rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Где расположились музыканты, было не ясно. Может быть, в саду под кронами деревьев. Или на балконе за портьерой.
Затем какие‑то простые, необязательные слова – Ты приехал? Я надеюсь, все легально? Как?
Да еще по собственной воле. Большинство людей и жениться‑то как следует не могут…
Найман вдруг рассердился – Вы за Протопопова не беспокойтесь! Вы за себя беспокойтесь!
Либеральная точка зрения «Родина – это свобода». Есть вариант «Родина там, где человек находит себя».
При мне как‑то показал «ни с того ни с сего» одному из работников заповедника первую свою публикацию в крамольном и запрещенном «Континенте».
Затем отряхнулся и подбежал к нам. Глаша насторожилась и подняла хвостик.
Вскоре ее привезут на бойню, где стоит жирный туман. Боец отработанным жестом вздернет ее за сухожилие к потолку.
– Как я уважаю в людях развитое чувство долга! Произнесено это было с досадой.
Да ничего… В бассейн ходит. У тебя дела? Ты путешествуешь? Головкер помолчал, затем ответил – Экспорт‑импорт.
Однажды были мы с женой в гостях. Заговорили о нашей дочери. О том, кого она больше напоминает. Кто‑то сказал
Побудем в деловой и конструктивной обстановке!.. Тут Балиев с раздражением прикрикнул – Помолчите!
Современники обвиняли Пушкина в легкомыслии и пустословии, сочиняли на него язвительные пародии, требовали и ждали от него произведений более четкого общественно‑политического звучания.
Гурфинкель сказал – Похоже, что это сам Ростропович. – Не исключено, – говорю.
– Глаза Ленины. А Найман вдруг говорит – Глаза Ленина, нос – Сталина. Оказались мы в районе новостроек.
Тебе это не интересно. Подумываю о небольшой концессии, типа хлопка… Далее он спросил как можно небрежнее
Процесс истребления русской литературы, который успешно завершается.
Я же любовался собственным хладнокровием. На стоянке такси было человек пятнадцать.
Одного моего знакомого провожали друзья в эмиграцию. Кто‑то сказал ему – Помни, старик! Где водка, там и родина!
Я представил себе, как мой дядя бежит рано утром вдоль ограды Лесотехнической академии. О Господи, куда?!.
Я хочу в этой связи привести здесь одну выразительную цитату из переписки Пушкина с его близким другом князем Вяземским.
Стекло, бетон, однообразные дома. Я говорю Найману
Кобелек, хищно приглядываясь, обошел ее несколько раз. Он как будто увеличился в размерах.
Я обошел с ними заповедник, прислушиваясь и кое‑что записывая. Заповедник состоял из трех мемориальных объектов.
– Надеюсь, увидимся? И для большей уверенности добавил – Я должен кое‑что вам передать. Тебе и Оле.
Но и не скрывал принадлежности к не слишком лояльным питерским литературным кругам.
Потом ударит в сердце длинным белым ножом. Надрезав, он быстро снимет кожу, поросшую грязной шерстью.
– Как в лучших домах Филадельфии, – подхватил Большаков. – Калифорнии, – поправил Лемкус.
Глава пятая Сначала тетка Мара была экспедитором.
В силу всего этого литература постепенно присваивала себе функции, вовсе для нее не характерные.
Собственный инстинкт выражается по‑разному. Это может быть любовь к собственному добру.
Хозяин шевельнул губами и кончиком сигареты указал направление. – Разворачивайся, – сказал шоферу Дебоширин.
Всю жизнь я ненавидел активные действия любого рода. Слово «активист» для меня звучит как оскорбление.
Вяземский в своем письме к Пушкину говорит
Он хотел сказать – у меня два чемодана подарков. Но передумал.
Дом и усадьба Пушкиных в Михайловском. Тригорское, где жили друзья поэта и где он бывал чуть ли не ежедневно.
Машины подходили ежесекундно. Наконец мы оказались первыми. – Всего доброго, – говорю. – Будьте здоровы.
И хотя один из крупных партийных деятелей сталинской эпохи (критик Гусев‑Драбкин) обронил в тысяча девьсот двадцать седьмом году слова о том, что нет еще в эссесээр «наших советских Гоголей и Салтыковых, которые могли бы с такой же силой бичевать наши недостатки», тем не менее, любая попытка советского сатирика вырваться из круга ничтожно мелких тем и явлений всегда была чревата для автора самыми грозными последствиями.
«Задача каждого писателя есть согревать любовью к добродетели и возбуждать ненавистью к пороку…»
Они развернулись и поехали дальше. Вдоль шоссе стояли дома под красной черепицей.
Затем более квалифицированной типографской работницей, если не ошибаюсь – линотиписткой.
Хочется привести такую незатейливую аллегорию. Допустим, у вас есть мать.
У Маруси сразу же возникло ощущение театра, зрелища, эстрадной пары. Жора был веселый, разбитной и откровенный.
– Уверен, что Пушкин не согласился бы жить в этом мерзком районе. Найман отвечает
А может быть и ненависть к чужому. У Лимонова плоть – слово. А надо, чтобы слово было плотью.
Через минуту все прояснилось. В одной из комнат на шкафу стоял транзисторный магнитофон.
Он что‑то настоятельно бормотал. Мне показалось, что я расслышал – Вай, какая дэвушка! Стройная, как чинара.
И тогда военнослужащим станет плохо от запаха крови… – Кто здесь Пахапиль? Густав вздрогнул.
На что Пушкин уверенно и резко отвечает «Вовсе нет. Поэзия выше нравственности.
Я жил как бы в страдательном залоге. Пассивно следовал за обстоятельствами.
– Завтра я работаю, – сказала Лиза, – вечером Ольга приглашена к Нахимовским. Послезавтра у нее репетиция.
И наконец, монастырь с фамильным захоронением Пушкиных‑Ганнибалов.
Белели окна, задернутые легкими марлевыми шторами.
Желаю вам сегодня получить нокаут. – Должен вас разочаровать. С ассистентами это бывает крайне редко.
– Только и всего? – поразился Юзовский. После ужина начались выступления.
Допустим, она проживает с братом в Калифорнии. Неожиданно брат сообщает «Мать в тяжелом состоянии».
Еще через некоторое время – корректором. После этого – секретарем редакции.
Этому вроде бы учил Мандельштам. Соцреализм с человеческим лицом. (Гроссман?)
А Балиев – по контрасту – хмурый, строгий и неразговорчивый.
Ты надолго приехал? Позвони мне в четверг. – Лиза, – проговорил он забытым жалобным тоном, – еще нет десяти.
Разве что люстра упадет им на голову. – Жаль, – откликнулась девушка. И добавила с чуть заметной тревогой
Юная, как заря… Ресторан пойдем. Шашлык будем кушать. Хванчкара будем пить… Глашин хвостик призывно вздрагивал.
