rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Ведь память – это единственная река, которая движется против течения Леты. Фром юэсэй виф лав.
Сто лет назад было все были правоверные, были либералы, был самиздат, были диссиденты.
До заката стучал по фанерному листу маленький, гулкий, неуловимый шарик. Левушка нравился дочкам.
Капитан протянул ему сигареты в знак того, что разговор будет неофициальный. Он сказал – Приближается Новый год.
Я говорю только лишь о пропорциях. Многие из нас восхищаются деревенской прозой Белова, Распутина, Лихоносова.
Наконец я понял ход его мыслей «Сволочь! Моего отчества ты не запомнил. А запомнил только, гад, что я – еврей!..»
– Что же я с ним буду делать? Читать?! Бродский – Долго я не верил, что по‑английски можно сказать глупость…
Он становился в красивые позы. Много курил и разгуливал по берегу в синтетических трусиках.
Мы следовали принципу обратной логики если у нас все плохо, значит, у них все хорошо, вернее, то, что плохо у нас, должно быть замечательно у них.
И эта тенденция жила сто лет назад. Можно назвать имена Слепцова, Решетникова, Успенского.
Могу сказать, что заседания ЛИТО проходили в абсолютно неформальной обстановке, с чаем, а то и с вином, которое, впрочем, еще не употреблялось тогда в столь безбрежном количестве, как в пору моего литературного становления.
К сожалению, это неизбежно. Значит, в казарме будет пьянка. Главный тезис – пей, но знай меру.
А Красноперова девицы почти не замечали. Потому что Лева был на три года старше.
Все было, и всякое бывало.
Пожилой зек рассказывал – А сел я при таких обстоятельствах. Довелось мне быть врачом на корабле.
Примерно так же рассуждали и мои друзья. Наши мечты и надежды были устремлены на Запад.
Бродский о книге Ефремова – Как он решился перейти со второго абзаца на третий?! Бахчаняна упрекали в формализме.
Вообще не пить – это слишком. Это, как говорится, антимарксистская утопия.
Если начиналась гроза, дождь стучал по фанере, они бросали ракетки и мчались к веранде.
Мне кажется, что любой из присутствующих сможет обнаружить в истории литературы своего двойника.
Там они причесывали мокрые волосы. Играли в домино. И Красноперова опять не замечали дочки.
Хотя играл он лучше всех. Ему везло. И он умел курить не хуже Левы.
Вот так я хотел бы ответить на заданный вопрос. Литературный процесс разнороден, литература же едина.
Бахчанян оправдывался – А что если я на содержании у художественной формы?! Реклама фирмы «Мейсис».
Более того – догадывался, что побеждает в жизни не самый ловкий, умный, храбрый. Скорее – наоборот.
Да, говорю, скверная у нас, милостивый государь, конституция, скверная… А этот дурак пошел и написал замполиту, что я ругал советскую конституцию.
Из этого ЛИТО вышло несколько таких заметных писателей, как Виктор Голявкин, Эдуард Шим или Глеб Горышин, один кумир советского мещанства – Валентин Пикуль и два моих любимых автора – прозаик Виктор Конецкий и драматург Александр Володин.
Заходит как‑то боцман. Жалуется на одышку и бессонницу. Раздевайтесь, говорю. Он разделся. Жирный такой, пузатый.
Так было раньше, и так, мне кажется, будет всегда. Эмигрантская пресса
Предложение Бахчаняна «Светит Мейсис, светит ясный!..»
Кто выиграл, тот и ловок. Кто победил, тот и храбр… Брат начал исчезать, возвращался поздно.
Гения из меня пока не вышло, некоторые иллюзии рассеялись, зато я неожиданно превратился в среднего американского писателя русского происхождения, одного из сотен тех, кто публикуется в приличных журналах и выпускает свои книги в приличных издательствах.
А Красноперов тосковал и ездил по шоссе на велосипеде. А затем, примерно на год, возненавидел брата.
Театр абсурда. Пьеса «В ожидании ГБ…» Один мой друг ухаживал за женщиной. Женщина была старше и опытнее его.
Заговорили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто‑то сказал – Наши дети становятся американцами.
Ни моя тетка, ни Леонид Рахманов не были влиятельными людьми, так что, пробивая в печать труды своих воспитанников, они обращались за помощью и содействием к Вере Пановой или Юрию Герману.
Самая большая по объему газета в мире на русском языке выходит не в Москве, не в Ленинграде, не в волжских степях, а на углу тридцать пятой стрит и восьмой авеню в Нью‑Йорке.
Они не читают по‑русски. Это ужасно. Они не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского?
Чего брат Лева даже не заметил… Стихи и проза Красноперов встал, поднял чужой фужер и глухо заговорил.
Оба маститых писателя, и особенно Юрий Павлович Герман, уделяли много времени и сил возне с литературной молодежью.
Она была необычайно сексуальна и любвеобильна. Друг мой оказался с этой женщиной в гостях.
Боюсь, что многие из моих друзей, оставшихся в России, все еще находятся во власти иллюзий как насчет собственной гениальности (поскольку возможностей у них там не прибавилось), так и по части райской жизни на Западе.
Я бы хотел заинтересовать вас одним из удивительных парадоксов нашей культурной жизни.
Эта газета – «Новый американец», вот она.
И все закричали – Как они смогут жить без Достоевского? На что художник Бахчанян заметил – Пушкин жил, и ничего.
Кстати, на одном из собраний в Доме писателя на улице Воинова, восемьнадцать, Вера Панова публично объявила начинающего в ту пору талантливого писателя Рида Грачева – гением.
Мне давно хотелось обратиться к ним с письмом на тонкой папиросной бумаге, которое знакомый итальянец готов переправить в Россию, прибегнув к одному из способов, разработанных нами совместно.
Причем в огромной генеральской квартире. И ему предложили остаться ночевать. И женщина осталась с ним.
Бахчанян «Гласность вопиющего в пустыне». Как‑то раз я сказал Бахчаняну – У меня есть повесть «Компромисс».
КРАСНОПЕРОВ От всех невзгод мне остается имя, От раны – вздох. И угли – от костра. Софи Лорен! Позволь мне до утра
Могу добавить, что одно из писем Михаила Зощенко к Сталину было написано моей теткой.
Три года назад в Америку прилетел ленинградский журналист Борис Меттер, быстро и трезво оценил свои незавидные перспективы.
Хочу написать продолжение. Только заглавие все еще не придумал. Бахчанян подсказал – «Компромиссис».
Впервые они были наедине. И друг мой от радости напился. Очнулся голый на полу. Женщина презрительно сказала
Бродить с дождем под окнами твоими. А на заре, прелестная Софи… ЛОРЕН (перебивая Красноперова) Не искушай!
