rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Неожиданный отдаленный крик петуха… В детстве лето было озвучено гудками паровозов.
В состоянии громадного душевного подъема. Солженицын отсутствовал. Мне трудно дать оценку соображениям Янова.
- Нету, - коротко и без удивления ответил мальчик, - а тебя? - Не понял, что - тебя? - А как тебя зовут?
Встретить бы тебе хорошего человека! Какого‑нибудь военнослужащего…
Он был зеленый, с рыжим хохолком, оранжевыми пейсами и черным ястребиным клювом.
Выбросил его на шпалы. В тамбуре было прохладнее. Кто‑то умудрился втащить сюда коляску от мотоцикла.
– «Континент», где обо мне написано, читали? – Нет, – солгал я.
И я опять вспоминаю этого человека. Вспоминал я его и в тюремной камере… У меня есть несколько фотографий деда.
Если завтра американские редакторы и литературные агенты с их профессиональной репутацией вдруг почувствуют, что книги Чаковского, Маркова, Кожевникова и Пикуля могут иметь читательский спрос, произведения этих авторов будут немедленно изданы, и никакие идеологические причины не смогут этому помешать.
Его семитский профиль выражал негодование.
– Кто же тебя, Аркадий, поставил судьей? Что значит – плохие, хорошие? Почему это решал именно ты?
Для этого я недостаточно компетентен. Тем более воздержусь от критики идей Солженицына.
Лето я провел в Доме творчества Союза кинематографистов. У меня «Жигули». Занял очередь на кооператив.
– Стимул отсутствует, – говорила Таня, – хорошего человека любить неинтересно… В поразительную эпоху мы живем.
Все останется, а меня как раз не будет? Останется мостовая, припадет к иным незнакомым ботинкам.
Выжженный солнцем пляж… Жесткая осока… Длинные трусы и следы резинок на икрах… Набившийся в сандалии песок…
Такая фамилия полагается невзрачному близорукому человеку, склонному к рефлексии.
Склонив немного голову, он двигался вразвалку, часто расправляя крылья. С кресла он перешагнул на этажерку.
Мои внуки, листая альбом, будут нас путать… Глава вторая
У поэта Шестинского была такая строчка Она нахмурила свой узенький лобок…
Я хотел бы поделиться не мыслями, а ощущениями. Вернее – единственным ощущением. А именно
«Хороший человек» для нас звучит как оскорбление.
Я целыми днями бродил по городу. Вероятно, я и раньше был смотрителем фасадов, только не подозревал об этом.
- Меня зовут Григорий Борисович. И крыльев у меня, признаться, тоже нет...
– Читали, читали… Я же знаю… В коридоре Пожидаевой рассказывали…
В дверь постучали – К телефону! – Это недоразумение, – говорю. – Вы – Алиханов?
Стекла забудут мое отражение.
«Зато он человек хороший» – говорят про жениха, который выглядит явным ничтожеством… Прошел год.
С этажерки – на торшер. Оттуда тяжело перелетел на люстру. С люстры – на карниз.
Рядом на полу устроились юноши с гитарой. Один, притворяясь вором‑рецидивистом, напевал
Я не уверен, что конъюнктура рынка – идеальный механизм издательской политики, но в массе этот принцип оказывается плодотворным, а уж в сравнении с идеологической конъюнктурой и рыночная ориентация представляется мне верхом духовности.
Я бывал у Тани все чаще. Соседи вежливо меня приветствовали и звали к телефону. У меня появились здесь личные вещи.
Дед по материнской линии отличался весьма суровым нравом. Даже на Кавказе его считали вспыльчивым человеком.
Реальная дискуссия между Солженицыным и Яновым – невозможна. Поскольку они говорят на разных языках.
Разве ты Христос?!. (Последняя фраза, я уверен, когда‑нибудь зачтется моему отцу.) Минчковский снова пояснил
Я чувствовал себя абсолютно лишним. И даже обрадовался, когда незнакомая женщина поручила мне спуститься за чаем.
Зубная щетка в керамическом стакане, пепельница и домашние туфли.
Головкер был именно таким человеком. В школе его умудрились просто не заметить.
Затем вниз головой спустился по оконной шторе. Ступил на крышку телевизора. Присел.
Редактор вздохнул, снял трубку, положил на кучу гранок. – Как вы думаете, может у нас что‑то измениться?
В Союзе писателей обсуждали роман Ефимова «Зрелища». Все было очень серьезно.
А главное, не получал за это денег. Иногда я задавал себе вопрос – а что же дальше? Ответа не было.
Жена и дети трепетали от его взгляда. Если что‑то раздражало деда, он хмурил брови и низким голосом восклицал
Меня проводили в комнату сестры‑хозяйки. Я взял трубку. – Вы спали? – поинтересовалась Галина. Я горячо возразил.
И в голубом красивом небе бесследно растает дымок сигареты „Памир“… Иная жизнь, чужие люди, тайна…»
Как‑то раз я водворил над столом фотографию американского писателя Беллоу. – Белов? – переспросила Таня.
На лакированной поверхности возникла убедительная кучка. А потом затараторил с недовольным видом
– АБАНАМАТ! Это таинственное слово буквально парализовало окружающих. Внушало им мистический ужас. – АБАНАМАТ!
Налоги составляют шесть рублей в месяц… Сосед наш Альперович говорил – Мы с женой решили помочь армянам.
С озера долетали крики и шум моторных лодок. Писатель спрашивает - Ты что здесь делаешь? И почему - один? Ариэль
– Из «Нового мира»? – Он самый, – говорю… Ну хорошо, думал я, возьму и женюсь. Женюсь из чувства долга.
Я давно заметил, что на этот вопрос люди реагируют с излишней горячностью.
Впервые он познал чужую жизнь лет двадцать пять тому назад. Однажды в их квартиру пришли маляры.
Эх, утону ль я в Северной Двине, А может, сгину как‑нибудь иначе, Страна не зарыдает обо мне,
Учителя на родительских собраниях говорили только про отличников и двоечников.
Затем неожиданно появился Ляленков и стал всем мешать. Он был пьян. Наконец встал председатель Бахтин и говорит
– Плохие – это те, которые друзей не угощают… Которые пьют в одиночку… – Тогда еще ничего, – сказал мой отец.
– Шит, шит, шит, шит, шит, фак, фак, фак, фак… – В хороших, надо думать, был руках, – сказала Муся.
Допустим, все будет хорошо. Причем для нас обоих. По сути дела, мы уже женаты, и все идет нормально.
Дело не в том, что Солженицын – русский патриот, христианин, консерватор, изгнанник.
– Где, в редакции? – Да не в редакции, а в государстве. – Вряд ли, – уныло сказал я.
Задайте человеку вопрос «Бывают ли у тебя запои?» – и человек спокойно ответит – нет.
– Мне бы так владеть английским, – удивился Друкер. Попугай тем временем залез на стол. Прошелся вдоль закусок.
