rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
– Мне нечего думать… Какие‑то идиотские справки… Для чего ты все это затеяла?
Немолодые раздражительные чужестранцы с комплексами… Сообща таскаем колбасу из холодильника…
Популярность этого слова объясняется тем, что добросовестный труд в эссесээр все очевиднее переходит в разряд пережитков капитализма.
У Збарского был отец, профессор, даже академик. Светило биохимии.
Что‑то вроде Ноева ковчега. Здесь самые толстозадые в мире полицейские. Самые безликие менеджеры и клерки.
«Посуда, обнаруженная на территории имения…» – Что конкретно вас интересует? Что бы вы хотели увидеть?
Интеллигентного вида шофер произносит «Двойной тариф».
Как‑то раз Аксаков ему говорит – Отчего это вы пишете – «щекатурка»? – А как надо? – спросил Гоголь.
Твардовского лишили журнала еще до смерти. Это, говорят, и убило его. Неточностей мало.
Самые темпераментные глухонемые. Самые шумные подростки. Самые вежливые бандиты и грабители.
По бульвару Капуцинов шел уж. Он был в свитере и застиранных джинсах. Нарядные девицы, глядя ему вслед, кричали
Глава одиннадцатая – Наш мир абсурден, – говорю я своей жене, – и враги человека – домашние его!
Здесь вас могут ограбить. Однако дверью перед вашей физиономией не хлопнут. А это, я считаю, главное.
Если мне не изменяет память, рублей на семь. Я возмутился. Но мой приятель Грубин сказал – Официант как жаворонок.
– Штукатурка. – Не думаю, – сказал Гоголь. – Поглядите в словаре. Взяли словарь Даля.
Головкер механически переводит его слова на английский «Дабл такс». Почему? Лучше не спрашивать.
Даже отсюда было заметно, какие у него грязные волосы. – Найди ему издателя, – сказала Тася. – Что он написал?
Не природа, думала Маруся, а какая‑то цивилизация… Затем она гуляла час по Вашингтону. Ничего особенного.
Перебрался через железнодорожную насыпь. Лежневка привела его в кильдим. Здесь его карманы тяжело наполнились.
В памяти народа Толстой остался великим художником, а его побочная деятельность, которую он считал главным делом жизни, – забыта и вызывает интерес лишь в академических кругах.
Моя жена сердится, хотя я произношу это в шутку. В ответ я слышу
– Почему бы и нет? И кто это – он? – Он – это Макси. Я хотела побеседовать с Макси. – Кто такой Макси? – Доберман.
Да и зачем теперь Головкеру советские рубли? В дороге шофер заговаривает с ним о кооперации.
Я же не пью, работаю… Жизнь наладится, вот увидишь. – Сам же говорил «Кто начал пить, тот будет пить!» – Это не я.
А те, что есть, как говорится, – не принципиальные. И еще.
Радио «Третья волна» помещается на углу Сорок девятой и Лексингтон.
– Ну, личные вещи… Если таковые имеются… – Кому вы адресуете свои претензии? – Да какие же могут быть претензии?!
Хвалит какого‑то Нуйкина. Ругает какого‑то Забежинского. Головкер упорно молчит.
Посмотрели, действительно – штукатурка. В дальнейшем Гоголь неизменно писал – «штукатурка».
– Книгу. – Я понимаю. О чем? – Про бездну. – Не понял? – Книга про бездну. Про бездну как таковую.
В тысяча девятьсот двадцать четвертом году он собственными руками мумифицировал Ленина. Началась война. Святыню решили эвакуировать в Барнаул.
– Рожденный ползать летать не может! – И не хочет, – реагировал уж. Затем серьезно добавлял
Мы занимаем целый этаж гигантского небоскреба «Корвет». Под нами – холл, кафе, табачный магазин, фотолаборатория.
– Твои враги – это дешевый портвейн и крашеные блондинки! – Значит, – говорю, – я истинный христианин.
Жаворонок поет не оттого, что ему весело. Пение – функция его организма. Так устроена его гортань.
– Неплохая фамилия для старого ловеласа. – Это не фамилия. Это порода. Их три брата. Одного зовут Мини.
Здесь всегда прогуливаются двое охранников, белый и черный.
Он думает – кажется, меня впервые приняли за иностранца. Затем он расплачивается с водителем.
Это какой‑то англичанин… Будь он проклят! – Не важно… С тобой здороваются. Я оглянулся.
Если что и бросилось в глаза, так это множество строительных лесов. Казалось, что ограда лишь поддерживает ветки.
Он пересек заброшенный стадион и шагнул на мостки кладбищенского рва. Было сыро и тихо. Щебетали листья на ветру.
Что тут непонятного?! Поговори с издателями. А нет, так я сама поговорю. Тогда я сказал, чтобы оттянуть время
И тем более – к вам! Я только спросил… – Личные вещи Пушкина?..
Я благодарен Халифу за несколько страниц о родном и незабываемом Ленинграде. За «Сайгон» и за «Ольстер».
С белым я здороваюсь как равный, а перед черным немного заискиваю. Видно, я демократ.
Сопровождать мумию должен был академик Збарский. С ним ехали жена и малолетний Лева.
Дарит ему стандартную американскую зажигалку. Тот, не поблагодарив, сует ее в карман. Головкер машет рукой
Ибо Христос учил нас любить врагов своих… Эти разговоры продолжаются двадцать лет. Без малого двадцать лет…
Официант ворует не потому, что хочет тебе зла. Официант ворует даже не из корысти.
– «Песня о Соколе» – далеко не лучшее у Горького. Как минимум – в художественном отношении.
Достоевский написал четыре гениальных романа, но в своей журнально‑общественной деятельности, как публицист славянофильского толка, выказал себя реакционером, а главное – страшным занудой.
В Америку я приехал с мечтой о разводе.
В дверях стояли Митрофанов и Потоцкий. Я обрадовался тому, что можно прекратить этот разговор.
– Пускай он даст мне свою рукопись. А я решу, какому издателю ее целесообразнее предложить.
Им было предоставлено отдельное купе. Левушка с мумией занимали нижние полки.
Прутья были крашеные, толстые, с шипами. Муся постояла возле запертых дверей, нажала кнопку.
Другого – Миди. А третьего – Макси. Его хозяин – мой давний поклонник. – Спокойной ночи, – говорю.
– Приезжайте в Америку! – Бензина не хватит, – раздается в ответ…
Густав расстегнул мундир. Сел на холмик. Положил ветчину на колени. Бутылку поставил в траву.
На радио я сотрудничаю уже десять лет. В первые же дни начальник Барри Тарасевич объяснил мне
Тася поднялась на галерею. Через минуту вернулась с объемистой рукописью.
Музей создавался через десятки лет после его гибели… – Так, – говорю, – всегда и получается.