Несколько месяцев он вяло топтался у подножия социальной лестницы, в буквальном и переносном смысле, а именно – был лифтером.
Бахчанян предложил название для юмористического раздела в газете «Архипелаг Гуд Лак!»
Стоит нам опубликоваться на Западе, и все узнают, какие мы гениальные, бравые ребята. И вот я на Западе.
Позднее, когда моя тетка и Леонид Рахманов отошли от дел, Центральное ЛИТО возглавил Геннадий Гор, писатель огромной культуры, владелец одной из лучших в Ленинграде библиотек.
– Мало того, что он не стоял. Он у тебя даже не лежал. Он валялся. Это было после разоблачения культа личности.
Работа его не удовлетворяла, и он назойливо заговаривал с пассажирами в лифте, делился планами создания новой еженедельной газеты.
Шел разговор о голливудских стандартах. Вагрич Бахчанян успокаивал Игоря Гениса – Да что ты нервничаешь?!
Не мучай! Не зови! Красноперов усаживается с нею рядом. Софи прыгает ему на колени. КАРДИНАЛЕ (в отчаянии)
Вот примерный текст этого, все еще неотправленного, письма. Дорогие мои!
В ней сорок восемь страниц так называемого таблоидного размера, она выходит каждый вторник, существует четырнадцать месяцев.
Вынужден быть крайне лаконичным, дабы письмецо уместилось в тайнике знакомого сеньора.
Из лагерей вернулось множество писателей. В том числе уже немолодая Галина Серебрякова.
По складу своему это был человек довольно робкий, раз и навсегда запуганный сталинскими репрессиями, так что протекции он оказывать не умел, но его духовное и культурное влияние на своих, так сказать, воспитанников было очень значительным.
Я хочу пойти на травку! КРАСНОПЕРОВ (демонстративно поворачиваясь к ней спиной) Прочитай сначала Кафку!
У тебя хороший женский рост. Бахчанян пришел на радио «Свобода». Тогда еще работали глушилки. Бахчанян предложил
Ей довелось выступать на одной литературной конференции.
Поэтому – только о главном, только о наших с вами литературных делах…
Кому‑то идея нравилась, кому‑то представлялась нерентабельной, и даже вздорной, но важно другое.
Достаточно сказать, что из его литобъединения вышел самый, быть может, яркий писатель‑интеллектуал наших дней – Андрей Битов.
Кардинале непритворно рыдает. Заметим, что искренние слезы не украшают актрису. ЛОРЕН (с глубоким волнением)
– Все это можно делать заранее. Сразу же записывать на пленку текст и рев.
По ходу выступления она расстегнула кофту, демонстрируя следы тюремных истязаний.
Собеседники Бориса Меттера не удивлялись, всем казалось нормальным, что лифтер собирается издавать газету.
Знайте, что Америка – не рай, не филиал земного рая, и это, я думаю, мое главное открытие на Западе.
В этом же ЛИТО, в очень насыщенной культурной атмосфере формировались такие писатели, как Борис Вахтин и Валерий Попов.
Боюсь, я для тебя стара! КАРДИНАЛЕ И АНУК ЭМЕ (хором, вполголоса) Давно в утиль тебе пора! Ты обольстительна, Софи!
Представляете, какая экономия народных денег! Бахчанян говорил, узнав, что я на диете
Мое постижение Америки, вернее (ближе к делу) – литературной жизни на Западе, делится на три периода.
В ответ на что циничный Симонов заметил – Вот если бы это проделала Ахмадулина…
КАРДИНАЛЕ И АНУК ЭМЕ (хором, не тая своих чувств) Фи! ЛОРЕН (с грустью) Ах, сколько лет ты дал бы мне?
Сам я успел побывать лишь на двух или трех заседаниях, которые вел Геннадий Самойлович Гор, а затем его сменил Израиль Моисеевич Меттер, которому суждено было сыграть в моей жизни очень существенную роль.
Вот что такое Америка! У Меттера появились единомышленники, такие же беспросветные неудачники, как он.
– Довлатов худеет, не щадя живота своего. Бахчанян говорил мне – Ты – еврей армянского разлива.
Впоследствии Серебрякова написала толстую книгу про Маркса. Осталась верна коммунистическим идеалам.
МОНТАН (раздраженно встает) Кончайте, вы тут не о д н е! КАРДИНАЛЕ (указывая на Софи Лорен)
Была такая нашумевшая история. Эмигрант купил пятиэтажный дом. Дал объявление, что сдаются квартиры.
Мы получили банковскую ссуду, двенадцать тысяч долларов, что явилось предметом немыслимых слухов и домыслов.
Сначала все было прекрасно издательств русских много, газет и журналов более чем достаточно, цензура отсутствует.
С Ахмадулиной все не так просто. У режиссера Климова был номенклатурный папа. Член цека. О Климове говорили
Говорили даже, что нас субсидирует Комитет Государственной Безопасности. Узнав об этом, я позвонил Меттеру.
Так сколько лет ей можно дать? КРАСНОПЕРОВ (твердо) Ну, тридцать шесть… От силы – двадцать пять.
Желающих не оказалось. В результате хозяин застраховал этот дом и поджег. Бахчанян по этому случаю высказался
Он сказал мне то, чего я не слышал даже от любимой тетки, а именно что я с некоторым правом взялся за перо, что у меня есть данные, что из меня может выработаться профессиональный литератор, что жизненные неурядицы, связанные с этим занятием, не имеют абсолютно никакого значения и что литература – лучшее дело, которому может и должен посвятить себя всякий нормальный человек.
Меттер страшно обрадовался. Он сказал «Это замечательно, что нас считают агентами кэгэбэ.
– Хорошо быть левым, когда есть поддержка справа… Ольга Форш перелистывала в санатории жалобную книгу.
Бельмондо и Маре, поскучнев, удаляются к стойке. Монтан бросает на Красноперова ревнивые взгляды.
Оказалось, что в Америке есть все, дурное и хорошее, ибо свобода равно благосклонна к ужасному и замечательному, как луна, равнодушно освещающая дорогу и хищнику, и жертве, или как солнце, под лучами которого одинаково быстро вытягиваются сорняки и ржаные колосья…
Судьба Грачева сложилась драматически, но и сейчас я с восхищением перечитываю его старые рассказы.
«Когда дом не сдается, его уничтожают!» Владимир Яковлев – один из самых талантливых московских художников.
Обнаружила такую запись «В каше то и дело попадаются лесные насекомые.
Это укрепляет нашу финансовую репутацию. Пусть думают, что мы богачи…» Газета стала реальностью.