Союз, лишенный обязательств. В чем и состоит залог его долговечности… Но где же любовь? Где ревность и бессонница?
Я старался не думать о будущем. Утвердился март с неожиданными дождями и предчувствием летнего зноя.
Они несли ведро, стремянку и кисть, большую, как подсолнух.
Где половодье чувств? Где неотправленные письма с расплывшимися чернилами?
Перед этим я выпил, и мне стало легче. О вреде спиртного написаны десятки книг. О пользе его – ни единой брошюры.
- Я был на озере, но Анджелочка сказала Убирайся. - Это почему же? Мальчик ответил с готовностью и почти хвастливо
Перепачкал лапы в майонезе. Цепко ухватил за хвост сардину и опять взлетел на люстру. Муся обратилась к Рафаэлю
– восклицал дед. И в доме наступала полнейшая тишина. Значения этого слова мать так и не уяснила.
В те годы он был чуть ли не доцентом музыкального училища, где по его инициативе создали эстрадный класс.
Где купидоны, амуры и прочие статисты этого захватывающего шоу? Где, наконец, букет цветов за рубль тридцать?!.
Но обо мне товарищи заплачут… Мы прошли в угол. Тася достала пачку американских сигарет.
- Да потому что у меня вши. Вот почему. - Ты уверен? - писатель шагнул к нему, оставив машинку. - Уверен.
А может быть, охотно согласится. Зато вопрос «Ты спал?» большинство переживает чуть ли не как оскорбление.
Мокрый снег оседал на газонах и крышах. Тася, захватив свои вещи, окончательно перебралась ко мне.
– Где же клетка? – Денег не хватило, – виновато объяснил ей Рафаэль. – Но он же будет всюду какать! – Не исключено.
Собрали вещи. Отвезли в АРМЯНСКУЮ СИНАГОГУ. Моя жена говорила нашей взрослой дочери А твой – утром.
Я тоже долго не понимал, что это слово означает. А когда поступил в университет, то неожиданно догадался.
Собственно говоря, я даже не знаю, что такое любовь. Критерии отсутствуют полностью.
Я отрицательно покачал головой. Этого требовал мой принцип сдержанности.
Несчастная любовь – это я еще понимаю. А если все нормально? По‑моему, это настораживает.
Мама сказала - кошмар. Помыла меня керосином. Мы за ним специально съездили в Рамсдейл. Хочешь мою голову понюхать?
Матери же объяснять не стал. Зачем?.. Мне кажется, тяжелый характер деда был результатом своеобразного воспитания.
– Ляленков, перестаньте хулиганить! Если не перестанете, я должен буду вас удалить. Ляленков в ответ промычал
Среднему школьнику, вроде Головкера, уделялось не больше минуты. В самодеятельности Головкер не участвовал.
Мне кажется, зря… Прошло несколько часов. Таня упаковывала забытый фотоаппарат.
И не в том, что Янов – добровольно эмигрировавший еврей, агностик, либерал. Пропасть между ними значительно шире.
Отец‑крестьянин бил его в детстве поленом. Раз опустил на бадье в заброшенный колодец.
Моей зарплаты и ее стипендии хватало, в общем‑то, на жизнь. Случалось, Тася уходила вечером одна.
Они были грязные и мрачные – эти неопохмелившиеся маляры. Они переговаривались между собой на иностранном языке.
– А я не исключаю, – задумчиво произнес Сахарнов, – не исключаю… Экономика гибнет, сельское хозяйство загнивает… Не исключаю, не исключаю… Я этот номер «Континента» буду хранить… Я у Лосева справку возьму…
– Если я не перестану, то и сам уйду! Встретил я как‑то поэта Шкляринского в импортной зимней куртке на меху.
- Не откажусь. Премного благодарен. - Только осторожно. Они ведь могут и на тебя перепрыгнуть.
Как попытку уличить человека в злодействе… – Я договорилась насчет комнаты. – Вот спасибо. – В деревне Сосново.
И даже вероятно, – подтвердил Зарецкий. – Что же делать?!. Рафа приставал к Марусе – Ты не рада?
Продержал его в колодце около двух часов. Затем опустил туда же кусок сыра и полбутылки напареули.
Маша дарила на память гостям черноморские камешки. Они несколько раз подходили ко мне.
Там он и преподавал. Студентов называл учениками. В манере Пифагора… Ученики его любили за демократизм.
Например, один сказал – Колотун меня бьет! Другой ответил – Мотор на ходу вырубается…
Есть в ощущении нормы какой‑то подвох. И все‑таки еще страшнее – хаос… Допустим, мы зарегистрируемся.
И лишь час спустя вытащил деда, мокрого и пьяного… Может быть, поэтому дед вырос таким суровым и раздражительным.
Но это будет аморально. Поскольку мораль давления не терпит…
Представьте себе такой диалог. Некто утверждает – Мне кажется, Чехов выше Довлатова! А в ответ раздается
Пять минут от турбазы. Отдельный вход. – Это главное. – Хозяин, правда, выпивает… – Еще один козырь.
Спортивный комментатор Озеров ехал по Москве в автомобиле. Увидел на бульваре старика Ворошилова. Подъехал
Мораль должна органически вытекать из нашей природы. Как это у Шекспира «Природа, ты – моя богиня!»
Родители Красноперова засуетились. Папа тоже вдруг заговорил на иностранном языке.
Был он высок, элегантен и горд. Работал приказчиком в магазине готовой одежды Эпштейна.
– Запомните фамилию – Сорокин. Михаил Иваныч… Пойдете через турбазу вдоль оврага. С горы уже деревню видно.
Бывало так, что возвращалась поздно. Говорила, что занимается с подругами, у которых есть необходимые пособия.
– Шикарная, – говорю, – куртка. – Да, – говорит Шкляринский, – это мне Виктор Соснора подарил.
Рисовать и стихи писать не умел. Даже читал стихи, как говорится, без выражения. Уроков физкультуры не посещал.
Мы произносили какие‑то бессмысленные слова – Не скучай, пиши… Все будет хорошо…
Впрочем, кто это говорит? Эдмонд! Негодяй, каких мало… Так что все невероятно запутывается. Тем не менее – вопрос.
Писатель ощутил запах керосина. Вспомнил послевоенное детство. Лето на даче в Тарховке. Гудки паровоза ФД.
А в преклонные годы был совладельцем этого магазина. Повторяю, он был красив.
Она закурила, и я почувствовал себя так, будто женщина выполняет нелегкую работу. А я стою рядом без дела.
– Сообразим, братва! – задорно крикнул непьющий папа. И ринулся за водкой. А мама осталась в комнате.
Но обстановка в этом заведении была довольно гнусная. Один из педагогов написал донос.
Напротив его дома жили многочисленные князья Чикваидзе.
Тут же опомнился и добавил с большим подъемом – Никогда. – Какую справку? – Что я восхищался Солженицыным.
