rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Мне показали обоих – художника и фельетониста. Первый успел забежать на кафедру сравнительного языкознания.
Евсей Рубинчик, будучи в душе художником, отметил – Смотрятся они неплохо.
- Как всегда, - реагировал писатель. Ариэль убежал. Григорий Борисович тронул пластмассовый рычажок.
У меня была квартира с окнами, выходящими на помойку. Письменный стол, диван, гантели, радиола «Тонус».
Единственное, за что я должен благодарить судьбу. Потому что результат всего этого – литература.
В «Записных книжках» Довлатов четко, но опять‑таки не логически, а наглядно‑топографически разграничил точки зрения филолога и критика.
Хотелось бы мне их запечатлеть форматом восемь на двенадцать…
Близкий человек оказался подлецом. Дерзость Капицы получила огласку.
Лампа, шкаф, два стула эпохи бронтозавров, а также кот Ефим, глубоко уважаемый мною за чуткость.
Способность реагировать на крашеных блондинок и тяготение к перу… На крыльце управления мне попался Гурьянов.
Персонажи неизменно выше своего творца. Хотя бы уже потому, что не он ими распоряжается.
Критическая статья (рецензия) трансформируется при таком подходе в литературные картинки, филологическую прозу.
Тася разворачивает китайский веер. Затем она долго рыдает у меня на плече. Вероятно, от собственной щедрости.
Старинный шрифт, отклеившийся корешок, тридцать восемь листков ужасной промышленной бумаги.
Его приятели декламировали в компании – Гумилева и Бродского.
Наоборот, они – им командуют.  Вариант рекламного плаката – «Летайте самолетами Аэрофлота!».
Не в пример моим лучшим друзьям и знакомым, он стремился быть человеком… Таня жила в соседней комнате.
Дело было на лекции профессора Макогоненко. Саша Фомушкин увидел, что Макогоненко.
«Критика – часть литературы. Филология – косвенный продукт ее. Критик смотрит на литературу изнутри.
Это была не комедия и не трагедия, а драма. Добро в конечном счете торжествовало над злом.
Проштудировать методичку. В жизни Пушкина еще так много неисследованного… Кое‑что изменилось с прошлого года…
Дочка болела, выздоравливала и снова заболевала. Мой друг Бернович говорил
Баранов, Еселевский и Перцович ограничились довольно легкомысленными шутками.
Машина с жужжанием покатила вдоль газона. Из-под нее вылетали мелкие камешки. Писатель сделал
Тут я в который раз задумался – что происходит?!
Хозяева (мать, отец и сын, от лица которого ведется повествование) возмущены, шокированы и готовы к протесту, и в то же время в действиях и манерах оккупантов чувствуется какое‑то неясное право, заведомая безнаказанность и явное социальное превосходство.
Рядом торговали пирожками и мороженым. Трава была усеяна конфетными обертками.
Возмутительную фразу процитировали Сталину. Все были уверены, что Капица приговорен.
В халтурных рецензиях Довлатов даже на современников пытается смотреть равнодушно‑почтительно, с ближайшей колокольни.
И в центре – портрет невозвращенца Барышникова. Было это еще в Союзе. Еду я в электричке. Билет купить не успел.
– К тридцати годам у художника должны быть решены все проблемы. За исключением одной – как писать?
Второго я раза два ударил по физиономии Тасиными импортными ботами. Несколько дней я провел в общежитии.
Заходит контролер – Ваш билет? Документы?! Документов у меня при себе не оказалось.
Я в ответ заявлял, что главные проблемы – неразрешимы. Например, конфликт отцов и детей.
Он взглянул на профессора с жалостью и говорит – Георгий Пантелеймонович, а вдруг они не тают?
Мы почти столкнулись, и деться ему было некуда. В университете Гурьянова называли – Леня‑Стук.
Он раскрыл шестую страницу. Прочитал заглавие – «Тропинки сна».
Низменные порывы уравновешивались высокими страстями. Шли в одной упряжке радость и печаль.
«Рассказ написан легко, изящно, со свойственным Владимову юмором и без малейшего нагнетания ужасов, и все‑таки, читая его, испытываешь чувство обреченности и бессилия» («Красные дьяволята»).
Перцович, в частности, сказал Марусе – Ты, Мусенька, друзей не забывай.
А Сталин подумал, подумал и говорит – Да и черт с ним!.. И даже не расстреляли академика Капицу.
– Идемте в пикет, – говорит контролер, – для установления личности. Я говорю – Зачем же в пикет?!
Из глубины парка доносились звуки карусели. Мы шли вдоль клеток.
В квартире интеллигентных советских обывателей появляются незнакомые люди.
Двадцать восемь лет назад меня познакомили с этой ужасной женщиной. Я полюбил ее. Я был ей абсолютно предан.
Может быть, и нам быть чуточку терпимее? Как будто «русский писатель» – высочайшее моральное достижение.
Я и так сообщу вам фамилию, место работы, адрес. – Так я вам и поверил! – Зачем же, – говорю, – мне врать?
Ты, если будешь замуж выходить, усынови меня. А то уже нет сил крутить баранку в шестьдесят четыре года…
Мои читали исключительно собственные произведения. Вскоре умер Николай Константинович Черкасов.
неосторожное движение. Машина резко повернула в сторону. Левое крыло ее уперлось в стену.
А человек, пренебрегающий этим званием, – сатана и монстр. В эссесээр около двух тысяч русских писателей.
Я – Альтшуллер Лазарь Самуилович. Работаю в Ленкниготорге, Садовая, шесть.
Следовало отдать в библиотеку книги и учебники, но я поленился.
«Так именно на Западе были изданы лучшие вещи Замятина, Булгакова, Платонова, Войновича, Владимова, Аксенова, Гладилина, Синявского‑Терца, Гарика‑Губермана, Сагаловского, Камова‑Канделя и многих, многих других мастеров горького, язвительного, беспощадного и очищающего смеха» («Антология смеха»).
– В жизни Пушкина? – удивился я. – Извините, – перебила Аврора, – меня туристы ждут. Желаю удачи…
Не то чтобы я подружился с Рафаэлем. Для этого мы были слишком разными людьми.
Противоречия между чувством и долгом… У нас возникала терминологическая путаница.
Есть среди них отчаянные проходимцы. Все они между третьей и четвертой рюмкой любят повторять
Центральный герой оказывался на высоте. Центральным героем был он сам. Я думаю, у моего отца были способности.
Несколько лет затем меня преследовали уведомления, грозившие штрафом в десятикратном размере.
– Я – русский писатель! Грешным делом, и мне случалось выкрикивать нечто подобное.
Около Пушкинского театра состоялся митинг. Народу было так много, что приостановилось уличное движение.
Долго разглядывали волков, таких невзрачных и маленьких.
Живу на улице Марата, четырнадцать, квартира девять. Все это было чистейшей ложью.