– Шестнадцать лет живу в Париже, – сказал Дебоширин, – надоело! Легкомысленный народ! Все шуточки у них.
Судить о том, что выше, поэзия или нравственность, так же трудно, как выяснить – кто сильнее, слон или кит, и трудно именно потому, что это совершенно разные вещи.
– Пушкин не согласился бы жить… в этом году! Найман и Бродский шли по Ленинграду. Дело было ночью.
Он поднялся и вспомнил, что было минуту назад. Как ефрейтор Петров вытянул руку и сказал, тайно давясь от смеха
Достоинство довлатовской позиции в «Заповеднике» очевидно ни к кому из персонажей автор не относится со злым чувством, какую бы досаду ни вызывали у него порой их так называемые прототипы.
Это помогало мне для всего находить оправдания. Любой решительный шаг налагает ответственность.
Вы ему телеграфируете «Что с ней?» Брат отвечает «Осень у нас довольно прохладная…»
Кающийся грешник хотя бы на словах разделяет добро и зло. Кто страдает, тот не грешит. Легко не красть.
– Интересно, где здесь Южный Крест? – спросил вдруг Бродский.
Не случайно так популярно было в народе четверостишие, приписываемое то Михаилу Светлову, то Юрию Олеше, то Зиновию Гердту, то Юрию Благову
Она шагнула к Резо, задев его плечом. И тут случилось неожиданное. Визгливо тявкнув, кобелек рванулся прочь.
При этом между ними ощущалась согласованность, как в цирке. Жора говорил – Не падай духом, мать!
– Так вы мне позвоните? – Разумеется. В свете дня зеленый огонек такси был почти невидим.
Мы столько лет не виделись. У меня два чемодана подарков. Могу я приехать? На машине? – У нас проблемы с этим делом.
И затем всю жизнь она редактировала чужие книги. Тетка редактировала книги многих замечательных писателей.
Так пускай отвечают другие.
Далее следует талантливое и подробное изображение калифорнийской осени. О матери же – ни слова.
Ни горя, ни печали. С утра до ночи веселятся. Однажды я не выдержал. Лягнул себя ногой в мошонку. Мука была адова.
(Как известно, Южный Крест находится в соответствующем полушарии.) Найман сказал – Иосиф!
– В смысле – такси? Я же беру машину в рент…
– В нашем подразделении уже есть такой солдат. Он взял шефство над павшим героем и ухаживает за его могилой.
Например, Тынянова, Зощенко, Форш… Судя по автографам, Зощенко относился к ней хорошо.
Тем более – не убивать. Легко не вожделеть жены своего ближнего. Куда труднее – не судить.
Затем прижался к лакированным сапогам хозяйки. Глаша брезгливо отвернулась. Резо дрожал и повизгивал.
Разгадка чудодейственной жизнестойкости русской сатиры – в другом.  Мы за смех, но нам нужны подобрее Щедрины
Все будет замечательно! Беднейшие слои помогут! Запад обречен!.. Балиев недовольно хмурился
Шофер невозмутимо читал газету. Я услышал – Что с вами? Тася была явно готова к уступкам.
Вы снова телеграфируете «Что с матерью?!» Получаете ответ «Транспорт у нас работает скверно…»
Экскурсия в Михайловском состояла из нескольких разделов. История усадьбы. Вторая ссылка поэта.
Две недели пролежал в больнице. Уколы, процедуры. Денег фуганул уйму. Зато душою отдохнул.
Все благодарил ее за совместную работу… Тетка была эффектной женщиной.
Американскую интеллигенцию представляла какая‑то взволнованная дама. Может, это и была сама Грейстоун, не знаю.
Откройте словарь Брокгауза и Ефрона. Найдите там букву А. И поищите там слово «Астрономия». Бродский ответил
Это инструктор Пахапиль! – Кто здесь Пахапиль? – недоверчиво отозвался Мар. – Вы, что ли, Пахапиль?
Может быть, это и есть самое трудное в христианстве. Именно потому, что греховность тут неощутима.
Бездеятельность – единственное нравственное состояние… В идеале я хотел бы стать рыболовом.
Далее следует живое, правдивое и критическое описание работы транспорта. О матери же – ни звука… И так без конца.
– Ну что ты?! Что ты?! – успокаивала его Аня. – Ну, будь же мужчиной! Но Резо лишь повизгивал и дрожал.
Предъявлять Пушкину нравственные, идеологические претензии было так же глупо, как упрекать в аморализме ястреба или волка, как подвергать моральному осуждению вьюгу, ливень или жар пустыни, потому что Пушкин творил, если можно так выразиться, в режиме природы, сочувствовал ходу жизни в целом, был способен выразить любую точку зрения, и его личные общественно‑политические взгляды в данном случае совершенно несущественны.
В ее армянской, знойной красоте было нечто фальшивое.
Как будто я оказался в магазине уцененных товаров. Всюду ярлыки с зачеркнутой цифрой.
Ни звука о главном… Халифу можно возражать.
Почувствовал себя как дома. Пока болел, жена удрала с шофером иранского консульства графом Волконским.
Семейство Пушкиных. Друзья, навестившие поэта в изгнании. Декабрьское выступление.
Подумаешь – не суди! А между тем «не суди» – это целая философия. Творчество – как борьба со временем.
– Вы тоже откройте словарь на букву А. И поищите там слово «Астроумие».
– Так, – ответил Густав, краснея. – Именем командира роты объявляю вам благодарность.
А рядом – указание новой, гораздо более доступной цены. – Ну и тип! – сказала девушка.
Там, где любое общественное мнение подозревает в человеческом поведении умысел и злую волю, Довлатов‑прозаик обнаруживает живительный, раскрепощающий душу импульс.
Просидеть всю жизнь на берегу реки. И желательно без всяких трофеев…
Как в горном пейзаже или романтических стихотворениях Лермонтова. Тетка была наблюдательной и остроумной.
Герои Пушкина редко предаются абстрактным рассуждениям, и если даже это происходит, то предметом рассуждения чаще всего оказывается художественное творчество, чему примером может служить «маленькая трагедия» Пушкина – «Моцарт и Сальери».
Можно говорить о неожиданно (для третьих эмигрантов) полноценной литературе русского зарубежья.
– Не знаю, как тут быть, Мария Федоровна. Решения в таких делах, конечно, принимаются Москвой.
Она говорила то, что десятилетиями произносится в аналогичных случаях. О предках‑эмигрантах.
Победа над временем. То есть победа над смертью. Пруст только этим и занимался.
Антология издана в двух солидных томах, и разделены в них материалы по принципу довольно условному, да иначе и быть не могло.
Писателя Воскобойникова обидели американские туристы. Непунктуально вроде бы себя повели. Не явились в гости.
Ваша инициатива будет популяризирована. В штабе намечено торжественное собрание отличников боевой подготовки.
Вот он заходит (представлял себе Головкер) к человеку из «Автопроката». Слышит – Обслуживаем только иностранцев.