Кто решится упрекнуть в аморализме ястреба или волка? Кто назовет аморальным – болото, вьюгу или жар пустыни?..
– Я?.. Я просто счастлива! Мне в жизни только этого и не хватало!.. Мы общими усилиями загнали попугая в шкаф.
Наблюдать, чтобы маляры не украли серебряные ложки. Затем вернулся папа. Он чокнулся с малярами, воскликнув
А я ему – шестьдесят рублей. Шкляринский работал в отделе пропаганды Лениздата.
Насильственная мораль – это вызов силам природы. Короче, если я женюсь из чувства долга, это будет аморально…
Когда дед переходил улицу, молоденькие – Этери, Нана и Галатея Чикваидзе выглядывали из окон.
– Разрешите, – говорит, – отвезу вас домой. – Спасибо, я уже почти дома. Озеров стал настаивать. Ворошилов кивнул.
– Неправда. Довлатов значительно выше. Его рост – шесть футов и четыре дюйма… Оба правы.
Был освобожден из‑за плоскостопия. Что такое плоскостопие – загадка.
Я притворялся, что верю ей. А если и удерживаю, то чтобы не скучать.
Я знал – кошмар начнется завтра. И еще подумал – зато мне достанется выпивка… Маша сказала
Поджаренные на керосинке оладьи... Ариэль сказал - Вот поэтому я не могу играть с детьми.
– Ах ты, гой еси… Или что‑то в этом роде. Папа хотел угодить малярам и даже негромко выругался.
Четвертый дом… А может, пятый. Да вы найдете. Там свалка рядом… – Спасибо, милая. Тон резко изменился
Потом вспоминали университетских знакомых. Тася сказала, что многие из них – эгоистичные, завистливые люди.
Вся семья ему беспрекословно подчинялась. Он же – никому. Включая небесные силы.
Однажды Таня позвонила мне сама. По собственной инициативе. С учетом ее характера это была почти диверсия.
Вы полагаете, не даст мне Лосев такой справки? Даст. Он честный, непременно даст.
Мама безуспешно предлагала им яблочный конфитюр.
Лоло был недоволен. Он бранился, как советский неопохмелившийся разнорабочий.
И довелось ему как‑то организовывать выставку книжной продукции. Выставка открылась.
Я думаю – всего лишь повод не заниматься физкультурой. Учитель пения говорил ему – Голоса у тебя нет.
Сел в машину. Подъехали к дому. Попрощались. Озеров уже развернулся.
– А нам выдали доллары. Хочешь посмотреть? Я сказал – Хочу…
Чтобы нашим читателям легче было представить себе рыночные механизмы в издательском деле, им достаточно вспомнить так называемые книжные толчки, нелегальные центры книжной торговли в укромных закоулках Москвы и Ленинграда, где литературным произведениям возвращается их реальная ценность и стоимость, где сознательные официальные советские классики идут по рублю, а идейно чуждые «буржуазные попутчики» вроде Булгакова – рублей по тридцать или сорок.
Один из поединков моего деда с Богом закончился вничью. В Тифлисе ожидали землетрясения.
Юный Красноперов тоже протянул малярам руку дружбы и задал вопрос – Дядя, а кто был глупее, Маркс или Энгельс?
– Ты свободен? – К сожалению, нет, – говорю, – у меня телетайп…
Втайне я подозревал и даже был уверен, что Тася меня обманывает.
Особенно те, которые пишут стихи. Я сказал – Может, злятся, что их не печатают?
Однако маляры не захотели вникать и хмуро сказали – Не знаем…
– Какая я вам милая?! Ох, умираю… Милая… Скажите пожалуйста… Милую нашел…
Хотя и говорят на разных языках… Ромашка, например, для крестьянина – сорняк, а для влюбленного – талмуд.
Там говорилось, что мой отец развращает студентов. Ходит с ними по ресторанам.
Года три уже я встречаю отказом любое неожиданное предложение.
Уже тогда существовали метеорологические центры. Кроме того, имелись разнообразные народные приметы.
Наконец маляры ушли, оставив в квартире след чужой и таинственной жизни. Папа и мама облегченно вздохнули.
Загадочное слово «телетайп» должно было прозвучать убедительно. – Брат приехал. Кузен.
Священники ходили по домам и оповещали население. Жители Тифлиса покинули свои квартиры, захватив ценные вещи.
И души вроде бы тоже нет. Учитель скорбно приподнимал брови и заканчивал – Чем ты поешь, Головкер?..
Не согласен я и с тем, что в Советском Союзе так уж полно и объективно представлены в переводах все крупные западные писатели.
Потом обсуждалось какое‑то сообщение израильского радио. Люди приходили, уходили.
Ухаживает за молоденькими девушками. И так далее. Донос был анонимный. Отца пригласили в дирекцию.
Серебряные ложки остались на месте. Исчезла только недопитая бутылка водки… Что бы это значило?
Является представитель райкома и говорит – Что это за безобразие?! Почему Ахматова на видном месте?
Многие вообще ушли из города. Оставшиеся жгли костры на площадях.
- А ты их видел? - спросил писатель. - Кого? - Кого. Да вшей. Что ты знаешь о них? - Ничего. Они слишком маленькие.
Царапал тонкую фанеру и долбил ее могучим клювом. А потом затих и, кажется, уснул. Шкаф был дешевый.
Я давно хотела вас познакомить. – Хорошо, – говорю, – приду.  Вечером поехал к Тане. Выпил для храбрости.
Может, у них есть основания для злобы? Может быть, то, что называют эгоизмом, – всего лишь умение дорожить собой?
Красноперов шел по набережной Меллер‑странд. Из ближайшего кафе доносились звуки виброфона.
И буду я по‑прежнему редактировать журнал. А вы – короткими рецензиями перебиваться, – закончил Сахарнов.
Солженицын – гениальный художник, взывающий к человеческому сердцу.
Воображение рисовало мне самые унизительные подробности ее измен. Я стал хитер и подозрителен.
Неожиданно старик возвращается и говорит, запыхавшись – Внуки мне не простят, если узнают… Скажут – ну и дед!
В дальнейшем я не раз изумлялся этим мгновенным Галиным преображениям.
В богатых кварталах спокойно орудовали грабители. Уносили мебель, посуду, дрова.
Вспыхивали и гасли огни реклам. Через висячий мостик проходила юная женщина с цветами.
Общественной работой Головкер не занимался. В театр ходить не любил.
Потом добавил. В семь звонил у ее дверей. И через минуту, после неловкой толчеи в коридоре, увидел брата.
– Вы тоже пишете стихи? В Тасином голосе прозвучало легкое недовольство.
Таня записывала адреса и поручения… Не обошлось и без скандала. Лысый парень напился и выкрикнул
Щели пропускали воздух… – Завтра что‑нибудь придумаем, – сказала Муся. И добавила – Ну, а теперь к столу!
Почему Кукушкин и Заводчиков в тени?! Убрать! Переменить!..
