rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Матейка перебирается к Далматову. Рувимчик занимает комнату Матейки. Матейка сказал
Изображение Ленина обязательная принадлежность всякого номенклатурного кабинета.
Типа отдельной колбасы. Гурин усмехнулся – Думаешь, мы еще помним, как она выглядит? В смысле – колбаса…
Надеюсь, все будет хорошо. Здоровая мать… Такая полная блондинка, отвлекся доктор.
Потом я обогнул двухэтажное серое здание. Больнично‑кухонные запахи неслись из его распахнутых дверей.
Руинами древней крепости стояли холмы. В отдалении рокотало невидимое море. Покачивали кронами сосны.
Может быть, это кризис? Если да, то какой именно? Экономический, творческий, семейный?
Ты – моя самая большая неприятность. – Хочешь деревенского сала? – Нет. Знаешь, чего я хочу? – Догадываюсь…
Я знал единственное исключение, да и то частичное. У меня был приятель Авдеев.
Кора на их желтоватых параллельных стволах шелушилась.
Так, что даже в коридоре было слышно. Маруся удивилась – Я и не подозревала, что вы знаете такие слова.
В том числе – шофер автомобиля, который дремал на заднем сиденье. Через полчаса они сшибли мотоциклиста.
Говорил на тему безграничного оптимизма советской литературы.
– Я готов принести эту жертву. Я согласен переехать к Далматову.
Уникальная память и безмерная жажда знаний – в сочетании – творили чудеса.
Ответственный секретарь молодежной газеты. У него был отец, провинциальный актер из Луганска.
Никаких объявлений, плакатов, киосков и мусорных баков. Торжественный союз воды и камня. Тишина.
Я спросил у какого‑то парня – Что это? Парень мне ответил – Пищеблок…
Короче, телевидение закрылось, не успев родиться. Лелика с Маратиком все еще разыскивают обманутые подписчики.
Годами играл Ленина в своем драмтеатре. Так Авдеев ловко вышел из положения.
Тот умер, не приходя в сознание. Участники поездки были в истерике. А брат мой, наоборот, протрезвел.
Таня снова плакала. Говорила такое, что я все думал – не разбудить бы хозяина. То – то он удивится…
Но тут выявилось поразительное обстоятельство.
Эмиграция была для Лоры и Фимы свадебным путешествием. Они решили поселиться в Нью‑Йорке.
И не тот, кто побеждает страх. А тот, кто его не ведает. Свобода, Пауль, функция организма!
– Разговорчики, – сердился замполит… Слухи о нашем драмкружке распространились по лагерю.
Укрепил над столом громадный фотоснимок папа в роли Ильича.
Мужа Джеральдин Ферраро обвинили в жульничестве. А у нас в районе жизнь текла спокойно.
Вы‑то, говорю, сами женаты? Конечно. И дети есть? Сын. Не задумывались, что его ожидает?
И с некоторой поспешностью вешаю трубку. Тася спрашивает – Это была твоя жена? Я ее не узнала. Извинись перед ней.
Через год довольно сносно заговорили по‑английски.
Мы выехали на главную кладбищенскую аллею. Ее пересекали тени сосен. Шофер затормозил.
Затем вышел на трибуну грузинский писатель Кемоклидзе
О том, чтобы заручиться моим согласием, не было и речи. Мистер Хиггинс сказал – Решено.
Исчезновение двух бизнесменов сопровождалось фельетонами в русской прессе.
А потом запахло гарью. Моя импортная кепка густо дымилась. Я выключил лампу, но было уже светло.
Фима записался на курсы бухгалтеров, Лора поступила в ученицы к маникюрше. Дела у них шли прекрасно.
Этими качествами натура Митрофанова целиком и полностью исчерпывалась.
Вот и хорошо, подумал я. Кризис – это лучшее время для перестройки. И пошел к Абрикосову за щенком.
Вопрос предыдущему оратору.
Отношение к пьесе и вождям революции было двояким. Ленина, в общем‑то, почитали, Дзержинского – не очень.
Фима с Лорой ездили в Бразилию. Сказали – не понравилось.
Через несколько месяцев оба получили работу. Фима устроился в богатую текстильную корпорацию.
Фельетонисты выражали уверенность, что Лелик и Маратик засланы госбезопасностью.
А что мне думать? Я прекрасно знаю, что его ожидает. Его ожидает лагерь строгого режима.
Распахнулась железная дверь. За нами колонной выстроились автобусы. Подошел распорядитель Сколько вас?
Он действовал решительно и четко. А именно, все‑таки поехал за самогоном. Это заняло пятнадцать минут.
Лора трудилась в парикмахерской с американской клиентурой. Она говорила
Через минуту я заметил в траве бурые рельсы узкоколейки. Прошел еще метров тридцать.
В столовой один нарядчик бросил Цурикову – Нашел ты себе работенку, Мотыль! Чекистом заделался.
Цель – разложение капиталистической системы изнутри. Один из фельетонов назывался
Клеенка на столе блестела. – В девять тридцать, – сказала моя жена, – идет первый автобус. А следующий – в четыре.
Она мне нравится. Такая неприметная… Мы выпили по чашке кофе. Я должен был ехать на конференцию.
Слушаю вас откликнулся Наровчатов.
Я немедленно позвоню Рувиму Ковригину. Кстати, где он сейчас? В Чикаго? В Нью‑Йорке?
Другими качествами Митрофанов не обладал. Он родился гением чистого познания.
– Русских мы практически не обслуживаем. Для этого у нас слишком высокие цены.
Трое, говорю. Нужно еще троих. Я понял, что гроб это все еще наша забота.
Тася появилась рано утром. Причем довольно бодрая и требовательная. Спросила почему я не заказываю кофе?
Тебе этого не понять! Ведь ты родился свободным, как птица! Я понимаю, отвечал капитан…
Я беседовал с адвокатом. Уже и подписку взяли… Теппе говорил спокойно и просто.
Вроде не придраться как бы и Ленин, а все‑таки папа… …Туронок все шагал между бюстом и радиолой.
«Крайм родной, навек любимый!..» Бухгалтер Фалькович сказал – Подамся в управдомы.
Хозяин фотоателье Евсей Рубинчик вместо новой техники купил эрдельтерьера.
И тут я увидел моих однокурсников – Зайченко с Лебедевым.
Я должна еще Машу забрать… – Я тебя бесплатно отправлю. В десять уезжает трехдневка «Северная Пальмира».
Лора зарабатывала пятнадцать тысяч в год. Фима – вдвое больше. Вскоре они купили собственный дом.
Я хочу спросить насчет Байрона.
В ответ Цуриков молча ударил его черпаком по голове… Нарядчик упал. Стало тихо.
И действительно, пошел работать супером в Асторию. Замужняя секретарша улетела к дочке в Торонто.
Как будто речь шла о заурядном положительном явлении. Дело Солдатова? Что? не понял доктор.