Бахчанян утверждает, что самый талантливый.
Недавно встретился мне за ужином жуккороед». – Как вы думаете, – спросила Форш, – это жалоба или благодарность?
Мы не имели делового опыта, ломились в открытые двери, изобретали бесчисленные велосипеды, безбожно коверкали английский язык.
Кстати, до определенного времени Бахчанян считал Яковлева абсолютно здоровым. Однажды Бахчанян сказал ему
Утром солдаты пилили дрова возле казармы. Еще вчера снег блестел под ногами. Теперь его покрывали желтые опилки.
Оркестр заиграл «Памяти Джанго». – Пойдем отсюда, – шепнула Софи. – Куда? – спросил филолог. – Куда угодно.
Мы поменяли не общественный строй, не экономическую формацию, не географию, не климат и тем более – не собственную натуру.
Ощущение чуда сменилось повседневными заботами.
Это было в семидесятые годы. Булату Окуджаве исполнилось пятьдесят лет. Он тогда пребывал в немилости.
Могу напомнить, что именно он в единственном числе аплодировал Михаилу Зощенко в одном из залов Ленинградского Дома писателя, когда тот был подвергнут очередному публичному поруганию.
– Давайте я запишу номер вашего телефона. – Записывайте. Один, два, три… – Дальше.
Лишь бы вместе. Она взглянула на Красноперова. Повернулась, добивая уже не глядя. Сошла по лестнице вниз.
Около трех вернулась караульная смена из наряда. Разводящий Мелешко был пьян. Шапка его сидела задом наперед.
И если не ступени, так устои рушились под ее каблучками.
А затем все стало более или менее нормально. Человек не меняется, и формы жизни остаются прежними.
– Четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… И Яковлев сосчитал до пятидесяти.
«Литературная газета» его не поздравила. Я решил отправить незнакомому поэту телеграмму.
Меняем мы одни печали на другие, только и всего. Лично я решительно предпочитаю здешние печали.
Президент корпорации Меттер начинал деловые телефонные разговоры следующим образом «Зис ис псик ай – Борис Меттер».
А когда лет десять спустя в Союз писателей принимали группу молодых ленинградских поэтов и все наперебой поздравляли их с этим событием, Меттер поднялся на сцену и четко выговорил одну‑единственную фразу «Помните, что Борис Пастернак, умирая, не был членом Союза советских писателей».
– Достаточно, – прервал его Бахчанян, – созвонимся. Как‑то раз я спросил Бахчаняна – Ты армянин? – Армянин.
Придумал нестандартный текст, а именно «Будь здоров, школяр!» Так называлась одна его ранняя повесть.
Красноперов, тихо напевая, полузакрыв глаза, отправился следом. Новенький Красноперов, застонав, обернулся.
Через год мне довелось познакомиться с Окуджавой. И я напомнил ему о телеграмме.
Мы углубились в джунгли американского бизнеса, одновременно вырабатывалась нравственная позиция газеты.
Когда‑то я старался проникнуть в официальную советскую литературу.
– На сто процентов? – Даже на сто пятьдесят. – Как это? – Даже мачеха у нас была армянка…
Мы провозгласили «„Новый американец“ является демократической свободной трибуной.
Затем мне хотелось думать, что я принадлежу к неофициальной советской литературе.
Рядом стоял человек в пожарном шлеме, тельняшке и гимнастических брюках. – Ты Красноперов? – спросил он.
Я был уверен, что ее нестандартная форма запомнилась поэту.
Вайль и Генис ехали сабвеем. Проезжали опасный, чудовищный Гарлем. Оба были сильно выпившие.
Он выражает различные, иногда диаметрально противоположные точки зрения. Выводы читатель делает сам».
Затем я уехал и без особого труда прибился к литературе эмигрантской.
– Да, – с беспокойством кивнул наш герой. – Шатен, росту малого, без особых примет?
Честно говоря, мы испытывали неудовлетворенность русской прессой в Америке.
Меттера в качестве руководителя Центрального ЛИТО сменил Виктор Семенович Бакинский, и нам опять‑таки повезло, потому что это был чуткий и очень доброжелательный человек, в присутствии которого мы вели себя совершенно открыто, говорили бог знает что, и в частности – бешено разругали два рассказа самого Бакинского, которые он имел неосторожность нам прочесть.
Бессмысленно делить литературу на официальную и подпольную, на русскую и советскую, на литературу метрополии и диаспоры.
Выяснилось, что Окуджава получил в юбилейные дни более ста телеграмм.
На полу стояла бутылка виски. Генис курил. Вайль огляделся и говорит – Сашка, обрати внимание!
– Допустим, – с легкой обидой произнес Красноперов. – А то я без очков не вижу. – Вы, собственно, кто?
Восемьдесят пять из них гласили «Будь здоров, школяр!» Министр культуры Фурцева беседовала с Рихтером.
Казалось бы, свобода мнений, великое завоевание демократии. Да здравствует свобода мнений!
Еще через два года мои рассказы сгоряча перевели на три‑четыре языка и я наконец понял главное.
Мы здесь страшнее всех! Козловский – это непризнанный Генис. Генис написал передачу для радио «Либерти».
Стала жаловаться ему на Ростроповича – Почему у Ростроповича на даче живет этот кошмарный Солженицын?!
Недавно я узнал, что Виктор Бакинский скончался и, как утверждают его близкие, последнее, что он написал в жизни, было письмо ко мне в Нью‑Йорк.
– А ты и не знаешь? – Понятия не имею. – Вот как? – Представьте себе. К тому же я спешу.
С легкой оговоркой для тех, чье мнение я разделяю. А как быть с теми, чье мнение я не разделяю?
Там было множество научных слов – «аллюзия», «цезура», «консеквентный»… Редактор Генису сказал
Меттер был личностью весьма независимой даже в не очень подходящие для этого годы.
– Такие передачи и глушить не обязательно. Все равно их понимают лишь доценты МГУ.
Как это непривычно – уважать чужое мнение! Как это глупо – дать высказаться оппоненту.
Безобразие! – Действительно, – поддакнул Рихтер, – безобразие! У них же тесно. Пускай Солженицын живет у меня…
И если вам повезло от рожденья (талант) и везение продолжается (хороший переводчик, дельный литературный агент), то через определенное время вы станете частицей мировой литературы.
Как‑то сказал я в редакции Генису – Нехорошо, если Шарымова поедет в типографию одна. Да еще вечером.
Как‑то раз мне довелось беседовать со Шкловским. В ответ на мои идейные претензии Шкловский заметил
Как это соблазнительно – быть единственным конфидентом истины.
Существует одна литература – мировая. Пусть микроскопической, но все‑таки частью огромного целого.