Не говоря о Горьком, Алексее Толстом, Макаренко, Сейфулиной, Форш…
Их почти не видно. - А для чего, по-твоему, существует микроскоп? - Как это - микроскоп?
Помню, меня его цинизм даже развеселил. Был у меня знакомый юрист. В последние годы – социолог.
И лишь в одном из домов Тбилиси горел яркий свет. Точнее, в одной из комнат этого дома.
Показали ему злополучную бумагу. Отец вынул лупу и говорит – Позвольте взглянуть? Ему разрешили.
Живое участие, радушие и простота сменялись крикливыми интонациями оскорбленного целомудрия.
На пионерских собраниях Головкера спрашивали – Чем ты увлекаешься? Чему уделяешь свободное время?
Очевидно, до сих пор я казался ей воплощением здоровья и наивности.
Янов – блестящий ученый, апеллирующий к здравому смыслу… Попытайтесь вообразить Солженицына, бегущего трусцой.
У нее были печальные глаза и розовая кожа. Она взглянула на Красноперова и пошла дальше, еще стройнее, чем была.
Он расположился, как садятся милиционеры, агитаторы и ночные гости. То есть боком к обеденному столу.
Я тайно перелистывал ее записную книжку. Я караулил ее на пороге, стараясь уловить запах вина.
– Ну что, бежите с тонущего корабля?! Но ему возразили – Значит, корабль тонет? И это мы слышим от члена партии?!
Нормальная речь – визгливым провинциальным говором… – И не подумайте чего‑нибудь такого! – Такого – никогда.
С Озеровым в машине ехал и автографа не попросил… Так что распишитесь вот здесь, пожалуйста.
Через минуту зазвенели рюмки, чашки и стаканы. Выпивали из чего придется. Лернер громко крикнул
Может, ты что‑нибудь коллекционируешь, Головкер? – Да, – вяло отвечал Головкер. – Что? – Да так. – Что именно?
И еще раз – спасибо… Я отправился на турбазу. На этот раз здесь было людно.
Да еще – после банкета в ресторане «Моне»… Священный беспорядок
Она достигла середины моста и бросилась в реку. Мелькнула голубая блузка и пропала. Цветы несло течением под мост.
– Я так был возмущен, – рассказывал Шкляринский, – до предела! Зашел, понимаешь, в уборную.
Первая же моя осмысленная тирада вызвала ее раздражение. Как будто актер позабыл свою роль.
Группами и поодиночке бродили туристы в курортных шапочках. У газетного киоска выстроилась очередь.
Братец выглядел сильно.  Над утесами плеч возвышалось бурое кирпичное лицо.
А именно – в кабинете моего деда. Он не захотел покидать свое жилище.
Любимец советской публики Говард Фаст перестал издаваться в эссесээр, как только вышел из рядов американской компартии.
Выгнали из коллегии адвокатов. Кого‑то не того рвался защищать. Хороший человек, однако пьющий.
Я мог бы попытаться выследить ее. Однако жили мы в районе новостроек.
Из распахнутых окон столовой доносился звон посуды и визг металлических табуреток.
- Такой прибор, который все на свете увеличивает. Через него можно разглядывать вшей целыми днями.
– Я – беспартийный, – реагировал скандалист, – мне обидно, что выпускают только евреев! – Разве ты не еврей?
Здесь же резвилось несколько упитанных дворняг. На каждом шагу я видел изображения Пушкина.
В ходе конференции определились три дискуссионных поля Первое. «Континент» и другие печатные органы.
Один глубочайший старик рассказывал мне такую поучительную историю «Было мне лет двадцать.
Мы пересекли границу курортной зоны. Теперь можно было выйти на любой станции.
Родственники пытались увещевать его, но безрезультатно. – Ты погибнешь, Степан! – говорили они.
Маруся от смущения произнесла – Вас также… Расходились мы около часу ночи. Шли и обсуждали Мусины проблемы.
Даже возле таинственной кирпичной будочки с надписью «Огнеопасно!». Сходство исчерпывалось бакенбардами.
Мимо ехал полицейский на велосипеде. Он резко затормозил. Потом зашнуровал ботинок и умчался.
И не выходил оттуда до закрытия. Прогуливались как‑то раз Шкляринский с Дворкиным.
Дед недовольно хмурился, затем угрюмо и торжественно произносил – К‑а‑а‑кэм!..
Купол его был увенчан жесткой и запыленной грядкой прошлогодней травы. Лепные своды ушей терялись в полумраке.
– Деньги. – Ты копишь деньги? – Ну. – Зачем? – То есть как зачем? Хочу купить. – Что? – Так, одну вещь. – Какую?
Размеры их варьировались произвольно.
Между домами здесь обширные пространства – трудно спрятаться. Наедине с Тасей я проклинал ее друзей.
– Еврей, – ответил лысый… Я выбрал момент и сказал – Таня, будешь в Америке, разыщи Карла Проффера.
(Что переводится, уж извините, – «Какал я на вас!».) Бабка увела детей на пустырь.
Жаль, что я оставил его в Нью-Йорке. - Значит, ты их видел? - Еще бы.
Назовем его Григоровичем. Взял у меня однажды Григорович номер «Континента». – Домой, – спрашиваю, – едешь?
Везде можно было найти хороший пляж и чистую столовую. Я взял Тасю за руку и шагнул на платформу.
Второе. Бывшие члены Союза писателей и несоюзная молодежь. Третье. Новаторы и архаисты.
Встречаясь с ними, был подчеркнуто любезен.
И познакомился я с одной начинающей актрисой. Звали эту женщину Нинель. Я увлекся. Был роман.
Ответь. Коллектив тебя спрашивает. – Зимнее пальто, – отвечал Головкер…
Они унесли из дома все необходимое, захватили собаку и попугая. Землетрясение началось под утро.
Я давно заметил у наших художников имеются любимые объекты, где нет предела размаху и вдохновению.
Форпосту широкого прочного лба не хватало бойниц. Оврагом темнели разомкнутые губы.
По‑прежнему гудели автомашины. Не торопясь шли монахини в деревянных сандалиях. Шагали бойскауты в джинсах.
Беседовали на всевозможные темы. В том числе и о женщинах. Шкляринский в романтическом духе.
Зарецкий говорил – Здоровая, простите, баба, не работает, живет с каким‑то дикобразом… Целый день свободна.
Да и у популярных в эссесээр – Воннегута, Стайрона, Нормана Мейлера, Джонса, Трумэна Капоте – изданы лишь те произведения, в которых они предстают как носители леволиберальных тенденций.
Чиновники без пиджаков. Горело солнце.
Первый же толчок разрушил водонапорную башню. В течение десяти минут рухнули сотни зданий.
Закончив школу, Головкер поступил в институт. Тогда считалось, что это – единственная дорога в жизни.
Я же говорю - целыми днями разглядывал, оторваться не мог. - Ну и как?