Около двенадцати ночи Буш спустился по трапу. Он то и дело замедлял шаги, вскидывая кулак «рот фронт!».
Около автобусов толпились люди с венками и букетами цветов. Неожиданно грянула музыка.
Затем он щедро наделил самогоном всех участников поездки. В том числе и слегка протрезвевшего шофера.
Он был молодой?
Первая же его курсовая работа осталась незавершенной. Более того, он написал лишь первую фразу.
Вижу прореха на месте. Если можно так выразиться… Если у позора существует законное место…
Рекламный агент стал торговать магнитофонными записями.
Или, может быть, на вилле Ростроповича? – Я здесь, – сказал Рувим Ковригин, нехотя поднимаясь. Все опять зашумели
Лемкус, голосуя на собрании баптистов, вывихнул плечо.
Где хранятся мои сигареты? А главное, как поживает наш щенок? Я тоже спросил – А где Роальд Маневич?
У Таси были какие‑то другие планы. Она спросила – Кстати, у тебя есть деньги? – Ты уже интересовалась. Есть.
– Думаешь, это удобно? – Вполне. У них громадный «Люкс‑Икарус». Всегда найдется свободное место.
Я вернулся к бедственному, но родному положению свободного художника.
Это был маленький кирпичный домик в Форест‑Хиллсе. Жилье в этом районе стоило тогда не очень дорого.
Ваш сын деятель эстонского возрождения? Мой сын, отчеканил Теппе, фарцовщик и пьяница.
Первый могучий аккорд сопровождался эхом. К нам присоединилось трое здоровых ребят.
Потом угрюмые возчики с лесоповала заявили Цурикову – Помой черпак. Не в баланду же его теперь окунать…
Да, удивился Наровчатов, Байрон погиб сравнительно молодым человеком.
Тот снова задремал. Лишь тогда брат позвонил в милицию. Вскоре подъехала оперативная машина.
Вернее – начало первой фразы. А именно «Как нам известно…» На этом гениально задуманная работа была прервана.
(Это имя с ненужной отчетливостью запечатлелось в моей памяти.) Ответ был несколько расплывчатый
– Может, надо водителя отблагодарить? – Это мое дело. У нас свои расчеты… Ладно, я пошел за молоком.
И я могу быть за него относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме… Мы помолчали.
Охранник работает телохранителем у Якова Смирнова. Говорят, Смирнов его побаивается.
Жили здесь в основном корейцы, индусы, арабы. Фима говорил – С русскими мы практически не общаемся…
В известных, разумеется, пределах. – Мне необходимо что‑то купить. – Что именно?
Еще один вопрос насчет Байрона.
Они шли в толпе работяг, предводительствуемые бригадиром. Заметив меня, начали кричать – Вот он! Вот он!
Внештатники из молодежной газеты. С одним из них я часто играл в пинг‑понг. Мы вытащили гроб.
Гешу то и дело спрашивали – Ну, а ты, шнырь, кого представляешь? Крупскую? На что Геша реагировал уклончиво
– Штаны надень. – Это мысль… Надежда Федоровна уже хлопотала в огороде.
– Маневич – это такая же фикция, как и все остальное! Я напомнил Тасе, который час. Сделал попытку уснуть.
– Ковригин! Ковригин! – Я тут проездом, – сказал Ковригин, – живу у одного знакомого. Гостиница мне ни к чему.
Натан Зарецкий гневно осудил в печати местный климат, телепередачи Данка Росса и администрацию сабвея.
Фима и Лора полюбили свой дом. Фима собственными руками починил водопровод и крышу. Затем электрифицировал гараж.
Потом развернулись и заняли место в голове колонны. Звучал похоронный марш Шопена.
Когда‑то я работал фельдшером на островах. Затем сражался в эстонском корпусе.
Затем растопыривал пальцы, что означало «виктори!». Победа!.. Капитан с пониманием глядел ему вслед…
Матейка воскликнул – Ура! Мне не придется жить с Далматовым! Я тоже вздохнул с облегчением.
– Да так… Рабочего паренька… в законе… И только Гурин с важностью разгуливал по лагерю.
Бригадир вяло поинтересовался – Где ты пропадал? – Искал, – говорю, – четвертый холодильник. – Нашел?
Лора тем временем покупала занавески и керамическую утварь. Дом был уютный, красивый и сравнительно недорогой.
Есть умение видеть, подмечать… Будем откровенны, культурный уровень русских журналистов в Эстонии, что называется, оставляет желать лучшего.
Вернее, притворился, что сплю. Но тут проснулась собачонка. Вытянула задние лапы.
Митрофанов вырос фантастическим лентяем, если можно назвать лентяем человека, прочитавшего десять тысяч книг.
Был обнаружен труп, разбитый мотоцикл и четверо пьяных людей. Причем мой брат оказался самым трезвым.
На следующий день Буш появился в редакции. Он был возбужден, но трезв.
Журналист Зарецкий, с которым Лора познакомилась в ХИАСе, называл его «мавзолеем».
Над картофельной ботвой возвышался ее широкий зад. Она спросила – Это что же, барышня твоя? – Жена, – говорю.
Медленно идти с тяжелым грузом это пытка. Я устал. Руку сменить невозможно.
Байрон обладал чрезвычайно эффектной внешностью.
Ковригин неожиданно возвысил голос – Плевать я хотел на ваш симпозиум. Все собравшиеся здесь – банкроты.
– Пока нет. – Тогда пошли с нами. – А как же накладные? – Какие накладные?
Затем присела, оросив гостиничный ковер. Несколько раз торжествующе пискнула.
Старик явно завидовал чужому благополучию… Лора и Фима были молодой счастливой парой.
Маруся оказалась в пустой квартире и без денег. Раза два я возил ее на своей машине по каким‑то учреждениям.
Он научился выговаривать по‑ленински – Вегной догогой идете, товагищи гецидивисты!..
Его сигареты распространяли благоухание. Авторучка «Паркер» выглядывала из бокового кармана.
Западное общество морально разложилось. Эмиграция – тем более.
Счастье было для них естественно и органично, как здоровье.
Быковер сдавленным голосом вдруг произнес Тяжелый, гад… Пошли быстрее, говорю.
– Не похоже. Уж больно симпатичная. Женщина насмешливо оглядела меня – Хорошо мужикам.
Лейтенант Дудко спосил – Кто из вас шофер? Брат указал на спящего шофера.
Буш отдал статью машинисткам.
Им казалось, что всяческие неприятности – удел больных людей.
– Откровенно говоря, все, кроме зубной щетки. Видно, на лице моем изобразилось легкое смятение.
Митрофанов не умывался, не брился, не посещал ленинских субботников.
Наконец редактор приступил Знаете, Довлатов, у вас есть перо! Молчу, от похвалы не розовею…
Добился высокого положения. Не знаю, как это вышло. Я и мать положительные люди, а сын отрицательный…
– Похож, – говорили зеки, – чистое кино… Хуриев с каждым днем все больше нервничал.