Воровство для него – это функция. Физиологическая потребность организма.
На мумию, для поддержания ее сохранности, выдали огромное количество химикатов.
Но в переизданиях это слово не исправил. Почему? Почему Достоевский не захотел ликвидировать явную оговорку?
За «Маяк» и за «Жердь». За Вахтина и Шварцмана. За таинственного Лисунова и умницу Эрля.
Его необычайно многословный «Дневник писателя» не идет ни в какое сравнение с художественными текстами того же автора.
Вдруг она неожиданно и как‑то по‑детски заснула. Что‑то произносила во сне, шептала, жаловалась.
Мне бы, думаю, только уложить ее в постель… – Знакомьтесь, – говорю, – присаживайтесь.
Единственной причиной развода была крайняя степень невозмутимости моей жены. Ее спокойствие не имело границ.
На освещенном тротуаре перед гостиницей стоят две женщины в коротких юбках.
Людям все труднее прожить на официальный заработок, отношение к работе становится все более циничным и потребительским; короче, советские граждане все упорнее охотятся за халтурой как за дополнительным заработком, а с другой стороны, все небрежнее и халатнее выполняют свои прямые обязанности на официальной работе.
Если разуметь под художественностью комплекс средств, усиливающих эмоциональное воздействие на читателя.
Вестибюль, на противоположной стенке – герб, телеустройство… – Ждите!
В том числе – спирта, который удавалось обменивать на маргарин… Недаром Збарский уважает Ленина.
– Я не говорю вам – что писать. Я только скажу вам – чего мы писать категорически не должны.
Грубин предложил мне отметить вместе ноябрьские торжества. Кажется, это было шестидесяти‑летие Октябрьской революции.
На картонной обложке было готическим шрифтом выведено «Я и бездна». Тася сказала
Одна из них вяло приближается к Головкеру – Мужчина, вы приезжий? Показать вам город и его окрестности?
А я, конечно, предавался воспоминаниям. Мы тогда не виделись пять дней. За эти дни я превратился в неврастеника.
Я сказал, что пить в этот день не буду. Слишком много чести. А он и говорит
Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи.
Благодарит его за относительно счастливое детство. Молодой Александров был учеником Эйзенштейна.
Поразительно, как это могут уживаться в человеке – спокойствие и антипатия…
– Показать, – шепчет он каким‑то выцветшим голосом. И затем – Вот только сигареты кончились.
Мы не должны писать, что религиозное возрождение с каждым годом ширится.
Почему Александр Дюма назвал свой роман «Три мушкетера», хотя их безусловно четыре? Таких примеров сотни.
За нечасто протрезвляющегося Славенова и даже за Мишу Юппа.
– Не пить – это и будет слишком много чести. Почему же это именно сегодня вдруг не пить!
Как выяснилось, эффект моей сдержанности требовал ее присутствия.
Стасик церемонно поклонился – Беллетрист Потоцкий. Член эс эс писателей. Митрофанов безмолвно кивнул.
Женщина берет его под руку – Купишь в баре.
По этой единственной реплике можно было судить о высоком интеллекте ужа.
Видимо, ошибки, неточности – чем‑то дороги писателю. А значит, и читателю.
Оказались мы с Грубиным в Подпорожском районе. Блуждали ночью по заброшенной деревне.
Кресло, стол, журналы «Огонек», знакомые портреты, бархатные шторы, холодильник… Ждать пришлось недолго.
Ютился у него в общежитии Пролеткульта. Там же занимал койку молодой Иван Пырьев. У Эйзенштейна был примус.
Познакомились мы в шестьдесят третьем году. Это случилось так. У меня была комната с отдельным входом.
– Роальд предупреждает, что на шестьсот сорок восьмой странице есть опечатка. – Это как раз не страшно, – говорю.
И неожиданно он провалился в колодец. Я подбежал. С ужасом заглянул вниз.
Головкер видит ее руки с длинными перламутровыми ногтями и туфли без задника.
Так было с Достоевским, с Есениным… Так будет с Пастернаком. Опомнятся – начнут искать личные вещи Солженицына…
Все лучшее в жизни Достоевского было связано с художественной литературой, а все худшее – каторга, ссылка, солдатчина, финансовые и общественно‑политические неурядицы – с попытками утвердить себя во внехудожественных сферах.
Как можно исправить у Розанова «Мы ничего такого не плакали…»? Я бы даже опечатки исправлял лишь с ведома автора.
После чего закурил, облокотившись на красный фанерный монумент. семнадцатое февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Нью‑Йорк
– Садитесь. – Я уже сидел, – юмористически высказался Потоцкий. Митрофанов безмолвствовал.
Таким образом, если употреблять слово «халтура» в одной фразе и при этом – в обоих значениях, то получится примерно следующее
И вдруг он пропал. Эйзенштейн заподозрил Пырьева и Александрова.
Стоит мой друг по колено в грязи и закуривает. Такова была степень его невозмутимости.
Окна выходили на помойку. Чуть ли не каждый вечер у меня собирались друзья. Однажды я проснулся среди ночи.
И думаю при этом – неплохо съездил в Калифорнию. Вернусь без копейки денег, зато со щенком.
Книгу Халифа не только читать – удовольствие, но и в руках держать приятно – она замечательно оформлена.
Что социалистическая экономика переживает острый кризис. И так далее. Все это мы писали сорок лет.
Замечает внушительных размеров крест поверх трикотажной майки с надписью «Хиропрактик Альтшуллер».
Тургенев начал с гениальных «Записок охотника», затем писал романы «с идеями» и уже при жизни утратил свою былую славу.
Вышли трое. Жора, сам Балиев и еще довольно гнусный тип в очках. (Лицо, как бельевая пуговица, вспоминала Муся.)
Если не ошибаюсь, мы познакомились в шестьдесят четвертом году.
Однако девчонки игнорировали его замечание. И шли себе дальше, заворачивая на ходу все гайки.
Да еще вот с этой рукописью. Вечер прошел нормально.
– Но мы воссоздаем колорит, атмосферу, – сказала хранительница. – Понятно. Этажерка – настоящая?
Не говоря о пунктуации. Пунктуацию каждый автор изобретает самостоятельно.
Но потом рассудил, что Александров – модернист и западник. И старомодный примус должен быть ему морально чужд.
Чтобы относиться к Тасе просто и небрежно, я должен был видеть ее. Мы столкнулись в буфете. Я, как назло, что‑то ел.
В первом случае понятие «халтура» носит более или менее позитивный характер, во втором случае – негативный.
Ловит на себе ее кокетливый и хмурый взгляд. Затем почти неслышно выговаривает
То есть вскоре после моей демобилизации из лагерной охраны.
Я понял, что они без денег, и сказал – Жена приехала. Так что угощаю. И отправился в буфет за пивом.