Это в первую очередь – борода Карла Маркса и лоб Ильича… Репродуктор был включен на полную мощность – Внимание!
Одевается в меха и замшу. Пьет стаканами.
Над городом стояли клубы розовой от солнца пыли. Наконец, толчки прекратились.
Конкурс почти везде был огромный. Головкер поступил осмотрительно.
– Так… Нажим в заглавных буквах… Шатен… Промежуток между «бэ» и твердым знаком… Узкие глаза… Незамкнутый овал… Курит одну сигарету за другой… «Эр», переходящее в «е»… Ботинки сорок третьего размера… Хорошо… Короткий росчерк над буквой «дэ»… Усы… Перекладина… Оборванная линия… Шурка Богуславский…
Мерцающие болотца глаз, подернутые ледяною кромкой, – вопрошали. Бездонный рот, как щель в скале, таил угрозу.
Говорит радиоузел пушкиногорской туристской базы. Объявляем порядок дня на сегодня…
– Домой, прямым ходом, не беспокойся… – Смотри, поосторожнее… По дороге Григорович встретил знакомого.
Он собирался издать мою книгу. – Сказать, чтобы издавал? – И побыстрее. Терять мне нечего.
Электричка отъехала, быстро набирая скорость. Толпа двигалась по главной улице к заливу.
Подал документы туда, где конкурса фактически не было. Конкретно – в санитарно‑гигиенический институт.
Бабка устремилась домой, на Ольгинскую. Улица была загромождена дымящимися обломками.
Я зашел в экскурсионное бюро. Галину осаждали туристы. Она махнула рукой, чтобы я подождал.
Мы ходили в кинематограф. Катались на лодке. Однако так и не поженились. И остался я вольным, как птица.
В каждом отдельном случае царила невероятная путаница. Комментировать журнальную междоусобицу – бессмысленно.
Давно замечено что‑то принуждает мужчину быть особенно деликатным с воображаемыми любовниками его жены.
А Дворкин – с характерной прямотой. Шкляринский не выдержал – Что это ты? Все – трахал да трахал!
Братец поднялся и крейсером выдвинул левую руку. Я чуть не застонал, когда железные тиски сжали мою ладонь.
Лучи его вспыхивали то на ветровом стекле мотороллера, то на пуговицах бойскаутов. То на велосипедных спицах.
Я взял с полки брошюру «Жемчужина Крыма». Достал сигареты. Экскурсоводы, получив какие‑то бумаги, удалялись.
Там он проучился шесть лет. Причем так же, как в школе, остался незамеченным. В самодеятельности не участвовал.
И никаких забот… В Афганистане, между прочим, льется кровь, а здесь рекой течет шампанское!..
- Впечатление, доложу тебе, самое благоприятное. Это крошечные, тихие, хорошо воспитанные букашки.
За ними к автобусам бежали туристы. Несколько «диких» семейств жаждало присоединиться к группам.
Он склонился над бумагой. Через минуту раздалось тихое бормотание – Это написал Шурик Богуславский!
Провокационных вопросов лекторам не задавал. Девушек избегал. Вина не пил. К спорту был равнодушен.
Заглянули в рюмочную – понравилось. Потом зашли в шашлычную. Потом на лавочке в сквере расположились…
– Я тебе все напишу между строк… Тут Лазарев сказал, что уже – шесть. Надо было ехать в аэропорт.
Был обеденный час. Сыры на витринах размякли от зноя. Бумажные этикетки пожелтели и свернулись в трубочки.
Когда Головкер женился, все были поражены.
Проходит двадцать лет. Раздается телефонный звонок. «Вы меня не узнаете? Я Нинель.
Ими занималась высокая худенькая девушка. Ко мне застенчиво приблизился мужчина в тирольской шляпе
Вдоль дороги располагались санатории и пионерские лагеря. Навстречу шли дачники, одетые в пригородном стиле.
Слава богу, органов достаточно. Полемистов хватает. Читатели оценят, вникнут, разберутся…
Затем братец рухнул на скрипнувший стул. Шевельнулись гранитные жернова.
Моя ревность усиливалась с каждым днем. Она уже не требовала реальных предпосылок.
Уж очень мало выделялся Головкер, чтобы стать для кого‑то единственным и незаменимым.
Разве нельзя выразиться более прилично?! – Как? – Допустим «Он с ней был». Или «Они сошлись»…
Мы заказали несколько такси, сели и доехали почти одновременно.
Моя дочь поступает в театральный институт.
– Извините, могу я задать вопрос? – Слушаю вас. – Это дали? – То есть? – Я спрашиваю, это дали?
Казалось, Головкер не может быть предметом выбора. Не может стать объектом предпочтения.
Мотивы второго дискуссионного тура – из области психологии.
Короткое сокрушительное землетрясение на миг превратило лицо человека в руины.
Красноперов ускорил шаги. На душе у филолога было смутно. Он перешел в тень.
У них большие синие глаза. Они не шумят. Не повышают голоса. А главное, каждый из них занимается своим делом.
Проезжали велосипеды, сверкая никелированными ободами.
У Головкера совершенно не было индивидуальных качеств. И все‑таки он женился.
Анонимщика разоблачили. Предпринятое отцом графологическое исследование дало блестящие результаты.
– Тиролец увлек меня к распахнутому окну. – В каком смысле? – В прямом. Я хотел бы знать, это дали или не дали?
В Непале дети голодают, а здесь какой‑то мерзкий попугай сардины жрет!.. Так где же справедливость?
Прогуливаются дальше. Беседуют. Шкляринский спрашивает – Кстати, что за отношения у тебя с Ларисой М.?
Таня и Маша сразу ушли за барьер – оформлять декларации. Мы бродили по залам.
Очнулся Григорович в вытрезвителе. Состояние – как будто проглотил ондатровую шапку. Портфель отсутствует.
Кругом рыдали женщины, лаяли собаки. В бледном утреннем небе тревожно кружились галки.
Лиза Маковская была его абсолютной противоположностью. Она была рыжая, дерзкая и привлекательная.
О чем вообще говорить, если русский по происхождению Владимир Набоков, ставший классиком американской литературы, до сих пор не опубликован на родине, а Венедикт Ерофеев, живущий в Москве и не напечатавший там ни единой строчки, публикуется в престижном американском издательстве «Таплингер»…
Если не дали, так и скажите. – Не понимаю. Мужчина слегка покраснел и начал торопливо объяснять
Среди которых расцвел, чтобы тотчас завянуть, – бледно‑алый цветок его улыбки. Кузен со значением представился
Тут я бестактно засмеялся. – Циник! – выкрикнул Зарецкий. Мне пришлось сказать ему
Слева тянулась изящная ограда Миллес‑парка. За оградой в траве бродили голуби. Еще дальше филолог увидел качели.
А в портфеле – номер «Континента»… Слышит «Григорович, на выход!» Выходит из камеры. Небольшой зал.
Она курила, сквернословила и пела в факультетском джазе.