На что красивый плотный Генис мне ответил – Но мы‑то с Петькой ездим, и всегда одни.
– Да, я не говорю читателям всей правды. И не потому, что боюсь. Я старый человек. У меня было три инфаркта.
Перелетев через океан, вы окажетесь далеко не в раю.
Иосиф Бродский, скажем, никогда не входил ни в одно объединение, а между тем его судьбой в разное время занимались – Эткинд, Юрий Герман, Панова, Адмони и поэтесса Наталья Грудинина.
(Я говорю сейчас не о колбасе и джинсах, речь идет только о прозе.)
Мне нечего бояться. Однако я действительно не говорю всей правды. Потому что это бессмысленно. Да, бессмысленно…
Оказалось, выбрать демократию недостаточно, как недостаточно выбрать хорошую творческую профессию.
Наш босс пришел в редакцию и говорит – Вы расходуете уйму фотобумаги. Она дорогая.
Можно делать фото на обычном картоне? Генис изумился – Как? – Очень просто.
И затем он произнес дословно следующее
Читатель – не малолетний ребенок, он достоин самой разносторонней информации, он достаточно умен, чтобы принимать самостоятельные решения.
Цензура, действительно, отсутствует, а вот конъюнктура имеется. (Я давно заметил, что гнусности тяготеют к рифме.
– Но ведь там же специальные химические процессы! Эмульсионный слой и так далее… Босс говорит
Единственным, пожалуй, настоящим диссидентом среди ленинградских писателей, причастных к воспитанию молодежи, был Кирилл Владимирович Успенский, который умудрился получить лагерный срок в самый разгар хрущевского либерализма, а по выходе на свободу нес в Союзе писателей такую антисоветчину, которую мне ни до, ни после этого не доводилось слышать в публичных местах.
– Бессмысленно внушать представление об аромате дыни человеку, который годами жевал сапожные шнурки…
– Ну хорошо, попробовать‑то можно?
Цензура‑конъюнктура… Местком‑горком‑профком…) Дома мы имели дело с идеологической конъюнктурой.
Мы уехали, чтобы реализовать свои человеческие права право на творчество, право на собственное мнение, право на материальный достаток, и в том числе священное право быть неправым, то есть     право на заблуждение, на ошибку.
Как‑то Сашу Гениса обсчитали в бухгалтерии русскоязычной нью‑йоркской газеты. Долларов на пятнадцать.
Молодого Евтушенко представили Ахматовой. Евтушенко был в модном свитере и заграничном пиджаке.
Здесь имеем дело с конъюнктурой рынка, спроса.
Вспоминаю, как мы с теткой встретили Кирилла Успенского в многолюдном ресторане на улице Воинова и она укоризненно сказала ему «Кирилл, почему вы такой небритый?» – в ответ на что Успенский громогласно воскликнул «Советская власть не заслужила, чтобы я брился!»
С гнетущей и непостижимой для беспечного литератора идеей рентабельности. Русский издатель на Западе вам скажет
В нагрудном кармане поблескивала авторучка. Ахматова спросила – А где ваша зубная щетка?
Демократии нужно учиться. Дома нам внушали единственно правильное учение. Дома был Обком, который все знал, а тут?
Генис пошел выяснять недоразумение. Обратился к главному редактору. Тот укоризненно произнес
– Ты не обладаешь достаточной известностью. Ты не Солженицын и не Бродский. Твоя книга не сулит мне барышей.
– Ну что для вас пятнадцать долларов?.. А для нашей корпорации это солидные деньги. Генис от потрясения извинился.
Порой нас спрашивают, какого направления придерживается наша газета, с кем она борется, кого ненавидит, против кого выступает.
Мой двоюродный брат Илья Костяков руководил небольшим танцевальным ансамблем. Играл в ресторане «Олень».
Давай я издам ее за твой собственный счет… Американский издатель поведет себя гораздо деликатнее. Он скажет
Еще когда Успенский сидел в Крестах, к нему на свидание пришел Юрий Герман в надежде как‑то повлиять на взгляды и умонастроения подследственного, но Кирилл Владимирович с таким напором стал пропагандировать гостя, что Юрий Павлович вышел через час из тюрьмы с раз и навсегда пошатнувшейся верой в коммунистические идеалы.
Генис и злодейство – две вещи несовместные! Загадочный религиозный деятель Лемкус говорил
Однажды зашли мы туда с приятелем. Сели обедать. В антракте Илья подсел к нам и говорит – Завидую я вам, ребята.
Всегда – Лопатин, Лопатин… Ну, я Лопатин, – басом произнес Андрей Лопатин. – Для чего ты, Лопатин, стоишь на посту?
Тошнотворная хроника советских будней надоела читателю… Напиши что‑нибудь смешное об Америке… Или о Древнем Египте…
Под вызывающей формой поведения К. В. Успенского скрывалась глубокая убежденность в том, что литература в наших условиях – это опасное поприще, требующее от человека стойкости и мужества.
Чтобы мирно спали колхозники в твоей родной деревне Бежаны… «Политработа должна быть конкретной».
– Вы, Сергей, постоянно шутите надо мной. Высмеиваете мою религиозную и общественную деятельность.
Едите, пьете, ухаживаете за женщинами, и для вас это радость. А для меня – суровые трудовые будни!
Мы за правду, за свободу, за человеческое достоинство, за мир и культуру, за духовные и нравственные поиски, за нашу многострадальную Родину, за приютившую нас Америку, за мужество и за талант.
– Твоя книга – прекрасна. Но о лагерях мы уже писали. О диссидентах писали. О кэгэбэ и фарцовщиках писали.
Так давайте жить, как принято в цивилизованном обществе… Так вот, мы не против, мы – за.
Так объясняли Хуриеву на курсах в Сыктывкаре. – Ты понял, Лопатин? Лопатин подумал и громко сказал
А вот незнакомые люди полностью мне доверяют. Загадочный религиозный деятель Лемкус был еще и писателем.
Знаменитому артисту Константину Васильевичу Скоробогатову дали орден Ленина.
Не случайно вокруг Успенского сплотились в основном те литераторы, которые выказали в дальнейшем свою абсолютную неспособность к компромиссам, – Бродский, Уфлянд, Найман, Рейн, Еремин.
Мы называем себя еврейской газетой. Честно говоря, я был против такой формулировки, она мне кажется лишней.
– Поджечь бы эту родную деревню вместе с колхозом!.. Алиханов водку пить не стал.
Литература здесь принадлежит не государству, а издателю, а издатель вкладывает собственные деньги, так почему бы ему не относиться к ним бережно?
