rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Изучить каждый фактор в отдельности. Человек двадцать лет пишет рассказы.
Состояние очень тяжелое. – Могу я надеяться? – Смотря на что.
Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут.
Мирит главного редактора с обиженными писателями. (Виктор Платонович так себя и называет «облезлый голубь мира».)
Выглядели раскладушки примерно так же, как сейчас. Кусок цветастого брезента, пружины, алюминиевая рама…
Надя полезла в шкаф. Достала эту куртку и протянула мне.
Между нами все кончено!..» Что касается женщин, то они произносят все это с легкостью и даже не без удовольствия «Уходи!
Рафа даже глазом не повел. Он только поднял руки и сказал – Сдаюсь… В июле Муся отмечала день рождения.
– Я купил то, что было. Неужели даже зубные щетки бывают плохие или хорошие? – Еще бы. Я предпочитаю датские.
– Спасибо за крышу! – Знаете, – говорю, – о чем я жалею? Выпивки много осталось… Там, в мастерской…
Мужчины купались, загорали, ловили рыбу. Женщины ездили в машинах за покупками.
Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко.
Убежден, что с некоторыми основаниями взялся за перо. Люди, которым он доверяет, готовы это засвидетельствовать.
Практическую работу выполняют Горбаневская и Бетаки. Распоряжения отдает Максимов.
У Рейна есть бутылка водки и четыреста граммов сервелата». Пошли. Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился.
– Ленинский Центральный Комитет постановляет также «За успехи в деле многократного награждения товарища Брежнева орденом Ленина – наградить орден Ленина орденом Ленина!»
В безжалостном свете ее моральной чистоты недостатки отца катастрофически проявлялись.
Однако даже самый жестокий мужчина не крикнет тебе «Уходи! Ты мне противен! Не звони мне больше!..»
Существенно еще и то, что американцы, по традиции и по статистике, больше интересуются собственной литературой, чем творчеством зарубежных авторов.
Но увидит все это лишь человек, которому она принадлежит… А ты уйдешь».  Вереница зданий проводила нас до ограды.
Они присматривали за маленькими и готовили еду. По вечерам они говорили - Чего-то хочется. Сама не знаю чего...
Тебя не публикуют, не издают. Не принимают в свою компанию. В свою бандитскую шайку.
Известный диссидент угрожал сотруднику госбезопасности – Я требую вернуть мне конфискованные рукописи.
Собралось у нее двенадцать человек гостей. Во‑первых, родственники – Фима с Лорой.
А вот отдуваться пришлось Некрасову. «Континент» – журнал влиятельный и солидный.
Сначала они плачут и рыдают. Потом заводят себе другого и кричат «Уходи!» Уходи!
От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары‑тройки женщин, детей и, возможно, евреев.
Мой прогрессивный дед отправился в торговый центр. Кровать была установлена на специальном возвышении.
Они развелись, когда мне было восемь лет… Итак, культ личности, война, эвакуация.
Бросился к столу. Выпил бутылку спиртного. Съел четыреста граммов твердокопченой колбасы.
Художник Енин голосом знаменитого диктора Левитана произнес Слово взял поэт Антипов
Одновременно я как будто невзначай шагнул через порог. – У меня есть вино, – сказала Таня, – я его от брата прячу.
Григорий Борисович держался замкнуто. Загорать и купаться он не любил.
Она говорит, что Фернан завещал ей быть другом всякого сброда… Я надел куртку. Она была мне впору.
Далее, Зарецкий – что‑то вроде свадебного генерала. Лернер – в роли тамады.
– Не ехать же, – говорю, – специально в Копенгаген. Тася машет рукой – Ладно. Я тут кое‑что заказала.
Затем – развод, халтура, женщины… Ресторан Дворца искусств…
Высказался и прозаик Машков – В целях дальнейшего усиления конспирации групком инакомыслящих постановляет…
– Американская фирма демонстрирует новинку! – выкрикивал продавец. – Мечта холостяка! Незаменима в путешествии!
Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится.
Это он успел сделать, пока гости ехали в лифте. У Игоря Ефимова была вечеринка.
Машков дождался полной тишины, оглядел собравшихся и хмуро закончил
Но разве об этом ты мечтал, бормоча первые строчки? Ты добиваешься справедливости?
Да я такого и произнести не в состоянии… Я взглянул на часы – половина одиннадцатого. Кинотеатры закрыты.
Когда его приглашали ловить рыбу, отказывался - Увы, я не Хемингуэй. И даже не Аксаков... - Слов много знает...
Американская жизнь так динамична и разнообразна, в ней ежедневно разрешается такое количество проблем, возникает такое количество сенсаций, что среднего американца в первую очередь притягивают новинки собственной культуры.
Кстати, у тебя есть деньги? – Смотря на что. Может, ты заказала ведро черной икры? (Я знал, что говорю.)
Иначе я организую публичное самосожжение моей жены Галины! Он ложился рано. Она до часу ночи смотрела телевизор.
Более того, самый влиятельный русский журнал. Огромные его заслуги – бесспорны. Претензии к нему – естественны.
Он заходит с бутылкой, а я половину – в шкаф. У него печень больная… – Вы, – говорю, – меня заинтриговали.
Рубинчик – представитель наших деловых кругов. Издатель Друкер – воплощение культуры.
Мы больше часа сидели под деревьями. Каждая веточка с ее зимним грузом отчетливо белела на темном фоне. Я молчал.
Заводы, фабрики, машинно‑тракторные станции… А дальше – придет новое татаро‑монгольское иго.
– Именовать журнал «Континент» журналом «КонтинГент»… Кто‑то рассмеялся. Я задумался.
Денег практически нет. Дело приближается к ночи. Окна мои призывно светились. Белая тряпка отсутствовала.
Успокойся, этот фрукт здесь не растет.
– Почему – ведро? Две порции. Ну, и шампанское. Ты любишь шампанское? – Люблю. – Бывало…
Ее можно было носить поверх теплого свитера. Это было что‑то вроде короткого осеннего пальто.
Комфорт и нега! Желаете ощутить?! – Желаю, – сказал мой дед. Он, не расшнуровывая, стащил ботинки и улегся.
Его постоянно окружали какие‑то непрезентабельные личности. Хотя сам он был вполне порядочным человеком.
Несколько сияющих истин должны были изменить мир к лучшему, а что произошло в действительности?..
Зато хоть окончательно стемнело. Череп и кости на моей фуфайке перестали выделяться. Да и надпись утратила смысл.
Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером… Беляев посмотрел на часы
Целыми днями писатель работал. Из его распахнутого окна доносился стук пишущей машинки.
Собралось пятнадцать человек гостей. Неожиданно в комнату вошла дочь Ефимовых – семилетняя Лена. Рейн сказал
Предъявлять их можно и нужно. Но – по адресу. Некрасов приехал, чтобы увидеться с друзьями.
