rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Александр Солженицын начинает книгу «Бодался теленок с дубом» с пренебрежительной «оговорки» «Есть такая немалая, вторичная литература литература о литературе; литература вокруг литературы; литература, рожденная литературой (если б не было подобной перед тем, так и эта б не родилась).
– Какие вы мелочные, Нонна Степановна, – упрекнул будущий Ломоносов, путая разом – имя, отчество, факты…
– Вот как, – задумчиво протянул Бобович, – странно. Очень странно… Ведь он совершенно не знает латыни.
Преодолеваем цензуру внутреннюю, еще более разрушительную и опасную. Забываем об унизительной системе аллюзий.
– Читайте про себя, а вслух не обязательно. – Тут, видите ли… – Что? – Тут, откровенно говоря… – В чем дело?
И хотя домработница была еще проще, она меня явно недолюбливала. Теоретически все должно быть иначе.
Мишины выступления напоминали звукопись ремизовской школы. Болтливых женщин он называл таратайками.
Старухи брезгливо меня рассматривали. Я попытался улыбнуться – Взгляните на меня с любовью!
Одна из сюжетных линий «Филиала» – любовь на Университетской набережной, одиннадцать.
После чего раздался женский голос – Когда ты мне шестьдесят долларов вернешь? Акулич шагнул к микрофону
Жалких своих ухищрениях в границах дозволенной правды. Банально выражаясь, мы обрели творческую свободу.
Старухи вздрогнули и пересели. Я услышал невнятные критические междометия. Черт с ними, думаю.
У меня был родственник – Аптекман. И вот он тяжело заболел. Его увозила в больницу «скорая помощь».
Ударил меня дружески в живот тяжелой гипсовой рукой. Маруся вышла следом на площадку.
Толстиков уверенно и коротко ответил – В Ленинграде нет смертности! Беседовал я с одним эмигрантом.
В последнее время он хотел съездить в Москву, все говорил, что надо повидать Леонида Баткина, и уже даже начал собираться, но опять‑таки не успел, не вышло, не получилось.
В тот день мы обошли четыре шалмана. Возвратили с извинениями коричневую штору.
Следующий этап – новые путы, оковы, вериги литературного мастерства.
Короче, я пропускал одну лекцию за другой. Лучше всего, таким образом, мне запомнились университетские коридоры.
– Тут, извиняюсь, не по‑русски… – Вон! – крикнула фрау неожиданно звонким голосом. – Вон отсюда!
После выпуска альманаха «Метрополь» Карл Проффер лишился возможности бывать в эссесээр – советские власти больше не давали ему визы.
Обхватил стакан двумя руками, выпил. Потом с шуршанием развернул конфету. Стало немного легче.
Через месяц Регина держала перед собой тонкую зеленоватую книжку. Издательство «Гиперборей». Санкт‑Петербург.
– Какие шестьдесят долларов? За что?
Окинул трагическим взглядом колбасу и сахар, расправил плечи и зашагал неверной дорогой… Так мы и жили.
Он сказал врачу – Доктор, вы фронтовик? – Да, я фронтовик.
Домработнице следовало бы любить меня. Любить как социально близкого. Симпатизировать мне как разночинцу.
Я позвонил заведующему спортивной кафедрой. Попросил его добиться отсрочек. Мартиросян в ответ твердил
Как говорил Зощенко – литература продолжается. Я, например, стал тем, кем был и раньше.
Зарождался обманчивый душевный подъем. Я сунул бутылку пива в карман. Затем поднялся, чуть не опрокинув стул.
Я надеюсь, что в Москву вернутся его книги и статьи, а главное – память об этом подлинном, храбром и чистом человеке.
А написанного всего так много, а читать людям все меньше досуга, что кажется мемуары писать, да еще литературные – не совестно ли?»
– Ты подавал известные надежды. Но это было давно. Сейчас ты абсолютно не в форме.