Как‑то он написал «Розовый утренний закат напоминал грудь молоденькой девушки». Говорю ему
Он пошел в солдатский кубрик, где теснились двухъярусные нары. Потом стащил валенки и забрался наверх.
В Пушкинском театре было торжественное собрание. Затем – банкет. Все произносили здравицы и тосты.
И при этом вы будете лишены даже последнего утешения неудачника – права на смертельную обиду.
Мы говорим и пишем на русском языке, наше духовное отечество – великая русская культура, и потому мы – русская газета.
На соседней койке, укрывшись, лежал Фидель. Вдруг он сел на постели и заговорил – Знаешь, что я сейчас делал?
Какой же закат по утрам?! – Разве это важно? – откликнулся Лемкус. Лемкус написал
В Доме культуры «Трудовых резервов» вел ЛИТО Давид Яковлевич Дар, который никому из своих воспитанников не помогал пробиваться в печать и, наоборот, внушал им, что литература – занятие подпольное, глубоко личное, требующее от художника особого психического склада.
Скоробогатов тоже произнес речь. Он сказал – Вот как интересно получается.
Тем не менее, вас рано или поздно опубликуют, как по‑русски, так и по‑английски.
Богу молился… Молитву сам придумал. Изложить? – Ну, – произнес Алиханов. Фидель поднял глаза и начал – Милый Бог!
«Вдоль дороги росли кусты барышника…» И еще «Он нахлобучил изящное соломенное канапе…»
Мы живем в Америке, благодарны этой стране, чтим ее законы и, если понадобится, будем воевать за американскую демократию, и потому мы – американская газета.
Русские издательства вырастают, как грибы. В конце концов издадитесь за собственный счет. Это недорого.
Сначала дали орден Николаю Константиновичу Черкасову. Затем – Николаю Константиновичу Симонову.
У того же Лемкуса в одной заметке было сказано
Надеюсь, Ты видишь этот бардак?! Надеюсь, Ты понял, что значит вохра?!. Так сделай, чтобы меня перевели в авиацию.
Из всех наших литературных наставников Дар был единственным убежденным модернистом, хотя в конце концов из его объединения вышли не только такие экстравагантные поэты, как Виктор Соснора, но и такие традиционные, как Глеб Горбовский.
Мы – третья эмиграция, и читает нас третья эмиграция, нам близки ее проблемы, понятны ее настроения, доступны ее интересы, и потому мы – еврейская газета.
Американский же рынок практически безбрежен. Талантливая серьезная книга рано или поздно найдет издателя.
«Как замечательно говорил Иисус Христос – возлюби ближнего своего!» Похвалил талантливого автора.
И наконец мне, Константину Васильевичу Скоробогатову… Он помолчал и добавил – Уж не в Константине ли тут дело?!
Издателей здесь сотни, может быть – тысячи.
Знакомый режиссер поставил спектакль в Нью‑Йорке. Если не ошибаюсь, «Сирано де Бержерак».
Писатель Уксусов «Над городом поблескивает шпиль Адмиралтейства.
Мы освещали израильские события, публиковали материалы на темы еврейской истории, отдавали должное таланту Башевица Зингера и Маламуда.
Одному из нескольких тысяч серьезная книга покажется рентабельной, или, как минимум, не слишком убыточной.
Он увенчан фигурой ангела НАТУРАЛЬНОЙ величины». У того же автора «Коза закричала нечеловеческим голосом…»
В качестве мужа Пановой Дар располагал значительными денежными средствами, и его помощь молодым авторам выражалась еще и в самых простых житейских формах он легко одалживал деньги кому попало, дарил нуждающимся пишущие машинки, а то и брюки, и у него дома всегда стоял коньяк для тех, кому необходимо было в этот день опохмелиться.
Очень гордился своим достижением. Я спросил Изю Шапиро – Ты видел этот спектакль? Много было народу? Изя ответил
Я считаю газету еврейской лишь настолько, насколько можно считать еврейской третью эмиграцию.
Два плаката на автостраде с интервалом в километр. Первый «Догоним и перегоним Америку…» Второй
– Сначала было мало. Пришли мы с женой, стало вдвое больше. Изя Шапиро часто ездил в командировки по Америке.
Оказавшись в незнакомом городе, первым делом искал телефонную книгу.
Когда я спрашивал Дара, что помогает ему в преклонном возрасте сохранять такую неистовую энергию, он, пыхтя изогнутой трубкой, отвечал «Коньяк и табак».
Нас обвиняли в пренебрежении к России, в еврейском шовинизме, в корыстных попытках добиться расположения богатых еврейских организаций.
«В узком месте не обгоняй!» Голявкин часто наведывался в рюмочную у Исаакиевского собора. Звонил оттуда жене.
(При наличии таланта.) И какую бы макулатуру вы ни производили, от высокой дидактики до низкой порнографии (а я уверен, что производство классной макулатуры требует таланта, навыка и даже мастерства), американский рынок поглотит ее.
Узнавал, сколько людей по фамилии Шапиро живет в этом городе. Если таковых было много, город Изе нравился.
Несерьезная – тоже.
Началось брожение в общественных кругах. Старый друг позвонил мне из Франции.
И может быть, вы станете первым из русских литературных ремесленников, заработавших в Америке большие деньги…
Если мало, Изю охватывала тревога. В одном техасском городке, представляясь хозяину фирмы, Изя Шапиро сказал
– А я думаю, что пока все окей, то, может быть, и нет его. А как прижмет, то, может быть, и есть.
Жена его спрашивала – Где ты находишься? – Да так, у Исаакиевского собора. Однажды жена не выдержала
Он сказал «Говорят, ты записался в правоверные евреи и даже сделал обрезание».
Разумеется, вас могут ожидать здесь досадные неожиданности.
– Я – Израиль Шапиро! – Что это значит? – удивился хозяин.
– Что ты все делаешь у Исаакиевского собора?! Подумаешь – Монферран!
Самым серьезным и добросовестным воспитателем литературной смены, самым настойчивым поборником изощренного художественного качества был руководитель ЛИТО при Горном институте, все еще недооцененный литератор Глеб Сергеевич Семенов, поэтика которого близка к формальным достижениям Кушнера и Давида Самойлова, хотя Семенов был старше их обоих.
Братьев Шапиро пригласили на ужин ветхозаветные армянские соседи. Все было очень чинно.
Издатель русских книг вам скажет (или промолчит, но вы услышите) – Ты жил в Союзе и печатался на Западе.
Панфилов был генеральным директором объединения «ЛОМО». Слыл человеком грубым, резким, но отзывчивым.
Рабочие часто обращались к нему с просьбами и жалобами. И вот он получает конверт.