Нина Черкасова просидела у нас до одиннадцати. Затем она вызвала такси. Теперь я жалел, что их мало.
Действительно, конспираторы мы неважные. Звонит приятель – У тебя есть… ну, этот… «Дед Архип и Ленька»? Достань.
Появился официант, толкая изящный столик на колесах. Тася с ним кокетничала, завернувшись в простыню.
– Ты, я знаю, в Ленинград собрался. Мой тебе совет – не возникай. Культурно выражаясь – не чирикай.
А в денежных отношениях – так просто щепетильным. Мне импонировала его снисходительность к людям.
Пивоваров, без которого такие вечеринки не обходятся. Баранов, Еселевский и Перцович – в качестве народа.
– Я вас понимаю, – сказала Татьяна, – у меня дядя – хронический алкоголик… Мы сели в лифт.
Раздался треск, запели пружины. Дед оказался на полу.
Повторяю, был он человеком неразговорчивым и замкнутым. Между тем справа от него жили Касперовичи.
Я снова позвонил домой. И звука еще не произнес, а жена мне твердо отвечает – Нет. – Нет в смысле – да?
Переполненная страхом тишина – единственное, что внушало мне надежду. Раз я молчу, еще не все потеряно.
Органы воспитывают, воспитывают, но могут сдуру и покарать. А досье у тебя посильнее, чем «Фауст» Гете.
– Вот кого мне жаль, так это Леночку. Ей когда‑то нужно будет ухаживать за пятнадцатью могилами.
У тебя есть десяток читателей. Дай бог, чтобы их стало еще меньше… Тебе не платят – вот что скверно.
Только два – на рукаве и у ворота. Я стал вспоминать, что мне известно про Фернана Леже?
Можешь достать? – Да зачем тебе? Ты что, Горького перечитываешь? – Какой ты, ей‑богу!..
И, кстати, подпоясавшись моим французским галстуком. Потом мы выпили. Потом звонили в Кливленд неведомому Леве.
Материала хватит лет на сорок… И помни, уголовное дело – это тебе не брюки с рантом.
Караваев – олицетворяющий районное инакомыслие.
На каждом этаже мигала лампочка. Таня разглядывала свои босоножки.
Человека, который уволил его из театра, мать ненавидела всю жизнь. Отец же дружески выпивал с ним через месяц…
Слева - Мишкевицеры. В обеих семьях подрастали дети. У Касперовичей их было четверо. У Мишкевицеров - трое, да
Он просыпался в шесть. Она – в двенадцать. Через три месяца они развелись. И это так естественно.
Габович у нас? – Да, – слышу. И думаю – что там у них происходит? Может, какой‑то серьезный разговор?
Уголовное дело шьется в пять минут.
Тася говорила – Я в Лос‑Анджелесе… С кем? Что значит – с кем? Одна… Допустим, у подруги.
Шли годы. Сын подрос. Вождя разоблачили.
Продавец, невозмутимо улыбаясь, развернул следующий экземпляр. Повторились те же звуки.
Беда явится с первым звуком. Не случайно в минуты опасности человек теряет дар речи.
Между прочим, дорогие босоножки с фирменным знаком «Роша»… За ее спиной я видел написанное мелом ругательство.
Да «Архипелаг» мне нужен, «Архипелаг ГУЛАГ», по‑нашему – «Архип»…
еще восьмилетний племянник Ариэль. В колонии было шумно. Дети бегали, кричали, стреляли из водяных пистолетов.
Деньги – это свобода, пространство, капризы… Имея деньги, так легко переносить нищету…
Ты ее не знаешь, она известная писательница. И затем, повернувшись ко мне
Обнять того же Нёму Коржавина. Немного выпить с Алешковским. Короче, прибыл с мирными намерениями.
Или какое‑то важное дело? Даже чувство ревности во мне зашевелилось. Вешаю трубку.
И наконец, Григорий Лемкус, заявившийся без приглашения, но с детьми.
Хула без адреса. Феномен чистого искусства… Затем мы тихо, чуть ли не украдкой шли по коридору.
Раз – и ты уже на стройках коммунизма… Так что веди себя потише… И еще, к вопросу пьянки.
В каждом районе есть хоть один человек с лицом, покрытым незаживающими царапинами. Талант – это как похоть.
Кто-то из них вечно плакал. Если дети не ладили между собой, за них вступались родители. Ругаясь,
Однако, по мнению Ашбеля Грина, ведущего редактора издательства «Кнопф», к русской культуре американцы всегда проявляли интерес, во всяком случае более заметный и явный, чем к французской, немецкой или итальянской.
Это был высокий, сильный человек, нормандец, из крестьян. В пятнадцатом году отправился на фронт.
К скандалу не готовился. И тут восстало молодежное крыло – Цветков, Лимонов, Боков.
Учись зарабатывать их, не лицемеря. Иди работать грузчиком, пиши ночами.
Я с шуршанием задевал рукавами обои. – Какой вы огромный, – шепнула Таня. – А вы, – говорю, – наблюдательная…
Ведь знаем, что телефонные разговоры прослушиваются. Ведь обыски были у знакомых.
В детскую редакцию зашел поэт Семен Ботвинник. Рассказал, как он познакомился с нетребовательной дамой.
Затем раздается его последний крик. И конец… Так значит, молчание – есть порука жизни.
Мандельштам говорил, люди сохранят все, что им нужно. Вот и пиши… Пиши, создай шедевр.
– Джессика, хани, сэй гуд найт ту май френд. Я пропищал – Гуд найт. Тася говорила с Левой минут двадцать.
Дед был реабилитирован, как говорится – «за отсутствием состава преступления». Отец воспрянул духом.
Там ему случалось резать хлеб штыком, испачканным в крови. Фронтовые рисунки Леже проникнуты ужасом.
они переходили на английский - Факал я тебя, Марат! - А я, Владлен - тебя, о кей?!.
Досадовал, что не воспользовался противозачаточным средством. Оставил первомайские стихи. Финал их был такой
Вызови душевное потрясение у читателя. У одного‑единственного живого человека… Задача на всю жизнь.
Зарецкий подарил Марусе тронутую увяданием розу. Лернер – дюжину шампанского.
Дед глухо выругался, потирая спину.  Продавец установил третью раскладушку. На этот раз пружины выдержали.
Даже на кровать прилегла. Потом в коридоре раздался шум. Возвращались откуда‑то мои коллеги.
Звоню Рафаилу, который торгует недвижимостью. Благо живет Рафаил за углом. – У тебя деньги, – спрашиваю, – есть?
Пей, но в меру, делай интервалы. И не путайся ты с этим чеканутым Марковым. Валера местный, его не тронут.
В дальнейшем он, подобно Маяковскому, боролся с искусством. Но Маяковский застрелился, а Леже выстоял и победил.
По вечерам чуть ли не у каждого бангало дымились жаровни. На полную мощность были включены транзисторы.
