном ресторане Блимпи.
Особенно неясным выглядел финал.
Что произошло!
Отдает мистификацией. Ильвеса я не знал. Фальшиво скорбеть не желаю. Направьте Шаблинского.
Электромонтер положил голову на клеенку, видимо совершенно обессилев.
охотно выполняет комсомольские поручения. На последнем курсе она становится членом КПСС.
Безумие становится нормальным явлением?
Я почти не заглядывал в словарь.
Трудолюбивый народ, реакционная буржуазия, экономический кризис, обнищание масс…
Шаблинскому за снобизм. Выяснится, что она требовательно и пристрастно изучает все наши корреспонденции.
Покупал у иностранных моряков сигары для ночного ресторана братьев Уриных.
Чем мы вас травмировали!
Возле инструменталки я слегка замедлил шаги. Тут по ночам собирались чифиристы.
Метод показался разумным.
Я был в ударе.
Настоящее, прошлое и будущее тянутся в одной упряжке.
Успевает нажать спусковой крючок раньше любого оппонента.
Если с Цехновицером дружески заговаривали, он вскидывал брови – Предпочитаю слушать тишину!
А что, если этой книгой размахивают наши враги?..
А я, так и быть, поеду на Сааремаа. Это исключено. Вы не создаете проблемных материалов.
– Премного благодарен, – сказал Алиханов.
Нормальный жест воспринимается как подвиг?
Жестяную солдатскую кружку наполняли водой. Высыпали туда пачку чаю.
И вновь я отвечу фактом нашего существования.
Кстати, неплохая рубрика для сатирического отдела… В общем, так и получилось.
Затем перешел на чулки и косметику.
Затем она аспирантка Института химии АН эсэсэр.
Даже официанты прислушивались к нашему разговору.
Затем опускали в кружку бритвенное лезвие на длинной стальной проволоке.
Не поручают, я и не создаю. Вам поручили корреспонденцию о немцах, вы отказались.
Кстати, чаще всего именно такие письма оказываются действенными.
Звоню богачу Н. Предлагаю ему такой же вариант.
Была одна газета Слово и дело.
Я считаю, их нужно отпустить. Вы наивный человек. Мягко говоря. А что? В Союзе немцев больше, чем армян.
Случись революция нечего будет штурмовать.
И я, человек неверующий, повторяю
Его трассирующие шутки ядовиты.
Еду на Петроградскую.
Властительница дум.
Поскольку вызывают у начальства тревогу.
Конец ее забрасывали на провода высоковольтной линии. Жидкость в кружке закипала через две секунды.
Наконец он сдался, протянул мне руку и воскликнул Фаин!
Идет борьба двух миров, двух систем.
Законодательница мод и вкусов.
Боже, вразуми Америку!
Бурый напиток действовал подобно алкоголю.
Незнакомая дама выносит три рубля.
Ты хороший малый, Вилли!
Вера опьянела, целовала портрет Добролюбова «Какие были люди!..» Шаблинский рассказал какую‑то пошлость о Добролюбове, я вяло опроверг.
Здесь нет ощущения места.
Но они даже автономии лишены. Да какие они немцы?! Это третье поколение колонистов.
Зайти не предлагает.
Ты по‑человечески расскажи. Хорошо французы к нам относятся? А черт их знает. Настроение у всех хорошее.
Если требовалось, сопровождал иностранцев в публичный дом на Косой улице.
Через пять минут Тонечка сунула ему бутылку вина, обернутую клубной афишей. Он вышел.
Америка нуждается в тебе!..
Люди начинали возбужденно жестикулировать, кричать и смеяться без повода.
Единственная трибуна.
Мы знали Довлатова как способного журналиста.
Жарили какие‑то сосиски на палочках.
Мы стояли в прихожей.
Серьезных опасений чифиристы не внушали.
Женщина в трамвае Найману
Дай ей обрести силы, минуя наш кошмарный опыт!
Мокер запнулся и деликатно прибавил
В результате Цехновицер надоел Марусе, и она полюбила Диму Федорова. Сын генерала Федорова учился на хирурга.
Единственный рупор общественного мнения.
Они давно в эстонцев превратились. Язык, культура, образ мыслей… Типичные эстонцы.
Я сильно покраснел.
Как специалиста‑химика Тийну интересует механизм воздействия канцерогенных веществ на организм человека.
И в твоих друзьях.
Есть чувство корабля, набитого миллионами пассажиров.
Но это был человек двойной, так сказать.
Так где же деньги? спросил Эрик Баскин.
В этой газете можно было прочесть любопытные вещи.
Серьезные опасения внушали те, которые могли зарезать и без чифиря… Во мраке шевелились тени.
Взгляд ее говорил, казалось
Отцы и деды в Эстонии жили… Дед Бори Ройблата тоже жил в Эстонии. И отец жил в Эстонии.
Ах, не прикасайтесь ко мне!
Что Иосиф Бродский не знает русского языка.
Как насчет благосостояния? Как тебе француженки, понравились? Благосостояние нормальное.
Два лица, товарищи.
Смотри, не пропей!
Теоретически у нас в кармане.
Я подошел ближе. Заключенные сидели на картофельных ящиках вокруг чифирбака. Завидев меня, стихли.
Я чувствую, он даст!
Внуши ей инстинкт самосохранения!
Параллельно боксировал в атлетическом клубе «Икар». А по воскресеньям играл на трубе в городском саду.
Алла врала что‑то трогательное в своей неубедительности, якобы Одри Хепберн прислала ей красящий шампунь…
А мой, казалось, отвечал
Ларри Швейцер!
Ничего страшного, я потом вымою руки..
– Присаживайся, начальник, – донеслось из темноты, – самовар уже готов.
Это был юноша с заведомо решенными проблемами, веселый и красивый. У него было все хорошо.
Что Россия твердо стоит на пути христианского возрождения.
Грохнула дверь за спиной. Мгновенно исчезла с забора нелепая, длинная тень Алиханова.
Но Боря так и остался евреем. И ходит без работы… Знаете, Довлатов, с вами невозможно разговаривать.
На одном ленинградском заводе произошел такой случай.
Кто такой Ларри Швейцер?
Не извольте сумлеваться, ваше благородие.
Заставь покончить с гибельной беспечностью!
Диссертация почти готова. Тийна Кару ставит перед собой высокие реальные цели. Веришь.
Это большой человек!
Причем два совершенно разных лица.
– Сидеть, – говорю, – это ваша забота. – Грамотный, – ответил тот же голос. – Далеко пойдет, – сказал второй.
Что в борьбе против коммунистов любые средства хороши.
У литератора Брянского я просидел часа два.
Настоящий капиталист!..
Этот город столь разнообразен, что понимаешь здесь есть угол и для тебя.
Кормили хорошо. У меня был третий стол. Вино, цыплята, кофе, сливки… Девицы замечательные.
Все темы были исчерпаны.
Что Адриана Делианич выше Набокова.
– Не дальше вахты, – усмехнулся третий… Все нормально, подумал я. Обычная смесь дружелюбия и ненависти.
Старый рабочий написал директору письмо.