– Которые я должен был забрать у Мищука. В этот момент бригадира остановила какая‑то женщина с портфелем
И еще один вопрос насчет того же Байрона.
Лора и Фима слышали, что некоторым эмигрантам живется плохо.
Мы зашагали чуть быстрее. Оркестр увеличил темп. Еще быстрее. Идем, дирижируем. Быковер говорит
Называлась она длинно и красиво «Я вернусь, чтобы снова отведать ржаного хлеба!» Статья начиналась так
Значительные события могут произойти только в России! Хиггинс миролюбиво заметил
Чем страшнее, тем у него жена красивше. – Что же во мне такого страшного? – На Сталина похож…
«Капитана Пауля Руди я застал в машинном отделении. Торговое судно „Эдельвейс” готовится к отплытию.
Того положили в оперативную машину. Остальных развезли по домам, записав адреса. Брат скрывался трое суток.
И наконец припала к античным Тасиным сандалиям. – Прелесть, – сказала Тася, – настоящий мужчина.
Изношенные механизмы требуют дополнительной проверки.
Раздобыл ей кое‑что из мебели. Подарил наш старый телевизор. Что еще я мог для нее сделать?
Сталина в деревне не любили. Это я давно заметил.
– Ладно, – слышу, – не пугайся. Я могу использовать «америкен экспресс». – Это мысль, – говорю.
Геша ходил вразвалку, разговаривал отрывисто, то и дело поправляя несуществующий маузер.
– Товарищ Мищук? – Да, – ответил бригадир. Я подумал – бред какой‑то…
Темпы идейного роста значительно, я бы сказал, опережают темпы культурного роста. Вспомните минувший актив.
Аркадий Лернер приобрел на гараж‑сейле за три доллара железный вентилятор, оказавшийся утраченным шедевром модерниста Кирико.
– Да ведь это же и есть тема нашего симпозиума. Вечером нам показывали достопримечательности.
Сейчас уроню. И громче Смените нас, товарищи… Але! Его сменил радиокомментатор Оя.
Вероятно, это были нездоровые люди с паршивыми характерами. Вроде журналиста Зарецкого. Лора и Фима жили дружно.
Лебедева почти беспрерывно всхлипывала даже на основной работе.
Босса интересует только прибыль, жалуется капитан. Двадцать раз я советовал ему заменить цилиндры.
Видно, хорошо помнили коллективизацию и другие сталинские фокусы.
Пока не выветрился алкоголь. Затем он явился в милицию с повинной.
Потом звонили из моей конторы. Секретарша прочитала мне телекс из главного офиса в Кельне.
Не возвращал долгов и не зашнуровывал ботинок. Надевать кепку он ленился. Он просто клал ее на голову.
Неплохо бы и его выслушать. Слушать его невозможно. Говорю ему «Юра, за что ты меня презираешь?
Они жили так хорошо, что Лора иногда восклицала – Фимка, я так счастлива!
Глава шестая Биография теткиного мужа Арона полностью отражает историю нашего государства.
Сам я ко всему этому равнодушен. Особенно к музеям. Глупо держать в помещении больше одной картины Рембрандта…
Там среди прочего было загадочное распоряжение
Женщина между тем вытащила из портфеля бюст Чайковского. Протянула бригадиру голубоватую ведомость
Того и гляди лопнут прямо в открытом море. Сам‑то босс путешествует на яхте.
Зяма Пивоваров в магазине «Днепр» установил кофейный агрегат.
В конце аллеи чернела прямоугольная могила. Рядом возвышался холмик свежей земли.
Не разводиться же мне было по такому случаю! Иногда мы сталкивались на улице.
Она поправилась так, что уже не застегивала молнии на импортных коричневых сапожках.
Вот бы поучиться у безграмотных крестьян нашей творческой интеллигенции.
Сначала он был гимназистом. Потом – революционным студентом. Потом – недолгое время – красноармейцем.
«Сократить на двенадцать процентов количество авторских материалов». Я стал думать, что это значит.
А мы тут загораем, как черти в преисподней…» Конец был такой «Капитан вытер мозолистые руки паклей.
Они жили так хорошо, что даже придумывали себе маленькие неприятности. Вечером Фима, хмурясь, говорил
Музыканты расположились полукругом. Дождавшись паузы, мы опустили гроб. Собравшиеся обступили могилу.
В колхоз – не поехал. Взял и не явился без уважительной причины. Из университета Митрофанова отчислили.
Единственный мужчина в этом городе. – Вынужден тебя разочаровать, – говорю, – но это сука. – Ты уверен?
Говорят, в ленинградском Дворце искусств аплодировали, когда Сталин появился на экране.
Глупо было расспрашивать на что ты живешь? Вероятно, ей удалось добиться какого‑то пособия.
Толстиков в передовой, заметьте, указывает «…Коммунисты фабрики должны в ближайшие месяцы ликвидировать это недопустимое статус‑кво…» Репецкий озаглавил сельскохозяйственную передовицу «Яйца на экспорт!»… Как вам это нравится?
Распорядитель и его помощники сняли крышку гроба. Я убедился, что галстук на месте, и отошел за деревья.
Число авторских материалов на радио было произвольным. Зависела эта цифра от самых разных факторов.
Даже Цуриков и тот слегка преобразился. Им овладело хриплое чахоточное покашливание.
– Знаешь, утром я чуть не сбил велосипедиста. Лора делала испуганные глаза – Будь осторожнее.
Шофер к этому времени, естественно, протрезвел. Его содержали в камере предварительного заключения.
Ефим Г. Друкер переименовал свое издательство в «Невидимую книгу».
Потом – как это ни фантастически звучит – белополяком. Потом опять красноармейцем, но уже более сознательным.
Борода его лоснилась от мазута. Глиняная трубка оттягивала квадратную челюсть. Он подмигнул мне и сказал
Маруся говорила, что Левушка болеет. Что она пытается давать уроки музыки.
Ребята с телевидения начали устанавливать приборы. Свет ярких ламп казался неуместным.
Прошу тебя – будь осторожнее. – Не беспокойся, Лорик, у меня прекрасная реакция!
Я‑то всегда его ненавидел. Задолго до реформ Хрущева. Задолго до того, как научился читать.
Друзья пытались устроить его на работу. Некоторое время он был личным секретарем академика Фирсова.
– Распишитесь. Это за второй квартал. Бригадир расписался, взял Чайковского за шею, и мы направились дальше.
Сначала нам показывали каньон, что‑то вроде ущелья. Увязавшийся с нами Ковригин поглядел и говорит
Что значит – двенадцать процентов от несуществующего целого?
Запомни, парень! Свобода как воздух.
Зато он перестал чесаться. Наступил день генеральной репетиции. Ленину приклеили бородку и усы.
– А у велосипедиста? – спрашивала Лора… Бывало, что Фима являлся домой с виноватым лицом.
Он был уверен, что спьяну задавил человека. Тут явился брат и сказал, что машину вел он.
Когда гражданская война закончилась, дядя Арон поступил на рабфак.