Вдруг они так и лежат на дне желудка? Год, два, три, а кучка все растет, растет… Профессору стало дурно.
Она же пренебрегла моими чувствами. По‑видимому, изменяла мне. Чуть не вынудила меня к самоубийству.
Вот он, знакомый неграмотный перенос – «смущение». Да еще с непропечатавшимся хвостиком у «ща».
Главной его обязанностью была слежка за иностранцами. Кроме того, Гурьянов славился вопиющим невежеством.
В конце Бернович неизменно повторял – Ты не создан для брака… И все‑таки десять лет мы женаты.
Затем сказал Фантастика, - и удалился. Коробочку оставил на подоконнике. Рядом, возле кривоватой дачной лампы,
Он пел куплеты, не имея музыкального слуха. Танцевал, будучи нескладным еврейским подростком.
Но когда автор спускается с колокольни, меняет историческую оптику на актуальное выяснение отношений даже с классиками, давно ставшими предметом филологических штудий, картина резко меняется, писательское обаяние возвращается к нему.
Иногда, в самую неожиданную минуту, я прямо‑таки замирал от страха.
Она исчезла – юная, живая, полноценная. Завтра я услышу в одной из комнат музея ее чистый девичий голос
Но контролер сразу же мне поверил. И расчет мой был абсолютно прост.
ожидали его сенсационные мемуары Яновского. Затем был телефонный звонок из Нью-Йорка.
Я был наивен, чист и полон всяческого идеализма. Она – жестока, эгоцентрична и невнимательна.
Любовались куницей, размеренно бегавшей вдоль тонких железных прутьев.
Без малого десять лет… Татьяна взошла над моей жизнью, как утренняя заря.
Хотя встречаться приходилось нам довольно часто. Такой у нас район. Допустим, вы разыскиваете кого‑то.
Между тринадцатой и четырнадцатой… Я, например, хочу быть русским писателем.
Черкасов был народным артистом. И не только по званию. Его любили профессора и крестьяне, генералы и уголовники.
Расположились мы с Фомушкиным на площади Искусств. Около бронзового Пушкина толпилась группа азиатов.
Мог изобразить храбреца. Это и есть лицедейство… Владивосток был театральным городом, похожим на Одессу.
Как‑то раз его экзаменовал профессор Бялый. Достались Гурьянову «Повести Белкина».
– О Господи, – сказал Левицкий, – чудо! Где вы это достали? Я был уверен, что экземпляров не существует.
„Я вас любил так искренне, так нежно… Миру крепостнических отношений противопоставил Александр Сергеевич этот вдохновенный гимн бескорыстия…»
То есть вдруг ощущал неопределенность своего положения. Я собрал вещи. Затем простился с однокурсниками.
Я заранее вычислил реакцию контролера на мои слова. Он явно подумал «Что угодно может выдумать человек.
Я, собственно, только этого и добиваюсь. А Лимонов не хочет. Это, повторяю, его личное дело.
Окликнули ламу, так жеманно приседавшую на ходу. Кормили медведей, беззвучно ступавших на известковые плиты.
Они советовали мне не падать духом. Улыбались и говорили, что все будет хорошо.
Приходила Фаина жаловаться на мужа. Звучала по карманному радио Ленинградская симфония Шостаковича. Вслед
То есть спокойно, красиво, не возбуждая чрезмерных эмоций. Чрезмерным в ней было только равнодушие.
Университет я бросил из‑за нее. В армии оказался из‑за нее… Все так.
«…Вдумайтесь, товарищи!.. – Не в жизни Пушкина, – раздраженно сказала блондинка, – а в экспозиции музея.
Верблюд был похож на моего школьного учителя химии.
Особенно замечательна в этом смысле университетская лекция перед американскими студентами «Блеск и нищета русской литературы».
Я разыскивал их по всему миру… – Возьмите, – сказала Регина, – и еще…
И все‑таки Лимонов сказал глупость. Национальность писателя определяет язык. Язык, на котором он пишет.
Такая же слава была у Есенина, Зощенко и Высоцкого. Год спустя Нину Черкасову уволили из театра.
В портовых ресторанах хулиганили иностранные моряки. В городских садах звучала африканская музыка.
Они были в халатах, тюбетейках. Что‑то обсуждали, жестикулировали. Фомушкин взглянул и говорит
Откуда же у меня тогда это чувство вины перед ней?
Цесарки разноцветным оперением напоминали деревенских старух.
Своим безграничным равнодушием она напоминала явление живой природы…
Ситуация, в которой средний американец или, допустим, француз стал бы немедленно и по возможности с оружием в руках оборонять свое жилище, подавляет советских квартиросъемщиков заложенной в ней неотвратимостью и тем неведомым западному обывателю чувством, которое проще всего выразить словами «Значит, так надо…»
Адрес узнавать совсем не обязательно. Гуляйте по центральной улице. Купите банку пива. Съешьте порцию мороженого.
– Приедут к себе на юг, знакомым будут хвастать «Ильича видали!»
Но добровольно стать Альтшуллером – уж извините! Этого не может быть! Значит, этот тип сказал правду».
Леня попытался уйти в более широкую тему. Заговорил о царском режиме. Но экзаменатор спросил
Уссурийский тигр был приукрашенной копией Сталина.
Что‑то меня раздражало в их поведении. Я вспомнил, как лет пятнадцать назад заболел мой отец.
Она достала из сумки рукопись в узком конверте. Левицкий учтиво ждал.
Иначе все страшно запутывается. Бабель, например, какой писатель? Допустим, еврейский.
за Шостаковичем явился Мишкевицер. Интересовался погодой на завтра. Ариэль появился вечером, когда уже стемнело
И меня благополучно отпустили. Каково было в раю до Христа?
Что плохого я сделал этой женщине – лживой, безжалостной и неверной?
Например, сняли портрет Ганнибала. – Почему? – Какой‑то деятель утверждает, что это не Ганнибал.
Затем отобрали призы ее мужа. Заставили отдать международные награды, полученные Черкасовым в Европе.
По главной улице – Светланке – фланировали щеголи в ядовито‑зеленых брюках.
Живописец Лобанов праздновал именины своего хомяка. В мансарду с косым потолком набилось человек двенадцать.
– Вы читали «Повести Белкина»? – Как‑то не довелось, – ответил Леня. – Вы рекомендуете?
Давно разработанным усилием он подавил страдальческую гримасу на лице. Потом спросил – Это ваше?
Выкурите сигарету. И неизбежно встретите того, кого разыскиваете. Как минимум, получите любую информацию о нем.
Меня отправили за кислородной подушкой. Я шел и плакал. Затем повстречал учителя тригонометрии Буткиса.
Сдавал как‑то раз Фомушкин экзамен в университете. – Безобразно отвечаете, – сказала преподавательница, – два!