– Получи, – говорит, – за сигареты. – Глупости, – сказал я. – Еще чего! Вот если бы ты жил со мной. Тогда я понимаю!
Пили на лодочной станции, в будке киномеханика и за оградой монастыря. Марков опорожнил шестую бутылку и сказал
Я помню тесноту около доски с расписаниями. Запах тающего снега в раздевалке.
Вернее, дюралевое кресло. Старухи продолжали испуганно меня разглядывать. Я вышел на площадь.
– За слайды, – ответила красивая женщина‑фотограф, – мы ведь уславливались пять долларов штука!
Он говорил среди прочего – Если б вы знали, как я люблю телячий студень! И шашлыки на ребрышках!
– Могу я о чем‑то спросить вас как фронтовик фронтовика? – Конечно. – Долго ли я пролежу в больнице? Врач ответил
Сам я, по профессии, такую почитать люблю, но ставлю значительно ниже литературы первичной.
Вышла как‑то мать на улицу. Льет дождь. Зонтик остался дома. Бредет она по лужам.
И вечно я доставлял матери огорчения. Сначала я плохо учился. Плохо и разнообразно.
Плохих хозяек – росомахами. Неверных жен – шаландами. Пиво и водку – балдой, отравой и керосином.
– Есть мнение – воздвигнуть тут скромный обелиск! И поставил бутылку на холмик…
– При благоприятном стечении обстоятельств – месяц.
Тысяча девятьсот шестнадцатый год. Иван Левицкий. «Пробуждение». Регина знала, что у самого Левицкого нет этой книги.
Я все улажу, если ты начнешь работать. Через месяц – первенство «Буревестника» в Кишиневе…
В действительности же слуги любят ненавистных хозяев гораздо больше, чем кажется. И уж конечно больше, чем себя.
Ограда сквера была завешена покоробившимися фанерными щитами.
И тут я вдруг поцеловал ее. И сразу отворились металлические двери лифта. – Чао! – слышу…
Молодое поколение – описью… «На турбазе опись гаешная бозна халабудит…»
Разумеется, я обещал поехать в Кишинев. Хотя сама идея такой поездки была неприемлемой.
– А при неблагоприятном, – спросил Аптекман, – как я догадываюсь, значительно меньше?
Нина Черкасова была интеллигентной, умной, хорошо воспитанной женщиной.
Диаграммы сулили в недалеком будущем горы мяса, шерсти, яиц и прочих интимностей. Мужчины курили возле автобуса.
Ведь это значило бы хоть ненадолго расстаться с Тасей. Казалось, все было против меня.
Просто многие этого не знали. А именно, русским журналистом и литератором. Увы, далеко не первым.
Вдруг навстречу ей алкаш, тоже без зонтика. Кричит – Мамаша! Мамаша! Чего это они все под зонтиками, как дикари?!
Несколько раз мы теряли пакет с деньгами. Обнимались со вчерашним гармонистом.
Но эта мера оказалась неэффективной в «Ардис» продолжают стекаться неофициальные рукописи из‑за железного занавеса, произведения авторов, которые связывают с Карлом Проффером все свои надежды…
Факультетскую стенгазету напротив двери. Следы бесчисленных кнопок на ее загибающихся уголках.
Однако жил я почти беззаботно.
То есть иногда я вдруг становился участником какой‑нибудь районной химической олимпиады.
У директора Ленфильма Киселева был излюбленный собирательный образ. А именно – Дунька Распердяева.
И кремовые пирожные! И харчо! – Почему же, – спрашиваю, – вы такой худой? – Так ведь я кушаю. Но и меня кушают!
– Господа, – укоризненно и даже скорбно проговорил Акулич, – что же это такое?!
Об этом шла речь в его знаменитом интервью по «Голосу Америки». Левицкого спросили
Были замечены всеми ответственными работниками турбазы.
В ту пору мне удавалось истолковывать факты наиболее благоприятным для себя образом.