«… Адмиралтейская игла Сегодня, дети, без чехла!..» Как вы думаете, это – подсознание?
А если не получится? Что ж, ты сам говорил, в моральном отношении неудавшаяся попытка еще благороднее.
Трудно утаить. Еще труднее – симулировать. (Митя Карамазов.) Самые тусклые – неудавшиеся положительные.
Зато беззвучно подогнулись алюминиевые ножки. Дед мягко приземлился.
Ему казалось, что наступает третий, заключительный акт жизненной драмы. И что добро наконец победит.
Он мечтал рисовать на стенах зданий и вагонов. Через полвека его мечту осуществила нью‑йоркская шпана.
Дачники ходили по территории с бутылками в руках. В траве белели пластиковые стаканы.
Я узнал хриплый голос Юзовского – Русский язык, твою мать, наше единственное богатство!.. Тася говорит
А крик – соответственно – убивает последнюю надежду… Где это я читал Быть может, прежде губ уже родился шепот,
Хотя бы потому, что не вознаграждается … Пиши, раз уж взялся, тащи этот груз. Чем он весомее, тем легче…
Кто‑то работы лишился, а кто‑то и сидит… Вот уже третий год я читаю одну нелегальщину.
– Почему «Континент» исказил стихи Цветкова? – Почему Горбаневская обругала Лимонова?
Хрущев принимал литераторов в Кремле. Он выпил и стал многословным. В частности, он сказал
(Олег Кошевой.) «Натюрморт из женского тела…»
Я увидел гипсовую Нефертити, заграничный календарь с девицей в розовом бюстгальтере, плакат трансатлантической аэролинии.
Тебя угнетают долги? У кого их не было?! Не огорчайся.
Если шум становился невыносимым, писатель кричал из окна - Тише! Тише! Вы разбудите комаров!..
– Я бы с удовольствием выкупалась. – Есть душ. – Тут, в принципе, должно быть море. – Точнее, океан.
В Америке есть своя замечательная интеллигенция, которая оценила и музыку Шостаковича, и холсты Кандинского, и фильмы Параджанова, и прозу Бабеля, Булгакова или Паустовского.
Ему казалось, что линия важнее цвета. Что искусство, от Шекспира до Эдит Пиаф, живет контрастами.
И в бездревесности кружилися листы… Любой ценой я захотел избавиться от этих тяжких мыслей.
Вскоре помещение было загромождено обломками чудо‑кровати. Свисали клочья пестрого брезента.
А у тебя – жена на Западе. К тому же опусы в белогвардейской прессе. Выступлений – полное досье.
– А помнишь, как мы ездили в Солнечное? Тася подошла ко мне в университетской библиотеке.
Ведь это единственное, что по‑настоящему связывает тебя с людьми… Оглядываясь, ты видишь руины?
Как-то раз Григорий Борисович отправился за покупками. Лавка находилась в пяти минутах от колонии.
Можно сказать, уже победило… Он второй раз женился. Его полюбила молодая симпатичная женщина‑техник.
Есть люди, склонные клятвенно заверять окружающих в разных пустяках – Сам я из Гомеля.
К обычной литературе начисто вкус потерял. Даже Фолкнера не перечитываю.
– Допустим, нет. Зато есть виза, мастер‑кард, америкэн‑экспресс… А что? – Поедем куда‑нибудь. – В смысле?
– Почему Максимов дает интервью в собственном журнале?.. И Некрасов, мне кажется, растерялся.
Караваев – фотографию Белоцерковского с автографом «Терпимость – наше грозное оружие!» Рубинчик преподнес ей мани‑ордер на загадочную сумму – тридцать восемь долларов и шестьдесят четыре цента.
«Ренуар изображал то, что видел. Я изображаю то, что понял…»
– Я не знаю… В Канаду… Или в Бразилию… – С удовольствием, – отвечает, – но у меня Рита больна.
Я потянул Тасю за руку. Сжал ее кисть, такую хрупкую под варежкой. Повел ее к себе.
Смотри, заделают тебе козу… Короче, пей с оглядкой. А теперь давай на посошок… Мы снова выпили.
Этого можно было ожидать. Кто живет в мире слов, тот не ладит с вещами.
Она была в кофточке с деревянными пуговицами. Знакомые поглядывали в нашу сторону. И вот она сказала
– Недавно была свадьба в доме товарища Полянского. Молодым подарили абстрактную картину.
Затем мы оказались в неожиданно просторной комнате. На письменном столе алели клубки вязальной шерсти…
Тем не менее в общем потоке американской книжной продукции переводы русской классики и тем более – произведений советской литературы занимают довольно скромное место.
Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему, беспрецедентному шарлатанству.
– Идите, – перешел на «вы» майор. – Спасибо, – говорю. Беляев усмехнулся
Меня зовут Арон, жена не даст соврать!.. Критика – часть литературы. Филология – косвенный продукт ее.
Я такого искусства не понимаю… Затем он сказал
Ты завидуешь любому, кто называет себя писателем.
Кажется, это был мой первый естественный жест за всю историю наших отношений. Дома я зажег лампу.
Может, через недельку? – Через недельку, – говорю, – я уже, пожалуй, дома буду. – А сейчас ты где? – Гуляю.
– Поехали купаться. – Сейчас? – Лучше завтра. Если будет хорошая погода. Я подумал – а сегодня?
Так что не было его около получаса. За это время случилось вот что. Дети, играя, забежали в четвертое бангало.
Не исключено, что, как многие художники, он был глуп. Я носил куртку лет восемь.
Критик смотрит на литературу изнутри. Филолог – с ближайшей колокольни.
Изгибалась тускло поблескивавшая арматура. Дед, поторговавшись, купил бутерброд и удалился.
Линда Сноупс, мулы, кукуруза… Замечательно, гениально, но все это так далеко…
– Беседа состоялась на высоком идейно‑политическом уровне. Уже в дверях он шепотом прибавил
Тася опустила руки. Она не скинула платье. Она выступила, избавилась от него.
Таня достала бутылку кагора, яблоко, халву, покоробившийся влажный сыр. Я спросил – Где вы работаете?
– Ты выпил? – Это мысль. Брось‑ка мне в окошко долларов пятнадцать. – Я же сказал – денег нет. Завтра будут.
Конечно, американцы в среднем, как я предполагаю, читают меньше, чем советские люди, и это вполне естественно.
Репутация американской фирмы была подорвана. «Мерхер, Мерхер и Ко» начали торговать хрустальными люстрами…
– Как уже говорилось, в доме товарища Полянского была недавно свадьба. И все танцевали этот… как его?.. Шейк.
Возможно, она приняла его за гениального чудака. Такое иногда случается… Короче, дела поправлялись.
Сорвали занавеску. Опрокинули банку с настурциями. Разбросали бумаги. Писатель вернулся.
К этому, повторяю, он не был готов… Я не говорю, что журнал Максимова – вне критики.