- Поиграли? - Конечно, - сказал писатель, - увлекся. Все дела забросил... - А где машина? Машины не было.
Поскольку был евреем из Одессы. Но Вениамин Каверин тоже еврей. Правда, из Харькова. И Даниил Гранин – еврей.
– Да, – сдержался Бялый, – я вам настоятельно рекомендую прочесть эту книгу…
И главным образом – порочащую… Маруся раза три устраивала вечеринки. Приглашала нас с женой.
Семья – это если по звуку угадываешь, кто именно моется в душе.
Орангутанг выглядел стареющим актером, за плечами у которого бурная жизнь.
Регина отвечала с должной небрежностью – Это мои последние рассказы. Не лучшие, увы.
Все ждали Целкова, который не пришел. Сидели на полу, хотя стульев было достаточно.
К ночи застольная беседа переросла в дискуссию с оттенком мордобоя.
Вот сейчас Таська попросит «Не уходи», и я останусь. Я чувствую – останусь. И даже не чувствую, а знаю.
Хотелось бы… Если это возможно… Короче, ваше мнение… Буквально в двух словах…
И мерзавец Чаковский еврей… Допустим, в рассказах Бабеля фигурируют евреи.
В этом и есть гениальность Уолта Диснея. Он первым заметил сходство между людьми и животными.
Леня явился к Бялому через месяц и говорит – Прочел. Спасибо. Многое понравилось.
Среди них были ценные вещи из золота. Начальство заставило вдову передать их театральному музею.
Бритоголовый человек в тельняшке, надсаживаясь, орал – Еще раз повторяю, цвет – явление идеологическое!..
– Не переживай, – сказал мне Буткис, – врачи частенько ошибаются. Все будет хорошо. С тех пор я его ненавидел.
Ордена, видите ли, не соответствуют. Якобы это генерал Закомельский. – Кто же это на самом деле?
Возраст у меня такой, что, покупая обувь, я каждый раз задумываюсь «Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?»
Фомушкин шагнул к ней и тихо говорит – Поставьте тройку. Прибыл к нам в охрану сержант из Москвы.
– Вас интересует письменный отзыв? – Да, знаете ли, буквально три слова… Независимо от… – Я пришлю вам открытку.
(Позднее выяснилось, что он совсем не художник, а товаровед из Апраксина двора.)
Коробочка лежала на подоконнике. - Странно, - удивился писатель, - может, дети взяли?
В кофейнях обсуждалось последнее самоубийство из‑за неразделенной любви… Дед Исаак был театральной личностью.
Жизнь идет своим чередом, оккупанты более или менее вежливы и даже любезны с хозяевами, если не считать того, что они категорически отказываются давать какой бы то ни было отчет в своих действиях на территории чужой квартиры.
Готовила домашние пельмени. Воспитывала Рафу – Не кури! Поменьше ешь! А главное, поменьше разговаривай!
Эта невинная фраза почему‑то взбесила одного из гостей, художника‑шрифтиста.
Сколько же это может продолжаться?! Сколько может продолжаться это безобразие?!
– Павлин! – воскликнула Тася. Загадочная птица медленно и осторожно ступала тонкими лапами.
– Замечательно. Мой адрес на последней странице. Левицкий привстал – А теперь извините меня. Процедуры.
Но в рассказах Купера фигурируют индейцы. В рассказах Уэллса – марсиане.
Он бросился на товароведа с кулаками.
– Что же вам понравилось? – заинтересовался Бялый. Леня напрягся, вспомнил и ответил – Повесть «Домбровский»…
Бывший гвардеец, атлет и кутила, он немного презирал сыновей. Один писал стихи. Второй играл на сцене.
О целях своего появления гости высказываются более чем туманно. Но вот ситуация несколько проясняется.
– И на самом деле – Закомельский. – Почему же он такой черный? – С азиатами воевал, на юге. Там жара.
Врачи не ошибаются. Родители болеют и умирают. Что хорошего было у меня впереди?
- Не беспокойтесь, - сказал Ариэль, - я найду. - Спроси у Левушки. Или у Буси... - Не беспокойтесь...
Культурный человек, и даже сын писателя. И было ему в нашей хамской среде довольно неуютно.
Хвост ее расстилался, как усеянное звездами небо.
Вдова, конечно, не бедствовала. У нее была дача, машина, квартира. Кроме того, у нее были сбережения.
Но тот, как все бритоголовые мужчины, оказался силачом и действовал решительно.
Звякнув ложечкой, Регина отодвинула чашку. «Мог бы поинтересоваться, где я остановилась…»
И тут я с ужасом подумал, что это навсегда. Раз уж это случилось, то все. Конца не будет.
Учти, что ты здесь самый глупый. Рафаэль не обижался. Он действительно часами говорил.
Он мгновенно достал изо рта вставной зуб на штифтовом креплении… Быстро завернул его в носовой платок.
Мы остановились перед стеклянным ящиком, в котором шевелился аллигатор.
Вот он и загорел. Да и краски темнеют от времени. – Значит, правильно, что сняли?
Сунул в карман. И наконец принял боксерскую стойку. К этому времени художник остыл.
До самой, что называется, могилы. Или, как бы это поизящнее выразиться, – до роковой черты.
Любить кого‑то сильнее, чем его любит Бог. Это и есть сентиментальность. Кажется, об этом писал Сэлинджер.
Наутро мальчик появился снова. - Ну как дела? - спросил писатель. Он не выспался. Пил среди ночи кофе. - Они не брали.
В рассказах Сетона‑Томпсона – орлы, лисицы и бараны… Разве Уэллс – марсианский писатель?
Люди предохраняют себя от чужих неприятностей. Хранят иллюзию собственного благополучия.
А ему как раз хотелось выглядеть «своим». И вот он постоянно матерился, чтобы заслужить доверие.
Наиболее дельным и практичным оказался младший, Леопольд. Восемнадцати лет он навсегда бежал из дома.
Вместо спокойного хронологического перечисления авторов и конкретных характеристик произведений Довлатов создает из русских классиков и современников два непримиримых лагеря – публицистов и эстетов – и предлагает даже не портреты, а мгновенные шаржи, где историческая объективность приносится в жертву очевидной личной пристрастности.
Он ел фаршированную рыбу, то и дело восклицая – Потрясающая рыба! Я хотел бы иметь от нее троих детей…
– Да какая разница – Ганнибал, Закомельский… Туристы желают видеть Ганнибала. Они за это деньги платят.
И в основном про то, как стать миллионером. Строил планы быстрого обогащения.
– Ну, ладно, – говорю, – прощай. – Прощай… Когда же мы теперь увидимся? – Не знаю, – говорю, – а что?
Даша с Андреем работали. Мама изредка навещала вдову. Часами говорила с ней по телефону. Та жаловалась на сына.
Желание командовать в посторонней для себя области есть тирания. Вышел из печати том статей Наврозова.