Пришел к нам Грубин с тортом. Я ему говорю – Зачем? Какие‑то старомодные манеры. Грубин отвечает
Большаков, естественно, обрушился на либералов из журнала «Партизан‑ревью».
А Пырьев – тот, как говорится, из народа… Так Александров и Пырьев стали врагами.
Увидел грязную посуду на столе и опрокинутое кресло. С тоской подумал о вчерашнем. Помню, трижды бегали за водкой.
Верхом на улитке …А все, что друг мой сотворил, – От Бога, не от беса. Он крупного помола был, Крутого был замеса!..
Далее – минуты три бессмысленных формальностей – Устали? Как доехали? Хотите пепси‑колы?
Я думаю, тетка была хорошим редактором. Вернее, хорошим человеком, доброжелательным и умным.
За это время у нас сменилось четырнадцать главных редакторов. А социалистическая экономика все еще жива.
– Девушка, извиняюсь, вы проститутка? В ответ раздается – Пошлости говорить не обязательно.
Высоцкий «Посвящается Шемякину»
Кто‑то высказался следующим образом «Пошли в Елисеевский!
Когда я вернулся, Потоцкий что‑то оживленно говорил моей жене.
– В следующий раз принесу марихуану. Зашли мы с Грубиным в ресторан. Напротив входа сидит швейцар. Мы слышим
От имени либералов выступил некий мистер Симс. Он сказал – Да, мы левые. И я не уверен в том, что это оскорбление.
А значит, я был уже сложившимся человеком, наделенным всякого рода тяжелыми комплексами.
– Настоящий, – обрадовалась Виктория Альбертовна, – подарен Вульфам… Там имеется надпись… Какой вы, однако, привередливый.
– Но она действительно переживает кризис. – Значит, кризис – явление стабильное.
Уж грустно продолжал – Какая разница – где твое место? В небе или среди холодных камней!
Пырьев снимал кино в народном духе. («Богатая невеста», «Трактористы».) Александров работал в традициях Голливуда. («Веселые ребята», «Цирк».)
А я‑то думала – культурный интурист с Европы. – Я из Америки, – сказал Головкер.
После этого Балиев ей сказал – Знакомьтесь – Кокорев Гордей Борисович.
– Тем более… Дай три рубля вот этому, жирному. – Деньги не проблема…
– Извиняюсь, молодые люди, а двери за собой не обязательно прикрывать?! Отправились мы с Грубиным на рыбалку.
Туда – метров триста и обратно – примерно столько же…» Я стал думать о завтраке в неубранной комнате.
Так наметились два пути в развитии советской музыкальной кинокомедии.
Лично я воспринимаю успех Михаила Шемякина на Западе как персональное оскорбление.
Когда‑то Целков жил в Москве и очень бедствовал. Евтушенко привел к нему Артура Миллера.
Мы, левые, первыми в Америке напечатали Фолкнера и Хемингуэя. Первыми заговорили о Модильяни и Джакометти.
– По крайней мере – той эпохи. – А портрет Байрона? Я ощутил себя грабителем, застигнутым в чужой квартире.
Я понял, речь идет о его таланте и бесчинствах цензуры. Что не помешало ему отвлечься – Пиво? Боюсь, не оросит…
Тася хмуро произнесла – Глотайте, я подожду. И затем – Вы едете на бал?
Вдруг чувствую – я не один. На диване между холодильником и радиолой кто‑то спит. Слышатся шорохи и вздохи.
Упадок вообще стабильнее прогресса. – Учту. Барри Тарасевич продолжал
Миллеру понравились работы Целкова. Миллер сказал – Я хочу купить вот эту работу. Назовите цену.
Неожиданно Головкер почувствовал себя увереннее. Тем более что все это слегка напоминало западную жизнь.
– Мы так его и называем – кэгэбэ, – добавил Жора. Кокорев прервал его довольно строгим жестом – Я прошу внимания.
За шесть лет в Америке мне довелось работать с несколькими переводчиками, причем весьма квалифицированными, совместно мы разрешили множество лингвистических проблем, вышли из множества словесных тупиков, но слово «халтура» по‑прежнему вырастает каждый раз перед нами как непреодолимое препятствие.
В наши дни мне трудно представить себе интеллигента, перечитывающего романы Тургенева без какой‑либо практической или академической цели вроде написания ученой диссертации на тему «Тургенев и русская общественная мысль шестидесятых годов девятнадцатого столетия».
Главное, чтобы жизнь твоя была украшена сиянием добрых побуждений.
Я спросил – Вы кто? – Допустим, Лена, – ответил неожиданно спокойный женский голос. Я задумался.
Лично я хороших редакторов не встречал. Хотя среди них было много прекрасных людей.
Речь шла о ежегодном студенческом мероприятии в Павловске. Я подумал – конечно.
Мы, левые, раньше других подали свой голос в защиту Орлова и Щаранского… После этого выступил Гурфинкель.
Попали в грозу. Укрылись в шалаше. Грубин был в носках. Я говорю – Ты оставил снаружи ботинки. Они намокнут.
Целков ехидно прищурился и выпалил давно заготовленную тираду
Давайте подытожим факты. Некая Мария Татарович покидает родину.
Он сказал – Русский язык великий и могучий. Некоторые русские слова превратились в интернациональные.
Его успех оглушителен до зависти, мести и полного твоего неверия в себя.
Пришлось мне идти за водкой. К этому времени официантка принесла бутерброды и салат. Потоцкий страшно оживился.
Однако чужой противный голос выговорил за меня – Не знаю.
Имя Лена встречается не так уж часто. Среди наших знакомых преобладали Тамары и Ларисы. Я спросил
– Не пишите, что Москва исступленно бряцает оружием. Что кремлевские геронтократы держат склеротический палец…
– Когда вы шьете себе брюки, то платите двадцать рублей за метр габардина. А это, между прочим, не габардин.
– Какой же, – говорю, – без этого музей? Без нездорового‑то интереса? Здоровый интерес бывает только к ветчине…
Хорошего редактора я встретил лишь однажды. Кажется, на Ленфильме. Это была некая Хелли Руммо.
Например – «интеллигенция», «гласность», «погром»… Гурфинкелю возразил Панаев.
Не зная меня до армии, вы едва ли представляете себе, как я изменился. А ведь рос полноценным молодым человеком.
Благородные идеалы – единственное, что поднимает нас до заоблачных высот…
Затем Мария Татарович, видите ли, просится обратно.
– Каков ваш статус, Лена? Проще говоря, каков ваш социум эр актум? Наступила пауза.
Грубин в ответ – Ничего. Я их перевернул НИЦ. Бывший филолог в нем ощущался.
Я достаточно много с ним провозился, чтобы утверждать такого слова или даже близкого к нему понятия в английском языке – не существует.
Напомнил, что иногда русские люди спасали евреев. Скрывали их от погромщиков.