Кто может, вытащив удостоверение, документально это засвидетельствовать. Но что же пишут твои современники?
Как будто лишилась вдруг тяжелой ноши.
– И еще, как говорится – не для протокола. Я бы на твоем месте рванул отсюда, пока выпускают.
Владелец «Русской книги» Друкер – том арабских непристойных сказок. Родственники Фима с Лорой – вентилятор.
– А до завтра мне под окнами бродить? – Если хочешь, зайди. – Лучше сделай мне одолжение.
Дед Исаак очень много ел. Батоны разрезал не поперек, а вдоль. В гостях бабка Рая постоянно за него краснела.
В Ленинград прилетел иностранный государственный деятель. В аэропорту звучала музыка.
Надевал ее в особо торжественных случаях. Хотя вельвет за эти годы истерся так, что следы масляной краски пропали.
Позвони в «Форест дайнер». Предъяви свою визу. Скажи, чтоб выдали мне дринк. Точнее, два.
Представление набирало утраченный темп. Восстанавливались нарушенные законы классической драмы.
Воссоединился с женой – и привет… У меня‑то шансов никаких.
Пивоваров – целую телегу всякого добра из собственного магазина.
По‑моему, это ужас… Наконец он сказал – Как вы знаете, товарищ Полянский недавно сына женил.
У писателя Волина ты обнаружил «…Мне стало предельно ясно…» И на той же странице
Снабжает меня книгами, в основном, писатель Ефимов. То и дело звоню ему – Можно зайти? Долг хочу вернуть…
А деньги я при случае верну. Я зашел в «Форест дайнер». Опрокинул два бокала рома с пепси‑колой.
Что претензии Цветкова, Лимонова, Бокова – несостоятельны. Я сам имею претензии к Максимову.
Через минуту выскочил из дома разъяренный. Он кричал соседям - Я буду жаловаться!.. Мои бумаги!..
И потом – не могут люди видеться ежедневно…» При этом я был совершенно уверен, что видеться люди должны ежедневно, а к зачетам готовиться не обязательно.
Раздавался голос Аллы Пугачевой. Динамики были включены на полную мощность Жениться по любви, Жениться по любви
Прежде чем идти в гости, дед обедал. Это не помогало. Куски хлеба он складывал пополам.
– В канцелярии ЛИТМО. А вы? – Я, – говорю, – репортер. – Журналист? – Нет, именно репортер.
Баранов, Еселевский и Перцович сообща купили Мусе новый телевизор. Лемкус одарил ее своим благословением.
Выкурил сигарету и решительно направился к дому. Был первый час ночи. Мое окно светилось ярко и гостеприимно.
С моей рязанской будкой не пропустят… А тебе – советую. Подумай. Это между нами, строго конфиденциально…
Я начал стаскивать одежду, кляня персонально все ее детали – сапожные шнурки, застежку‑молнию.
Все правильно… Я только хочу спросить – при чем здесь Некрасов? Да еще – втроем на одного.
Ничего особенного. Государством руководили какие‑то неясные, лишенные индивидуальности вожди.
Книги сознательных, идейно выдержанных писателей выходят заведомо определяемыми громадными тиражами, принося авторам ощутимые материальные блага.
И на свадьбу явились эти… как их там?.. Барды. Пели что‑то совершенно невозможное…
О том, что куртка принадлежала Фернану Леже, знали немногие. Мало кому я об этом рассказывал.
Водку пил из бокала для крем‑соды. Во время десерта просил не убирать заливное.
Журналистика – это стиль, идеи, проблемы… А репортер передает факты. Главное для репортера – не солгать.
Кстати, свет в уборной был погашен. Может, Габович погасил?.. Я поднялся в лифте на шестой этаж. Достал свой ключ.
А мы с женой отделались банальной кофеваркой. Ждали Рафу. Тот задерживался. Маруся объяснила – Он звонил.
– Мне тридцать человек ежедневно звонят, долги возвращают… Меня же из‑за вас посадят как ростовщика… Придумайте что‑нибудь более оригинальное…
«…С беспредельной ясностью Ким ощутил…» Слово перевернуто вверх ногами. Из него высыпалось содержимое.
В этом состоит пафос его работы. Максимум стиля для репортера – немота. В ней минимальное количество лжи…
Не может ни один, Ни один король… Приезжий государственный деятель был – король Швеции.
Чем ты занята сегодня? И снова я целый вечер думал о Тасе. Наутро я первым делом распахнул окно.
Тут поднялась Ольга Берггольц и громко сказала – Никита Сергеевич!
Я пожал ему руку, кивнул хмурой даме и вышел на залитую солнцем улицу. Я шел и думал – мир охвачен безумием.
Да еще – такие молодые, напористые, бравые ребята! Если можно так выразиться – это было неспортивно.
Дверь отворилась. Габович стоял на пороге. Он был в пальто. Он что‑то говорил, жестикулируя и стряхивая пепел.
Разговор становился многозначительным. Я вообще не любил говорить о своих литературных делах.
Шнурки в результате порвал, а молнию заклинило. Наконец Тася укрылась простыней.
Есть закон о неприкосновенности жилища! И после этого - Как я завидую Генри Торо!..
Вернувшись домой, с облегчением ужинал… У деда было три сына. Младший, Леопольд, юношей уехал в Китай.
В искусстве царило мрачноватое, бесцветное единодушие. Людей как будто не расстреливали. И даже не сажали.
Сначала из Манхэттена. Потом с Лонг‑Айленда. А полчаса назад – из Джексон‑Хайтс. Кричал, что скоро будет.
Вернее, содержимого не оказалось. Слова громоздились неосязаемые, как тень от пустой бутылки…
Нам уже ясно, что эта свадьба – крупнейший источник познания жизни для вас!
Максимов отсутствовал. Человек он сильный, резкий и находчивый.
Небо было ясное и голубое. Я натянул брюки и теннисную рубашку.
Безумие становится нормой. Норма вызывает ощущение чуда… Я оставил велосипед на почте.
Мне было приятно хранить эту жалкую тайну. Шло время. Мы оказались в Америке.
Завидев меня, расплылся в улыбке. Моя жена сказала – Я ему тысячу раз говорила – снимите пальто. А он ни в какую.
Оттуда – в Бельгию. Про него будет особый рассказ. Старшие, Михаил и Донат, тянулись к искусству.
Вернее, сажали, но редко. И притом за какие‑то реальные действия.
Может, деньги занимать поехал к родственникам? Видно, ищет мне какой‑нибудь особенный подарок.
Наконец Ефимов рассердился В «Континенте» появляется мой рассказ. Об этом знают все. Да я и не скрываю.
Сказал – для Люды из Березина. Пешком забрался в гору.
Она достала сигареты, я варил кофе. Но кофе остыл. Мы к нему едва притронулись… Было очень рано.
Его сопровождала молодая красивая жена. Ленинград. Гигантская очередь. Люди стоят вместе часов десять.