В смысле – молодежь, несовершеннолетняя шпана озорничает и творит бог знает что…
Если директор был недоволен кем из сотрудников Ленфильма, он говорил
Самый короткий рассказ
«Ардисом» издано шестнадцать русских книг Набокова, ни одно из произведений которого не опубликовано у него на родине.
Я шел домой и почему‑то чувствовал себя несчастным. Мне хотелось выпить, но уже как следует.
Ведь человек, который беспрерывно спрашивает, должен рано или поздно научиться отвечать.
Как утверждает Натэлла, выдавали себя за Пушкина и Баратынского…
Разумеется, она не дала бы унизить шестилетнего сына ее подруги.
Однако для Александра Исаевича он – приложение к первичной литературе «Архипелага ГУЛАГ», «Ракового корпуса» и «Круга первого».
Соседский мальчик ездил летом отдыхать на Украину. Вернулся. Мы его спросили – Выучил украинский язык? – Выучил.
– Ваше отношение к юношеским стихам? – Они забыты. Это были эскизы моих же последующих романов. Их не существует.
А потом опять шли сплошные двойки. Даже по литературе.
Жили мы, повторяю, беззаботно и весело. Ходили по ресторанам. Чуть ли не ежедневно оказывались в гостях.
– Ты ведешь себя, как Дунька Распердяева. Или – Монтаж плохой. Дунька Распердяева и та смонтировала бы лучше…
Если Андрюша шел в кино, билеты покупали нам обоим.
Тасины друзья, как правило, внушали мне антипатию. Однако я старался им нравиться.
Отношения наши были построены четко. Миша брал для меня у тещи лук, сметану, грибы и картофель.
…Бесславный конец хрущевской оттепели, газеты, журналы, альманахи наполнены тусклой, мертвящей халтурой, перспективы молодого литератора ничтожны, будущее рисуется в мрачном, трагическом свете.
Я борюсь с тоталитаризмом, а вы мне про долги напоминаете?!
– Скажи что‑нибудь по‑украински. – Например, мерси. Соседский мальчик
Женщины шумно рассаживались. Девушка‑экскурсовод ела мороженое в тени. Я шагнул к ней – Давайте познакомимся.
Отполированные до блеска скамьи возле фотолаборатории. Примерно к двенадцати здесь собираются окрестные лентяи.
Даже Михал Иваныч предпочел быть от нас в стороне. Хотя мы его приглашали. Но он сказал – Я Валеру знаю.
У меня сложилось такое впечатление в ходе заседания, что вопрос о будущем русской литературы как будто уже решен в положительном смысле.
Последним экземпляром знаменитый горец растопил буржуйку у себя на даче в Кунцеве.
«Стройная шатенка в кофточке от «Гучи» заявила полной блондинке в кофточке от «Лорда и Тейлора»
Реагировал на чужие шутки преувеличенно громким смехом. Предлагал свои услуги, если надо было пойти за коньяком.
Или – На кого рассчитан этот фильм? На Дуньку Распердяеву?!.. И так далее. Как‑то раз на Ленфильм приехала Фурцева.
В пятьдесят четвертом году я стал победителем всесоюзного конкурса юных поэтов.
Как только я увидел дочку, все это прошло. На улице и дома Слухи у нас распространяются быстро.
Мне хотелось бы рассказать о том, чем был Проффер для нас, молодых ленинградцев, в начале семидесятых годов.
Плату с негодованием отвергал. Зато я каждое утро давал ему рубль на вино.
Как я сейчас понимаю, Нина Черкасова обладала всеми достоинствами и недостатками богачей.
– Надька, сука ты позорная!» Зашла к нашей матери приятельница. Стала жаловаться на Америку.
«Из овощей я больше всего люблю пельмени…» Выносил я как‑то мусорный бак. Замерз.
Если вас интересуют свежие новости, постойте около русского магазина. Лучше всего – около магазина «Днепр».
И удерживал от попыток застрелить жену Лизу. Иногда с риском для моей собственной жизни.