И как‑то раз прикрикнул на ефрейтора Гаенко – Ты что, ебну́лся?! Именно так поставив ударение – «ебну́лся».
Хищный зверь казался маленьким и безобидным, словно огурец в рассоле. Его хотелось показать дерматологу.
- Ты о чем? - спросил Григорий Борисович. - Ах, да... - Они не знают, где машина. - Так. Куда же она могла подеваться?
Отец мой тоже писал стихи. И речь в них шла о тяге к смерти. В чем проявлялся, я думаю, избыток жизненных сил.
Когда‑нибудь… Звони. – И ты звони. – Куда? – Не знаю. – Тася! – Что? Ну что?
Гаенко сказал в ответ – Товарищ сержант, вы не правы.
На фига им Закомельский?! Вот наш директор и повесил Ганнибала… Точнее, Закомельского под видом Ганнибала.
И вот мы столкнулись на крыльце чека. Сначала он немного растерялся. Даже хотел не поздороваться.
Когда‑то писатель был обласкан и возвеличен, но чем дальше, тем все более его творчество шло вразрез с канонами соцреализма, и, наконец, его рукописи отправились на Запад, где и увидели свет на многих языках, включая русский.
Стихи увлекали его как элемент театрального представления. И еще он полюбил теннис.
Лимонов, конечно, русский писатель. Плохой или хороший – это уже другой вопрос.
Таню я заметил сразу. Сразу запомнил ее лицо, одновременно – встревоженное и равнодушное.
Левицкий поцеловал ей руку – Спасибо. Боюсь, мои юношеские стихи не заслуживали ваших хлопот.
– Ты можешь, – говорю, – сосредоточиться? – Допустим. – Слушай. Я тебя люблю. – Я знаю. – Более или менее… Ну все.
Говорила, что он невнимательный и эгоистичный. Мать вздыхала – Твой хоть не пьет…
Планировал издание съедобных детских книг. Затем вынашивал проект съедобных шахмат.
У теннисистов была эффектная спецодежда. Судейство велось на английском языке…
А какому‑то деятелю не понравилось… Простите, вы женаты?
По‑русски можно сказать – ёбнулся, ебану́лся или наебну́лся.
Опасаются всего, что там, за поворотом. Ты идешь по улице, жизнерадостный и веселый. Заходишь в собственный двор.
В столовой зоопарка было тесно. На покрытых линолеумом столах виднелись круги от мокрой тряпки.
Вот довлатовский Тургенев «Тургенев начал с гениальных „Записок охотника“, затем писал романы „с идеями“ и уже при жизни утратил свою былую славу.
Ариэль задумался, потом сказал - А вы под домом смотрели? - Нет. - Наверное, она под домом.
Иди. А то как бы мне не расплакаться. Как будто не она уже рыдала только что минут пятнадцать. Я направился к двери.
Он кивнул и направился в сторону лифта. Регина, нервно закуривая, пошла к вертящейся двери.
Сделал какое‑то порывистое движение. Однако разминуться на крыльце было трудно. И он сказал
Открываю первую страницу «Пердисловие». Реклама «Если это отсутствует у нас, Значит, этого нет в природе!»
Хочет или не хочет Лимонов быть русским – малосущественно. И рассердились на Лимонова зря.
Галина Александровна произнесла эту фразу внезапно и, я бы сказал, – застенчиво. – Разведен, – говорю, – а что?
(С юных лет я не понимал, как это могут уживаться в женщине безразличие и тревога?..)
Короче, наши матери превратились в одинаково грустных и трогательных старух.
Взялся за литую бронзовую ручку. Вдруг слышу – Погоди! Я медленно повернулся.
Возле одного из подъездов – голубой микроавтобус с траурной лентой на радиаторе.
Как многие захолустные юноши, отец и его братья потянулись в столичные города.
А «ебнулся» – такого слова в русском литературном языке, уж извините, нет!
Результатом всего этого стали привычные тернии русского писателя, преданного родной культуре и своему народу и превращенного властями в конспиратора и заговорщика.
Мы постояли в очереди и сели у дверей. Я подумал – у меня теперь есть девушка. Я буду звонить ей по телефону.
– Ну, здравствуй, здравствуй… Тебя Беляев ждет… Он захотел показать, что все нормально.
«Если это отсутствует у нас, Значит, вам это не требуется!» И наконец
Наконец, пришел к волнующей идее съедобных дамских трусиков. Его смущало лишь отсутствие начальных капиталов.
– Наши девушки интересуются. – Какие девушки? – Их сейчас нет. Бухгалтер, методист, экскурсоводы…
Как будто, скрипя, затормозили мои жизненные дроги, полные обид, разочарований и надежд. Повернулся и говорю
Григорий Борисович тяжело опустился на колени. Припал к сыроватой земле.
А мы – в одинаково черствых и невнимательных сыновей.
И настроение у тебя сразу же портится. Ты задумываешься о смерти.
На бледном лице выделялась помада. Улыбка была детской и немного встревоженной.
Михаил уехал в Ленинград совершенствовать поэтическое дарование. Донат последовал за ним.
«Если это отсутствует у нас, Значит, вам пора менять очки!»
Левицкий поднялся на третий этаж. У порога своего номера остановился. Вынул из конверта рукопись.
Приехал к нам строевой офицер из штаба части. Выгнал нас из казармы. Заставил построиться.
Защищая Тургенева, его поклонники любят говорить о выдающихся описаниях природы у Тургенева, мне же эти описания кажутся плоскими и натуралистичными, они, я думаю, могли бы заинтересовать лишь ботаника или краеведа.
Хотя Андрюша был преуспевающим физиком, я же – диссидентствующим лириком. Наши матери стали похожи.
Вдыхая болотный запах, протиснулся между двумя гнилыми столбами. - Фонарик принести? - Давай.
– Можно, – говорил он, – попросить у братьев. Они мне доверяют полностью. Достаточно снять трубку…
Я думаю, это проявление советских инстинктов. Покидаешь Россию – значит, изменник. Не стоит так горячиться…
– Ну что? – Послушай. – Ну? Я опустил на ковер брезентовую сумку.
Ты понимаешь, что она бродит и среди жильцов нашего дома.
Как будто мы столкнулись в поликлинике, а не в гестапо. Я спросил – Он – твой начальник? – Кто?
Далее – кто‑то пел, старательно изображая вора‑рецидивиста.
– Почему же они мной интересуются? – Они не вами. Они всеми интересуются. У нас тут много одиноких.
Оторвал клочок бумаги с адресом. Сунул его в карман байковых штанов.
– Братья не дадут, – вставляла Муся. – И ты прекрасно это знаешь. Они не идиоты.
Размашистый Леопольд оказался в Шанхае. Мой отец поступил в театральный институт.
Благородство – это готовность действовать наперекор собственным интересам.