Ты мог легко угодить в тюрьму. В таких случаях западные газеты поднимают шум.
И все‑таки прославился он не стихами, а умением работать с молодежью, терпеливо и последовательно, шаг за шагом, невзирая ни на какую идеологическую конъюнктуру, превращать вздорных молодых людей с определенными амбициями и неопределенными способностями – в профессиональных поэтов.
Разговоры по большей части шли о величии армянской нации. О драматической истории армянского народа.
Я не могу протянуть тебе свое доказательство через океан, но я готов предъявить его в Нью‑Йорке твоему доверенному лицу…» Параллельно с еврейским шовинизмом нас обвиняли в юдофобии, называли антисемитами, погромщиками, черносотенцами, упоминая при этом Геббельса и Риббентропа.
Это способствует продаже твоей книги… А сейчас ты на воле. И в тюрьму при твоем образе жизни угодить нелегко.
Достает оттуда лист наждачной бумаги. На обратной стороне заявление – прошу, мол, дать квартиру.
Наконец хозяйка спросила – Не желаете ли по чашечке кофе? Соломон Шапиро, желая быть изысканным, уточнил
Поэтому я откладываю издание твоей книги до лучших времен…
И подпись – «рабочий Фоменко». Панфилов вызвал этого рабочего. Спрашивает – Что это за фокусы?
Дома нас учили советское – значит отличное, наши луга самые заливные, наши морозы самые трескучие, наша колбаса самая отдельная.
– Кофе по‑турецки? У хозяев вытянулись физиономии. Изя Шапиро сказал про мою жену, возившуюся на кухне
Оглядываясь на свое безрадостное вроде бы прошлое, я понимаю, что мне ужасно повезло мой литературный, так сказать, дебют был волею обстоятельств отсрочен лет на пятнадцать, а значит, в печать не попали те мои ранние, и не только ранние, сочинения, которых мне сейчас пришлось бы стыдиться.
Вы скажете цинизм, прагматизм!.. (Опять – рифмующаяся гадость!) Но я вам отвечу «Да, а что?» Издательство вкладывает собственные деньги.
– Да вот, нужна квартира. Пятый год на очереди. – А при чем тут наждак?
Сейчас мы в Америке, так давайте же чуточку расслабимся, давайте при слове «еврей» не размахивать кулаками, чтобы не получилось еврейское – значит отличное!..
– «И все‑таки она вертится!..» Звонит приятель Изе Шапиро – Слушай! У меня родился сын.
«До лучших времен» – это значит – пока я не сяду в американскую тюрьму?!.
– А я решил – обычную бумагу директор в туалете на гвоздь повесит… Говорят, Панфилов дал ему квартиру.
Я ответил «Володя, я не стал правоверным евреем и вовсе не делал обрезания. Я могу это доказать.
Придумай имя – скромное, короткое, распространенное и запоминающееся. Изя посоветовал – Назови его – Рекс.
Их уложили в сушилке на груду тулупов. В ленинской комнате охранники затеяли игру. Она называлась «Тигр идет».
А заявление продемонстрировал на бюро обкома.
Давайте же позволим ему быть экономным и расчетливым. Тем более что уж по‑русски‑то вас обязательно издадут.
Нью‑Йорк. Магазин западногерманского кухонного и бытового оборудования.
Все уселись за стол. Выпили по стакану зверобоя. Затем ефрейтор Кунин произнес – Тигр идет!
Цуриков, парень огромного роста, ухаживал в гостях за миниатюрной девицей. Шаблинский увещевал его – Не смей!
Продавщица с заметным немецким акцентом говорит моему другу Изе Шапиро
Здесь издается все, включая тех, кто этого, по‑моему, и не заслуживает.
Нас обвиняли в пособничестве кэгэбэ, в прокоммунистических настроениях, чуть ли не в терроризме… Исключительный художественный талант писателя неоспорим, но идеи Солженицына, его духовные, нравственные и политические установки вызывают разноречивую критику.
Участники игры залезли под стол. – Отставить! – скомандовал Кунин. Участники вылезли из‑под стола.
Это во‑первых, а во‑вторых, мне повезло еще и в том смысле, что на заре моих, теперь уже долгих литературных занятий рядом со мной были «официальные писатели эпохи застоя», которые верили в меня, тратили на меня время, внушали мне веру и свои силы и которые сейчас, во всяком случае те из них, которые живы, читают мои рассказы в советских журналах и пишут мне письма, заканчивающиеся словами «Все это я говорил тебе, дураку, тридцать лет назад».
– Рекомендую вот эти «гэс овенс» (газовые печки). В Мюнхене производятся отличные газовые печи.
Это плохо кончится! – А что такое? – Ты кончишь, она лопнет. Этот случай произошел зимой в окрестностях Караганды.
В нашей газете были помещены дискуссионные материалы о Солженицыне. Боже, какой начался шум!
Снова выпили зверобоя. После чего ефрейтор Кунин сказал – Тигр идет! И все опять залезли под стол.
Не следует думать, что вся прогрессивная молодежь была сосредоточена в Центральном ЛИТО, это не так.
– Знаю, слышал, – с невеселой улыбкой отозвался Изя Шапиро.
Терпел аварию огромный пассажирский самолет. В результате спасся единственный человек.
Голос Солженицына звучит на весь мир, а значит, голоса его оппонентов тоже должны быть услышаны.
Из кельи непризнанного гения вы угодите в бесконечное пространство мировой литературы, в первой шеренге которой, за чертой горизонта, выступают Толстой, Сервантес и Джойс, а далеко за вашими спинами в дымке абсолютной безвестности плетутся икс, игрек и зет.
– Отставить! – скомандовал Кунин… На этот раз кто‑то остался под столом. Затем – второй и третий.
Мать говорила про величественного и одновременно беззащитного Леву Халифа «Даже не верится, что еврей».
Этому принципу следует наша газета. Всякое большое явление обрастает суетной и мелочной накипью.
Он как‑то ловко распахнул пальто и спланировал. Повис на сосновых ветках. Затем упал в глубокий сугроб.
Рассказывают, что писатель Владимир Набоков, годами читая лекции в Корнельском университете юным американским славистам, бился в попытках объяснить им «своими словами» суть непереводимых русских понятий – «интеллигенция», «пошлость», «мещанство» и «хамство».
Затем надломился сам Кунин.
Потому что ваша иллюзия собственной тайной гениальности неизбежно рассеется. А вы – посередине.
Короче, выжил. Его фотографию поместила всесоюзная газета. Через сутки в редакцию явилась женщина. Она кричала
Лев Халиф – помесь тореадора с быком. Одна знакомая поехала на дачу к Вознесенским. Было это в середине зимы.