Через пять минут они сидели в баре. Тускло желтели лампы, скрытые от глаз морскими раковинами из алебастра.
Она была эстонка и едва говорила по‑русски. Слабое знание языка придавало ее высказываниям особую четкость.
У меня был комплект любящих родителей. Правда, они вскоре разошлись.
Затем спокойный женский голос произнес – Меня забыл Гуревич… Гуревич был моим знакомым по книжному рынку.
– Мне – полную, – сказал он и добавил – Люблю полненьких. Володя по‑прежнему молчал.
Миллер вежливо сказал – И я отдаю себе в этом полный отчет. Затем он повторил – Так назовите же цену.
В ответ на это Беляков поинтересовался – А погромщики были не русские люди?
Молодой, знаменитый, богатый, талантливый, умный, красивый и честный… Можно такое пережить без конвульсий?
Играла музыка, показавшаяся Головкеру старомодной.
– Мало вам природы? Мало вам того, что он бродил по этим склонам? Купался в этой реке.
Я перебил его – На спусковом крючке войны? – Откуда вы знаете? – Я десять лет писал это в советских газетах.
Затем была принята резолюция, осуждающая сталинизм. Ее подписали все, кроме литературоведа Шермана.
Она говорила – Сценарий хороший. Значит, его не примут… В шестидесятые годы я начал что‑то писать.
– Триста! – выкрикнул Целков. – Триста – чего? Рублей?
Между столиками бродили официанты, чем‑то напоминавшие хасидов.
Более того, развод мало повредил их отношениям друг с другом.
Создается ощущение, как будто родина для некоторых – это переменная величина. Хочу – уеду, передумаю – вернусь.
– Мне бы хотелось знать, – настаивала Тася, – это очень важно. Я посмотрел на Тасю и убедился, что она не шутит.
Года два спустя его посадили. – Как это забыл? – Гуревич напился и вызвал такси… Я стал что‑то припоминать.
«У себя на работе я не работаю, а халтурю, а вечером, когда иду халтурить, я уже не халтурю, а работаю…»
Показал сочинения тетке. Тетка обнаружила в моих рассказах сотни ошибок.
Стасик заметил мой удивленный взгляд. Объяснил, показывая на Митрофанова – Ему, понимаешь, оса залетела в рот.
Профессор Шерман заявил – Я с покойниками не воюю. Пора было ехать в гостиницу.
У моего отца был знакомый, некий Кузанов. Каждый раз при встрече он говорил – Здравствуйте, Константин Сергеевич!
И он принялся насвистывать свою любимую мелодию в ритме ча‑ча‑ча Уж! Небо осенью дышало, ча‑ча‑ча! Уж!
Головкеру припомнилась хасидская колония в районе Монтиселло.
Любовался этой дивной панорамой… Ну, чего, думаю, я к ней пристал? – Понятно, – говорю, – спасибо, Вика.
Стилистических, орфографических и пунктуационных. Она говорила
Гоголь обладал феноменальным художественным дарованием сатирической направленности, обладал не совсем обычным для русского писателя тотальным чувством юмора, написал лучший роман на русском языке – «Мертвые души», затем углубился в поиски нравственных идеалов, издал опозорившую его книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», в которой пришел к оправданию рабства, загубил в себе художника и умер сравнительно не старым и абсолютно сумасшедшим человеком.
– О кремлевских геронтократах? – Нет, о ястребах из Пентагона. Иногда меня посещают такие фантазии.
В том смысле, что отношения и до развода были неважными. Сиротского комплекса у меня не возникло.
– На вас было коричневое платье? – В общем, да. Зеленое. Его порвал Гуревич. А спала я в чьей‑то гимнастерке.
Евтушенко за спиной высокого гостя нервно и беззвучно артикулировал «Долларов! Долларов!»
Этакий черно‑белый пережиток старины в цветном кинематографе обычной жизни… Они сидели в баре.
Реже солнышко блистало, ча‑ча‑ча!.. Уж двигался по людной магистрали. Навстречу шли четверо полицейских.
Вдруг она нагнулась. Сорвала какой‑то злак. Ощутимо хлестнула меня по лицу.
Автобус уже минут двадцать стоял перед входом. Вдруг Тася подошла ко мне и говорит – Прости, я ухожу с Роальдом.
Значит, все будет так, как я пожелаю. Я обрадовался и мысленно поблагодарил девушку за эти слова.
Не думаю… Я не специалист и не буду оценивать живопись Шемякина (тем более что ее уже оценили.
– Господи, – сказала моя жена, – она и сейчас там? – Да нет. Он, понимаешь, заканчивал экскурсию в монастыре.
– Рублей? – переспросил Миллер. – Да уж не копеек! – сердито ответил Целков.
Между ними, прихрамывая, ковылял Сокол в наручниках.
– Здесь написано «…родство тишины и мороза…» Это неточно. Мороз и тишина – явления различного порядка.
Закончилась война. Америка капитулировала. Русские пришли в Нью‑Йорк. Открыли здесь свою комендатуру.
– Это моя армейская гимнастерка. Так сказать – реликвия. Будете уходить – снимите. – Здесь какой‑то орден…
Однако сразу же заговорил про каких‑то родственников. Тут же намекнул, что родственники – это просто отговорка.
Пахло карамелью, мокрой обувью и водорослями из близко расположенной уборной.
Коротко нервно захохотала и удалилась, приподняв юбку‑макси с воланами.
Миллер расплатился и, сдержанно попрощавшись, вышел. Евтушенко обозвал Целкова кретином…
Пришлось им наконец решать, что делать с эмигрантами.
И тут ему в рот залетела оса. Вовка, извиняюсь, харкнул, но она успела его долбануть.
Полицейские вели его туда, где блестела красным лаком закрытая машина с решетками на окнах. Нельзя
Следует писать «В лесу было морозно и тихо». Без выкрутасов…
Подразумевал Станиславского. Иронизируя над моим отцом, скромным эстрадным режиссером. И вот папаше это надоело.
– Не понял? – Я ухожу с Роальдом Маневичем. Так надо. – Это еще что за новости? – Роальд такой несчастный.
Скорее – наоборот. Ведь отцы моих сверстников погибли на фронте. Оставшись с матерью, я перестал выделяться.
На смену этим четырем титанам пришел Антон Павлович Чехов – первый истинный европеец в русской литературе, занимавшийся исключительно художественным творчеством и не запятнавший себя никакими общественно‑политическими выходками и фокусами.
Я присоединился к группе, направлявшейся в Тригорское.
Филолог проснулся, обрел сосредоточенность. Сунул ноги в остывшие шлепанцы. Подошел к окну.
С тех пор Целков действовал разумнее. Он брал картину. Измерял ее параметры. Умножал ширину на высоту.