Я о будущей России думаю, а вы мне говорите про какие‑то слайды?!. Не ожидал… Не ожидал…
– Аврора, – сказала она, протягивая липкую руку. – А я, – говорю, – танкер Дербент. Девушка не обиделась.
Тасю это раздражало. Кто‑нибудь говорил мне – Захватите стул из кухни. Тася еле слышно приказывала – Не смей.
Зимой Регина получила разрешение на выезд. Дальше было всякое. Отвратительная сцена на таможне.
С ним поддашь – опохмеляться будешь в милиции. Митрофанов и Потоцкий, к счастью, уехали на экскурсию в Болдино…
Шло собрание в актовом зале. Киселев произносил речь. В этой речи были нотки самокритики.
Получалось – мы в расчете. Что он за личность, я так и не понял. С виду – нелепый, добрый, бестолковый.
Она была мужественной, решительной, целеустремленной. При этом холодной, заносчивой и аристократически наивной.
Нас было трое победителей – Леня Дятлов, Саша Макаров и я. Впоследствии Леня Дятлов спился.
Однажды повесил двух кошек на рябине. Петли смастерил из рыболовной лески.
Все же я хочу коротко сказать, причем довольно банальные вещи, что‑то повторить из того, что уже говорилось, поскольку наше первое заседание о том, две литературы или одна, – это разговор о будущем литературы.
В частности, директор сказал – У нас еще много пустых, бессодержательных картин. Например, «Человек ниоткуда».
Американцы, мол, холодные, черствые, невнимательные, глупые… Мать ей говорит – Но у тебя же все хорошо.
Это наш клуб. Наш форум. Наша ассамблея. Наше информационное агентство. Здесь можно навести любую справку.
Заснули мы на чужом сеновале в Петровском. Наутро повторился весь этот кошмар.
Сергей Довлатов парадоксально начинает именно со «вторичной прозы» («Невидимая книга»), продолжая ее в «Компромиссе», «Невидимой газете», колонках «Нового американца», «Записных книжках».
Опрокинул его метра за три до помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал.
Мы говорим о литературе и разглядываем пробегающих мимо девиц. У нас есть свобода и молодость.
За Акулича проголосовали двое – Лемкус и эта самая женщина‑фотограф.
– Расплодились, – говорит, – шумовки, сопсюду лузгают… Как‑то раз я нечаянно задвинул изнутри щеколду.
Знакомые рассказывали о молодом американском профессоре, начинающем издателе, выпускающем русские книги, говорили о его встречах с Ахматовой и о дружбе с Бродским.
Три месяца нищеты в Ладисполе. Душное нью‑йоркское лето, когда они с мужем боялись ночью выйти из гостиницы.
Можно подумать, что его снимала Дунька… И тут директор запнулся. В президиуме сидит министр культуры Фурцева.
Например, она считала деньги тяжким бременем. Она говорила маме – Какая ты счастливая, Нора!
Так она боролась за мое достоинство. Она внушала мне правила хорошего тона. Главное правило – не возбуждаться.
– Над моим именем все смеются. Я привыкла… Что с вами? Вы красный! – Уверяю вас, это только снаружи.
И он до утра просидел на крыльце, боялся меня разбудить… Был он нелепым и в доброте своей, и в злобе.
И я сознательно хочу произнести несколько банальных вещей, ибо, вообще говоря, я считаю, что нравственный путь во многом – это путь к прописным истинам, которые есть смысл иногда повторить, чтобы привыкнуть.
Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры. В любой работе есть место творчеству.
Видно, решила, что с главы оппозиции легче будет получать долги. Харитоненко я увидел впервые.
Кроме всего прочего – дама. А тут вдруг – Дунька Распердяева. Звучит не очень‑то прилично.
Макаров переводит с языка коми. А я вообще неизвестно чем занимаюсь. Но тогда мы были победителями.
Твоему Сереже ириску протянешь, он доволен. А мой оболтус любит только шоколад… Конечно, я тоже любил шоколад.