Почти уронил тяжелый коричневый чемодан с допотопными металлическими набойками.
Буду класть ей руку на плечо. Мы будем раньше всех уходить из любой компании.
Покинув общежитие, я снял шестиметровую комнату в районе новостроек.
Приподнял никелированный отвес мусоропровода.
И начали мы выполнять ружейные приемы. Происходило это в Коми. День был морозный, градусов сорок.
Герои Тургенева схематичны, а знаменитые тургеневские женщины вызывают любые чувства, кроме желания с ними познакомиться.
– Не дадут, – охотно соглашался Рафа, – это правда. Но попросить я хоть сейчас могу. Не веришь?..
Лимонов – талантливый человек, современный русский нигилист. Эдичка Лимонова – прямой базаровский отпрыск.
Однако не совсем. Моя почти не выходила из дома. Нина Черкасова бывала на всех премьерах.
И тут она задает вопрос, не слишком оригинальный для меня – У тебя есть деньги? Пауза. Мой нервный смех…
Таинственные личности, узурпировавшие чужую квартиру, оказываются функционерами кэгэбэ, в их задачи входит слежка за писателем и его окружением, пресечение его контактов с иностранцами, а главное – попытки воспрепятствовать движению очередной его рукописи через таможенные кордоны.
Парни разъехались… Кого наши девушки видят? Туристов? А что туристы? Хорошо, если у них восьмидневка.
Кто‑то привел иностранного дипломата, оказавшегося греческим моряком. Поэт Карповский изощренно лгал.
Подержал на ладони маленькую книжку и затем торжествующе уронил ее в гулкую черноту.
Любой выпускник Академии имени Баумана знает о природе не меньше, чем Дарвин. И все‑таки Дарвин – гений.
Как представитель новой интеллигенции довольно быстро его закончил. Стал режиссером. Все шло хорошо.
Будучи американцем, он всей душой мечтал разбогатеть.
Мы направились к площадке, окруженной голубым забором. Две маленькие лошади возили по кругу низкую тележку.
Под домом обнаружились лыжи, железная решетка, мяч и корпус гитары без струн. Машины не было.
Подошла моя очередь. «К ноге!» «На плечо!» «Смирно, вольно…» И так далее. И вот офицер говорит, шепелявя
Окна моего жилища выходили на захламленный пустырь. За стеной орал двухмесячный ребенок.
– Беляев… Или подчиненный? – Не иронизируй, – сказал Гурьянов. В голосе его звучали строгие руководящие нотки.
Говорил, например, что его выгнали за творческое хулиганство из международного Пен‑клуба…
Но будучи еще и революционером, он мечтал добиться справедливости. Маруся говорила
В ней сидели улыбающиеся дети. Тася спросила, можно ли ей прокатиться.
Писатель оглядел свои испачканные брюки. - Что-то фантастическое, - сказал он.
Порождение бескрылого, хамского, удушающего материализма. Нечто подобное было как в России, так и на Западе.
Кроме того, она собиралась в Париж. Она бывала за границей и раньше.
– Не визу теткости, Довлатов! Не визу молодцеватости! Не визу! Не осусяю! А холод страшный. Шинели не греют.
– И помни. кэгэбэ сейчас – наиболее прогрессивная организация. Наиболее реальная сила в государстве.
Затем я без чрезмерного энтузиазма спрашиваю – Сколько? – Ну, в общем… Как тебе сказать?..
Я взял Татьяну за руку и говорю – Пошли отсюда!
И вот теперь ей захотелось навестить старых друзей. Происходило что‑то странное.
И кстати, наиболее гуманная… Если бы ты знал, какие это люди!.. – Сейчас узнаю, – говорю.
Его приняли в академический театр. Он работал с Вивьеном, Толубеевым, Черкасовым, Адашевским.
Туда же, задевая стенки мусоропровода, полетела рукопись. Он успел заметить название «Лето в Карлсбаде».
– Ты чересчур инфантилен, – сказал Гурьянов, – это может плохо кончиться…
Служащий в брезентовом плаще кивнул головой – Будете присматривать за малышами.
– Шел бы ты работать, как все люди. Рафа твердо возражал – Пускай работают дантисты, богачи и адвокаты.
Пока был жив Черкасов, в доме ежедневно сидели гости.
Впоследствии мы с Тасей прозвали его – «любимый ученик Армстронга». Меня все это не смущало. Я привык.
А выпускник, как правило, рядовой отечественный служащий. Значит, дело в нравственном порыве.
- Не беспокойтесь, - утешил его Ариэль, - подумаешь. Мне дядя Леня новую купит. У него знаете сколько долларов.
Каково мне было выслушивать это с похмелья! Я обогнул его, повернулся и говорю – А ты – дерьмо, Гурьяныч!
– Я передумала, – сказала Тася, – мне лошадь жалко. – У лошади, – говорю, – четыре ноги.
Солдаты мерзнут, топчутся. А офицер свое – Не визу теткости! Не визу молодцеватости!..
(Лучший способ побороть врожденную неуверенность – это держаться как можно увереннее.)
Показательно, что в рассказе нет ни злодеев (хотя на всем его протяжении творится явное и безнаказанное зло), ни героев и праведников (хотя одно из действующих лиц – писатель‑диссидент – многострадальная жертва несправедливости).
Я видел положительные рецензии на его спектакли. Видел я и отрицательные рецензии на спектакли Мейерхольда.
Из Ленинграда так на сутки приезжают. Или на трое… А вы надолго? – До осени. Если все будет хорошо.
Дерьмо, невежда и подлец!
Логика в его речах отсутствовала. Однажды я сидел у Муси. Рафа прибежал откуда‑то взволнованный и бледный.
Недаром моим соседом по общежитию был Рафа Абдулаев – тромбонист университетского джаза.
- Сколько? - вдруг заинтересовался Григорий Борисович. - Очень много. Думаю, больше ста. И затем
Это были знаменитые, талантливые люди – Мравинский, Райкин, Шостакович. Все они казались друзьями семьи.
– Какой вы наблюдательный… Она стояла рядом. У нее было взволнованное детское лицо.
И вечно будешь подлецом, даже если тебя назначат старшим лейтенантом… Знаешь, почему ты стучишь?
Мгновенно родился текст «Прочитал ваше теплое ясное „Лето“ – дважды. В нем есть ощущение жизни и смерти.
Был Арцыбашев. Был Генри Миллер. Был Луи Фердинанд Селин. Кажется, еще жив великий Уильям Берроуз…
В наши дни мне трудно представить себе интеллигента, перечитывающего романы Тургенева без какой‑либо практической или академической цели вроде написания ученой диссертации на тему „Тургенев и русская общественная мысль шестидесятых годов девятнадцатого столетия“».
Главное, у меня была своя комната. Я мог быть с Тасей наедине. Именно теперь мы стали близки по‑настоящему.