Обладала хорошей памятью. Многое из того, что она рассказывала, я запомнил навсегда.
Можно говорить о подводных течениях в нынешней советской литературе.
С горя запил. Все дела забросил. Партийный выговор схватил. Зато пожил как человек. По‑нашему! По‑русски!..
Он был темпераментным импотентом, этот развязный кацо. Тип, довольно распространенный среди немолодых кавказцев.
Что‑то в этом роде. Воскобойников надулся. – Я, – говорит, – напишу Джону Кеннеди письмо.
Скудость мысли порождает легионы единомышленников.
Головкер почти смущенно улыбается – Да я, знаете ли… Это самое…
Потом села в машину и захлопнула дверцу. А я направился к трамвайной остановке, чрезвычайно довольный собой.
И тут же услышал «Подумаешь, буря в стакане воды».
Вспоминается, например, такой эпизод из ее жизни. Как‑то раз она встретила на улице Михаила Зощенко.
Поедете со мной. Расскажете о своих достижениях. В дороге набросаем план.
– Я же говорю, – повторяет чиновник, – только для иностранцев. Вы русский язык понимаете?
Мол, что это за люди, даже не позвонили. А Бродский ему и говорит – Ты напиши «до востребования».
Для писателя уже наступили тяжелые времена. Зощенко, отвернувшись, быстро прошел мимо.
Через несколько минут они достигли Парижа. Промчались вдоль решеток Люксембургского сада.
И – кабинет, с беглым обзором творчества Пушкина. Я разыскал хранительницу музея и представился ей.
Не думал я, что самым трудным будет преодоление жизни как таковой. Когда‑то я служил на ленинградском радио.
– С трудом, – отвечает Головкер и переходит на английский… Лиза говорит – То есть, конечно, приезжай.
Анечке было неловко за своего воспитанника. Она вроде бы даже захотела чем‑то компенсировать его неуспех.
Америка, как я полагал, была для нее синонимом развода. Развода, который формально уже состоялся.
Размахивать внушительным и ярким «Метрополем». Все это можно… Но у Халифа есть точка зрения.
А то Кеннеди ежедневно бегает на почту и все жалуется «Снова от Воскобойникова ни звука!..»
– Я вообще‑то эстонец, – начал было Пахапиль.
Шампанское было выпито. Часы показывали три. Я услышал – Хорошо, что здесь две кровати. – В смысле?
При этом многое, естественно, зависит и от наших, так сказать, рекомендаций… Китаянка принесла им чаю.
Хотя, ты знаешь… В общем, я ложусь довольно рано. Кстати, ты где? – В «Октябрьской». – Это минут сорок. – Лиза!
О том, с каким упорством ей пришлось добиваться благосостояния. В конце она сказала – Я трижды была в России.
Тетка догнала его и спрашивает – Отчего вы со мной не поздоровались? Зощенко усмехнулся и говорит – Извините.
– Хватит, – говорил Дебоширин, – надоело! Балаган, а не держава. Вот, например, говорят – стриптиз, стриптиз!
– Иначе ты бы спал на полу. Вернее, на ковре. А так – здесь две кровати на солидном расстоянии.
Виктории Альбертовне можно было дать лет сорок.
Пушкин был не художником по преимуществу и тем более не художником по роду занятий, а исключительно и только художником по своему физиологическому строению, если можно так выразиться, его сознание было органом художественного творчества, и все, к чему он прикасался, становилось литературой, начиная с его частной жизни, совершившейся в рамках блистательного литературного сюжета, украшенного многочисленными деталями и подробностями, с острым трагическим эпизодом в финале.
Потом был уволен. Вскоре на эту должность стал проситься мой брат. Ему сказали – Вы очень способный человек.
Беседовали мы как‑то с Воскобойниковым по телефону. – Еду, – говорит, – в Разлив. Я там жилье снял на лето.
– Это даже хорошо, – оборвал подполковник, – с точки зрения братского интернационализма… В штабе было людно.
И который потерял силу наподобие выдохшегося денатурата.
Мама говорит, что когда‑то я просыпался с улыбкой на лице. Было это, надо полагать, году в сорок третьем.
Однако работать под фамилией Довлатов вы не сможете. Возьмите себе какой‑нибудь псевдоним.
Я помогаю друзьям не здороваться со мной… Тетка редактировала Юрия Германа, Корнилова, Сейфуллину.
Прощаясь со мной, шепнула – Калью улетает в Минск на семинар. Я позвоню тебе в конце недели.
– Подумаешь, – говорю, – расстояние. Пешком два шага. А на крыльях любви… – Не болтай, – сказала Тася.
И выражена она талантливо, горько, правдиво. Книга набрана четырьмя шрифтами. Можно было ее набрать и двадцатью.
Можно сказать, что творчество Пушкина было победой чистого эстетизма над общественно‑политическими тенденциями проповедничества и морализаторства в литературе.
– Хорошо, я жду. Но Олю я будить не собираюсь… Тут начались обычные советские проблемы. «Автопрокат» закрылся.
Да что особенного?! Видел я ихний стриптиз. То ли дело зори на Брянщине! Выйдешь, бывало, на дальний плес.
Даже Алексея Толстого. И о каждом знала что‑нибудь смешное. …Форш перелистывала в доме отдыха жалобную книгу.
Под графиками, художественно оформленными стендами, материалами наглядной агитации, толпились военнослужащие.
Аня действительно позвонила, но грубая Татьяна обругала ее матом…
Длинная юбка с воланами, обесцвеченные локоны, интальо, зонтик – претенциозная картинка Бенуа.
Тогда я спросил – Комнату или шалаш? Воскобойников от испуга трубку повесил. Воскобойникову дали мастерскую.
Таким образом, если считать, что русская литература началась с Пушкина, то это начало было чрезвычайно многообещающим и удачным.
Так многообразна и разнородна ее структура.
Такси поймать не удавалось. Затормозил какой‑то частник, взял у Головкера американскую сигарету и уехал.
– Успокойся, – говорю, – все нормально. Твоя неприкосновенность гарантируется.
Это прекрасная страна. Что же говорить о вас, если даже я по ней тоскую… Ему поручили это как бывшему юристу.
Как фамилия вашей жены? – Ее фамилия – Сахарова. – Чудно, – сказали ему, – великолепно. Борис Сахаров!
Обнаружила такую запись «В каше то и дело попадаются разнообразные лесные насекомые.
Малиновки поют. Благодать. А что стриптиз?! Вырождается ихний стриптиз. Раздетая девка, не больше.
Представляете себе кругом война, бомбардировщики, эвакуация, а я лежу и улыбаюсь… Сейчас все по‑другому.
Недавно встретился мне за ужином жук‑короед…»
Без уборной. Находилась мастерская рядом с Балтийским вокзалом.
– А вот этого ты не должен был говорить. Это хамство. Это ты сказал, чтобы меня унизить. – То есть?