Что в действительности тут романтическая история. Какие‑то старые узы… Чье‑то разбитое сердце…
Теперь говорить не может – больно. – И глотать больно? – спросила Таня. Володя энергично замотал головой.
Над стойкой возвышался мужчина офицерского типа. Головкер протянул ему несколько долларов и сказал
Небольшая картина продана за девяносто тысяч долларов). Меня, откровенно говоря, волнует не живопись Шемякина, а его судьба.
День, замирая, тянулся к вечеру. Сумерки прятались в каменных нишах. Тени каштанов упали на мостовую.
– Это, – говорю, – спортивный значок. – Такой колючий… Спать не дал мне… – Его, – говорю, – можно понять…
Вычислял, таким образом, площадь. И объявлял неизменную твердую цену – Доллар за квадратный сантиметр!
С учеными, писателями, журналистами, которые занимались антисоветской деятельностью.
Хранители усадьбы – супружеская чета – мне неожиданно понравились.
Я не могу его покинуть. – Так, – говорю. И затем – А теперь послушай. Мы с тобой расстались двадцать лет назад.
Как будто дело происходит в гастрономе или же на рынке. Между тем совершено, я извиняюсь, гнусное предательство.
– Как это – в лесу? – удивлялся я. – Действие происходит в штрафном изоляторе. – Ах да, – говорила тетка…
Тася перебила меня – Я хотела бы поехать с вами. – Вот и прекрасно.
В те годы ей доверили литературное объединение. Из него вышло множество хороших писателей.
Красноперов надел чистую сорочку и повязал галстук. Затем спустился в холл. Его внимание привлек газетный киоск.
Это слово употребляется по отношению ко всякому барахлу, к бездарным развлекательным пьесам, к примитивным коммерческим романам или аляповатым художественным полотнам.
Ты для меня совершенно посторонняя женщина. Но сюда мы пришли вместе. Нас видели мои знакомые.
Наконец‑то я вспомнил эту женщину. Худая, бледная, с монгольскими глазами. К этому времени рассвело.
Мне показалось, что я заговорил наконец искренним тоном. Помню, как я обрадовался этому.
– Глотать не больно, – объяснил Потоцкий. Я налил им водки. Мою жену явно тяготила эта компания.
Будучи женаты, они могли позволить себе такую роскошь, как добродушие.
Было это еще при жизни Сталина. В Москву приехал Арманд Хаммер. Ему организовали торжественную встречу.
Среди пестрых журнальных обложек филолог заметил книги на русском языке. Мелькнула знакомая фамилия – Живаго.
Например, Гансовский и Пикуль. Среди других в объединение пришел Иосиф Бродский. Тетка не приняла его.
Вот – пунктиром – несколько штрихов биографии. Отец – полковник кавалерии. Мать – актриса.
Он двинулся к прилавку. Кто‑то сразу же взял его за руку.
Живой отец мог произвести впечатление буржуазного излишества. Я же убивал двух зайцев.
– Отвернитесь, – попросила Лена. Я накрыл физиономию газетой. Тотчас же изменилась акустика.
– Джинсы с тоником. Потом добавил со значением – Но без лимона. Он выпил и почувствовал себя еще лучше.
Однако сразу же понял, что это не так. Искренний человек не может прислушиваться к собственному голосу.
Вызвал нас комендант и говорит – Вы, наверное, ожидаете смертной казни? И вы ее действительно заслуживаете.
А значит, надо искупить свою вину. И уж затем, гражданка Татарович, будет решено, пускать ли вас обратно.
О стихах высказалась так – Бред сумасшедшего! (Кстати, в поэзии Бродского есть и это.) Бродского не приняли.
Красноперов, соскучившись, обернулся – цилиндр, галифе, парусиновые тапки. Цинковые строгие глаза.
Кузанов в очередной раз произнес – Мое почтение, Константин Сергеевич! В ответ прозвучало – Привет, Адольф!
Существуют какие‑то условности. Какие‑то минимальные приличия. А значит, мы вместе уйдем отсюда.
Даже имело место что‑то вроде почетного караула. Хаммер прошел вдоль строя курсантов.
Полина Федоровна казалась властной, энергичной и немного самоуверенной.
Барышня проследовала к двери. Судя по звуку – надев мои вельветовые шлепанцы. Я выбрался из‑под одеяла.
Не может человек одновременно быть собой и находиться рядом… – Так вы поедете? – слышу.
– Как вас зовут? – спросил Головкер. – Мамаша Люсенькой звала. А так – Людмила.
Отец, ревнивый кавказец, берет жену на фронт.
Кожа цвета воды на столе президиума. – Не покупай, – внятно шепнул человек, – категорически.
– Да, – говорю, – конечно… Мы собрались около шести часов вечера.
Зато приняли многих других. В Ленинграде очень много поэтов. Есть три Некрасова – Владимир, Георгий и Борис…
Или не пускать. Но и тогда решение потребует, учтите, безграничного мягкосердечия.
День начинался странным и таинственным образом. Затем неловкая толчея в передней.
– Но почему? – спросил Красноперов. – По известным причинам. – А‑а… – Что угодно, только не это.
Лично я собственными руками шлепнул бы вас у первого забора. Но это слишком дорогое удовольствие.
Коля выглядел смущенным увальнем и держался на заднем плане. Тригорское лежало на отшибе.
– Руслан, – находчиво представился Головкер. Он заказал еще два джина, купил сигареты.
Есть слово «трэш», что значит – мусор, дрянь, отход. Есть слово «бэлони», что означает – ерунда, чушь, пакость.
Полотенце вокруг моих не очень тонких бедер. Военная гимнастерка, не достигающая ее колен…
На платформе уже лежали длинные фиолетовые тени. На перроне я встретил друзей. Мы решили зайти в магазин.
Моя тетка была членом партии Я ее не виню.
Вот, например, порнографические журналы. Бери хоть целую дюжину. Эвон на обложке птеродактиль живет с канарейкой.
(Даже не знаю, можно ли считать такое выражение уместным.) То есть использовал все преимущества любимого сына.
Ему хотелось быть любезным, расточительным. Он шепнул – Вы типичная Лайза Минелли.
– Нет, – сказала Тася, – извини. Я не могу его покинуть… Она и в молодости была такая. Главное – это ее капризы.
Мы не без труда разминулись. Я направился в душ. После душа в моей жизни наступает относительная ясность.
Приблизился к одному из них, замедлил шаг. Перед ним стоял высокий и широкоплечий русый молодец.
Многие достойные и честные люди оказались в рядах коммунистической партии. Они не виноваты.
А ведь и у социалистического гуманизма есть пределы. – Есть, – уверенно поддакнул Жора. Наступила пауза.
Хрупкая служительница Мельпомены участвует в конных атаках и рубится шашкой.
Как‑то раз отец сказал мне – Я старый человек. Прожил долгую творческую жизнь.