Около высокой платформы темнел железнодорожный состав.
– Ты расстроен, – спрашивала Лора, – в чем дело? – А ты не будешь сердиться? – Говори, а то я заплачу.
В этом – мамина политическая заслуга. Мать, армянка из Тбилиси, неизменно критиковала Сталина.
Кленский не знает, что такое синоним. Несколько интимно… Короче. У вас оригинальный стиль.
Вся эта история напомнила мне далекие армейские годы. Я служил тогда в лагерной охране.
Предполагает открыть небольшой детский сад. Я почти не слушал.
Для этой цели был временно освобожден из карцера фальшивомонетчик Журавский.
– Под Мелитополем таких каньонов до хрена! Мы поехали дальше.
Поначалу все шло замечательно. Он часами сидел в библиотеке Академии наук. Подбирал для Фирсова нужные материалы.
Ты дышишь свободой и не замечаешь ее… Советским людям этого не понять.
– Зачем же вы указали на Крахмальникова Юрия Петровича? – рассердился лейтенант.
В траве чернели провода. Ко мне подошли Быковер и Альтмяэ. Очевидно, нас сплотила водка. Мы закурили.
Как ты думаешь, почему меня, скромного фельдшера, назначили главным врачом?..» А он и отвечает «Потому что всех твоих умных коллег расстреляли…» Как будто это я их расстрелял…
Караваев написал статью в защиту террориста и грабителя Буэндиа, лишенного автомобильных прав.
– Поклянись, что не будешь сердиться. – Говори. – Только не сердись. Я купил тебе итальянские сапожки.
Ведь они родились свободными, как птицы.
– Как в тебе. – А мне казалось… – Ты ее с кем‑то перепутала. Возможно, с Роальдом Маневичем… – Значит, это – она?
У него была твердая рука и профессиональный художественный вкус.
Затем он стал нэпманом и, кажется, временно разбогател. Затем кого‑то раскулачивал. Затем он чистил ряды партии.
В таких делах, если начнешь прислушиваться, одно расстройство.
Помню, нарядчик сказал одному заключенному – Бери лопату и копай! – Чего копать‑то?
Платформа вела к распахнутым дверям огромного склада.
Правда, в довольно своеобразной форме. Она убежденно твердила «Грузин порядочным человеком быть не может!..»
А меня поймет только рыба, выброшенная на берег… И потому я вернусь!
Охотно делился уже имеющимися в памяти сведениями. Престарелый ученый ожил.
Затем его самого вычистили. За то, что он был нэпманом… На собрании мой дядя произнес речь. Он сказал
Распорядитель потребовал тишины. Заговорил первый оратор с вельветовой новенькой шляпой в руке.
– Ненормальный! Мы же договорились, что будем экономить. Покажи… – Мне страшно захотелось.
Не хватает какой‑то внутренней собранности, дисциплины… В общем, пора браться за дело.
– Тебе сказали русским языком – бери лопату и копай! – Да что копать‑то? Что копать? – Не понимаешь?
Я вернусь, чтобы снова отведать ржаного хлеба! Душистого хлеба свободы, равенства и братства!..»
Гурин сначала хотел отпустить натуральную бороду. Но опер сказал, что это запрещено режимом.
Около дверей прогуливался человек в зеленой кепке с наушниками.
– Если вы меня исключите, я должен буду рассказать об этом жене. Что вызовет дикий скандал. Короче, решайте сами…
Бедняжка! Знала бы, что ее ожидает в жизни. И затем – Я хотела назвать его – Пушкин. Теперь назову ее Белла.
Неплохо, сказал редактор, живо, убедительно.
В крытку захотел? Бери лопату и копай!.. Самое удивительное, что заключенный взял лопату и пошел копать…
Я вернулся, стараясь не расплескать молоко. Таня встала, умылась, застелила постель.
Осмотрели сельскохозяйственную ферму жилые постройки, зернохранилище, конюшню. Ковригин недовольно сказал
Баранов, Еселевский и Перцович обменяли ланчонет на рыболовный катер. Муся не звонила с октября.
– Вы спросили, кто шофер, я и ответил… – Где же вы пропадали трое суток? – Я испугался… Я был в шоке…
Как говорится, беспомощный беспомощному – не помощник… Тут как раз и появился этот латиноамериканец.
За месяц до спектакля артистам разрешили не стричься.
Я поступил таким же образом. Продиктовал нашей секретарше ответный телекс
Единственное, что меня смущает… Он действительно говорил нечто подобное? Буш удивился
Товарищи подумали и решили «Исключить!» Затем его, правда, восстановили. Мало того, дядя Арон так и не сидел.
Я всего добился упорным трудом. У меня была нелегкая жизнь. Сейчас я занимаю высокое положение.
Он предложил Володе совместно разрабатывать теорию диатонального гидатопироморфизма.
«Количество авторских материалов сокращено на одиннадцать и восемь десятых процента».
Михал Иваныч, кряхтя, чинил бензопилу. Ощущался запах дыма, травы и прогретого солнцем клевера.
Фальшивая гримаса на лице моего брата выражала хрупкость психики.
Гурин остался при своей достоверной исторической лысине. Геша оказался рыжим.
Выходить, как говорится, на простор большой журналистики. Тут есть одно любопытное соображение.
Он стал административным работником. Он был директором чего‑то. Или заместителем директора по какой‑то части…
Галифе его были заправлены в узкие и блестящие яловые сапоги. Он резко повернулся к нам.
А что еще он мог сказать? Впрочем, да, конечно, отступил редактор… Статья была опубликована.
Ходили слухи, что она работает в каком‑то непотребном заведении.
Затем добавил «Что положительно отразилось на качестве». В борьбе с абсурдом так и надо действовать.
Затем выступали другие. Бодро перекликались мальчики с телевидения. Прямая трансляция, сказал Быковер.
У Цурикова образовался вполне уместный пегий ежик.
На следующий день Буша вызвали к редактору. В кабинете сидел незнакомый мужчина лет пятидесяти.
(Или чего‑то в этом роде.) Академик сказал – Записывать будете вы. Я близорук. На следующий день Митрофанов исчез.
– Наши лошади в три раза больше! – Это пони, – сказал мистер Хиггинс. – Я им не завидую.
Зазвонил телефон. У аппарата, выговорил Теппе, отлично. Затем перешел на эстонский.
И цвет оригинальный… Такой коричневый… В субботнее утро Фима и Лора долго завтракали. Потом ходили в магазин.
Реакция должна быть столь же абсурдной. А в идеале – тихое помешательство. Потом я отправился на заседание.
Я разлил молоко, нарезал хлеб, достал зеленый лук и крутые яйца. Таня разглядывала мою загубленную кепку.
Его лицо выражало полное равнодушие и одновременно крайнюю сосредоточенность.
Редактор как бы отодвинулся в тень.
Тася оставалась в гостинице. Когда я уходил, она сворачивала тюрбан из моей гавайской рубашки.