Когда меня увольняли из редакции, Аня вызвалась писать фельетон для эстонской газеты.
Раньше женщины говорили «Вот найду себе красивого богача, тогда узнаешь». Теперь говорят «Уеду в Америку»…
Или во всяком случае – совсем иное дело». В этом заявлении Пушкина особенно важна последняя часть.
Сапоги и мокрые волосы блестели. Пахло табаком и дегтем. Они взошли по лестнице. Мар обнимал Пахапиля.
Приехал он в двенадцатом часу. Вернее, без четверти двенадцать. Позвонил. Ему открыли.
«ЦДЛ» – это документы, лирические и философские отступления, хроника, анекдоты, бытовые зарисовки.
То ли дело мадемуазель Кики, оставившая сцену после замужества! Та была поистине обнаженной.
– Что значит – неприкосновенность гарантируется? Мужчина ты или кто? Ты должен желать меня. В смысле – хотеть.
Мелко кланяясь, бесшумно удалилась. Жора вслед ей крикнул – Побыстрее, дорогуша! Выше ногу, уже глаз!..
Так что Воскобойников мог использовать железнодорожный сортир.
– Как вы думаете, – спросила Форш, – это жалоба или благодарность?..
Просто и хорошо звучит. Это было в семьдесят шестом году. Знакомый писатель украл колбасу в супермаркете.
Бывшая жена заговорила сбивчиво и почти виновато
И обе в подметки не годились мадемуазель Лили. Лили была совершенно голой!..
Этот стиль вымирающего провинциального дворянства здесь явно и умышленно культивировался.
В первом томе с недвусмысленно розовой обложкой (кстати, оба тома талантливо оформлены художником Андреем Краузе) представлены «советские писатели» Замятин, Булгаков, Зощенко, Платонов, Ильф и Петров и другие, а второй том (с обложкой «безыдейного» голубого цвета) заполняют произведения писателей‑эмигрантов Ремизова, Тэффи, Саши Черного, Аверченко, Андрея Седых, Юрия Большухина, Абрама Терца и других.
Но после двенадцати заходить туда разрешалось лишь обладателям билетов. То есть пассажирам.
Коснемся теперь творчества четырех гигантов русской прозы, явившихся на смену Пушкину.
Вот уже лет двадцать я просыпаюсь с отвратительной гримасой на запущенной физиономии.
Про Бориса Корнилова она тоже рассказала мне смешную историю. …Николай Тихонов собирал материалы для альманаха.
На мои предостережения реагировал так – Спокойно! Это моя борьба с инфляцией!
В провинции до сих пор есть мнение, что юристы красноречивы. Гуляев выступал темпераментно и долго.
Даже название придумала – «Сквозь темные очки». В том смысле, что я клеветник и очернитель.
«Рено» затормозил у помпезных ворот отеля «Невеста моряка». – Ну вот, – сказал Дебоширин, – приехали.
Понятно? – Таська, – говорю, – опомнись. Мы тридцать лет знакомы. Двадцать лет назад расстались.
Сержант Тхапсаев, сержант Гафиатулин, сержант Чичиашвили, младший сержант Шахмаметьев, ефрейтор Лаури, рядовые Кемоклидзе и Овсепян…
Здесь уживаются дидактика с иронией, ода с поношением, благодушная насмешка с язвительной колкостью, возвышенная лексика с… многоточием.
Балиев наконец кивнул – Рассказывайте. – Что? – Да все как есть. – А что рассказывать?
Тогда Воскобойников приобрел месячную карточку до ближайшей остановки. Если не ошибаюсь, до Боровой.
– Заходи… Ты не изменился… Я, откровенно говоря, рано встаю… Да заходи же ты, садись. Поставить кофе?..
Тетка была секретарем этого издания. Тихонов попросил ее взять у Корнилова стихи. Корнилов дать стихи отказался.
Америка была для меня фикцией. Чем‑то вроде миража. Полузабытым кинофильмом с участием тигра Акбара и Чаплина…
Карточка стоила два рубля. Безобидная функция организма стоила Воскобойникову – шесть копеек в день.
Существует понятие – «чувство юмора». Однако есть и нечто противоположное чувству юмора.
В каждом из местных научных работников заявляла о себе его характерная черточка.
– Клал я на вашего Тихонова с прибором, – заявил он. Тетка вернулась и сообщает главному редактору
Тут вам забронирован номер. Отдохните, примите ванну. К семи вас будет ожидать мсье Трюмо.
Совсем не изменился… Ты носишь шляпу? – Фирма «Борсалино», – с отчаянием выговорил Головкер.
– Корнилов стихов не дает. Клал, говорит, я на вас с ПРОБОРОМ…
То есть полторы‑две копейки за мероприятие.
Напротив моего окна светящаяся вывеска – «Колониальный банк». Неоновые буквы вздрагивают и расплываются.
Все эти четыре писателя были обладателями громадного пластического дарования, и все они в той или иной степени стали жертвами своих неудержимых попыток выразить себя в общественно‑политических и духовно‑религиозных сферах деятельности.
Ну, скажем – «чувство драмы». Отсутствие чувства юмора – трагедия для писателя. Вернее, катастрофа.
На площадке их окружили. – Знакомьтесь, – гражданским тоном сказал подполковник, – это наши маяки.
Затем стащил нелепую, фисташкового цвета шляпу. – Хочешь кофе? – Не беспокойся. – Оля, естественно, спит.
– Таня, – говорю, – я человек легкомысленный. Любая авантюра меня устраивает.
Но и отсутствие чувства драмы – такая же беда.
– С прибором, – раздраженно исправил Тихонов, – с прибором. Неужели трудно запомнить?..
Около пятнадцати лет не виделись. Ты обожаешь Ваню. Беременна от какого‑то Левы. У меня жена и трое детей.
Увидите его в пресс‑баре. Трюмо – известный французский поэт, композитор, режиссер.
Он стал, пожалуй, единственным жителем города, который мочился за деньги. Характерная для Воскобойникова история.
Он тоже говорил все, что полагается. О насильственной коллективизации и сталинских репрессиях.
Знакомый инструктор цека не без усилий приостановил это дело. Но вернемся к моей собаке.
Юрий Мальцев («Вольная русская литература») справедливо указывает «В своей экспрессивной метафорической прозе Халиф, несомненно, следует традиции таких поэтов, как Марина Цветаева и Осип Мандельштам».
Кто‑то стягивал на груди фантастических размеров цыганскую шаль.
И про Алексея Толстого она знала много любопытного.
Жила я хорошо, материально и вообще. Уехала по глупости. Хочу, как говорится, искупить. Вплоть до лишения свободы…
«Перкеле, – задумался Густав, – одни жиды…» Но тут позвонили. Все потянулись к урнам.
Лишь Ильф с Петровым умудрились написать хорошие романы без тени драматизма.