Не могли бы вы, известный режиссер, ее проконсультировать?» Я говорю «Заходите». И вот она приходит.
– Есть кое‑что повыше справедливости! – Ого! – сказал Зарецкий. – Это интересно!
– У меня была открытка… Я – филокартист… – Кто? – Филокартист. Собираю открытки… Филос – любовь, картос…
– Я с ней был, – ответил Дворкин. – В смысле – трахал?! – переспросил Шкляринский.
Портрет Дзержинского, естественно. За столом капитан в форме. Что‑то перелистывает.
Вокруг нее постоянно толпились спортивные, хорошо одетые молодые люди. Все ухаживали за Лизой.
Она как бы вырастала из собственных недр. То есть мои домыслы были источником страданий.
– Эрих‑Мария. – Борис, – ответил я, вяло просияв. – Вот и познакомились, – сказала Таня. И ушла хлопотать на кухню.
Хорошо было идти твердой грунтовой дорогой, пересеченной корнями сосен.
– Ясно. – У меня есть цветная открытка – «Псковские дали». И вот я оказался здесь. – В общем‑то, дали, – говорю.
- Да, но они кусаются. - Иногда. Когда их выводят из равновесия. Что называется, в порядке самозащиты...
Несколько белеющих статуй. И двух лебедей на поверхности чистого озера. Вдруг кто‑то окликнул его по‑шведски.
Замуж она так и не вышла. А на пятом курсе родила ребенка. Девочка была похожа на маму.
– Типично псковские? – Не без этого. Мужчина, сияя, отошел… Миновал час пик. Бюро опустело.
Батюшки, «Континент» перелистывает… Григорович испугался. Стоит в одних трусах…
Говорите, я вас с удовольствием послушаю. Внимание, господа! Так что же выше справедливости?
Богуславский сознался. Было организовано собрание. И мой отец сказал – Шура! Александр Германович!
Страшно постаревшая. Гляжу и думаю как хорошо, что мы не поженились! Она – старуха! Я все еще молод.
А также на заместителя комсорга по идеологии. Короче, Лиза превратилась в женщину трудной судьбы.
Кто‑то захватил из дома бутылку водки. Белуга подошел ко мне и говорит – Молодец, что не падаешь духом. Я ответил
Аксенов и Гладилин были знаменитыми советскими писателями. Хорошо зарабатывали. Блистали в лучах народной славы.
– С каждым летом наплыв туристов увеличивается, – пояснила Галина. И затем, немного возвысив голос
Ариэль, затаив дыхание, слушал. Григорий Борисович рассказывал ему о маленькой процветающей стране.
Нашего дома больше не существовало. Вместо него бабка увидела запорошенную пылью груду кирпичей и досок.
Высказывалась цинично и раздраженно. К двадцати пяти годам успела разочароваться в жизни.
Я молчал, как будто придавленный тяжелой ношей. Затем ощутил на себе взгляд, холодный и твердый, как дуло.
А страдания порождали к жизни все новые домыслы. Каждую ночь я бесшумно вставал. Вытаскивал Тасин портфель.
– Присаживайтесь, – говорит капитан. Григорович повиновался. Сиденье было холодное…
За оградой стоял мужчина лет тридцати. Он был в твидовом пиджаке и сорочке «Мулен».
– Исполнилось пророчество «Не зарастет священная тропа!..» Не зарастет, думаю. Где уж ей, бедной, зарасти.
И тут появился Головкер. Молчаливый, застенчивый. Приносил ей не цветы, а овощи и фрукты для ребенка.
Мы перешли шоссе, оставляя следы на горячем асфальте. Дальше начинался сероватый песок.
А рядом – юная очаровательная дочь по имени Эстер. Мы посидели, выпили чаю. Я назначил время для консультации.
– Да что угодно, – отвечаю. – Ну а если более конкретно? – Если более конкретно – милосердие… Я хочу домой
Десятилетиями замалчивалось в эссесээр творчество Джона Дос‑Пассоса, Генри Миллера, Филиппа Рота, Эзры Паунда.
Приехали на Запад. Тут же сбежались корреспонденты, агенты престижных издательств.
Ну как же ты, член партии, мог это совершить?! Я потом говорил отцу
Ее давно вытоптали эскадроны туристов… – По утрам здесь жуткий бардак, – сказала Галина.
Пока не раздался крик - Арик! Ты где? Кура стынет... - Мама, - с легкой досадой произнес Ариэль. И затем
Влечения своего не проявлял. Мелкие домашние поручения выполнял безукоризненно.
Железная рука опустилась на мое плечо. Пиджачок мой сразу же стал тесен. Помню, я выкрикнул что‑то нелепое.
– Давайте оформляться, Григорович. – Книга не моя, – перебил Григорович.
Оксфордские запонки горели в лучах полуденного солнца. Мужчина что‑то сказал. Красноперов не понял.
Была такая поэтесса – Грудинина. Написала как‑то раз стихи. Среди прочего там говорилось
Я снова подивился неожиданному разнообразию ее лексики. Галя познакомила меня с инструктором бюро – Людмилой.
Как‑то они пили чай с мармеладом. Девочка спала за ширмой. Головкер встал. Лиза говорит
Настала осень. Наш район с трудом очнулся после долгого удушливого лета. Кондиционеры были выключены.
Мы встретились, позанимались. Я увлекся. Был роман. Мы ходили в кинематограф. Катались на лодке.
Что‑то до ужаса интеллигентное – Вы забываетесь, маэстро!
Посреди руин сидел в глубоком кресле мой дед. Он дремал. На коленях его лежала газета. У ног стояла бутылка вина.
Распахнулись двери университетских аудиторий… А мы? Там изнемогали в безвестности.
Ее гладкими ножками я буду тайно любоваться до конца сезона. Люда вела себя ровно и приветливо.
Мы должны переспать или расстаться. – С удовольствием, – ответил Головкер, – только в другой раз.
А затем, сидя на борту коммунальной ванны, перелистывал ее тетради. Руководила мной отнюдь не страсть к филологии.
Толстяки сменили отвратительные шорты на пристойные кримпленовые брюки.
– Молчать! – произнес угрожающе тот, кто сидел напротив. И дальше – Ты почему не женишься, мерзавец?!
– Этого еще не хватало! Женюсь по новой и заделаю кучу ребятишек. Белуга удивился и покачал головой…
Это объяснялось наличием жениха. Ее не уродовала постоянная готовность к возмущенному отпору.
В ответ раздалось - Арик! Если мама сказала - ноу, то это значит - ноу! - Кура стынет, - грустно повторил мальчик.
Женщины, слегка прикрывшись, обрели известную таинственность.
Я могу остаться в пятницу. Или в субботу. – Нет, сегодня, – раздражительно выговорила Лиза, – я этого хочу.