Он ленился записывать. Несколько месяцев бездельничал. Прочитал еще триста книг.
Сталина мой дядя обожал. Обожал, как непутевого сына. Видя его недостатки.
Мужчина же при всей его невыразительности распространился широко и основательно.
В честь Ахмадулиной. Я подумал – Таська не меняется. Да так чаще всего и бывает.
Точнее говоря, не появился, а возник. Возник из хаоса чужой, заморской, непонятной жизни. Что его породило?
На заседании общественно‑политической секции выступал Аркадий Фогельсон, редактор ежемесячного журнала «Наши дни».
– Естественно, – заметил Хиггинс, – это могло бы показаться странным. Затем мы побывали в форте Ромпер.
Одели Ленина в тесный гражданский костюмчик, что соответствовало жизненной правде.
Он заполнил собой все пространство номенклатурного кабинета.
Человек рождается, страдает и умирает – неизменный, как формула воды аш два о.
– Такого испугаешь! – не поверил лейтенант. Затем спросил – Вы были пьяны? – Нисколько, – ответил мой брат.
За день я побывал в трех местах. При этом наблюдал три сенсационные встречи. Первая имела место в Дановер‑Холле.
Пластинки с речами генералиссимуса хранились в красных альбомах.
Даже гипсовый бюст Ленина на обтянутом кумачом постаменте уменьшился в размерах.
– Хочешь, поставлю кожаную заплату? – Зачем? Уже тепло. – Я тебе новую пришлю. – Нет, серьезно, что тебе прислать?
Из Пайдеского района сообщают… Некая Пейпс дала рекордное количество молока… Пейпс это корова?
Ознакомились с какой‑то исторической мортирой. Ковригин заглянул в ее холодный ствол и отчеканил
Речь шла о сантиметрах и килограммах. Ну, вот, сказал он, родила из девятой палаты.
Его нейлоновый плащ издал шелест газетной страницы. Бригадир спросил его – Ты сопровождающий?
Говорил Фогельсон примерно то же, что и все остальные. А именно, что «Советы переживают кризис».
Затем добавил Меня‑то лично похоронят как собаку. Эпидстанция не допустит, реагировал Альтмяэ.
Меняются только актеры, когда выходят на сцену. Да и то не все, а самые лучшие. Таська не меняется.
Для Геши раздобыли у лейтенанта Родичева кожаный пиджак. Цурикову выделили диагоналевую гимнастерку.
Выучил два языка – румынский и хинди. Обедал у друзей, расплачиваясь яркими пространными лекциями.
Были такие альбомы со шнурками и рельефным портретом вождя…
Потом смотрели телевизор. Потом уснули на веранде. Потом раздался звонок. Это была телеграмма из Вены.
– Сомневаюсь… Однако что‑либо доказать уже было невозможно. Участники рейса клялись, что Боря не пил.
Что эмиграция есть «лаборатория свободы». Или там – «филиал будущей России». Затем что‑то о «нашей миссии».
Однообразная вибрирующая музыка, долетающая из транзисторов?
Мол, чуть ли не снимается в порнографическом кино. Я раза два звонил, но безуспешно. Телефон за неуплату отключили.
Ему дарили поношенную одежду… Затем Митрофанова пытались устроить на Ленфильм.
Четыре двести и пятьдесят восемь сантиметров. Хотите взглянуть? Это не обязательно.
Дорога к смерти вымощена бессодержательными информациями.
В день генеральной репетиции Хуриев страшно нервничал. Хотя всем было заметно, что результатами он доволен.
– Откуда я знаю, что в Америке нынче дают?.. Не будем говорить об этом… Около девяти мы подошли к турбазе.
Когда Сталин оказался бандитом, мой дядя искренне горевал. Затем он полюбил Маленкова.
Странно, думал я. Как могут сочетаться порнография и бедность?!
Она все такая же – своенравная, нелепая и безнравственная, как дитя.
Об «исторической роли»… Неожиданно из зала раздался отчетливый и громкий выкрик
– То ли дело наша зенитная артиллерия! Более всего нас поразил кофейный автомат.
Пейпс это доярка. Более того, депутат республиканского Совета. У нее рекордные показатели.
Шофер отделался выговором по служебной линии. Брат поступил умно.
Водитель уже подогнал автобус к развилке. Туристы укладывали сумки и чемоданы в багажник.
– Аркаша, хрен моржовый, узнаешь?
Фамилия матери Окас. Хилья Окас. Тысяча девятьсот сорок шестой год рождения.
Вместо ответа человек пробормотал, хватаясь за голову – Бедный я, несчастный… Бедный я, несчастный…
Смешанные запахи пиццерии, косметики и бензиновой гари? Разноцветные огни, плавающие в горячем асфальте?
Он говорил – Ленин – крепкая четверка. Тимофей – четыре с плюсом. Дзержинский – тройка с минусом.
Очень даже содержательными, возмутился Быковер.
Более того, специально утвердили новую штатную единицу «Консультант по любым вопросам». Это была редкая удача.
Мужчина поглядел на Буша и еле слышно выговорил Рассказывайте. Буш раздраженно переспросил О чем?
Мы ехали по направлению к Санта‑Барбаре. Горизонт был чистый и просторный.
Нормировщица с «Пунанэ рэт». Отец Магабча… Что значит Магабча? Фамилия такая. Он из Эфиопии.
Некоторые заняли места возле окон. Я подошел к знакомому шоферу – Есть свободные места? – Для тебя – найдутся.
Маруся прилетала наутро, рейсом двести шестьдесят четыре. К семи тридцати нужно было ехать в аэропорт. Встретили ее радушно.
Он говорил, что Маленков – инженер. Когда Маленкова сняли, он полюбил Булганина.
Теперь его должны были судить уже не как пьяного за рулем. А как виновника несчастного случая.
Говорили, что у Муси, не считая Рафаэля, – пять любовников. Один из них – полковник кэгэбэ.
Я даже не поинтересовался, что у Таси было с Роальдом Маневичем. Могу поклясться – что‑нибудь фантастическое.
При этом из задних рядов направился к трибуне худой огромный человек с безумным взглядом.
Отблески витрин на бортах проносящихся мимо автомобилей?..
Бригадир довольно резко прервал его – Сколько всего?
В мореходной школе учится. Черный? Я бы сказал шоколадный. Слушайте, говорю, это любопытно.
Следователь Лариса говорила ему – Даже в кровати ты продолжаешь обманывать следствие…
Вообще, простите, с кем имею честь? Ответ был короткий, словно вычерченный пунктиром
Полина – три с большой натяжкой…
Вдоль шоссе тянулись пронизанные светом заросли боярышника. Казалось – до ближайшего жилья десятки, сотни миль.
Слово предоставили какому‑то ответственному работнику газеты «Ыхту лехт».
Митрофанов знал костюмы и обычаи всех эпох. Фауну любого уголка земли.
О встрече… Мне… Сорокин… Полковник Сорокин…
Рафаэль материализовался из общего чувства неустойчивости.