Я дико устаю на работе. – Я скоро уйду, – ввернул Головкер. – Я не об этом. Жить становится все труднее.
…Раз высокий и грузный Алексей Толстой шел по издательскому коридору. Навстречу бежала моя тетка.
Если бы там (я отогнул занавеску) стояла «Каравелла» или «Боинг»… Сел бы и поехал.
Трюмо расскажет вам о бунинских архивах. – Мерси, – сказал Красноперов, – вы очень любезны.
Степень моей литературной известности такова, что, когда меня знают, я удивляюсь.
Раза три я пытался выдать ее замуж. И все три попытки рухнули. Второй жених обладал плебейской худобой и силой.
Не менее разнообразна и тональность книги. Лично я расслышал здесь также и хитрый говорок Марамзина.
О сельскохозяйственном кризисе и бесчинствах цензуры.
(Я неожиданно прибавил себе одного ребенка.) И вдруг такое дело. Да не желаю я тебя хотеть. Вернее, не хочу желать.
Кинули окурки и зашли в просторный зал… И вот Пахапиль на трибуне.
Гласность, перестройка, люди возбуждены, чего‑то ждут.
У кого‑то болталась за плечами изысканная соломенная шляпа. Кому‑то достался нелепый веер из перьев.
Воскобойников – Разве не все мы – из литобъединения Бакинского? – Мы, например, из гоголевской «Шинели».
– Надеюсь, вам здесь понравится. Отличная кухня, просторные номера. Главное – обратите внимание на их хозяйку.
Жора снова возмутился – Брось ты, мать! Кого теперь сажают?! Нынче, чтобы сесть, особые заслуги требуются.
«…Мы уезжаем, а вы нам вдогонку глаза свои посылаете…» Можно вспомнить и напевы Андрея Белого.
И когда меня не знают, я тоже удивляюсь. Так что удивление с моей физиономии не сходит никогда.
Если Горбачева снимут, мы этого не переживем… Ты сказал – подарки? Спасибо, оставь в прихожей. Чемоданы вернуть?
Но ведь творческая биография таких писателей, как Замятин, Абрам Терц, Войнович, явно делится на два периода – советский и эмигрантский, а Булгаков и Платонов, например, хоть и оставались до конца жизни советскими гражданами, лучшие свои вещи опубликовали, тем не менее – в западных издательствах.
О закрытых распределителях и государственном антисемитизме. В конце он сказал И мы еще въедем туда на белом коне!
Шли выборы руководства Союза писателей в Ленинграде. В кулуарах Минчковский заметил Ефимова.
И карнавал метафор Юрия Олеши.
Чтобы только взглянуть на этот самый Бродвей. Но ходить по инстанциям. Объясняться, доказывать.
– Почтой вышлешь, – неожиданно улыбнулся Головкер. – Нет, я серьезно. – Скажи лучше, как ты живешь? Ты замужем?
Светает. Хозяйка ланчонета миссис Боно с грохотом поднимает железную решетку.
Худенькая и невысокая, она с разбегу ударилась Толстому головой в живот. – Ого! – сказал Толстой, потирая живот.
Внизу белеют лица, слева – президиум, графин, кумачовая штора. Сбоку – контрабас, из зала он не виден.
– Непременно, – сказал Красноперов, – мерси. – Ну, до вечера… Сновидение
Действительно, единица измерения прозы Халифа – метафора, то и дело возвышающаяся до афоризма.
Вспомни, что ты мою жизнь исковеркала. – Чем ты рискуешь? Все равно я тебя прогоню. – Тем более.
Зенкевич похож на игрушечного Хемингуэя. Беседовал я как‑то с представителем второй эмиграции. Речь шла о войне.
Обдав его винными парами, сказал – Идем голосовать? Пунктуальный Ефимов уточнил – Идем вычеркивать друг друга.
Он задал этот вопрос небрежно, с улыбкой. – Нет. Времени нет. Хочешь кофе? – Где ты его достаешь? – Нигде.
Виктория Альбертовна беседовала со мной, недоверчиво улыбаясь. К этому я уже начал привыкать.
Литвинский наклонился к Шагину и говорит – После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов!..
Напоминал учителя физкультуры из провинции. Был чем‑то похож на Аркадия Львова.
– А если бы здесь находился глаз?!. Тетка знала множество смешных историй.
– Почему же ты замуж не вышла? – Жизнь так распорядилась. Мужиков‑то достаточно, и все умирают насчет пообщаться.
Володя Губин был человеком не светским. Он говорил – До чего красивые жены у моих приятелей!
Лифт, тихонько звякая, остановился на площадке шестого этажа. Филолог отворил дверь. Принял душ.
Цитировать – одно удовольствие. «Этот, со стопроцентной потерей зрения, возомнил, что он – Гомер. Ему виднее…»
Типа шпионажа… Тут Балиев строго уточнил – Бывают исключения. – Для полицаев!..
А замуж – это дело серьезное. Ты не женился? – Нет. – Ну, как там в Америке?
Пахапиль взглянул на людей, тронул металлическую бляху. Затем шагнул вперед. – Я вообще‑то эстонец, – начал он.
Он сказал – Да, нелегко было под Сталинградом. Очень нелегко… И добавил – Но и мы большевиков изрядно потрепали!
Затем попросил слова художник Боровский. Как выяснилось, он только что приехал на своей машине.
Историческая родина… Зов предков… Тетя Фаня Цыперович… Нам принесли еду и выпивку.
Головкер с радостью выговорил заранее приготовленную фразу
«…Спартак Куликов… Имя – восстание, фамилия – битва…»
Из мрака выплывает наш арабский пуфик, детские качели, шаткое трюмо… Бонжур, мадемуазель Трюмо!
Заказал себе в номер омлет и бутылку кефира. В дверь постучали.
У Вахтина – красавица! У Марамзина – красавица! А у Довлатова жена – это вообще что‑то необыкновенное!
Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы.
Потом, самостоятельно, я узнал, что Бориса Корнилова расстреляли. Что Зощенко восславил рабский лагерный труд.
«…Ударил кто‑то бомбой в Мавзолей, но вождь остался жив…» «…Дрейфус умер, но дело его живет…»
В зале было тихо. Под окнами, звякая, шел трамвай…
Он решил не тратить времени даром. Обойтись без любовной игры. Действовал, как говорится, на хапок.
Я таких, признаться, даже в метро не встречал! Художника Копеляна судили за неуплату алимента.
– А ты бы чего хотел? – Ничего. Абсолютно ничего. Абсолютно… – И еще, зачем ты сказал, что я беременна?
– Знаешь, это прекрасно – уважать страну, в которой живешь. Не любить, а именно уважать. Пауза.
Что Алексей Толстой был негодяем и лицемером.
– Как чувствует себя русский гость? – поинтересовалась хозяйка.
Боровский в отчаянии прокричал – Катастрофа! Я вез участникам форума ценный подарок.