– То, что Богуславский – коммунист, вполне логично. Это‑то как раз логично и естественно…
Чего виляешь, мразь?! «Если это моя совесть, – быстро подумал я, – то она весьма и весьма неприглядна…»
Пока что жених находился в тюрьме… Затем появилась некрасивая женщина лет тридцати – методист.
– Да ваша, ваша, – зашептал капитан, – из вашего портфеля… – Провокация, – тихо выкрикнул обнаженный социолог.
– Степан, – вскричала бабка, – Господь покарал нас за грехи! Он разрушил наш дом!..
Окружающий пейзаж напоминал довоенный любительский фотоснимок. Все было обесцвечено морем, солнцем и песком.
– Я тоже, – просто ответил Головкер. И затем – Останусь, если вы добавите мне рубль на такси.
Я начал терять ощущение реальности. Контуры действительности безнадежно расплывались.
…И Сталин мечтает при жизни Увидеть огни коммунизма… Грудинину вызвали на партсобрание. Спрашивают
Однако так и не поженились. И остался я вольным, как птица. Проходит двадцать лет. Раздается телефонный звонок.
Звали ее Марианна Петровна. У Марианны было запущенное лицо без дефектов и неуловимо плохая фигура.
Тяжелый запах дыма и бензина растворился в аромате подгнивающей листвы. Марусю я встречал довольно часто.
- В такую жару, - удивился Григорий Борисович, - странно... Ей можно только позавидовать. - Ну, я пойду.
Незнакомец досадливо махнул рукой. Затем он докурил сигарету, развязал галстук и умело повесился на ветке клена.
Таня раза четыре подходила к барьеру. Передавала мне вещи, задержанные таможней.
Даже конфетные бумажки потускнели от солнечных лучей.
И тут последний хрен без соли доедаем! Так где же справедливость?! Справедливость имеется.
Брат‑пейзаж заинтересованно тянулся к вину. Я услышал под окнами дребезжание трамвая.
С возвратом, разумеется… Так они стали мужем и женой. Муж был инспектором‑гигиенистом в управлении столовых.
Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила меня в отдельный кабинет.
– Слушайте, бросьте! – обиделся капитан. – Я же по‑человечески говорю. Журнальчик дочитаю и отдам.
Я высчитывал объем последних записей. Делил эту цифру на время Тасиного отсутствия.
Дед открыл глаза, посмотрел на часы и, хлопнув в ладоши, скомандовал – Завтракать!
Но он продолжал сокрушаться – Коммунист… Член партии… Фигура, облеченная доверием…
Жена, отдав ребенка в детский сад, поступила на фабрику. Работала там в местной амбулатории.
Шевельнув локтями, поправил на себе одежду. Затем сказал как можно более внушительно
«Вы меня не узнаете? Я Эстер. Моя дочь поступает в театральный институт.
Насколько мне известно, корреспондентом ТАСС в Нью‑Йорке с недавнего времени назначен мой старый университетский знакомый Сергей Байбаков, человек несколько легкомысленный, но разумный.
Я испытал глухое раздражение. – Люблю. Так, думаю, и разлюбить недолго. – А можно спросить – за что?
Иногда мы заходили в бар. Маруся жаловалась – Ты себе не представляешь! Рафа и Лоло – ну просто близнецы.
А потом начались скандалы. Причем без всяких оснований. Просто Головкер был доволен жизнью, а Лиза нет.
– Але, кузен, пожалуйста, без рук! Я давно собираюсь конструктивно обсудить тему брака.
– Что это значит – при жизни? Вы, таким образом, намекаете, что Сталин может умереть? Грудинина отвечала
Перешагивая через распростертые тела, мы направились к воде. Песок здесь был холодный и твердый.
А главное – все правда, как есть… Все натурально изложено… В газете писали «антисоветский листок…» Разве ж это листок?
Его новые стетсоновские ботинки почти касались густой и зеленой травы. Тень на асфальте слегка покачивалась.
Это Ариэль говорит. Писатель в ответ - Давай, брат. Заходи, если будет время... Мальчик убежал, забыв игрушки.
Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была здесь самой ходовой валютой.
У меня шампанское в портфеле. Одну минуточку… И я решительно опустил бутылку на гладкий полированный стол…
Было в моем отце какое‑то глубокое и упорное непонимание реальной жизни…
Так мы и поженились. Брата, как позднее выяснилось, звали Эдик Малинин.
Выводил формулу производительности труда. Устанавливал, сколько лишних минут было в Тасином распоряжении.
Мне захотелось уйти подальше от людей.
А вдруг, мол, я – фальшивомонетчик… – То есть как? – спрашиваю. – За что вы любите Пушкина?
Работал Эдик тренером по самбо в обществе глухонемых. А тогда я, очевидно, выпил много лишнего.
Бродский опубликовал в Союзе четыре стихотворения. Высылался как тунеядец. Бедствовал невообразимо.
Головкер приобрел в рассрочку цветной телевизор и шкаф. Купил в зоомагазине аквариум.
Еще до приезда к Татьяне. Ну и вообразил бог знает что… Официально мы зарегистрировались в июне.
В том смысле, что ответственности – ноль. И лексикон примерно одинаковый. – Он так и не работает? – Лоло?
– Разумеется, Сталин как теоретик марксизма, вождь и учитель народов – бессмертен.
Писатель взошел на крыльцо. Водрузил на колени пишущую машинку. Увидел чистый лист бумаги.
– Господь оставил нас без крова! – причитала бабка. – Э‑э, – сказал мой дед. Затем пересчитал детей.
События между тем принимали довольно неясный оборот. Я печатался на Западе.
Красноперов хотел закричать, вызвать полицию. Он свернул в ближайший переулок.
В том числе янтарные бусы, мою армейскую фотографию и роман Гладилина с дарственной надписью.
– Давайте, – не выдержал я, – прекратим этот идиотский экзамен. Я окончил среднюю школу. Потом – университет.
Не сомневаюсь, что мое желание уединиться Тася восприняла как любовный призыв.
Перед тем как отправиться на Рижское взморье. Иначе мы не смогли бы прописаться в гостинице… Шли годы.
А потом, наконец, решал, можно ли за это время изменить любимому человеку. Ревность охватила меня целиком.
(Тут я немного преувеличил. Меня выгнали с третьего курса.) Кое‑что прочел.
Но как живой человек и материалист – он смертен. Физически он может умереть, духовно – никогда!
Уж больно интересно. И бумага хорошая… – Там нет плохой бумаги, – сказал Григорович, – откуда ей взяться? Зачем?
– Что мы будем делать, Степан? Кто приютит нас?!. Дед рассердился.
– Да не Лоло, а Рафа? Муся засмеялась – Ты его, должно быть, с кем‑то путаешь.
Стал задумываться о кооперативе. Лиза в ответ на это говорила – Зачем? Что это меняет? И дальше – Неужели это все?
На балконе третьего этажа загорал спортивного вида юноша. – Молодой человек! – позвал Красноперов.
Лично я раза три покупал ему анальгин… А здесь? Профессор, гений, баловень фортуны!..