Кинул в чемоданчик темные очки, полотенце и сборник рассказов Бабеля.
- Типичный крейзи, - говорили соседи. - У него, видите ли, ценные бумаги! - Ценные бумаги!
В борьбе тщеславия с осторожностью побеждает тщеславие. Заглянул на книжный рынок. Хожу, присматриваюсь.
– Я же на минутку, – сказал Габович, – мне пора идти. Хотя теперь чего там… Сергей явился – можно поболтать…
Покинули захолустный Владивосток. Обосновались в Ленинграде. Вслед за ними переехали и бабка с дедом.
Или, как минимум, за неосторожные публичные высказывания. Короче, за дело. Не то что раньше…
Сиди он за круглым столом, не знаю, чем бы кончилась дискуссия. Как минимум, большим скандалом…
Нина Черкасова умерла, завещав маме полторы тысячи рублей. В Союзе это большие деньги.
Естественно, ведутся разговоры. Кто‑то говорит – А город Жданов скоро обратно переименуют в Мариуполь. Другой
Я сунул ноги в остывшие шлепанцы. Тася открыла глаза. – И утро, – говорю, – тебе к лицу. Ну, здравствуй.
Только это все не обязательно. Тут главное – внимание… Решили подождать.
И наконец, дождавшись рейсового автобуса, поехал в Ленинград.
Потом заменил Бабеля Честертоном и отправился на вокзал. Тася уже стояла возле газетного киоска.
В этом смысле я, что называется, хранил целомудрие. Чуть принижая свою работу, я достигал обратной цели.
Творчество же несознательных, идейно чуждых писателей игнорируется, замалчивается, и к ним то и дело применяются самые жесткие воспитательные меры.
Я вас умоляю, Роза, не смешите меня! - А главное - Торой укоряет. Мол, не по-божески живете...
Сыновья женились. На фоне деда они казались щуплыми и беспомощными. Обе снохи были к деду неравнодушны.
Ах, не о том, не о том зашла речь!.. Как надоели вечные твои уловки!.. Жить невозможно. Надо либо жить, либо писать.
Критик Самуил Лурье и я попали в энциклопедию. В литературную, естественно, энциклопедию.
Тем не менее при Сталине было лучше. При Сталине издавали книжки, затем расстреливали авторов.
В дороге я заснул и проснулся с ужасной головной болью…
Хотя Аркаша Лернер все глядел на заливное. Да и остальные проявляли легкую нервозность.
Так мне казалось… Кагор был выпит, яблоко разрезано на дольки.
Устроился он работать кем‑то вроде заведующего жилконторой. Вечерами ремонтировал часы и электроплитки.
Получить их в Нью‑Йорке оказалось довольно трудно. Это потребовало бы невероятных хлопот и усилий.
Я увидел мои грубые башмаки и легкие Тасины сапожки. Они были как живые существа. Я их почти стеснялся.
После этого заседания Некрасов ходил грустный. И мне было чуточку стыдно за всех нас… Кумиры нашей юности
Он снял пальто. Затем присел к столу и начал – Знаете ли вы, что у меня есть редкостные фотографии Ахматовой?
Был по‑прежнему необычайно силен. Как‑то раз в Щербаковом переулке ему нагрубил водитель грузовика.
В частности, Рубинчик говорил – И все‑таки зимой намного лучше кушается.
Ее сарафан казался пестрым даже на фоне журнальных обложек. Мы купили билеты в автоматической кассе.
– А Киров станет Вяткой. Третий – А Ворошиловград – Луганском. Какой‑то мужчина восклицает
Лурье на букву Ш – библиография, если не ошибаюсь, к Шефнеру.
Вроде бы обозвал его жидовской мордой. Дед ухватился за борт. Остановил полуторку.
Наступила пауза, в такой ситуации – разрушительная… Как ни странно, я ощущал что‑то вроде любви.
Ленинград начинается постепенно, с обесцвеченной зелени, гулких трамваев, мрачноватых кирпичных домов.
Мы решили поступить иначе. Оформили доверенность на имя моего старшего брата.
Писатель стал еще более хмурым и неразговорчивым. Уходя, вешал на дверь замок.
Либо слово, либо дело. Но твое дело – слово. А всякое Дело с заглавной буквы тебе ненавистно.
Почему? В Союзе издательская политика жестко определяется идеологической конъюнктурой.
Сейчас писателей не расстреливают. Книжек не издают. Еврейских театров не закрывают. Их просто нет…
Отстранил выскочившего из кабины шофера. Поднял грузовик за бампер. Развернул его поперек дороги.
Летом тоже, в общем, кушается, но похуже… В ответ на это Аркаша Лернер хмуро произнес
Рядом на стуле плоско висели мои гимнастические брюки. Тася быстро оделась при свете.
Мелькнула глянцевая обложка «Континента». Так и есть, одиннадцатый номер. Мой. С моим бессмертным творением.
– Какие фотографии? – спрашиваю. – Я же сказал – фотографии Ахматовой. – Какого года? – Что – какого года?
А я, еще того позорнее, на букву Р – библиография к Розену. Какое убожество.
Вокруг него – зона мертвого пространства. Там гибнет все, что мешает делу.
Зашли в пригородную электричку. Сели у окна. Было жарко, и я пошел за мороженым. А когда вернулся, Тася сказала
Исчезла под яркими тряпками, которые были мне ненавистны. Провела розовой кисточкой около глаз.
После конференции я давал Гладилину интервью для «Либерти». Гладилин спросил; – Что вас особенно поразило?
Новые шторы в комнате были опущены до самого подоконника. По выходным дням колония становилась многолюдной.
– Нам, ленинградцам, в этом отношении мало что светит. Кто‑то возражает ему – А вы бы хотели – Санкт‑Петербург?
Казалось бы – откуда?! Из какого сора?! Из каких глубин убогой, хамской жизни?!
Но и это оказалось делом хлопотным и нелегким. Месяца два я возился с бумагами.
Позвонили мне как‑то из отдела критики «Звезды». Причем сама заведующая – Дудко – Сережа! Что вы не звоните?!
Приезжали отцы семейств, знакомые, родственники. У писателя, видимо, родственников не было, да и знакомых тоже.
Наследники Сталина разочаровали моего отца. Им не хватало величия, блеска, театральности.
В утреннем свете едва различимы дрожащие неоновые буквы. Безликая толпа радует вас своим невниманием.
Что‑то проделала с волосами. Затем, наклонившись, поцеловала меня – Не скучай.
– Какого года фотографии? – Ну, семьдесят четвертого. А может, семьдесят шестого. Я не помню.
Как при царе‑батюшке? В ответ раздается – Зачем Санкт‑Петербург? Хотя бы Петроград. Или даже – Питер.
Фары грузовика упирались в здание бани. Задний борт – в ограду Щербаковского сквера.