Я замолчал, потрясенный глубиной и разнообразием жизни. Напротив моего дома висит объявление «Требуется ШВЕЙ»!
А Мария Федоровна – просто несознательная. – В общем, – неохотно подтвердил Балиев, – это так.
Дали ему последнее слово. Свое выступление он начал так
– Может, взглянешь, что я там привез? Хотелось бы убедиться, что размеры подходящие.
«…Всякую колыбель – даже революции – надо раскачивать…» Поначалу меня раздражала нескромность Халифа.
Что Ольга Форш предложила вести летосчисление с момента, когда родился некий Джугашвили (Сталин).
– Тогда пожелай нам удачи… Смотри, в меню «котлеты» через «а»… – Не понял? – Я ведь заехала проститься.
Портрет Солженицына размером три на пять. Я вез его на крыше моей «тойоты».
– Это ты сказала, что беременна. – Разве заметно? – Пусть даже незаметно.
Читая антологию смеха, составленную Филипповым и Медишем, убеждаешься еще раз, что смеяться умеют по обе стороны железного занавеса, а пока мы умеем смеяться, мы останемся великим народом.
– Граждане судьи, защитники… полузащитники и нападающие!.. У Эдика Копеляна случился тяжелый многодневный запой.
Вечером Густав Пахапиль трясся на заднем сиденье штабного автомобиля. Инструктор припоминал свое выступление.
Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно лелеемым детищем.
– Нам все размеры подходящие, – сказала Лиза, – мы ведь безразмерные. Вообще‑то спасибо.
Дело происходит в нашей русской колонии. Мы с женой садимся в лифт.
Что Леонов спекулировал коврами в эвакуации. Что Вера Инбер требовала казни своего двоюродного брата (Троцкого).
Хозяйка была стройная, высокая и легкая – тень кипариса. Она стояла на пороге. При этом мчалась ему навстречу.
Сережа Вольф начал его лечить. Вывез Копеляна за город. Копелян неуверенно вышел из электрички.
В районе Детройта портрет отвязался и улетел. Я попытался догнать его, но безуспешно.
Глаша его больно покусала. А он еще и сопротивлялся, как жлоб… Так и ушел ни с чем. Веселый такой, без комплексов…
За нами – американская семья мать, отец, шестилетний парнишка. Последним заходит немолодой эмигрант.
Что любознательный Павленко ходил смотреть, как допрашивают Мандельштама.
Другой бы и забыл про эти алименты. – Это не алименты, – сказал Головкер, – это просто так. Тебе и Оле.
Привет, сеньор Качелли! Здравствуйте, геноссе Пуфф! Мне пора. Я – радиожурналист. Точнее – анкермен, ведущий.
Есть мнение, что он уже парит над Мексикой…
Одновременно пятилась назад.
Огляделся с тревогой. И вдруг, указывая пальцем, дико закричал – Смотри, смотри – птица!
Или то, что я принимал за нескромность. Автор говорит, например, о заветной книжной полке.
– Знаешь, как вас теперь называют? – Кого? – Да вас. – Кого это – вас? – Эмигрантов.
Затем выступили писатели как авторитарного, так и демократического направления.
Что Юрий Олеша предал своего друга Шостаковича. Что писатель Мирошниченко избивал жену велосипедным насосом…
Всякое посягательство на эту личную святыню их раздражало.
У Валерия Грубина, аспиранта‑философа, был научный руководитель.
И все‑таки прощение надо заслужить. А как, на этот счет мы будем говорить в посольстве. – Я должна приехать?
– В газетах пишут – «наши зарубежные соотечественники».
Но сам факт… И вообще… Я не понимаю, о чем разговор? Что происходит? – Может, ты стал импотентом?
И то, как наливал он воду из графина. Как дребезжал стакан и улыбался генерал в президиуме.
Он был недоволен тем, что Грубин употребляет в диссертации много иностранных слов.
В качестве союзника те и другие упоминали Бродского. И я в который раз подумал «Гений противостоит не толпе.
Говорит мальчику – Нажми четвертый этаж. Мальчик не понимает. – Нажми четвертый этаж! Моя жена вмешивается
и такие Гоголи, – чтобы нас не трогали… Да и так ли уж важны эти географические, паспортные различия?!
Если ты не согласен, мы уезжаем одни. Это решено. – А Маша? – Что Маша? Ради нее все это и делается. Ты дашь справку…
О книгах – шедеврах двадцатого века «…Тут и „Доктор Живаго“ Пастернака.
И многое другое. Тетка же помнила, в основном, смешные истории. Я ее не виню. Наша память избирательна, как урна.
Мы вещаем на Россию. Радиостанция «Третья волна». Программа «События и люди».
– Он не понимает. Он – американец. Эмигрант не то что сердится. Скорее – выражает удивление
Трудное слово
Свои научные претензии к Грубину он выразил так – Да хули ты выебываешься?! Встретились мы как‑то с Грубиным.
Гений противостоит заурядным художникам. Причем как авторитарного, так и демократического направления».
А также – «лица, в силу многих причин оказавшиеся за рубежом»… И снова пауза. Еще минута, и придется уходить.
А глаза ее – два ялика, две шлюпки, две пироги – звали Красноперова в открытое море удачи.
Почему же Глаша его отвергла?.. Видно, капля романтики необходима… Третий жених беспрерывно чесался.
– Чем скорей, тем лучше. Ждем вас каждый понедельник. С часу до шести. Записывайте адрес.
Они спешили убедиться в моем невежестве, цинизме и корыстолюбии. – Зачем вы приехали? – спросила хранительница.
И „Архипелаг ГУЛАГ“ Солженицына… Да и эта – моя – туда встанет». Неплохо сказано?!
Я думаю, моя тетка была хорошим редактором. Так мне говорили писатели, которых она редактировала.
– Русского языка не понимает? Совсем не понимает? Даже четвертый этаж не понимает?! Какой ограниченный мальчик!
В отчаянии Головкер произносит – Лиза! – Ну? Головкер несколько секунд молчит, затем вдруг
– Какую справку? Подожди, давай выпьем… – Что у тебя нет материальных претензий.
Филолог якобы ринулся к ней. Сорвал одежду. Буйно кинул женщину в заросли папоротник.
Наша контора расположена в центре Манхэттена. В России ускорение и перестройка.
Лев Толстой, написав десяток гениальных книг, создал затем бесплодное нравственное учение, отрекся от своих произведений, исписал тысячи страниц необычайно скучными баснями для народа и почти дегенеративными трактами об искусстве, о балете и шекспировской драме и умер в страшных нравственных мучениях на заброшенной железнодорожной станции, покинув семью и не разрешив ни одну из мучивших его проблем.
И еще я подумал с некоторой грустью «Бог дал мне то, о чем я его просил.
– Не беспокойся, – говорю, – у меня трое детей. (Я вынужден был повторить эту цифру.) – Подумаешь, дети.