Начальство материл в лицо последними словами. А проходя мимо изображения Фридриха Энгельса, стаскивал шапку.
Первая контора, откуда ее уволили с формулировкой «излишнее рвение».
От нас шарахались даже леспромхозовские конюхи. К тому же Марков ходил с фиолетовым абажуром на голове.
Обсудить последнюю газетную статью. Нанять телохранителя, шофера или, скажем, платного убийцу.
Но далее следует огромный том «очерков литературной жизни», да еще со многими дополнениями.
А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью. Помню ожидание любви.
Ты сыта, одета, более или менее здорова. Ты даже английский язык умудрилась выучить. А гостья отвечает – Еще бы!
Без конца проклинал родезийского диктатора Яна Смита.
Знаменит он был, как мне показалось, лишь своим дурным характером.
– Напечатали рассказ? – Напечатали. – Деньги получил? – Получил. – Хорошие? – Хорошие. Но мало.
Но делал вид, что предпочитаю ириски. Я не жалею о пережитой бедности.
Внутри я – конституционный демократ. – Нет, правда, вам худо? – Пью много… Хотите пива?
Зато любил и уважал буфетчицу в шалмане, которая его неизменно обсчитывала
С волками жить… Произошло это в грузинском ресторане. Скончался у молоденькой официантки дед.
Не проявлять излишней горячности. Рассеянная улыбка – вот что к лицу настоящему джентльмену.
Премии нам вручал Самуил Яковлевич Маршак. Конкурс миновал. И снова пошли двойки.
«Без этого нельзя, порядок есть порядок!» Самое жуткое его проклятие звучало так «Работаете на капиталистов!»
Как‑то раз милиционер Довейко отобрал у него, у пьяного, германский штык. – Капиталистам служишь, гад!
Киселев решил смягчить формулировку. – Можно подумать, что его снимала Дунька… Раздолбаева, – закончил он.
Буквально каждую секунду я чего‑то жду. Как в аэропорту, где ты поджидаешь незнакомого человека.
Хотя поговаривали, что он редактировал какую‑то газету. Затем умудрился со всеми поссориться.
Несколько рассказов в эмигрантской газете, за которые ей уплатили по тридцать долларов.
А у меня был оторван левый рукав. Логинов подошел к нам возле магазина и спрашивает – Как же это вы без рукава?
Хозяин отпустил ее на похороны. Час официантки нет, два, три.
Приобрести автомобиль за сотню долларов. Купить валокордин отечественного производства.
Появилась новая инстанция – «Ардис», появился новый вариант литературного самоутверждения – издаваться ТАМ, на Западе, у Карла Проффера.
Я еще раз хочу сказать, что, оглядываясь на прошлое, мы исследуем таким образом будущее и убеждаемся, что время сглаживает какие‑то политические нюансы и территориально‑гражданские признаки литературы становятся менее существенны, чем кажутся в настоящий момент, что будущее литературного процесса определит мера таланта людей, участвующих в этом процессе… Существует разница между Фетом и Огаревым (если кто‑то перечитывал когда‑нибудь Огарева)?
С некоторыми оппонентами даже подраться. Представляла его Дарья Владимировна Белякова.
Если верить Хемингуэю, бедность – незаменимая школа для писателя. Бедность делает человека зорким. И так далее.
Между прочим, суждения Тасиных друзей не отличались глубиной и блеском.
– Зачем вы пьете? – спросила она. Что я мог ответить? – Это секрет, – говорю, – маленькая тайна…
И тут долетел из рядов чей‑то бесхитростный возглас
За Харитоненко проголосовали трое.
И к счастью, далеко не последним. Спасибо за внимание. Будущее русской литературы в эмиграции
– Мне, – отвечаю, – стало жарко, и я его выбросил. Хранитель монастыря задумался и перекрестил нас.
Естественно, тексты, которые привычно называют литературной критикой, занимают скромное, но необходимое место в его собрании‑наследии.