Потому что тебя не любят женщины… Гурьянов, пятясь, отступил.
И тогда выходит хулиган Петров. Делает шаг вперед из строя. И звонко произносит в морозной тишине
Зек машет лопатой иначе, чем ученый, раскапывающий Трою. Балерина – Калория Федичева.
– Где вы остановились? Хотите, я позвоню в гостиницу? У нас их две, хорошая и плохая. Вы какую предпочитаете?
Они были написаны примерно в те же годы. Затем наступили тревожные времена.
Что, если мне понадобятся наличные? Я протянул ей какие‑то деньги. Тася говорит – Огромное спасибо… И затем
Лимонов не превзошел Генри Миллера. (А кто превзошел?)
- Вы под кроватью не смотрели? - Я посмотрю, - сказал Григорий Борисович. Писатель отодвинул кровать.
Он‑то выбирал между равнодушием и превосходством, а дело кончилось грубостью.
Закричал с порога – Гениальная идея! Принесет нам три миллиона долларов! Успех на сто процентов гарантируется.
После смерти Николая Константиновича выяснилось, что это были его личные друзья.
Таня без колебаний согласилась. И не как заговорщица. Скорее, как примерное дитя.
– Тут, – говорю, – надо подумать. – Хорошая – дороже, – объяснила Галя.
Как будто она ехала в тележке и присматривала за самыми маленькими. А потом мы встретили слона.
Георгий Владимов – мастер, и он замечательно подметил одну из чрезвычайно характерных особенностей нынешней карательной системы в России.
Я же почувствовал громадное облегчение. И вообще, что может быть прекраснее неожиданного освобождения речи?!.
Заглянул в кладовку. Порылся в ящиках стола. - Я завтра приду, - сказал Ариэль.
Как будто поднялись на гору, откуда различаешь все – дурное и хорошее. Я без конца думал о Тасе.
А также – предчувствие осени. Поздравляю…» Он зашел в свой номер. Тотчас позвонил кухарке и сказал
Выплюнь сначала хрен изо рта! Петрову дали восемь суток гауптвахты. На Иоссере судили рядового Бабичева.
К оскорблениям Гурьянов не подготовился. А потому заговорил естественным человеческим тоном
В Америке колоссальным успехом пользовались мемуары знаменитого банкира Нельсона Рокфеллера.
В общем, советские знаменитости куда‑то пропали. И Нина Черкасова решила снова побывать во Франции.
– Ладно, – сказал я, – денег все равно нет… Она сразу же куда‑то позвонила. Долго кого‑то уговаривала.
– Унизить товарища – самое легкое… Ты же не знаешь, как это все получилось… Он перешел на звучный шепот
Друзья моих родителей стали неожиданно исчезать. Мать проклинала Сталина. Отец рассуждал по‑другому.
– Хоть это и меньше, чем я ожидала… Еще через секунду – И уж конечно, вдвое меньше, чем требуется.
В том же доме, в квартире напротив, проживает известный писатель‑диссидент.
За неделю до ее отъезда мы случайно встретились.
Он был похож на громадную копну сена. Площадка, где слон вяло топтался, была окружена рядами железных шипов.
Неплохо бы перевести их на русский язык. Заглавие можно дать такое «Иду ва‑банк!» Умер наш знакомый в Бруклине.
– Я чуть не загремел по малолетству. Органы меня фактически спасли. Бумагу дали в университет.
С этого дня началась ежедневная пытка. Рано утром к нему заходил Ариэль - Я только хотел спросить насчет машины.
Удивительно, что с особым жаром критиковал Лимонова – Алешковский.
Жил без единой минуты равнодушия. А следовательно, без единой минуты покоя. Я боялся ее потерять.
Судили его за пьяную драку. В роте было назначено комсомольское собрание.
Я спустился в холл. Сел в глубокое кресло напротив двери. Подумал – не заказать ли джина с тоником?
Наконец вопрос был решен. Где‑то записали мою фамилию. – Я вас провожу.
Между ними валялись сушки, леденцы и куски белого хлеба.
От его решения в какой‑то мере зависела дальнейшая судьба подсудимого.
Юная барышня, которая охотно слушается взрослых. Я шагнул к двери, распахнул ее и обмер.
- Как сквозь землю провалилась, - жаловался писатель. - Ничего, я вечером зайду.
Никакого риска. Через три недели мы открываем фабрику искусственных сосков! – Чего? – спросила Муся.
Давно я не был объектом такой интенсивной женской заботы. В дальнейшем она будет проявляться еще настойчивее.
Повсюду мелькали знакомые лица. Прошел Беляков, сопровождаемый Дарьей.
Девять глав из четырнадцати в этих мемуарах начинались одинаково «Если говорить без ложной скромности…» Кроме того, я обязан был сверить ленинские цитаты.
Мы с женой заехали проведать его дочку и вдову. Сидит дочь, хозяйка продовольственного магазина.
Ведь исчезали самые заурядные люди. И в каждом помимо достоинств были существенные недостатки.
– Сыграем в акулину? На улице и дома Моя жена сказала – И еще звонил Габович. У него есть дело. Обещал зайти.
Впереди блестела пологая мокрая крыша. На фоне высокого бледного неба чернели антенны.
И даже перерастет в нажим. Вначале я относил это за счет моей потускневшей индивидуальности.
Если все было хорошо, меня это тоже не устраивало. Я становился заносчивым и грубым.
Если собрание осудит Бабичева, дело передается в трибунал.
Теперь прописку обещают. Ведь я же сам из Кулунды… Ты в Кулунде бывал? Удовольствие ниже среднего…
Оба не гнушаются самыми красочными выражениями. Оба – талантливые представители «черного» жанра.
Я сидел в библиотеке Дома журналистов, редактировал мемуары одного покорителя тундры.
В конце недели Григорий Борисович принял решение. Дневным автобусом поехал в Монтиселло.
Слон деликатно принимал еду и, качнув хоботом, отправлял ее в рот. Кожа у него была серая и морщинистая.
Затем убедился, насколько огромен дефицит мужского пола в этих краях.
– Искусственных сосков! – Не понял, – говорю. – Каких сосков? – Обыкновенных, дамских.
Рувим Ковригин о чем‑то дружески беседовал с Гурфинкелем. Леон Матейка прощался с высокой красивой дамой.
Насколько им это доступно, они даже испытывают что‑то вроде сострадания к нему, более того – цитируют неофициальные художественные тексты, с некоторым почтением говорят о друзьях писателя – Ахмадуллиной, Высоцком, Окуджаве.
В каждом, если хорошо подумать, было нечто отрицательное.
Если же хулигана возьмут на поруки, тем дело может и кончиться.
Я для приличия спрашиваю – Сколько лет было Мише? Дочка отвечает – Сколько лет было папе? Лет семьдесят шесть.
Меня унижала та радость, которую я ей доставлял. Это, как я думал, отождествляло меня с удачной покупкой.