– Ну, хочешь потанцуем? – Что? – У меня радиоприемник в чемодане. – Ты ненормальный, Оля спит…
Купили «маленькую». Зашли к одному старому приятелю. Того не оказалось дома. Мы выпили прямо на лестнице.
Кроме того, у него был слабый мочевой пузырь. Да и шерсть грязноватая, с проплешинами.
– А теперь, – сказал ей Жора, – можно вас запечатлеть? Как говорится, не для протокола.
Он сделал меня рядовым литератором, вернее – журналистом.
Хотя я не совсем понимаю, зачем редактор нужен вообще. Если писатель хороший, редактор вроде бы не требуется.
То есть каждому, разумеется, ясно, что слово, например, «треска» употребляется значительно чаще, чем, допустим, «стерлядь», а слово «водка», скажем, гораздо обиходнее таких слов, как «нектар» или «амброзия».
Рассказывали мне такую историю. Приехал в Лодзь советский министр Громыко. Организовали ему пышную встречу.
Поначалу я от таких заявлений вздрагивал. Затем не то чтобы привык, а разобрался. Не собою любуется автор.
– За длинным рублем, – говорю. Виктория Альбертовна едва не лишилась чувств. – Извините, я пошутил.
Там печатают Набокова и Ходасевича. Там открывают частные кафе. Там выступает рок‑группа «Динозавры».
А родословная – я посмотрел – исключительная. Значит, вырожденец. Наподобие Володи Трубецкого.
Головкер лихорадочно думает – ну, как еще ухаживают за женщинами? Как? Подарки остались за дверью.
Бутылку поставили в угол. Грубин, уходя, произнес – Мы воздвигаем здесь этот крошечный обелиск!
Могучими и нежными ладонями развел ее колени… – Мерси, – сказал Красноперов, – я всем доволен.
Когда же мне удалось им стать, то выяснилось, что я претендую на большее. Но было поздно.
У тебя есть к нам материальные претензии? – Чепуха какая‑то… – Значит, дашь справку? – А если нет?
Пригласили местную интеллигенцию. В том числе знаменитого писателя Ежи Ружевича.
Одно другому не мешает. Кстати, мне рассказывали сплетню о твоей жене. – Послушай, на сегодня хватит. Я ложусь.
Он вынул из кармана фотоаппарат. Балиев чуть придвинулся к Марусе.
Грубин с похмелья декламировал Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, очнись и поддадим!..
И не себя так уверенно различает на мраморном пьедестале.
Глаша его просто игнорировала. Так и осталась девицей. А дальше уже было поздно. Знакомый кинолог сказал
Однако нас продолжают глушить. В том числе и мой не очень звонкий баритон.
В ресторан идти поздно. Танцевать она не соглашается. И тут он вдруг сказал – Я пойду. – Уже?.. А впрочем, скоро час.
У Иосифа Бродского есть такие строчки Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать, На Васильевский остров
Претензий, следовательно, быть не может». Я ощущал какую‑то странную зыбкость происходящего.
– А вдруг не разродится, что тогда?.. Мы имеем право рисковать своей жизнью.
Шел грандиозный банкет под открытым небом. Произносились верноподданнические здравицы и тосты.
Надеюсь, ты мне позвонишь? – Завтра у меня деловое свидание. Подумываю о небольшой концессии…
– Не стесняйтесь, – произнесла хозяйка, – будьте как дома. Девиз нашего заведения – комфорт, уют и чуточку ласки.
Говорят, на это расходуются большие деньги. У меня есть идея – глушить нас с помощью все тех же «Динозавров».
– Тогда Машу не выпустят. – И ты поедешь одна? – Не знаю… Нет… Я думаю, ты этого не сделаешь.
– Шутки здесь абсолютно неуместны. – Согласен. Можно задать один вопрос? Какие экспонаты музея – подлинные?
Я приду умирать… Так вот, знакомый спросил у Грубина – Не знаешь, где живет Иосиф Бродский? Грубин ответил
Используя формулу Станиславского, Халиф не себя почитает в литературе. А литературу – в себе и других.
К сожалению, нет статистически точных данных о том, какое из слов в русском языке более или менее употребительно.
Торжествовала идея польско‑советской дружбы. Громыко выпил сливовицы. Раскраснелся.
Официант с дымящимся подносом замер в нескольких шагах. Зачем им фотография понадобилась думала Маруся.
Ты можешь выйти на секунду? – Я не смотрю. Я быстро разделся. Слышу – Знай, что у тебя патологически худые ноги.
Рисковать чужой – порядочным людям не дано… Сейчас Глафире двенадцать лет. Двенадцать лет мы знакомы.
Как будто сидел в переполненном зале. Точнее, был в зале и на сцене одновременно. Боюсь, что мне этого не выразить.
Как говорится, волки сыты, и овцы целы. Я спешу. Солдатский завтрак чашка кофе, «Голуаз» без фильтра.
– Ты все равно звони. И спасибо за чемоданы. Не за чемоданы обиделся Головкер, а за чемоданы с подарками.
(Три непонятных слова, фигура и глобус.) А затем говорил Мар, отметив ценную инициативу рядового Пахапиля… Что‑то насчет – подхватить, развивать и стараться… И еще относительно патриотического воспитания… Что‑то вроде преемственности и неразрывной связи… С целью шефства над могилами павших героев… Хотя Пахапиль эстонец вследствие братской дружбы между народами…
Если плохой, то редактор его не спасет. По‑моему, это совершенно ясно. Я знаю, как моя тетка работала с авторами.
Плюс заголовки утренних газет
– Где живет, не знаю. Умирать ходит на Васильевский остров. Валерий Грубин – Тане Юдиной
Женщина ушла, и Красноперов застенчиво опустил бедноватые свои ресницы.
– Разве это важно? – Мне кажется – да. Ведь музей – не театр. – Здесь все подлинное.
Кстати, поэтому‑то я и не художник. Ведь когда ты испытываешь смутные ощущения, писать рановато.
Но промолчал. – Так я пойду, – сказал он. – Не обижайся. Я буквально падаю с ног. Лиза проводила его.
Ты, в принципе, не злой. – При чем тут доброта? Речь идет о живом человеке.
Двенадцать лет нашу семью потрясают раздоры и всяческие катаклизмы. Мы без конца ссорились и разводились.
Если бы такие данные существовали, мы бы убедились, например, что слово «халтура» относится к самым употребляемым в Советском Союзе.
– Ладно, – отвечаю, – я не франт… Тася еще долго бродила по комнате. Роняла какие‑то банки. Даже звонила кому‑то.
Наклонился к случайно подвернувшемуся Ружевичу и говорит – Где бы тут, извиняюсь, по‑маленькому?
Вышла на лестничную площадку. – Прощай, – говорит, – мой зарубежный соотечественник.