Гимн и позывные кэгэбэ «Родина слышит, родина знает…» Когда мой брат решил жениться, его отец сказал невесте
Конечно, существует, но не в плане мировоззрения, а в уровне дарования.
Все та же Белякова, ее дисциплинированный муж и, как это ни поразительно, сам Харитоненко.
– А что, товарищ Киселев, никак Дунька Распердяева замуж вышла?! Случилось это в Пушкинских Горах.
Хозяин ресторана нервничает – куда, мол, она подевалась?! Некому, понимаешь, работать…
Причем не за вольномыслие, а за тупость. Я безбожно списывал примитивные классные работы.
– орал ему Михал Иваныч. Жена и теща унесли в его отсутствие радиоприемник.
Познакомиться с веселой и нетребовательной дамой. Говорят, здесь продают марихуану и оружие.
А Марков говорит – Это вы напрасно… У нас теперь вместо Бога – ленинский центральный комитет.
Однако держались эти люди, не в пример мне, снисходительно и ровно.
Как известно, Фет был крепостником, но писал значительно лучше.
Услышав «кто за?», он мрачно поднял руку.
– Решили поработать в заповеднике? – Вот именно. – Я сразу поняла. – Разве я похож на филолога?
Любопытно, что Хемингуэй это понял, как только разбогател… В семь лет я уверял маму, что ненавижу фрукты.
Тогда мы впервые услышали имя Карла Проффера. Вскоре Проффер стал легендарной фигурой.
Держишься на виду, чтобы он мог подойти и сказать «Это я». Я знал, что скоро и у меня будет девушка в кожаной юбке…
Затем стремительное восхождение мужа – его неожиданно пригласила фирма «Эксон».
Хочешь, чтобы я тебя любил и уважал? В дом меня не приглашай. И сама ко мне в гости не приходи.
Что придавало их суждениям особую внушительность.
– Все равно от капиталистов спасиба не дождутся, – заверял Михал Иваныч. Беседовали мы с ним всего раза два.
Шел я мимо почтового отделения. Слышу женский голос – барышня разговаривает по междугородному телефону – Клара!
– Вас провожал Митрофанов. Чрезвычайно эрудированный пушкинист. Вы хорошо его знаете?
Меняют иностранную валюту. Заключают подозрительные сделки. О людях нашего района здесь известно все.
Внуки будут оценивать наши достижения по эстетической шкале, останется единственное мерило, как в производстве – качество, будь то качество пластическое, духовное, качество юмора или качество интеллекта.
Хотя наступит и для этих блядей своя кровавая ежовщина… Логинов смущенно перекрестился и быстро ушел.
А «Молодую гвардию» не читал до сих пор. (И теперь уже не прочту…) Короче, учился я плохо.
Вот приближается Гага Смирнов, лет через десять женившийся на француженке.
Известно, что у Зямы Пивоварова родился внук, которого назвали Бенджи.
Этот литературный быт он делает литературным фактом, интересным не только профессионалам.
Помню, Миша говорил (текст слегка облагорожен) – Я пацаном был, когда здесь немцы стояли.
Свою тяжелую руку боксера, навсегда дисквалифицированного еще в шестьдесят четвертом году. Время шло.
Наконец официантка вернулась. Хозяин ей сердито говорит – Где ты пропадала, слушай? Та ему в ответ
К девяти годам отказывался примерить в магазине новые ботинки. В одиннадцать – полюбил читать.
Скажем, Аполлон Григорьев был почти что люмпеном, а Тютчев был камергеном, и сейчас это не имеет никакого значения.
А значит, собственный домик, поездки в Европу, разговоры о налогах… Прошло лет шесть.
Короче, чем большую антипатию внушали мне эти люди, тем настойчивее я добивался их расположения.
Что правозащитник Караваев написал статью в защиту дочки Брежнева – Галины, жертвы тоталитаризма.