Какие‑то захламленные мастерские, вульгарно одетые барышни… Гитара, водка, жалкое фрондерство… И вдруг – о Господи! – любовь…
Одну из них собственноручно подписал мистер Шульц. В августе брат сообщил мне, что деньги получены.
Лишь однажды его навестил молодой американец с кинокамерой. Шел август. Дни стояли мучительно жаркие.
Я ответил – Встреча с Аксеновым и Гладилиным. Я не льстил и не притворялся.
Там гибнут надежды, иллюзии, воспоминания. Там царит убогий, непререкаемый, однозначный материализм…
Что вы не заходите?! Срочно пишите для нас рецензию. С вашей остротой. С вашей наблюдательностью. С вашим блеском!
Мой отец готов был примириться с тиранией, но с тиранией – восточной, красочной и диковатой.
– Еще четыре минуты. Мы помолчали. Вообще гораздо легче молчать, когда поезд тронется.
– Задолго до этого она умерла. – Ну и что? – спросил Габович. – Как – ну и что?
– Я полагаю, глупо ждать зимы! И осторожно взял маслину с блюда. – Ну, тогда садитесь, – пригласила Муся.
– Сколько? – интересуюсь. Маклак, оглядываясь, шепчет – Тридцать… Затем, нахально усмехнувшись, добавляет
Через минуту вы уже снова горожанин. И только песок в сандалиях напоминает о деревенском лете…
Аксенов и Гладилин были кумирами нашей юности. Их герои были нашими сверстниками.
Захлопнулась дверь, и я почувствовал себя таким одиноким, каким еще не был.
Он убежден был, что Сталина похоронили зря. Его нельзя было хоронить как обыкновенного смертного.
Только вечерами бывало прохладно. Днем вся колония уходила на озеро. Писатель оставался дома. Иногда он
Я сам был немного Виктором Подгурским. С тенденцией к звездным маршрутам…
Захожу на следующий день в редакцию. Красивая немолодая женщина довольно мрачно спрашивает
Разумеется, то и дело выходят здесь книги, не рассчитанные на массовый интерес, делается это из соображений престижа или из любви к подлинному искусству, но основной поток американской книжной продукции регулируется, повторяю, конъюнктурой рынка.
Тем более что разговаривать и одновременно есть – довольно сложная наука.
Выражений благодарности не последовало. Может быть, деньги того и не стоят. Брат иногда звонит мне рано утром.
Водитель, осознав случившееся, заплакал. Он то плакал, то угрожал. – Домкратом перетяну! – говорил он.
Так что же запечатлено на этих фотографиях? – Какая разница? – миролюбиво вставила жена.
На какой истощенной, скудной почве вырастают эти тропические цветы?! Под лучами какого солнца?!.
И все обсуждают эту тему. А ведь лет пять назад за такие разговоры могли и убить человека.
И снова – не то, не то… Во что ты превратил свою жену? Она была простодушной, кокетливой, любила веселиться.
До чего же Он по‑хорошему неразборчив, этот царь вселенной!.. Далее Таня чуть слышно выговорила
Гости с шумом начали рассаживаться. – Я поближе к вам, Мария Федоровна, – сказал Зарецкий.
Мы и жить‑то старались похожим образом. Ездили в Таллинн, увлекались джазом…
Не следовало писать о его болезни, о кровоизлиянии в мозг. Да еще публиковать какой‑то неуместный анализ мочи.
– Там запечатлен я, – сказал Габович, – там запечатлен я на могиле Ахматовой.
Весь мир расстилался передо мной, залитый светом и лишенный благосклонности.
То есть по ленинградскому времени – глубокой ночью. Голос у него в таких случаях бывает подозрительно хриплый.
– Рискни… – отвечал ему дед. Грузовик двое суток торчал в переулке. Затем был вызван подъемный кран.
– Давайте беседовать, просто беседовать… За три минуты до этого я незаметно снял ботинки.
– Что вам, собственно, надо? – Да вот рецензию бы написать… – Вы что, критик? – Нет.
Причем не «органы», а толпа. В Ленинград приехал знаменитый американский кинорежиссер Майлстоун.
Надо было заявить, что Сталин воспарил. Даже просто написать – исчез. И все бы поверили.
прогуливался вдоль дороги. Помню, было солнечное, теплое утро. Колония опустела. Григорий
Лучшие из советских писателей публиковались на Западе в переводах и находили здесь благодарный читательский отклик.
Ты сделал ее ревнивой, подозрительной и нервной.
Головная боль не дала мне привычно обрадоваться ленинградской сутолоке, речному ветру и ясности каменных улиц.
Когда он направился в уборную, моя жена шепнула – Веди себя прилично. Я тебя умоляю.
Аксенов и Гладилин были нашими личными писателями. Такое ощущение не повторяется. Потом были другие кумиры.
– Что же ты просто не дал ему в морду? – спросил отец. Дед подумал и ответил – Боюсь увлечься…
Кроме того, доносятся женские восклицания – Спроси насчет косметики!.. Или
Любым свиданием, любым мероприятием, любой культурно‑алкогольной идеей готов пренебречь достойный человек ради свежего номера.
Чего стоят одни лишь тротуары после надоевших холмов… Я вышел из автобуса на площади Мира.
Мой друг Красноперов ехал во Францию, чтобы поработать над архивами Бунина.
– Теоретически, – говорю, – это возможно. Практически – нет…
Я уже говорил, что младший сын его, Леопольд, оказался в Бельгии. Как‑то раз от него прибыл человек. Звали его Моня.
– Вы думаете, рецензию может написать каждый?.. Я удивился и пошел домой. Через три дня опять звонит – Сережа!
– А я поближе к семге, – отозвался Лернер. Прозвенел звонок. Маруся выбежала к лифту. Вскоре появился Рафаэль.
И продолжала бы существовать великая легенда. Чем Сталин хуже этого малого из Назарета?!.
Владеют ею, я заметил, только престарелые кавказцы. Тася поправляла волосы. Видно, думала, что я слежу за ней.
Он же – Леня Мильштейн из Одессы. Встретил на Ленфильме друга своей молодости Герберта Раппопорта.
А сам беззвучно проклинаю испорченную молнию на джемпере… Тысячу раз буду падать в эту яму.
Он вдруг представился мне как единое целое. Я взял сигарету, вернее, окурок из пепельницы.
Ее неизменная фраза «Что ты хочешь этим сказать?» – памятник твоей изворотливости…
Уже в Стокгольме он почувствовал, что находится за границей. До вылета оставалось три часа.
А так – стоят у Мавзолея недовольные раскормленные дядьки. С виду – разодетые пенсионеры…
Синявский… Наконец, Солженицын… Но это уже касалось взрослых людей. Синявский был недосягаем.
– Объясни ему, дураку, что лучше всего идут синтетические шубы под норку… Вместо этого братец мой спрашивает
– А с автора – вдвойне!.. «Континент» в Ленинграде популярен необычайно.