Говорят, с «интеллигенцией», «пошлостью» и «мещанством» он в конце концов справился, а вот растолковать, что означает слово «хамство», так и не смог.
То и дело раздаются грозные вопли бездумных и угодливых клевретов Солженицына кто осмелится замахнуться на пророка, его особа священна, его идеи вне критики!..
Жена Вознесенского, Зоя, встретила ее очень радушно. Хозяин не появлялся. – Где же Андрей? – Сидит в чулане.
(Прибавьте Джудит Кранц к Толстому и разделите на два!) Пугаться этого не стоит. Не бойтесь середины.
– Где этот подлец?! У меня от него четверо детей! Я его двенадцатый год разыскиваю с исполнительным листом!
В дубленке на голое тело. – С чего это вдруг? – Из чулана вид хороший на дорогу.
Великого человека зачастую окружает невероятно посредственная клика.
Обращение к синонимам ему не помогло, потому что синонимы – это слова с одинаковым значением, а слова «наглость», «грубость» и «нахальство», которыми пытался воспользоваться Набоков, решительным образом от «хамства» по своему значению отличаются.
Именно на этой территории происходит чаще всего самое главное… И еще одно предостережение.
Ей дали телефон и адрес. Она тут же села звонить в милицию. В Ленинград приехал Марк Шагал.
Десятилетиями они молились Ленину, а теперь готовы крушить его монументы, ими самими воздвигнутые.
А к нам должны приехать западные журналисты. Андрюша и решил как появится машина – дубленку в сторону!
Оказавшись в составе мировой литературы, вы неожиданно перестанете чувствовать свою конкретную аудиторию.
Его повели в Театр имени Горького. Там его увидел в зале художник Ковенчук. Он быстро нарисовал Шагала.
Мы устроены по‑другому. Мы восхищаемся Солженицыным и поэтому будем критически осмысливать его работы.
Выбежит на задний двор и будет обсыпаться снегом. Журналисты увидят – русский медведь купается в снегу.
Когда‑то вы писали для советских редакторов, пытаясь убедить их в том, что вы лояльный, но при этом способный и честный литератор.
На высылке они продолжали бездельничать. Многие из них были уверены, что являются политическими заключенными…
Наглость – это в общем‑то способ действия, то есть напор без моральных и законных на то оснований, нахальство – это та же наглость плюс отсутствие стыда, что же касается грубости, то это скорее – форма поведения, нечто внешнее, не затрагивающее основ, грубо можно даже в любви объясняться, и вообще действовать с самыми лучшими намерениями, но грубо, грубо по форме – резко, крикливо и претенциозно.
В антракте подошел к нему и говорит – Это шарж на вас, Марк Захарович. Шагал в ответ – Не похоже. Ковенчук
Колоритно и впечатляюще! Андрюша их заметит, смутится. Затем, прикрывая срам, убежит.
Слишком ответственна функция политического реформатора, слишком дорого нам будущее России…
Затем вы писали для узкого круга своих друзей и единомышленников, пытаясь освоиться в тесноватых катакомбах нонконформизма.
Парни толпились возле инструктора. – У Дзавашвили есть гандон, – сказал Матыцын, – я видел.
– А вы поправьте. Шагал подумал, улыбнулся и ответил – Это вам будет слишком дорого стоить.
Больше года выходит наша газета, и больше года я слышу чего вы смеетесь, над чем потешаетесь?
– Один? – спросил Фидель. – Тоже мне, доцент! – рассердился Воликов. – Личный гандон ему подавай!
А статьи в западных газетах будут начинаться так «Гениального русского поэта мы застали купающимся в снегу…»
Как легко заметить, грубость, наглость и нахальство, не украшая никого и даже заслуживая всяческого осуждения, при этом все‑таки не убивают наповал, не опрокидывают навзничь и не побуждают лишний раз задуматься о безнадежно плачевном состоянии человечества в целом.
В Афганистане трагедия, академик Сахаров томится в Горьком, и вообще мир на грани катастрофы.
Драматург Альшиц сидел в лагере. Ухаживал за женщиной из лагадминистрации в чине майора.
Может, они даже сфотографируют его. Представляешь – бежит Андрюша с голым задом, а кругом российские снега.
Потеряв терпение, вы начали писать для гипотетического западного читателя, стараясь дезавуировать коммунистический режим, и это было абсолютно естественно и похвально, хотя бы в силу того, что требовало от вас незаурядного мужества или крайней беспечности – достоинств равно привлекательных.
Угрюмые люди бесчинствуют в Афганистане, угрюмые люди хватают заложников, и гордость России, академика Сахарова, мучают тоже угрюмые люди.
Какой‑то американский литературный клуб пригласил Андрея Вознесенского. Тот читал стихи.
Грубость, наглость и нахальство травмируют окружающих, но все же оставляют им какой‑то шанс, какую‑то надежду справиться с этим злом и что‑то ему противопоставить.
Готовил вместе с ней какое‑то представление. Репетировали они до поздней ночи.
Будешь на очереди… Алиханов лежал и думал, какие гнусные лица у его сослуживцев. «Боже, куда я попал?!» – думал он.
А может быть, вообще перестанете задумываться о том, для кого вы пишете. И вот вы оказались на Западе.
Затем говорил о перестройке. Предваряя чуть ли не каждое стихотворение, указывал
Ваши рассказы опубликованы по‑русски и по‑английски.
«Тут упоминается мой друг Аллен Гинзберг, который присутствует в этом зале!» Или
Весь лагерь следил, как подвигаются его дела. И вот наступила решающая фаза. Это должно было случиться вечером.
И потому мы будем смеяться над русофобами и антисемитами, над воинствующими атеистами и религиозными кликушами, над мягкотелыми голубями и твердолобыми ястребами, а главное, заметьте, над собой.
«Тут упоминается Артур Миллер, который здесь присутствует!» Или
Все ждали. Альшиц явился в барак позже обычного. Ему дали закурить, вскипятили чайник.
Да, мир на грани катастрофы, и привели его к этой грани именно угрюмые люди.
В конце концов чувство аудитории начинает безнадежно расплываться. Для кого и о чем вы пишете?
«Тут упоминается Норман Мейлер, который сидит в задних рядах!» Кончились стихи.
Он успел переодеться в диагоналевую гимнастерку. – Ты же в рай собирался? – Мне и в аду не худо, – сказал Фидель.
Помню, еду я в ленинградском трамвае, и напротив меня сидит пожилой человек, и заходит какая‑то шпана на остановке, и начинают они этого старика грубо, нагло и нахально задевать, и тот им что‑то возражает, и кто‑то из этих наглецов говорит «Тебе, дед, в могилу давно пора!» А старик отвечает «Боюсь, что ты с твоей наглостью и туда раньше меня успеешь!» Тут раздался общий смех, и хулиганы как‑то стушевались.