– А, – говорю, – тогда понятно… Кулунда все меняет… Вечно я слушаю излияния каких‑то монстров.
Нечто такое, что давало возможность примириться с утратой.
Зашел в игрушечный магазин Плейленд. Выбрал машину за сорок шесть долларов. Вернулся.
Кривоногий местный тракторист с локонами вокзальной шлюхи был окружен назойливыми румяными поклонницами.
А вот – еще хлеще – Лев Толстой «Лев Толстой, написав десяток гениальных книг, создал затем бесплодное нравственное учение, отрекся от своих произведений, исписал тысячи страниц необычайно скучными баснями для народа и почти дегенеративными трактатами об искусстве, о балете и шекспировской драме и умер в страшных нравственных мучениях на заброшенной железнодорожной станции, покинув семью и не разрешив ни одну из мучивших его проблем».
И Рафа ткнул себя корявым пальцем в грудь. – Все очень просто. Посмотри на женщин. Особенно тех, что помоложе.
Функционеры кэгэбэ почти не испытывают личной антипатии к писателю‑диссиденту.
Оказывается, в мастерской было три двери. Одна вела к лифту. Другая – в недра отопительной системы.
– Я знаю. Наверное, хочет дрель попросить. Мне говорили, он купил стеллаж… Габович был моим соседом и коллегой.
– Умираю, пива! – вяло говорил он. И девушки бежали за пивом… Галя заперла дверь экскурсионного бюро.
Гуляев толкал перед собой чемодан на колесиках. Юзовский в тренировочном костюме дожидался лифта.
– Ужасно быть таким громадным, – вдруг сказала Тася. Я ответил – Ничего страшного. Мы погуляли еще немного.
Я чувствовал себя униженным и грубил. Что‑то оскорбляло меня.
Значит, есть во мне что‑то, располагающее к безумию… – Прощай, Гурьян, неси свой тяжкий крест…
А может, семьдесят восемь. А может, даже и семьдесят пять… Ей‑богу, не помню.
И вдруг заходит Нина Черкасова. Я и не знал, что мы пользуемся одной библиотекой. Она постарела.
В общем, налицо конфликт ужасного с еще более чудовищным… Лимонова на конференции ругали все.
И третья – на крышу. Возвращаться не хотелось.
В траве желтели обрывки использованных билетов. В лужах плавали щепки от мороженого.
Я нажал симпатичную розовую кнопку. Мне отворила постная, неопределенного возраста, дама.
Мы направились через лес в сторону поселка. – Вы любите Пушкина? – неожиданно спросила она.
В ночь перед собранием Бабичев разбудил меня и зашептал – Все, погибаю, испекся. Придумай что‑нибудь. – Что?
Когда забрали жившего ниже этажом хормейстера Лялина, отец припомнил, что Лялин был антисемитом.
Но они – часть машины, функционеры, люди функции, а не чувства и долга.
А между тем роман его читают. Видимо, талант – большое дело. Потому что редко встречается.
Что‑то заставляло ждать дурных последствий от каждой минуты счастья.
Вернее, не совсем коллегой – он был филологом. Работал над сенсационной книгой.
Мимо шел Панаев с архитектором Юдовичем. Заметил меня и говорит с хитроватой улыбкой – Самое время опохмелиться!
Что‑то во мне дрогнуло, но я ответил – Люблю… «Медного всадника», прозу… – А стихи? – Поздние стихи очень люблю.
Когда арестовали филолога Рогинского, то выяснилось, что Рогинский – пил.
Солнце, остывая, исчезло за деревьями. Мы подошли к остановке и сели в трамвай.
Беззвучно пропустила меня в следующую комнату. Я увидел сейф, изображение Дзержинского, коричневые портьеры.
Тем более что, судя по окрепшим голосам, вечеринка приближалась к драке. Помедлив, я шагнул на громыхающую кровлю.
Моральная устойчивость встречается значительно чаще. Вызывая интерес главным образом у родни…
Они же все без лифчиков разгуливают. Чтобы сквозь одежду все это просвечивало. Ты заметил? – Допустим, – говорю.
Следуя функции, они готовы, если понадобится, совершить любое злодейство, не останавливаясь буквально ни перед чем.
Любую неприятность я воспринимал как расплату за свои грехи. И наоборот, любое благо – как предвестие расплаты.
Одета была, как всегда, с незаметной, продуманной роскошью. Мы поздоровались. Она спросила
Такая страшная путаница в голове – цены, даты… У соседей были похороны. Сутки не смолкала жизнерадостная музыка.
Таня последовала за мной. – Давно, – говорю, – мне хотелось побыть в такой романтической обстановке.
Называлась она – «Встречи с Ахматовой». И подзаголовок «Как и почему они не состоялись». Что‑то в этом роде…
– А ранние? – Ранние тоже люблю, – сдался я.
Старик Коржавин нас заметил До начала конференции меня раз сто предупреждали – Главное – не обижайте Коржавина!
Разыскал Ариэля и вручил ему большую, довольно тяжелую коробку. - Играй, - сказал он. Мальчик смутился.
– Я долго наблюдал и вдруг… – Поменьше наблюдай, – успела вставить Муся.
Быстрая музыка догоняла его на поворотах. Затем мы снова шли по набережной.
Тут я неожиданно все понял. – Так это вы, – говорю, – для меня коньяк заказывали? И бренди?
Мне казалось, что я не должен радоваться. Не должен открыто выражать свои чувства.
Конферансье Зацепин нетактично обращался с женщинами. Гример Сидельников вообще предпочитал мужчин.
– Что угодно. Ты мужик культурный, образованный. – Ладно, попытаюсь. – С меня ящик водки…
Более того, если бы они попытались выйти за пределы, диктуемые им функцией, карательная машина уничтожила бы их самих.
– Тут все живет и дышит Пушкиным, – сказала Галя, – буквально каждая веточка, каждая травинка.
А кинодраматург Шапиро, будучи евреем, держался с невероятным апломбом.
В сгущавшихся сумерках река была почти невидима. Но близость ее ощущалась.
Под ногами у меня валялся рваный башмак. Печальная серая кошка балансировала на остром гребне. Я спросил
- Зачем? - говорил он, срывая пластиковую ленту. - Не беспокойтесь. Она найдется... А потом
– Говорят, ты стал писателем? Я растерялся. Я не был готов к такой постановке вопроса.
Я начал зашнуровывать ботинки. – Ты куда? – Прогуляюсь. Куплю сигареты. – А как же Габович?
Такие же, как в ресторане. Настолько, что меня слегка затошнило. Я опустился в кресло, достал сигареты.
Доносились возгласы и хохот. Мать зашла туда и говорит – Как вам не стыдно! Ведь Григорий Михайлович умер.