Вид у него был гордый и торжественный. В руках он нес большой коричневый пакет.
И тысячу раз буду умирать от страха. Единственное утешение в том, что этот страх короче папиросы.
Затем остановил такси и через пятнадцать минут был дома.
Моня привез деду смокинг и огромную надувную жирафу. Как выяснилось, жирафа служила подставкой для шляп.
Борисович вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку. И вдруг он заметил мальчика.
Что же вы не появляетесь? Захожу в редакцию. Мрачный вопрос – Что вам угодно? Все это повторялось раз семь.
Окурок еще дымится, а ты уже герой… Потом было тесно, и были слова, которые утром мучительно вспоминать.
Летчики пили джин в баре аэровокзала. Стюардесса, лежа в шезлонге, читала «Муму».
А впрочем, так оно и было. Жара становилась невыносимой. Я дернул металлические зажимы и растворил окно.
Моня поносил капитализм, восхищался социалистической индустрией, затем уехал.
А главное, было утро как таковое, с выплывающими из мрака очертаниями предметов.
– Ну как дела в Америке? Говорят, там водка продается круглосуточно? – Сомневаюсь. Но бары, естественно, открыты.
Их было много, длинных, почти нетронутых, с обугленными концами. Ведь мы курили так поспешно.
Когда‑то они жили в Германии. Затем пришел к власти Гитлер. Мильштейн эмигрировал в Америку. Раппопорт – в эссесээр.
Твои безобразия достигали курьезов. Помнишь, как ты вернулся около четырех ночи и стал расшнуровывать ботинки.
В полном одиночестве тот сидел на бревне. У ног его валялись разноцветные пластмассовые игрушки.
Солженицын – тем более. Аксенов и Гладилин были нашими писателями. Сейчас они переменились.
Пассажиры играли в карты, штопали и тихо напевали. Мой друг вздохнул и направился к стадиону Улеви.
Жизнь становилась все более тусклой и однообразной. Даже злодейство носило какой‑то будничный, унылый характер.
Деда вскоре арестовали как бельгийского шпиона. Он получил десять лет. Десять лет без переписки.
Утро без разочарования, которого я ждал и опасался. Помню, я даже сказал – И утро тебе к лицу…
Хотя бы до утра, хотя бы на час, хотя бы вот здесь перелистать… Вспоминается несколько занятных историй.
Наконец я почувствовал, что теряю рассудок. Зашел в отдел прозы к Титову. Спрашиваю его, что все это значит?
Дверь мне отворила незнакомая смеющаяся женщина в тельняшке – Вы от Шахновичей? Вас послали за кофеваркой?
Я не могу привести здесь огромный список, назову лишь самые известные имена – Шолохов, Федин, Каверин, Симонов, Панова, Гранин, Трифонов, Рытхеу, Искандер, Окуджава.
В пакете что‑то щелкало, свистело и царапалось. При этом доносились тягостные вздохи.
Так явно она похорошела без косметики. С этого все и началось. И продолжается десять лет. Без малого десять лет…
Тасины волосы разлетелись, пушистые и легкие. Напротив расположился мужчина с гончим псом.
Добро перерождалось в безучастность. Про хороших людей говорили – этот не стучит…
Я заметил след рассыпанной пудры. Это был розовый полукруг у основания воображаемой коробки.
– А пиво? – Пива в ночных магазинах сколько угодно. Следует уважительная пауза. И затем
Это означало – расстрел. Да он бы и не выжил. Здоровые мужчины тяжело переносят голод.
Оба стали видными кинодеятелями. Один – в Голливуде, другой – на Ленфильме. Где они наконец и встретились.
Я стал изредка бывать у Тани. Неделю работал с утра до вечера. Потом навещал кого‑то из друзей.
– Нет, – сказал я. – Ваша фамилия – Азарх? – Я Танин муж, – говорю… Вышла Таня с коричневым полотенцем на голове.
Рафаэль дождался тишины и опрокинул содержимое пакета в кресло.
– Когда ты заходишь? – спрашивает он. – В какие часы? – Утром. Часов в одиннадцать. – Ясно.
Гладилина увлекают сатирические фантасмагории. Аксенов написал выдающийся роман по законам джазовой игры…
Жена проснулась и застонала – Господи, куда в такую рань?!. – Действительно, рановато, рановато, – пробормотал ты.
День был теплый и солнечный. Пахло горячим автомобилем, баскетбольными кедами и жильем, где спят, не раздеваясь.
Я не помню, чтобы мой отец всерьез интересовался жизнью. Его интересовал театр.
И даже в каком‑то смысле показательных. «Континент» стал печатать записки Лосева.
Мальчик сидел неподвижно. Услышав стук пишущей машинки, не обернулся. Все это продолжалось около десяти минут.
А произвол и хамство – тем более… Через двадцать лет отец стал хлопотать насчет реабилитации.
Он успокаивал собаку, что‑то говорил ей. За моей спиной шептались девушки.
Сидел в компании, беседовал о Набокове, о Джойсе, о хоккее, о черных терьерах..
Появилась дочка, бледная, с испуганными глазами. Сказала – А, это папа…
Юность неповторима… Я с удовольствием произношу эту банальность. У теперешней молодежи вроде бы нет кумиров.
А потом быстро разделся и лег… Да что тут говорить… Утро. Шаги, заглушаемые алой ковровой дорожкой.
Дом был наполнен таинственными личностями.
За нагромождением отцовских слов, поступков, мыслей едва угадывалась чистая, нелепая душа.
В Америке тоже есть конъюнктура, но не идеологическая, а финансовая, то есть конъюнктура рынка, спроса.
Я думал о Тасе и всюду замечал следы ее пребывания. Даже мокрого полотенца коснулся.
Красноперов закурил. Огонек был едва заметен на солнце.
Пошли в кафе. Сидят, беседуют. И происходит между ними такой разговор. Леонард Майлстоун – Я почти разорен.
Бывало, что я напивался и тогда звонил ей. – Это мистика! – кричал я в трубку.
Внезапное прерывистое бормотание репродуктора. Плеск воды за стеной. Грузовики под окнами.
Даже не знаю, хорошо это или плохо… Нам было хорошо. Трусцой против ветра
– Молодцы капиталисты, дело знают!.. Я спрашиваю – Как ты? – На букву ха, – отвечает, – в смысле – хорошо…
Деда реабилитировали за отсутствием состава преступления. Спрашивается, что же тогда присутствовало?
Александр Янов – давний оппонент Солженицына.
Оттуда выпал, с треском расправляя крылья, большой зеленый попугай.
Вспоминается его разговор с писателем Минчковским. Минчковский выпил и сказал
Одна из них громко спрашивала «Да, Лида?» И они начинали смеяться. Под окнами вагона бродили сизые голуби.
Даже Панферов, автор чудовищного романа «Бруски», издавался в Америке в пору увлечения леволиберальными идеями.