Потом зеки сели вокруг и говорят – Ну, рассказывай. Альшиц помедлил и голосом опытного рассказчика начал
Для американцев о России? Об Америке для русских? О себе для всех, кто удосужится раскрыть вашу книгу?
Начался серьезный политический разговор. Вознесенский предложил – спрашивайте. Задавайте вопросы. Все молчат.
И хочется думать, пока мы способны шутить, мы останемся великим народом. Я говорю как о русских, так и о евреях.
В результате оказывается, что вы пишете для себя.
– Значит, так. Расстегиваю я на гражданине майоре китель… Как известно, все меняется.
Алиханов стоял в дверном проеме. – Всякую падаль охраняем!.. Сами хуже зеков!.. Что, не так?!.
То есть – имела место грубость, наглость, но старик оказался острый на язык и что‑то противопоставил этой наглости.
Вопросов не задают. Тот снова предлагает – задавайте вопросы. Тишина.
Но одни понимают мир, как торжество единственного самого верного учения, а другие, как сосуществование и противоборство множества идей.
Помню, работал я в молодости учеником камнереза (Комбинат ДПИ). И старые работяги мне говорили – Сбегай за водкой.
Наконец поднимается бледный американский юноша. Вознесенский с готовностью к нему поворачивается – Прошу вас.
Короче, ваше дело раскинуть сети, а кто в них попадется французский студент, американский дантист, русский делец‑эмигрант с Брайтон‑Бич, советский диссидент или майор кэгэбэ – уже не имеет для вас никакого значения.
Купи бутылок шесть. Останется мелочь – возьми чего‑то на закуску. Может, копченой трески.
Говорят, в эмиграции происходят бесконечные ссоры. Все согласны, что это безумие. Все хотят мира и дружбы.
– Не возникай, – сказал Фидель, – чего ты разорался?!. И помни, в народе меня зовут – отважным…
Хамство тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить.
Или еще какого‑нибудь говна. Проходит лет десять. Иду я по улице. Вижу – очередь.
Задавайте любые, самые острые вопросы. Я вам отвечу честно, смело и подробно. Юноша поправил очки и тихо спросил
Для хорошо знакомого и очень близкого человека, который с отвращением глядит на вас, пока вы бреетесь.
«Новый американец», повторяю, является трибуной для их свободного, корректного, доброжелательного выражения.
– Кончайте базарить, – сказал верзила Герасимчук. И вышел, задев Алиханова плечом. За ним потянулись остальные.
Причем от угла Невского и Рубинштейна до самой Фонтанки. Спрашиваю – что, мол, дают? В ответ раздается – Как что?
Главное сделано – сети раскинуты… Я знаю, что вам нелегко.
– Простите, где именно сидит Норман Мейлер? Приехал из Германии Войнович. Поселился в гостинице на Бродвее.
А теперь я хотел бы раскрыть один маленький секрет. Все, что я сейчас говорил, опубликовано.
И вот я долго думал над всем этим и, в отличие от Набокова, сформулировал, что такое хамство, а именно хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом – умноженные на безнаказанность.
Треску горячего копчения! У футболиста Ерофеева была жена. Звали ее Нонна. Они часто ссорились.
Раньше приходилось выбирать между советским энтузиазмом и аполитичностью, между сотрудничеством с властями и удалением в монастырь собственного духа.
Понадобилось ему сделать копии. Зашли они с женой в специальную контору. Тот спрашивает
Мое выступление составлено из двадцати шести цитат с использованием восемнадцати номеров газеты, что свидетельствует о нашем довольно‑таки последовательном отношении к затронутым вопросам.
Поговаривали, что Нонна ему изменяет. Наказывал он жену своеобразно. А именно – ставил ее в дверях.
Опубликовано в газете «Новый американец», все до единого слова. Спасибо за внимание. Как издаваться на Западе?
Именно в безнаказанности все дело, в заведомом ощущении ненаказуемости, неподсудности деяний, в том чувстве полнейшей беспомощности, которое охватывает жертву.
Клал перед собой мяч. А затем разбегался и наносил по жене штрафной удар. Чаще всего Нонна падала без сознания.
– Ван оф ич? (Каждую по одной?) Войнович говорит жене – Ирка, ты слышала? Он спросил «Войнович?» Он меня узнал!
Вам нужно выбирать между рабством и свободой, между безмолвным протестом и открытым безбоязненным самовыражением.
Разрешите начать выступление с фокуса. Или с загадки. Догадайтесь, что у меня в кулаке? Можете не стараться.
Шло какое‑то ученое заседание. Выступал Макогоненко. Бялый перебил его
Догадываюсь, что эмиграция повлияла на качество вашего выбора. Сейчас все по‑другому.
Ты представляешь? Вот это популярность! Молодой Андрей Седых употребил в газетной корреспонденции такой оборот
Никто не имеет морального права побуждать заключенного к бунту.
Все равно не угадаете. В кулаке находятся мои произведения. Все мое литературное наследие.
– Долго не кончать – преимущество мужчины! Мужчины, а не оратора! Юрий Олеша подписывал договор с филармонией.
Именно безнаказанностью своей хамство и убивает вас наповал, вам нечего ему противопоставить, кроме собственного унижения, потому что хамство – это всегда «сверху вниз», это всегда «от сильного – слабому», потому что хамство – это беспомощность одного и безнаказанность другого.
«…Из храма вынесли огромный ПОРТРЕТ богородицы…» Андрей Седых при встрече интересовался
Никто не имеет морального права требовать от человека отваги и гражданской смелости.
Более двух тысяч страниц неопубликованных рукописей. Рукописи сняты на микропленку.
Десять лет я живу в Америке, причем не просто в Америке, а в безумном, дивном, ужасающем Нью‑Йорке, и все поражаюсь отсутствию хамства.
«Юрий Карлович Олеша, именуемый в дальнейшем «автор»… Московская государственная филармония, именуемая в дальнейшем «заказчик»… Заключают настоящий договор в том, что автор обязуется…» И так далее.
– Скажите, как поживает ваша жена? Она всегда такая бледная. Мы все за нее так переживаем. Как она? Я отвечал
Никто не может сделать выбора – за вас. И все‑таки сделать его – необходимо. Как – это ваша забота и наша печаль.
– А я не пошел, – гордо сказал Балодис. – Почему? – Алиханов захлопнул книгу. – У меня под Ригой дорогая есть.
Вывезены из Ленинграда чудесной француженкой. (Фамилию ее просили не оглашать.)