В общем, разбираюсь… Да и претендую всего лишь на роль экскурсовода…
Меня не печатали. Я все больше пил. И находил для этого все больше оправданий.
Дочка моего отца полюбила юного сиониста Леню. Молодожены собирались уезжать.
К счастью, мой резкий тон остался незамеченным.
Если он позвонит мне, заглянув в нью‑йоркскую телефонную книгу, я с удовольствием похожу с ним по хорошим книжным магазинам (кстати, лучший магазин фирмы «Барнс энд Нобл» расположен не на сороквосьмой, а на восемьнадцатой стрит), и, таким образом, мы сможем приобрести самые замечательные книги на всех языках мира, включая – русский.
Дорогой Игорь Маркович! Рискую обратиться к Вам с деликатным предложением. Суть его такова.
Иногда мы подолгу жили на одну лишь Танину зарплату. В нашем браке соединялись черты размаха и убожества.
И последнее. В жанре детектива
То, что вернули фотокарточку, очень рассердило Мишу Лазарева. Он сказал – Это что за фокусы?! Где справедливость?
Хотя и это, прямо скажем, маловероятно… Марусе принесли коктейль – джин с лимонадом.
У нас было два изолированных жилища. На расстоянии пяти трамвайных остановок. У Тани – метров двадцать пять.
– Действительно, – поддакнул капитан, – действительно… Значит, можно оставить денька на три?
Как я позднее убедился, элементарная грубость здесь сходила легче, чем воображаемый апломб… – И все‑таки?
Как хороший партнер на ринге, девушка ответила мне целой серией испытующих взглядов.
Я уже не мог существовать вне атмосферы подозрений. Я уже не ждал конкретных доказательств Тасиного вероломства.
И у меня две тесных комнатушки – шесть и восемь. Пышно выражаясь – кабинет и спальня.
Грудинину тотчас же выгнали из партии. Это произошло в Ленинградском театральном институте.
– Марианна ждала ответа. Причем того ответа, который ей был заранее известен.
Тотчас же, отложив недочитанную книгу, юноша прыгнул с балкона вниз головой.
Получив экземпляр, я начал довольно рассеянно его перелистывать – это была не первая знакомая мне работа о судьбе великого ученого‑генетика.
Года через три мы обменяли все это на приличную двухкомнатную квартиру. Таня была загадочной женщиной.
Я колебался между тюрьмой и Парижем… Наконец моего отца выгнали с работы.
– Ладно, – говорю, – попробую… Что ж, слушайте. Пушкин – наш запоздалый Ренессанс. Как для Веймара – Гете.
– Господь лишил нас крова, – сказал он, – ты лишаешь пищи… А приютит нас Беглар Фомич. Я крестил двух его сыновей.
Я так мало знал о ней, что постоянно удивлялся. Любой факт ее жизни производил на меня впечатление сенсации.
Мне – двойную порцию «Столичной». Мы пересели за отдельный столик. Я спросил – Тогда на что вы существуете?
Соколова перевели на шесть языков. Кто его знал в Союзе?  Алешковский разрастается с невероятной быстротой.
Ему возразил Белуга – Будь справедливость, тогда зачем и уезжать?!. Я снова выбрал момент и говорю Тане
От страшного удара безумец стал плоским, как географическая карта.
Они приняли на себя то, что Запад усвоил в пятнадцатых–семнадцатых веках.
Ведь годы‑то идут… Лиза, что называется, задумывалась о жизни. Прерывая стирку или откладывая шитье, говорила
Однажды меня удивило ее неожиданно резкое политическое высказывание. До этого я понятия не имел о ее взглядах.
Моя фантазия услужливо рисовала все, что нормальным людям требуется для самоубийства.
А рядом – юная очаровательная дочь по имени Юдифь. Мы посидели, выпили чаю. Я назначил время для консультации.
Вот уже три года я собираюсь издать мою лагерную книжку. И все три года – как можно быстрее.
Хотите, я вас так отпущу? Без штрафа, без ничего? – Хочу, – уверенно произнес Григорович.
– Ради чего все это? Ну, хорошо, съем я еще две тысячи пирожных. Изношу двенадцать пар сапог.
Помню, увидев в кинохронике товарища Гришина, моя жена сказала – Его можно судить за одно лишь выражение лица…
В голосе ее зазвучали строгие девичьи нотки. И наконец она решила заранее переодеться в специальной кабине.
Перед студентами выступал знаменитый французский шансонье Жильбер Беко. Наконец выступление закончилось.
– Не знаю… Я тут месяц проработала в одной конторе. Отвечала на звонки. Естественно, хозяин начал приставать.
Более того, именно «Зону» мне следовало напечатать ранее всего остального.
Съезжу в Прибалтику раз десять… Головкер не задумывался о таких серьезных вещах.
– Ну и хорошо, – сказал я, – поедем вместе. – Куда? – Куда угодно. В капиталистические джунгли. – И что там делать?
Машины тесным потоком катились вперед, огибая несчастного. Родной, знакомый, неприятный
Так между нами установилось частичное диссидентское взаимопонимание. И все же мы часто ссорились.
Пушкин нашел выражение социальных мотивов в характерной для Ренессанса форме трагедии.
Да и Лимонов не последний человек… С новаторами и архаистами дело еще более запутанное.
Мы встретились, позанимались. Я увлекся. Был роман. Мы ходили в кинематограф. Она катала меня на лодке.
Он спрашивал «Чем тебя не устраивает Прибалтика?» Он вообще не думал. Он просто жил, и все.
Короче, была главная и единственная причина моих страданий. Я знал, что жена уходит от меня всегда, днем и ночью.
В начале одной из глав мое внимание остановил такой диалог между следователем НКВД (с явно литературной фамилией Хват) и арестованным незадолго до этого академиком Вавиловым
Старший из них вырос бандитом… Беглар Фомич – хороший человек. Жаль, что он разбавляет вино…
Я становился все более раздражительным. Я был – одновременно – непризнанным гением и страшным халтурщиком.
Он и Гете жили как бы в нескольких эпохах. «Вертер» – дань сентиментализму.
– А журнал верну, не беспокойтесь. – Журнал не мой. – Да как же не ваш?! – Не мой. Моего друга…
Лишь однажды Головкер погрузился в раздумье. Это продолжалось больше сорока минут. Затем он сказал
В моем столе хранились импрессионистские новеллы.
Наподобие ширм, эти раздевалки стояли в десяти метрах от воды.
В сутолоке теней достиг наш герой проспекта Кунгестартен. Он был напуган и подавлен.
Ведущий обратился к студентам – Задавайте вопросы. Все молчат. – Задавайте вопросы артисту. Молчание.
Издательство «Эрмитаж» в Мичигане выпустило новую книгу Марка Поповского «Дело академика Вавилова».
За деньги же я сочинял литературные композиции на тему армии и флота. Я знал, что Тане это неприятно.