– По накладным – сто девяносто четыре тонны… Вай, горе мне… – А сколько не хватает?
На лице Фогельсона выразилось чувство тревоги. Он едва заметно рванулся в сторону, как будто хотел убежать.
Вырисовывается интернационализм. Дружба народов… Они зарегистрированы? Разумеется.
Подробности меня не интересуют. Тем более что форум заканчивается. Сегодня последний день.
Может быть, двести литров, а может быть, две тысячи… Короче много. Уточните в райкоме.
И вдруг мы увидели будку с надписью «Кофе». Автобус затормозил. Мы вышли на дорогу. Прозаик Беляков шагнул вперед.
Назвав свой чин, полковник замолчал, как будто вконец обессилев. Что‑то заставило Буша повиноваться.
Завтра утром все разъедутся по домам. И, как говорится, прощайте, воспоминания!
– Хочу жену отправить в Ленинград. – Сочувствую. Я бы свою на Камчатку отправил. Или на Луну заместо Терешковой…
Булганин обладал внешностью захолустного дореволюционного полицмейстера.
Через неделю он появился в Ленинграде. Тетка уже все знала. Она не плакала.
Из ощущения праздника, беды, успеха, неудачи, катастрофической феерии. Маруся не помнила дня их знакомства.
Но остался. Затем почти неслышным от испуга голосом воскликнул – А, Борис Петрович! Как же… Как же…
Я уловил одну фразу «Отец и дед его боролись против эстонского самодержавия».
Мельчайшие подробности в ходе доисторических событий.
Мы продумали следующую операцию. Доярка обращается с рапортом к товарищу Брежневу.
Засиделись в первую же ночь до трех часов. Ребенок спал. Телевизор был выключен. Фима готовил коктейли.
Что тоже вызывало у меня известные сомнения. Без телефона, я считал, подобный образ жизни невозможен.
Армейская служба произвела на меня более достойное впечатление, чем я ожидал.
Он ей каждый день записки пишет. И подписывается «Твой соевый батончик». Разрешите мне позвонить?
Буш начал пересказывать статью о капитане Руди. Полковник слушал невнимательно. Вернее, он почти дремал.
Внимательно прочитал инструкцию. Достал из кармана монету. Опустил ее в щель.
Восточный человек ответил – Совсем немного. Четыре тонны не хватает. Вернее, десять.
– Борух Пинхусович, – исправил человек, шагающий к трибуне, – ясно? Нет Бориса Петровича Лисицына.
Парадоксальные реплики второстепенных государственных деятелей.
А мой дядя родом был как раз из захолустья, из Новороссийска.
Не могла припомнить обстоятельств встречи. Рафаэль возник загадочно и неуклонно, как само явление третьего мира.
Это еще что такое?! поразился Альтмяэ. В Эстонии не было самодержавия.
Мои знакомые, как правило, говорили на эту тему с особым драматизмом. У меня не возникло такого ощущения.
– Линия есть, – уверял присутствовавший на репетициях фальшивомонетчик Журавский, – линия есть…
Сделайте одолжение. Звоню в редакцию. Подходит Туронок. Слушаю вас… Туронок.
Маруся и Лора сначала устроились на ковре. Лора сказала «Так принято». Затем они все‑таки перешли на диван.
Она звонила писателям, которые имели дело с милицией. Все тем же – Юрию Герману, Меттеру, Сапарову.
Он напоминал профессора, задавшего вопрос ленивому студенту. Вопрос, ответ на который ему заранее известен.
Товарищ Брежнев ей отвечает, это будет согласовано. Нужно составить письмо товарищу Брежневу.
Говорили, что Маруся возвращается на родину. И более того – она давно в Москве. Ее уже допрашивают на Лубянке.
На водителе была красивая импортная рубашка. Вообще, шоферы экскурсионных автобусов сравнительно интеллигентны.
Ну, против царизма, сказал Быковер. И царизма эстонского не было. Был русский царизм.
Есть Борух Пинхусович Фукс. Человек с минуту подержал Фогельсона в объятиях.
Наше существование было продумано до мелочей. Устав предусматривал любую деталь нашей жизни.
Генрих Францевич, только что родился мальчик. В чем дело? Кто говорит? Это Довлатов.
Самое большее – шестнадцать тонн не хватает. Бригадир покачал головой – Артист ты, батя!
Он знал, сколько пуговиц было на камзоле Талейрана. Он помнил, как звали жену Ломоносова…
Буш говорил, придерживаясь фактов, изложенных в статье. Закончил речь патетически Где ты, Пауль?
Все дни были, как новобранцы, – совершенно одинаковые.
В результате моего брата не трогали. Оставили в покое до суда. Только взяли подписку о невыезде.
Возможно, он честно любил Булганина, напоминавшего ему идолов детства. Затем он полюбил Хрущева.
Большинство из них могло бы с успехом заменить экскурсоводов. Только платили бы им значительно меньше…
(Возможно, она принимала Рафаэля за человека из домовой хозобслуги.) Какие‑то розы, брошенные в ее сторону из потрепанной автомашины.
Вы мне задание дали… А, помню, помню. Так вот, родился мальчик.
Принять участие в церемониях. Отразить их в печати… Это же по сельскохозяйственному отделу.
Характерно, что при этом наши женщины сердились. Говорили – да кому она нужна?!
Будучи застрахован от необходимости совершать поступки, я лишь выполнял различные инструкции.
Куда несет тебя ветер дальних странствий? Где ты сейчас, мой иностранный друг?!.
Что‑то щелкнуло, и в маленькой нише утвердился бумажный стаканчик. – Дарья! – закричал Беляков. – Стаканчик!
Шестнадцать тонн глюкозы двинул! Когда же ты успел? Гость объяснил – На всех станциях люди подходят.
Брат заехал ко мне в один из первых дней. Он спросил – Ты ведь служил под Ленинградом?
Вдруг я заметил, что Таня беседует с Марианной Петровной.
Митрофанов не смог заполнить анкету. Даже те ее разделы, где было сказано «Нужное подчеркнуть». Ему было лень…
В тюрьме, неожиданно ответил полковник.
Для тягостных раздумий просто не оставалось времени и сил. Тася мне не писала.
Потом, обращаясь к собравшимся, заговорил – Тридцать лет назад я стал рабкором.
– А вы что скажете? – поворачивался ко мне замполит. Я что‑то говорил о сверхзадаче и подтексте.
Вот еврейского царизма действительно не было, заметил Фима, чего нет, того нет. Подошел распорядитель
Я почему‑то всегда беспокоюсь, если две женщины остаются наедине. Тем более что одна из них – моя жена.
Завидев почтальона, я равнодушно отворачивался. Я узнал, что при штабе есть команда боксеров.
Он хлопнул газетой по столу, как будто убивая муху, и четко выговорил Пауль Руди находится в тюрьме.
Поедете спецкором. Такое задание мы не можем доверить любому. Привычные газетные штампы здесь неуместны.