Покупай на здоровье. А этого «Доктора» – ни в коем случае. – Но кто вы? – Твоя совесть, Красноперов!
Начальство редко сюда заглядывало. Экспозиция была построена логично и красиво.
После этого наши карманы стали заметно оттопыриваться. Тасю я видел несколько раз.
– Минелли? – переспросила женщина и довольно сильно толкнула его в бок. – Размечтался…
Бумагу из военкомата мне доставили первого апреля. Увы, это не было традиционной шуткой. Это был конец.
Выхожу через три минуты – кофе на столе, печенье, джем. Почему‑то заливная рыба… К этому времени Лена оделась.
Где‑то над обломками Кенигсберга восходит звезда Михаила Шемякина.
Однако не подошел, только издали махнул ей рукой. Рядом с ней бродил известный молодой поэт.
– Вы что, следите за мной? – Без сна и покоя. – Но почему, зачем? – Работа, – с внезапной грустью произнес человек.
Просто им хотелось жить лучше. Занимать более высокие посты…
Хаммер с минуту глядел на этого парня. Возможно, размышлял о загадочной славянской душе.
Людмилу тут, по‑видимому, знали. Кому‑то она махнула рукой. Кого‑то не захотела видеть «Извиняюсь, я пересяду».
А вот слово «халтура» в том значении, в каком употребляем его мы, бывшие советские граждане, в Америке не существует.
Лицо у него было тонкое, слегка встревоженное. Он был похож на аристократа.
Античная прореха у ворота – след необузданной чувственности Фимы Гуревича – была ей к лицу.
Гудели кондиционеры. Холодильник то и дело начинал вибрировать. Маруся неуверенно спросила
Не могу я себе этого позволить! Кого я посажу на ваше место? Где я возьму других таких отчаянных прохвостов?
– И одеты вы как‑то странно. – Странно одет? – Вы только не обижайтесь. Но галифе, цилиндр, тапки… – Это еще что!
Избегая при этом репутации благополучного мальчика. Мой отец был вроде тайного сокровища.
Разумеется, тетка переживала, когда мучили Ахматову и Зощенко. А когда травили Пастернака, она даже заболела.
Кого‑то даже угостила за его, Головкера, счет. Но Головкеру и это понравилось. Он чувствовал себя великолепно.
Юный Пушкин, милые влюбленные барышни, атмосфера изящного летнего флирта… Я обошел парк. Затем спустился к реке.
Чехов первым добился широкого признания на Западе, лучшие американские писатели охотно говорили о том влиянии, которое оказало на них творчество Чехова, и остается лишь добавить, что у себя на родине Чехов был при жизни объектом самой разнузданной и оскорбительной травли со стороны литературных критиков школы Белинского, Чернышевского и Добролюбова.
– Действительно, – говорю, – зеленое… Мы завтракали, беседуя о разных пустяках.
Хотя в предисловии к его сборнику говорилось, что он работает фрезеровщиком на заводе.
Ты бы знал, как я питаюсь! – А как вы питаетесь? – Собака не будет есть того, чем я питаюсь. Платят сущие гроши.
Она говорила – Это политически неверный ход. Мы теряем свой престиж на Западе.
Я не учел такой перспективы, как служба в армии. Мне не хотелось говорить об этом Тасе.
Когда официант задел его подносом, Головкер сказал Людмиле – Это уже не хамство. Однако все еще не сервис…
В результате они куда‑то исчезли. Растворились в толпе. А может быть, сели в электричку.
У меня сохранились богатейшие архивы. Я хочу завещать их тебе. Там есть уникальные материалы.
Все было мило, легко и даже приятно. С какой‑то поправкой на общее безумие…
Денег почти нет. – А у меня почти есть, – горделиво сказал Красноперов, – бросайте вы это занятие.
В ней зеленели опрокинутые деревья. Проплывали легкие облака.
Воспитывать их заново – мы не располагаем такими средствами.
Алименты он платил не совсем регулярно. Это естественно. Ведь только явные сбережения дают хороший процент.
Затем (отец военный) – немецкая школа в здании бывшего гестапо. С пятьдесят седьмого года – Ленинград. Отвратительная коммуналка.
Когда его нечаянно облили пивом, Головкер засмеялся – Такого со мной не бывало даже в Шанхае…
Разыскивать Тасю я не имел возможности. В карманах моих тихо булькал общественный портвейн.
– Что же вы мне посоветуете? Кокорев помедлил и затем сказал – А вы, Мария Федоровна, напишите. – Что?
Все это было снято на кинопленку. Вечером хронику показали товарищу Сталину.
– Я и то думаю, – вздохнул человек, – может, политического убежища спросить? Только кому я нужен без диплома?!
Когда при нем заговорили о политике, Головкер высказался так – Надеюсь, Горбачев хотя бы циник.
Его упрекали в цинизме, бессердечии и равнодушии к страданиям народа, а критик Михайловский даже предрекал ему голодную смерть под забором.
А ведь я мог сразу же подойти к ней. И теперь мы бы сидели рядом. Это могло быть так естественно и просто.
Частично перечеркиваем завоевания двадцатого съезда… За много лет тетка собрала прекрасную библиотеку.
Лена собрала вещи, надела туфли и говорит – Я пошла. – Спасибо за приятное утро. Вдруг слышу – Буду около шести.
Это потребует слишком много времени и денег… Поэтому слушайте! Смирно, мать вашу за ногу!
Я захотел выкупаться, но тут подошел рейсовый автобус. Я отправился в Святогорский монастырь.
Идеалист у власти – это катастрофа… Когда его расспрашивали про Америку, в ответ звучало – Америка не рай.
У меня были нормальные рядовые способности. Заурядная внешность с чуточку фальшивым неаполитанским оттенком.
(Отец и мать, по‑видимому, развелись.) Средняя художественная школа. Увлечение старыми мастерами.
– Я вам искренне сочувствую. – Ладно, – сказал человек, – можешь идти. А книгу не покупай. Ничего особенного.
– Статью, заметку, что‑то в этом роде. – Я? О чем? – Да обо всем. Детально изложите все, как было.
На большинстве ее книг имелись автографы. Зачастую очень трогательные и нежные.
Я носил во внутреннем кармане голубоватый бланк, заполненный детским почерком, и молчал.
Однако все, что просто и естественно, – не для меня. Мы разошлись по вагонам. С нами ехали ребята из «Диксиленда».
Но если это ад, то самый лучший в мире… Раза два Головкер обронил
Означает ли это, что здесь, в Америке, нет рвачей или лентяев, олухов или тупиц, что никто здесь не нуждается в дополнительных заработках или не трудится спустя рукава?
От умного человека слышал. На допросе. – Мне обидно за вас, – сказал Красноперов. – Ерунда.