«Еще один заложник… Обстреляли базу террористов… Тим О’Коннор добивается переизбрания в Сенат…»
Я иногда присутствовал. Например, она говорила – Юра, у тебя здесь четыре раза встречается слово «промозглый».
Но точных, повторяю, данных на этот счет не существует. А жаль.
Семья, как говорится, рушилась. И даже возникали новые побочные семьи.
А когда ты все понял, единственное, что остается, – молчать. Были еще какие‑то выступления.
– Как ни позвоню, вечно ты сердишься. Вечно говоришь, что уже половина третьего ночи.
Этим чувством – преданностью литературе, верой в ее фантастическое могущество – определяется тональность книги.
И то, как ему прикололи значок. Перед ним возвышалась спина шофера.
Лицо, оказавшееся за рубежом… Головкер выходит на улицу. Сначала ему кажется, что начался дождь. Но это туман.
В качестве улики? В доказательство успешно проведенной операции? Зачем? И ехать ли мне в это чертово посольство?..
– Действительно, – удивлялся Юрий Павлович Герман, – как это я не заметил?
К счастью, не застала абонента дома. Я услышал – Где эта сволочь шляется в три часа ночи? – Куда ты звонишь?
– Вам? – переспросил Ружевич. Затем он поднялся, вытянулся и громогласно крикнул – Вам? Везде!!!
Помню, художника Бахчаняна критиковали за формализм. Говорили, что форма у него преобладает над содержанием.
С улицы через распахнутые окна доносился шум толпы. Звенели крики мальчишек‑газетчиков.
Причем употребляется это слово, как минимум, в двух значениях.
В сгустившейся тьме расплываются желтые пятна фонарей.
А если дочка вырастет и скажет… Как ты можешь решать за нее? – Кому же решать‑то? Тебе?
Впрочем, нас это волнует мало. Наша тема – Россия и ее будущее. С прошлым все ясно.
Лично для меня хрущевская оттепель началась с рисунков Збарского.
Река, холмы, деревья – сверстники Пушкина. Его собеседники и друзья. Вся удивительная природа здешних мест…
Могу указать две‑три неточности. Например, автор говорит
Из‑за угла, качнувшись, выезжает наполненный светом автобус. Неважно, куда он идет. Наверное, в центр.
Повстречали мы как‑то с Грубиным жуткого забулдыгу. Угостили его шампанским. Забулдыга сказал
Художник оправдывался – А что если я на содержании у художественной формы?.. Тасю я почти не видел. Она исчезала.
И все же я думаю, что редактор писателю не требуется. Даже хорошему. А уж плохому – тем более.
Мимо летели деревья с бледными кронами, выгоревшие холмы, убогая таежная зелень.
В первом случае халтура – это дополнительная, внеочередная, выгодная работа с целью дополнительного заработка.
Надо бы поехать. Просто ради интереса… Муся ехала «Амтраком» в шесть утра.
Куда еще могут вести дороги с окраины? Головкер садится в автобус. Опускает монету.
Потом возвращалась с брикетом сливочного мороженого. С охапкой кленовых листьев.
Был, например, такой исторический случай.
С настоящим – тем более живем в эпоху динозавров. А вот насчет будущего есть разные мнения.
Наводило грусть пение уличных артистов. На паркете вздрагивал зеленоватый отблеск рекламы хвойного мыла.
Или с небольшим аквариумом, в котором плескались золотые рыбки. Затем она подошла ко мне и говорит
Сонный голос водителя произносит – Следующая остановка – Ропшинская, бывшая Зеленина, кольцо…
– Третий раз в жизни ИХ пью! Он был с шампанским на «вы». Оказались мы как‑то в ресторане Союза журналистов.
Только Глаша оставалась неизменно близкой и родной, и любила нас всех одинаково. Глаша часто спит у моих ног.
В одном из своих романов Достоевский написал «Рядом находился круглый стол овальной формы…»
Головкер выходит. Оказывается между пустырем и нескончаемой кирпичной стеной.
Когда машину тряхнуло на переезде, Густав сказал шоферу – Здесь я сойду.
– Ты должен помочь этому человеку. – Какому человеку? – Его зовут Роальд. Роальд Маневич. Он написал книгу.
Иногда тихонько стонет. Возможно, ей снится родина. Напримел, мелкий частик в томате.
Ты свою жизнь исковеркал, мою жизнь исковеркал… – Все не так уж безнадежно. – Советую тебе подумать.
– Речь об экспонатах музея, – перебил я, – большинство из них комментируется в методичке уклончиво
«Солженицын – единственный в мире изгнанник – нобелевский лауреат». То есть как? А Бунин? А Томас Манн? Или
Вдали, почти на горизонте, темнеют дома с мерцающими желтыми и розовыми окнами.
Многие даже считают, что будущее наше, как у раков, – позади. Час в нью‑йоркском сабвее.
Или сквер в Щербаковом переулке… Не печалься, все будет хорошо. И прости, что у меня нет хвоста.
Кто‑то прочитал это сочинение в рукописи и говорит – Федор Михайлович, вы оговорились, надо бы исправить.
Теперь ему нужен издатель. Роальд специально приехал на эту конференцию.
Откуда‑то доносится гулкий монотонный стук. Как будто тикают огромные штампованные часы.
Лев Толстой создал в Ясной Поляне школу для крестьянских детей, сам преподавал в этой школе, восхищался живым умом и непосредственностью своих учеников, внушал им благородные нравственные принципы, в результате многие из них стали «народниками», спились, прожили жизнь надломленными людьми и очень редко поминали своего благодетеля добрым словом.
Мой друг взволнованно шагал по комнате. Затем свернул ратиновое пальто. Сунул его под голову и заснул.
– В Мериленд. – В Мериленде сейчас девять утра. Тася вдруг засмеялась – Ты хочешь сказать, что он на работе?
(В Союзе был, и не один.) Прости, что у меня есть ботинки, сигареты и рассказы Фолкнера. В остальном мы похожи.
По‑моему, его иллюстрации к Олеше – верх совершенства. Впрочем, речь пойдет о другом.
Подружились с официанткой. Угостили ее коньяком. Даже вроде бы мило ухаживали за ней. А она нас потом обсчитала.
Пахнет водорослями и больничной уборной. Головкер выкуривает последнюю сигарету. Около часа ловит такси.
«Будь Твардовский жив, вряд ли бы он остался редактором „Нового мира“».
За окнами мелькали реки, горы, перелески – все как будто нарисованное. Утренний пейзаж в оконной раме.
Ежедневная психологическая гимнастика. Школа выдержки, юмора, демократии и гуманизма.
Достоевский подумал и сказал – Оставьте так… Гоголь в ранних повестях употреблял слово «щекатурка».
Тот, не оборачиваясь, помахал ему и развернулся. Густав Пахапиль зашагал вдоль тусклых рельсов.
Я увидел сравнительно молодого человека, хмурого и нервного. Он шагал по галерее, топая ногами.