– Почему я должен его обижать?! Я люблю стихи Коржавина, ценю его публицистику. Меня импонирует его прямота…
То есть совершалась драма, порок в которой был наказан. Затем арестовали деда – просто так.
Показывать Тасе, как она мне дорога. Я притворялся сдержанным.
Уж лучше бы она спросила «Ты гений?» Я бы ответил спокойно и положительно.
– Я долго наблюдал, и вдруг меня сегодня осенило. Все это хорошо для молодых. А кто постарше, тем обидно.
Толкаю его в бок через полчаса – Вот слушай. Начнется собрание.
В ответ старик приподнимает шляпу. – Значит, не существует, – кричу, – добрых волшебников?
Так и ждешь, что он выйдет сейчас из‑за поворота… Цилиндр, крылатка, знакомый профиль…
Неоновые огни делали лица прохожих строгими, чистыми и таинственными. Я проводил Тасю до ворот.
- К тому же это, в общем, другая машина. Капот не открывается. - Капот? - переспросил Григорий Борисович.
– Бывали раньше на крыше? – Никогда в жизни, – ответила Таня. Добавив
Минуту или две просидел в одиночестве. Затем одна из портьер шевельнулась.
Им тоже хочется, чтоб все просвечивало. И чтоб при этом совершенно не болталось.
– Но я всегда ужасно завидовала Терешковой…
Было бы скучным педантизмом спрашивать, кто считает критерием качества литературных персонажей желание с ними познакомиться, какие толстовские басни составляют тысячи страниц, почему «каторга, ссылка, солдатчина» Достоевского связаны «с попытками утвердить себя во внехудожественных сферах» (ведь не сам же себя он отправил на каторгу).
Все мои друзья изнывали под бременем гениальности. Все они называли себя гениями.
Между тем из‑за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.
– Если он меня застанет, это будет долгий разговор. А мне работать надо. – Когда же ты вернешься?
Гости отвечают – Так мы же за него и пьем! Владимир Максимов побывал как‑то раз на званом обеде.
- А я и не заметил. Колеса, думаю, на месте... Дверцы, руль... - Это не та машина, - весело сказал Ариэль.
Для отца это было полной неожиданностью. Поскольку дед был явно хорошим человеком.
– Там, – говорю, – Казанский собор… За ним – Адмиралтейство… А это – Пушкинский театр… Мы подошли к ограде.
Хотя догадывался, что утаить любовь еще труднее, чем симулировать ее. Больше всего мне нравились утренние часы.
Это, скорее, литературные анекдоты в духе Хармса (хотя слушатели Довлатова о таком авторе, вероятно, не подозревали).
– Борька, хрен моржовый, – дико заорал он, – ты ли это?! Я отозвался с неожиданным радушием.
А вот назвать себя писателем оказалось труднее. Я сказал – Пишу кое‑что для забавы…
Далеко под нами шумел вечерний город. Улица сверху казалась безликой.
Панаев еще раз улыбнулся, как будто хотел спросить – А я?.. Вдруг я увидел Тасю.
И я придумал, – Рафа торжествующе возвысил голос, – как этого добиться. – Ну? – Прошу внимания.
Вдруг оказалось, что я иду с ней рядом по двору. В подъезде было тихо и сыро.
– Коржавин – человек очаровательный. Но он человек резкий. Наверное, Коржавин сам вас обидит.
Владимов с редкой проницательностью воспроизводит, может быть, самую дикую и в то же время характерную черту нынешней советской действительности, а именно – тот сплав ужаса и скуки, обыденности и безумия, при котором самые естественные человеческие поступки вызывают ощущение чуда, а самые фантастические события воспринимаются как повседневная рутина.
– Как только он уйдет. Подай мне знак. – Какой? – Зажги, допустим, свет в уборной.
Я тебя спрошу «Есть у вас, Бабичев, гражданская профессия?» Ты ответишь «Нет».
И теперь, после этой чрезмерной близости, равнодушие окружающих, все многообразие их далекой жизни – успокаивало нас.
Ее чуть оживляли наполненные светом трамваи. – Надо, – говорю, – выбираться отсюда.
Ее вел под руку довольно мрачный турок.
За шахтой лифта стояла детская коляска на высоких рессорах. Блестела изразцовая печь.
Старуха надевает лифчик. Прикрепляет к лифчику резиновый сосок. Затем натягивает кофту. – Ну и что?
Давал его великий князь Чавчавадзе. Среди гостей присутствовала Аллилуева. Максимов потом рассказывал
В читальном зале было двое посетителей. Оба поглядывали в нашу сторону. Не потому, что узнавали вдову Черкасова.
И положил ее в коробку. Поролоновые крепления вставил. Ленту приклеил на старое место.
Я скажу «Так что ему после армии – воровать?» А дальше все зашумят, поскольку это больная тема.
Разумеется, у деда были слабости, но мало. Притом сугубо личного характера. Он много ел…
– Свет в уборной и так постоянно горит. – Тогда потуши. – Лучше я повешу на окно вот эту тряпку. – Ладно…
Еще один подонок застал меня врасплох. Вечно не успеваю сосредоточиться…
Скорее потому, что ощущали запах французских духов. Она сказала – Знаешь, мне давно хотелось написать о Коле.
– А то, что все просвечивает и совершенно не болтается. – И ты намерен эту гадость продавать? – спросила Муся.
Оттуда выступил мужчина лет тридцати шести и с глубокой укоризной произнес – Разве я предложил вам сесть?
Так постепенно норма становится исключением из всех правил, а трагический гротеск приобретает будничные и привычные очертания.
Мы выходили из дома. Шли по освещенной фонарями улице. Завтракали в кафе на площади Мира.
За мутными стеклами видна была гранитная набережная. На другом берегу возвышался силуэт подъемного крана.
Что‑то наподобие воспоминаний. – Напишите. – Боюсь, что у меня нет таланта.
Голова его была накрыта абажуром, который при детальном рассмотрении оказался феской.
В такие минуты я чувствовал себя почти уверенно.
– Почему же именно меня? – Потому что Коржавин всех обижает. Вы не исключение. – Зачем же вы меня предупреждаете?
– По‑вашему, драка уже кончилась? – Не думаю… Как вы сюда попали? Ну, в эту компанию? – Через бывшего мужа.
Может, в этом шуме тебя и оправдают… – Слушай, – просит Бабичев, – ты напиши мне, что говорить. А то я собьюсь.
Наш прадед Моисей был крестьянином из деревни Сухово.
– В неограниченном количестве. Ведь это же иллюзия! Я буду торговать иллюзиями по сорок центов штука.
- Может, сойдет? - упавшим голосом выговорил писатель. - Вы не беспокойтесь. Подумаешь, машина.
Хотя всем знакомым нравились мои письма. – Вот и напишите длинное письмо. – Самое трудное – начать.
– Я знал, что ты приедешь, – не унимался Гурьянов… Впоследствии мне рассказали такую историю.