Красочный автограф Валентина Пикуля начинался словами «Акушерке наших душ…»
Однако Чехов выказал силу духа, не опустился до общественно‑политических телодвижений, сохранил в себе художника и обессмертил свое имя.
– Хорошо, – говорю… Мне вспоминается такая история. Шли мы с приятелем из бани. Останавливает нас милиционер.
– Непременно расскажу об этом моему дружку Филу Керри… Потом Головкер с кем‑то ссорился.
Они были в американских джинсах и розовых сорочках.
Старухи торговали цветами у ворот. Я купил несколько тюльпанов и поднялся к могиле.
Переписка с Мейерхольдом, Толубеевым, Шостаковичем. Я спросил – Ты переписывался с Шостаковичем?
Заурядные перспективы. Все предвещало обычную советскую биографию.
Я заочно на сторожа учусь. Специальность освою и брошу это дело к чертовой матери! И дыма не осталось
Автограф фантаста Гансовского выглядел следующим образом «Через года и пространства великие – руку!..»
Мне нравились их широкие ремни, а вот соломенные шляпы казались чересчур декоративными.
Мы насторожились, спрашиваем – В чем дело? А он говорит – Вы не помните, когда были изданы «Четки» Ахматовой?
Как вы жили без забот и огорчений. Как на вас подействовали речи Цехновицера. И как потом вы совершили ложный шаг.
Ты, Куроедов, был советским философом. Затем стал антисоветским философом.
Вождя заинтересовала сцена – американец любуется русским богатырем. Вождь спросил – Как фамилия?
Все это доставляло мне какое‑то странное удовольствие.
Что‑то доказывал, спорил. Кому‑то отдал галстук, авторучку и часы. Потом Головкера тошнило.
Человек в галифе, распахнув тяжелые двери, удалился. Вечернее солнце припадало к окнам и бортам автомобилей.
Его творчество исполнено достоинства и покоя, оно НОРМАЛЬНО в самом благородном значении этого слова, как может быть нормально явление живой природы.
Примерно в эти годы Шемякин изобретает злополучный «метафизический синтетизм» (стоивший ему двух психбольниц и принесший мировую славу).
Есть выражение «чип‑стаф», то есть – дешевое исполнение, дешевка, бросовый товар. Ни в коем случае.
Вспыхивали и гасли разноцветные огни на стеклах. Часы на фронтоне королевской библиотеки пробили семь.
Какие‑то руки волокли его по лестнице. Он падал и кричал «Я гражданин Соединенных Штатов!..»
И как теперь раскаиваетесь… Ясно?.. Поделитесь мыслями… – Откуда? – Что – откуда? – Мысли.
Я имею в виду – Толстого, Достоевского, Тургенева и Гоголя. Показательна также судьба его яснополянской школы.
Я принадлежал к симпатичному национальному меньшинству. Был наделен прекрасным здоровьем.
Трубач достал блестящий инструмент. Он дважды топнул ногой и заиграл прямо в купе.
– В тысяча девятьсот четырнадцатом году. Издательство «Гиперборей», Санкт‑Петербург. – Спасибо. Можете идти.
Человек в галифе остановился и сунул руку за пазуху.
– Курсант Солоухин, – немедленно выяснили и доложили подчиненные. Вождь подумал и сказал
– Куда? – спрашиваем. – Куда хотите, – отвечает. – Вы свободны… Меня поразила тогда смесь обыденности и безумия.
Теперь опять будешь советским философом. Понял? – Слушаюсь! – отвечает Куроедов.
Я ждал подходящей минуты, чтобы эффектно сообщить Тасе грустную новость. Я с трудом подавлял ироническую гримасу.
К нему, расстегнув брезентовый чехол, присоединился гитарист. Через минуту играли все шестеро.
Что было дальше, он не помнил. Проснулся в своем номере, один. Людмила исчезла. Разумеется, вместе с деньгами.
– Мыслей я подкину, – вставил Жора. – Мысли не проблема, – согласился Кокорев. Балиев неожиданно заметил
В одном из своих монологов Гамлет произносит слова, которые я, к сожалению, могу воспроизвести лишь приблизительно, но за смысл их почти ручаюсь.
С детства не имел болезненных пристрастий. Я не коллекционировал марок. Не оперировал дождевых червей.
Пренебрежение соцреализмом. Группу подростков выгоняют из СХШ. Они работают и учатся самостоятельно.
Как недавно выяснилось, Гансовский был стукачом. Доносил на своих знакомых. Пикуль тоже отличился.
– Естественно, – сказал мой отец, – а как же?! У нас была творческая переписка. Мы обменивались идеями, суждениями.
– Не могу ли я что‑то сделать для этого хорошего парня?
Там, в духоте, нащупал он стофранковую купюру, приколотую английской булавкой.
– У одних есть мысли. У других – единомышленники… – Хорошо, – сказала Муся, – ну, положим, я все это изложу.
И в этот раз примерно такое же ощущение. – Буду, – говорит, – около шести…
– Ты, Левин, был советским писателем. Затем стал антисоветским писателем.
Головкер заказал билет на самолет. Принял душ. Спустился в поисках кофе. В холле его окликнула Людмила.
И казалось, чего‑то ждал от него… одинадцатое марта тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Нью‑Йорк Простите, что задержал очередную главу.
Тут уместно было бы припомнить одну цитату из Шекспира. Гамлет восклицает
– При каких обстоятельствах? – спрашиваю. – Я что‑то ставил в эвакуации, а Шостакович писал музыку.
Подержав купюру на ладони, он задумался.
Более того, я вынужден прибегнуть к парадоксальной формулировке «халтурщики» в Америке есть, а слово «халтура» в американском лексиконе – отсутствует.
Говорил на суде Кириллу Владимировичу Успенскому – Кирилл! Мы все желаем тебе добра, а ты продолжаешь лгать!..
Через двадцать секунд в казарму прибежали запыхавшиеся генералы и маршалы – Где курсант Солоухин?
Они играли с неподдельным чувством, заглушая шум колес. Кто‑то передал мне бутылку вермута.
И что же дальше? – Дальше мы все это напечатаем. Ваш случай будет для кого‑нибудь уроком.
Она была в той же майке. Подошла к нему оглядываясь и говорит – Я деньги спрятала, чтобы не пропали.
Теперь опять будешь советским писателем. Ясно? – Слушаюсь! – отвечает Левин.
Термин, конечно, мудреный. Скажем так Основы жизни и основы культуры – совпадают.
А у меня было назначено свидание в пять тридцать. Причем не с женщиной даже, а с Бродским.
Мы обсуждали в письмах различные нюансы. Показать? Мой отец долго рылся в шкафу.
Потом решительно шагнул к сияющим витринам универсального магазина «Балансиага».
Не строил авиамоделей. Более того, я даже не очень любил читать. Мне нравилось кино и безделье.