Лора в десятый раз спрашивала – Зачем ты уехала, да еще с малолетним ребенком? – Не знаю… Так вышло.
Знаешь местную систему лагерей? – В общем, да. Я был в Обухове, Горелове, на Пискаревке…
Большой, здоровый… Пятьдесят восемь сантиметров. Вес четыре двести… Отец эфиоп.
Его устроили сторожем в кинотеатр. Ночная работа, хочешь – спи, хочешь – читай, хочешь – думай.
Марусе вспоминались лишь черты его давнишнего присутствия. Какие‑то улыбки на лестнице.
Мы арестовали его как изменника родины. Настоящая его фамилия Рютти. Он беглый эстонец.
Человечинка нужна, вы понимаете? В общем, надо действовать.
Возникла тягостная пауза. Не понял, сказал Туронок.
Мистер Фогельсон служил тогда в газете «Нарымский первопроходец». Я посылал ему свои заметки о людях труда.
А когда Хрущева сняли, мой дядя утратил любовь. Ему надоело зря расходовать свои чувства.
Наши советские люди. Уступи, говорят, дорогой Бала, немного винограда. А у меня сердце доброе. Бери, говорю.
Хуриев довольно кивал… Так подошло Седьмое ноября. С утра на заборе повисли четыре красных флага.
Причем, как всегда, не хватало тяжеловеса. Я возобновил тренировки. Жизнью я был, в принципе, доволен.
Протянутые Левушке конфеты за четыре цента. Был запах дорогого одеколона в лифте. Теснота между дверьми.
– Куда бы мне, по‑твоему, лучше сесть? – В Обухове, я думаю, режим помягче.
Вы Шаблинский? Он в командировке. Ах да… Готовы? Вам через одного… Альтмяэ вынул папиросы.
Все они были отвергнуты. Я спрашивал – где печататься рабочему человеку? В ответ ни звука.
Так, словно оказаться на Лубянке было честью. Говорили и про Рафаэля.
– Ну да, – кивнул бригадир, – и втюхиваешь им, значит, шестнадцать тонн государственной собственности.
На учебном пункте мной владело равнодушие. Затем оно сменилось удовлетворением и покоем.
Приподнятая шляпа. Велюровый пиджак, сигара, кремовые брюки. Кольцо с фальшивым бриллиантом.
Пятый был укреплен на здании штрафного изолятора.
Митрофанову вменялась единственная обязанность. После двенадцати нужно было выключить какой‑то рубильник.
И бросил в щель еще одну монету. Из неведомого отверстия высыпалась горсть сахара. – Дарья! – воскликнул Беляков.
Эфиоп, говорю, родом из Эфиопии… Учится здесь… Марксист, зачем‑то добавил я.
И, как говорится, отнюдь не по безналичному расчету. Восточный человек опять схватился за голову
В семидесятом году рванул на байдарке через Швецию. Обосновался в Гамбурге. Женился на Луизе Рейшвиц.
– Ну все, – говорю шоферу, – условились. Высади ее на Обводном канале. – Там мелко, – засмеялся водитель…
Досуга стало больше, зато я уставал на тренировках. Так что мне было не до переживаний.
Например, что он торгует героином и марихуаной. Что за ним который год охотится полиция.
Митрофанов забывал его выключить. Или ленился. Его уволили…
Принадлежностью данного места наряду с витриной фирмы «Рейнбоу», запахом греческих жаровен или хриплым басом Адриано Челентано.
Зажигалка не действовала, кончился бензин. Быковер пошел за спичками.
Получите командировочные, и с богом… Мы дадим телеграмму в райком… И еще. Учтите такое соображение.
Затем мистер Фогельсон перешел в областную газету «Уралец». Я развелся с женой и переехал в Кемерово.
Ленин давно умер, и снять его невозможно. Даже замарать как следует и то нелегко.
Из металлических репродукторов доносились звуки «Варшавянки».
– Знаю, что рыск! Знаю, что турма! Сэрдце доброе – отказать не могу.
Вечера я проводил за шахматами. А когда мы переехали в спортивный городок на берегу озера, увлекся рыбной ловлей.
– Понятно, когда уезжают диссиденты, евреи или, например, уголовники… – У меня было плохое настроение. – То есть?
– Короче, надо поехать и ознакомиться… Мы поехали в Обухово. Зашли в казарму. Поговорили с дневальным.
Вы пьяны? резко спросил Туронок. Откуда?! Я же на задании. На задании… Когда вас это останавливало?!
Что Рафаэль одновременно мелкий хулиган и крупный гангстер. И что кончит он в тюрьме.
Впоследствии мы с горечью узнали, что Митрофанов не просто лентяй.
Работали в этот день только шныри из хозобслуживания. Лесоповал был закрыт.
Четвертый год плавает на судах западногерманского торгового флота. Наконец совершил первый рейс в Эстонию.
Я волновался, глядя на кончик поплавка. Других переживаний мне не требуется. Хватит.
Галстук цвета рухнувшей надежды. Сначала Рафаэль был для Маруси – улицей, особенностью пейзажа.
Подводя итоги редакционного конкурса, жюри будет отдавать предпочтение социально значимым материалам.
Через минуту он вернулся на цыпочках и, жестикулируя, сказал Сейчас вы будете хохотать. Это не Ильвес.
Кто в декабре облевал районный партактив?..
Узнали, кто есть из знакомых сверхсрочников. Мы обнялись. Я познакомил их с моим братом.
То есть опять же на Лубянке, правда местного значения. Допустим, в Алькатрасе. Или как у них тут это называется?..
Мы его давно поджидали… Полковник повернулся к редактору Оставьте нас вдвоем.
Я регулярно посылал мистеру Фогельсону свои заметки. Мистер Фогельсон их неизменно отвергал.
– Мне показалось, что все уже было… Маруся хотела, чтобы ее понимали. Хотя сама она не понимала многого.
У него обнаружилось редкое клиническое заболевание – абулия. То есть полная атрофия воли.
Я подумал – сесть бы мне тоже и уехать. А вещи привезет кто‑нибудь из экскурсоводов. Вот только жить на что?
Потом выяснил, кто остался из старой лагерной администрации. – Капитан Дерябин, – ответили сверхсрочники.
Затем он наклонил голову и скорбно произнес – Слушай, бригадир! Нарисуй мне эти шестнадцать тонн.
А значит, невозможно отнять любовь… При этом мой дядя как‑то идейно распустился.
Производственные бригады остались в зоне. Заключенные бесцельно шатались вдоль следовой полосы.
– Сахар! И опустил третью монету. Стакан наполнился горячим кофе. – Дарья! – не унимался Беляков. – Кофе!
Сначала Рафаэль был обстоятельством места и времени. Затем оказалось, что Маруся сидит в его разбитом автомобиле.
Генрих Францевич, мне неловко подолгу занимать телефон… Только что родился мальчик.
Мои дела в ту пору шли неплохо. Вышла «Зона» на английском языке.