Солженицын раза два обронил в адрес Янова что‑то пренебрежительное.
А когда Дудко сама тебе звонит? – Часа в два. А что? – Все понятно. Ты являешься, когда она с похмелья – мрачная.
Из всех присутствующих я узнал только музыковеда Лазарева да еще фарцовщика Белугу. В квартире было шумно.
Легкое синеватое облако за это время переместилось к югу. Тень от платана чуть сдвинулась влево.
– Самая настоящая мистика… Стоит мне позвонить, и ты каждый раз говоришь, что уже два часа ночи…
(В Ленинграде шутили «Почти однофамилец, «НО» мешает…») В записках говорится, как редактор журнала наедине с Лосевым превозносил Солженицына.
Янов напечатал в американской прессе десятки критических материалов относительно Солженицына.
Незнакомый лысый человек беседовал по телефону. Он то и дело повторял – Это практического значения не имеет…
– О Господи, – сказала Муся, – это еще что такое?! Рафа торжествующе обвел глазами публику – Его зовут Лоло!
А вечером Тася переехала ко мне. Вскоре я начал работать смотрителем фасадов. Это была странная должность.
Последний фильм дал миллионные убытки. Вилла на Адриатическом море требует ремонта.
Янов производит чрезвычайно благоприятное впечатление. Он – учтив, элегантен, имеет слабость к белым пиджакам.
Все по очереди заговаривали с Таней. Худой бородатый старик почти кричал – Надеюсь, господа, тут все свои?!
Впрочем, мы отвлеклись. У Андрея Черкасова тоже все хорошо. Зимой он станет доктором физических наук.
Ради чего прервали эту нелепую и забавную жизнь?.. Я часто вспоминаю деда, хотя мы и не были знакомы.
Затем я, пошатываясь, брел к ее дому. Он заметно выступал из ряда, словно делая шаг мне навстречу.
«Как странно, – думал он, – чужая жизнь, а я здесь только гость! Уеду – все исчезнет. Не будет здания ратуши.
Так что позвольте мне забыть о конспирации. Я должен передать кое‑что Александру Исаевичу Солженицыну..
Дальнейшее старик отчеканил хорошо поставленным голосом
У него детские ресницы и спортивная фигура. По утрам он бегает трусцой. Даже – находясь в командировке.
А звонит тебе Дудко после обеда. То есть уже будучи в форме. Ты попробуй зайди часа в два. Я зашел в два.
Таня удивляла меня своим безмолвным послушанием. Я не понимал, чего в нем больше – равнодушия, смирения, гордыни?
– Донат, представь себе, я был осведомителем. Отец возмутился – Я больше не подам тебе руки!
– Я разрешаю Солженицыну опубликовать без купюр мою фронтовую поэму «Люська».
Я наблюдал за историческими памятниками, которые охранялись государством.
Я уплатил за него триста долларов!.. Ты рада? – Кошмар! – сказала Муся. – А точнее – двести шестьдесят.
Она не спрашивала «Когда ты придешь?» Или «Почему ты не звонил?»
Не будет ярко выкрашенных газгольдеров. Не будет рекламы таблеток от кашля.
Причитающийся мне гонорар я отдаю в фонд Солженицына.
Например, кто‑то из друзей удивляется – Как ты можешь пить ром из чашки? Я сразу вспоминаю деда.
Писатель наконец сказал - Эй, мизерабль! Кто ты? Как тебя зовут? - Меня? Я - Арик. - В смысле - Арон? Или Аркадий?
Она поражала меня неизменной готовностью к любви, беседе, развлечениям.
Народу становилось все больше. Я не хотел уступать своего места. Но затем вошел лейтенант с ребенком, и я поднялся.
Упоминать при этом мою настоящую фамилию категорически запрещается. Мой псевдоним – Андрей Колымский!..
Автомобильный парк не обновлялся четыре года. Налоги достигли семизначных цифр… Герберт Раппопорт
В одной из глав был упомянут редактор детского журнала Сахарнов, функционер и приспособленец.
На столах и подоконниках громоздились бутылки. Заметно пьяных не было.
Даже – наутро после банкета в ресторане «Моне»… Янов прочитал свой доклад. Он проделал это с воодушевлением.
– Я хороших людей не закладывал. Только плохих. Мой отец на секунду задумался и произнес
Не будет шофера с усами, который ест землянику из пакета.
А также – полным отсутствием какой‑либо инициативы в этом смысле… Она была молчаливой и спокойной.
Он стоил триста, но я купил его за двести шестьдесят. Плюс такси… Лоло был ростом с курицу.
Всех связывало что‑то общее, хотя здесь присутствовали не только евреи.
Молчаливой без напряжения и спокойной без угрозы.
Пригородные дачи… Запах вокзальной гари и нагретого песка… Настольный теннис под ветками… Тугой и звонкий стук мяча… Танцы на веранде (старший брат доверил тебе заводить патефон)… Глеб Романов… Ружена Сикора… «Эта песня за два сольди, за два гроша…», «Я тобою в Бухаресте грезил наяву…».
- Ариэль, - был ответ. - Где же крылья твои, Ариэль? - спросил писатель.
Кто‑то собирал неведомые подписи, размахивая зеленым блокнотом. На кухне в ряд стояли чемоданы.
Или физико‑математических… Какая разница? Встретились, поговорили Все считали его неудачником.
Печатая, естественно, в своем журнале разных там Никольских и Козловых… Как‑то захожу в редакцию.
– А у меня как раз все хорошо. Последнему фильму дали высшую категорию.
Это было молчаливое спокойствие океана, равнодушно внимающего крику чаек…
– А! – закричала Дудко. – Кого я вижу! Сейчас же пишите рецензию. С вашей наблюдательностью! С вашей остротой…
Реально это значило – стирать мокрой тряпкой всяческую похабщину, а также бесконечные «Зина плюс Костя».
Девушка тоже встала. Мы протиснулись в тамбур. По дороге я взял у Таси липкий бумажный стаканчик от мороженого.
Как все легкомысленные мужчины, я был не очень злым человеком. Я начинал каяться или шутить. Я говорил
Это были одинаковые новые чемоданы с металлическими замками. Они вызывали у меня чувство безнадежности…
Или жена говорит мне – Сегодня мы приглашены к Домбровским. Надо тебе заранее пообедать.
На кровати валялась гитара…
– Женихи бывают стационарные и амбулаторные. Я, например, – амбулаторный… И дальше – Что ты во мне нашла?!
Навстречу Сахарнов. – Привет, – говорит, – есть разговор. Заходим к нему, садимся.
Не будет цветного изображения Лоллобриджиды в кабине за его спиной… А может быть, что‑то останется?
В разговорах мелькали слова «овир», «хиас», «берлинский рейс», «таможенная декларация»…
Даже фамилия у него была какая‑то легкомысленная – Головкер.
После этого я лет десять сотрудничал в «Звезде». Однако раньше двух не появлялся.