Появился заспанный Володя Солоухин. – Солоухин, – крикнули генералы, – есть у тебя заветное желание?!
Отсутствие времени стало кошмаром моей жизни. Пишу я только рано утром, с шести и до восьми.
– Кип ит, – сказал Головкер, – оставьте. – Ой, – сказала Людмила, – правда?!. Главное, чтоб не было войны!..
Успенскому дали пять лет в разгар либерализма. А Пикулю – квартиру в Риге… В старости тетка много читала.
Через десять минут он вышел оттуда, взволнованный и порозовевший.
Гамлет хочет сказать, что слова есть продукт бесплодной рефлексии, что настоящий мужчина должен выражать себя в активной созидательной деятельности, что именно деятели нужны современному обществу и так далее…
Успокоился Головкер лишь в самолете компании «Панам». Один из пилотов был черный.
Я сделал несколько глотков. Затем, дождавшись конца музыкальной фразы, протянул бутылку гитаристу.
– Кто же это напечатает? – спросила Муся. – Кто угодно. С нашей‑то рекомендацией!.. Да хоть «Литературная газета».
Далее – банкет по случаю чьей‑то защиты. Звоню, отменяю свидание. Банкет игнорирую. Мчусь домой в такси.
В руках у него была коробка, перевязанная голубою лентой. Оставалось еще двадцать франков и порыв.
Курсант, подумав, выговорил – Да я вот тут стихи пишу… Хотелось бы их где‑то напечатать.
Надо бы, думаю, вторые ключи заказать. Жду. Приходит около шести.
Художник движется к основам, не выявляя, а преодолевая свою неповторимую индивидуальность. (Шемякину хорошо.
Три года в университете слабо повлияли на мою личность. Это было продолжение средней школы.
Головкер ему страшно обрадовался. Негр, правда, оказался малоразговорчивым и хмурым.
– Ты, Далматов, был советским журналистом. Затем стал антисоветским журналистом.
Наконец он вытащил стандартного размера папку. Достал из нее узкий белый листок. Я благоговейно прочел
Раскрывает хозяйственную сумку, а там – консервы, яйца, хек. – Вы, – говорит, – пока занимайтесь своими делами.
Тот улыбнулся и отрицательно покачал головой. Я перешел в тамбур.
Мужчина перешел через дорогу купил у рыбного лотка баночку сардин в томате.
Прислушайтесь, с каким выражением, с какой интонацией употребляет это слово российский мастеровой, художник‑штукарь, или писатель, устремившийся в погоню за длинным рублем, то есть любой человек, занимающийся сознательной халтурой.
Дальше – газета, радиостанция «Либерти»… Одна переписка чего стоит. Да еще – младенец… И так далее.
Все это, может быть, звучит вполне резонно в устах государственного мужа, каковым являлся Гамлет, но совершенно неприемлемо для художника, потому что СЛОВО для художника как раз и является его ДЕЛОМ.
Грохот колес тотчас же заглушил джазовую мелодию. Когда мы подъехали, стемнело.
Через три недели была опубликована его первая книга – «Дождь в степи». Шемякина я знал еще по Ленинграду.
А я все приготовлю. Тут у меня дикое соображение возникло. А вдруг она меня с кем‑то путает?
Книг с автографами не перечитывала. Возле ее кровати лежали томики Ахматовой, Пастернака, Баратынского…
Зато бортпроводница попалась общительная, типичная американка… Летом мы с женой купили дачу.
Сунув ее в карман галифе, мужчина зашагал домой. Он чувствовал бедром холодную тяжесть консервов.
– Или «Нью‑Йорк Таймс», – добавил Жора. – Я ведь и писать‑то не умею. – Как умеете. Ведь это не стихи.
Разве что на более высоком уровне. Плюс барышни, спорт и какой‑то жалкий минимум фрондерства.
Есть здесь, конечно, и рвачи, и лентяи, и бездельники, не говоря о тупицах, а слова «халтура» – нет. Как же так?
Через десять лет мы повстречались в Америке. Шемякин говорит – Какой же вы огромный! Я ответил
«Телеграмма. С вашими замечаниями категорически не согласен. Шостакович». Разговор с ученым человеком
Теперь опять будешь советским журналистом. Не возражаешь? – Слушаюсь! – отвечает Далматов.
Когда тетка умерла, библиотеку сразу же распродали. Предварительно брат и его жена вырвали листы с автографами.
Из мрака выступал лишь серый угол платформы. Да еще круглый светящийся циферблат вокзальных часов.
Развлечение у меня единственное – сигареты. Я научился курить под душем… Однако вернемся к рукописи.
С каким‑то близким и дорогим человеком? Вдруг безумие мира зашло уже так далеко?.. Поужинали. Я сел заниматься.
Сначала выявил, да еще как, а затем уж и преодолеть не жалко.) Личное (Я) – временно и тщетно.
Он говорит о своей халтуре с веселой гордостью, торжеством и подъемом, как будто идет на штурм мирового рекорда по штанге.
– Существуют внеземные цивилизации? – Существуют. – Разумные? – Очень даже разумные. – Почему же они молчат?
А то неудобно… Незадолго до этого тетка прочитала мне стихи Жизнь пройдена до середины,
Здесь основное – факты. Если надо, мы подредактируем. – Послушай, мать, – кривлялся Жора, – соглашайся, не томи.
– А сейчас, – говорит, – вон отсюда! И помните, что завтра на работу!
Я говорил о том, как началась моя злосчастная литература.
Лена вымыла посуду. Включила телевизор. Телевизор у меня два года не работал.
Долгосрочный банковский заем нам организовал Головкер. Он держался просто и уверенно.
Я не знал, что именно тогда достиг вершины благополучия. Дальше все пошло хуже.
Почему контактов не устанавливают? – Вот потому и не устанавливают, что разумные. На хрена мы им сдались?!
– Охотно меняю свой рост на ваши заработки… Прошло несколько дней. Шемякин оказался в дружеской компании.
Ощущал сквозь картон прохладу нейлоновой рубашки. Дома он швырнул цилиндр в угол. Разорвал зубами голубую ленту.
А тут вдруг заработал, как новенький… Стал я замечать какие‑то перемены.
Рассказал о нашей встрече «Я говорю – какой же вы огромный!
Вечно – общее (жизнь, природа, культура). И разумеется – Бог как выражение самого общего начала…
В этой связи мне бы хотелось коснуться природы литературного творчества.
Ведь ему предоставляется шанс, счастливая возможность обмануть государство (а иногда и своего знакомого), урвать шальные деньги, бессознательно отомстить неведомым высоким инстанциям за свое нищенское существование.
Тем не менее лучшие русские писатели, достигнув высочайшего уровня в своем творчестве, начинали испытывать безудержную тягу к общественно‑политической деятельности, и все без исключения потерпели неудачу.