Альтмяэ выронил папиросу. То есть как? спросил я. Не Ильвес. Другой человек. Вернее, покойник…
Редактору было неловко, что его выгоняют из собственного кабинета. Он пробормотал
То есть? То есть материалам, имеющим общественное значение.
В декабре мне предоставили недельный отпуск. Я уехал в Ленинград. Остановился у тетки.
Он был явлением растительного мира. Прихотливым и ярким цветком.
Век не забуду. Щедро отблагодару тебя, джигит! Бригадир неторопливо отозвался – Это в наших силах.
Я спрашивал – где же печататься рабочему человеку? Никакой реакции.
Капитана Дерябина я хорошо помнил. Это был сравнительно добродушный, нелепый алкаш.
Мимо пробегала Галина. Быстро кивнула в сторону моей жены – Господи, какая страшненькая!.. Я промолчал.
– У тебя действительно все было – развлечения, поклонники, наряды… А ты вдруг – раз и уезжаешь.
Разве не все газетные материалы имеют общественное значение?
Последовал вопрос – Сколько? Бригадир отвел человека в сторону. Потом они спорили из‑за денег.
На радио «Свобода» увеличилось число моих еженедельных передач.
Его отец дружественный нам эфиоп. Вы хотите сказать черный? Шоколадный. То есть негр?
Он полюбил Ленина, а также полюбил Солженицына. Сахарова он тоже полюбил.
Оказавшись в центре города, чуть не заплакал. Не красота поразила меня. Не решетки, фонари и шпили.
– Мне сон приснился. – Например? – Вроде бы у меня появляются крылья.
Но мысленно поджег ее обесцвеченные гидропиритом кудри. Подошел инструктор физкультуры Серега Ефимов.
Затем мистера Фогельсона назначили редактором журнала «Советские профсоюзы».
Что они возвращаются из ресторана «Дель Монико». Что Левушка уснул в машине.
Бригадир рубил ладонью воздух. Так, будто делал из кавказца воображаемый салат.
Такой Ленинград отлично воспроизведен на коробках фабрики Микояна.
Фима, ты вообще соображаешь? Я тебе говорю не Ильвес. И даже не похож. Что я, Ильвеса не знаю?!
Не может хризантема сама себя окучивать и поливать… Наконец Митрофанов услышал о Пушкинском заповеднике.
А дальше – как будто я пролетаю над городом и тушу все электрические лампочки.
Да, я как раз собирался посмотреть иллюстрации. И вышел. Полковник обратился к Бушу
Заключенные таскали у него сигареты. Когда я служил, Дерябин был лейтенантом. Мы позвонили в зону.
Туронок поглядел на меня с едва заметным раздражением В какой‑то мере да.
С этим Ленинградом мы как будто и не расставались.
Разбитый «крайслер» я сменил на более приличную «импалу». Стал задумываться о покупке дачи. И так далее.
Дарья Владимировна с любовью посмотрела на мужа. Затем с материнской нежностью в голосе произнесла
Тот хватался за голову и бегал вдоль платформы. Наконец бригадир вернулся и говорит
– Лампочки? – заинтересовался Фима. – Ясно. По Фрейду – это сексуальная неудовлетворенность.
– Я извиняюсь, – сказал он, – это вам. И сунул Тане банку черники. Нужно было прощаться. – Звони, – сказала Таня.
Довлатов, исполненным муки голосом произнес Туронок, Довлатов, я вас уволю… За попытки дискредитировать все самое лучшее… Оставьте в покое своего засранного эфиопа!
Я развелся с новой женой и переехал в Москву. Я, как и прежде, отправлял мистеру Фогельсону свои заметки.
Приехал, осмотрелся. И выяснил, что это единственное учреждение, где он может быть полезен.
Но это может проявляться в большей или меньшей степени.
А сейчас я разглядывал треснувшую штукатурку на фасаде Дворца искусств.
Чужое неблагополучие меня, конечно, беспокоило. Однако в меньшей степени, чем раньше.
– Этому аксакалу не хватает шестнадцать тонн. Придется их нарисовать, ребятки.
Так оно с людьми и происходит. Я все чаще повторял
Мистер Фогельсон, как вы догадываетесь, их отвергал. Я спрашивал – так где же печататься рабочему человеку?
Я кивнул. – У тебя есть возможность звонить? – Конечно. Машу поцелуй. Сколько все это продлится? – Трудно сказать.
Сидел под облетевшими деревьями у Кузнечного рынка. Останавливался возле покосившихся табачных ларьков.
Говорят, за исполнение роли Ленина платят больше, чем за Отелло?.. Возможно.
Естественно. Что же тут естественного? По‑вашему, эфиоп не человек?
Через минуту Дерябин появился на вахте. – А! – закричал он. – Серега приехавши!
Лампочки символизируют пенис. – А крылья? – Крылья, – ответил Фима, – тоже символизируют пенис. Маруся говорит
И что рука с фальшивым перстнем гладит Мусину ладонь. – Ноу, – сказала Муся.
Мужик пока что жмется, хотя фактически он на крючке. Шестнадцать тонн – это вилы…
К часу дня среди них обнаружились пьяные. Нечто подобное творилось и в казарме.
Что вы на это скажете? Я поражен. У меня нет слов! Как говорится, неувязка получилась.
Главным образом за то, что Сахаров изобрел водородную бомбу. Однако не спился, а борется за правду.
И убежден, что это справедливо. Ведь актер берет на себя громадную ответственность…
Ответа не было. Затем я узнал, что мистер Фогельсон эмигрировал в Израиль. Стал издавать «Наши дни».
– Ты не в Мордовии, чучело! Хорошо человеку семейному оказаться в гостинице.
Но Буш держался прежней версии Я описал все, как было. О прошлом капитана Руди не догадывался.
Дождитесь нормального вы слышите меня? нормального человеческого ребенка!..
«Достойный человек в мои года принадлежит не обществу, а Богу и семье…» И тут звонит Маруся.
– Я смотрю, ваш Фрейд не хуже Разудалова. Одни гулянки на уме… – И все же, – спрашивала Лора, – почему ты уехала?
Может, это провокация? сказал Альтмяэ. Видно, ты перепутал. Это дежурный перепутал.
Мой однокурсник Зайченко спросил – Что значит – нарисовать? Бригадир ответил
Еще с утра многие пошли за вином. Остальные бродили по территории в расстегнутых гимнастерках.
Заходил в холодные дворы с бездействующими фонтанами. Ездил в громыхающих, наполненных светом трамваях.
Дай‑ка взглянуть, на кого ты похож. Я слышал, ты писателем заделался? Вот опиши случай из жизни.
Месяц, два… Подумай. – Я буду звонить. Шофер поднялся в кабину. Уверенно загудел импортный мотор.
Я развелся с третьей женой и подал документы на выезд. Через год я поселился в Хайфе.
И переложила чью‑то руку на горячее сиденье. – Вай нот? – спросил латиноамериканец.