– Прочтите Гордина, Щеголева, Цявловскую… Воспоминания Керн… И какую‑нибудь популярную брошюру о вреде алкоголя.
Мне хочется почему‑то привести такой микроскопический, но характерный пример.
В шестнадцать – научился зарабатывать деньги.
Отец моего двоюродного брата говорил – За Борю я относительно спокоен, лишь когда его держат в тюрьме!
Вот Миша Захаров, который сейчас чуть ли не директор издательства.
Худого не делали, честно скажу. Кур забрали, свинью у деда Тимохи… А худого не делали. И баб не трогали.
Что владелец «Русской книги» Фима Друкер переиздает альбом «Японская эротика».
«За успехи в деле многократного награждения товарища Брежнева орденом Ленина наградить орден Ленина – орденом Ленина!»
– Хорошо, – говорю, – с плохой стороны… – Как это? – Не придавайте значения.
А мы все шатались по заповеднику. Домой я попал в конце недели. И сутки потом лежал не двигаясь.
Что Баранов, Еселевский и Перцович сообща купили ланчонет.
Скажу без кокетства издание этой книги тогда значило для меня гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия – сейчас.
Те даже обижаться стали… Мой батя самогонку гнал. На консервы менял у фашистов… Правда, жидов и цыган они того…
– Да ты же знаешь, Гоги, я была на похоронах. Это же целый ритуал, и все требует времени.
Лидера оппозиции не было. Должность оставалась вакантной. Собравшиеся выражали легкое неудовольствие.
Арик Батист, тогда еще писавший романтические стихи.
Дружил со школьным отребьем. Более того, курил и даже немного выпивал. В университете я тоже занимался плохо.
Иногда я не заставал Тасю дома в условленный час. Бывало, ее замечали с кем‑то на улице или в ресторане.
Все знают, что хозяин фотоателье Евсей Рубинчик так и не купил жене мутоновую шубу.
– Расстреляли? – Увезли с концами. Порядок есть порядок… – А ты говоришь, худого не делали.
Мы часто цитируем из Пушкина строчки, скажем, такую строку «Из Страсбурга пирог нетленный…» Выяснилось с помощью Лотмана, что пирог вовсе не пирог, а гусиный паштет, что нетленный он не потому, что остался в памяти, как совершенство кулинарии, а потому, что он консервированный.
– Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить… читать. – С вами невозможно разговаривать…
С Андреем Черкасовым мы поддерживали тесные отношения лет до шестнадцати. Он заканчивал английскую школу.
– Худого, ей‑богу, не делали. Жидов и цыган – это как положено… – Чем же тебе евреи не угодили? – Евреев уважаю.
Что Григорий Лемкус выдал замуж суку Афродиту.
Я недавно прочел книжку Лотмана о «Евгении Онегине».
Михал Иваныч предлагал вина. Я молча отворачивался лицом к стене. Затем появилась девица с турбазы – Люда.
Регина выпустила первую книгу. Она вызвала положительную реакцию. Кстати, одним из рецензентов был я.
Брат спросил меня – Ты пишешь роман? – Пишу, – ответил я. – И я пишу, – сказал мой брат, – махнем не глядя?
Лева Балиев, не помышлявший в те годы о дипломатической карьере.
Публикаций с подписью «С. Довлатов» за десятилетие литературных мытарств тоже набралось больше десятка (примерно по одной в год!).
Ты меня слышишь?! Ехать не советую! Тут абсолютно нет мужиков! Многие девушки уезжают, так и не отдохнув! Указ
Я за еврея дюжину хохлов отдам. А цыган своими руками передушил бы. – За что? – Как за что?! Во дает!
Что счастливчик Лернер оказался миллионным посетителем картинной галереи «Родос» и ему вручили триста долларов.
Хозяин еще больше рассердился – Что я, похороны не знаю?! Зашел, поздравил и ушел!
Сейчас все эти реалии забыты и интересуют, может быть, одного Лотмана, а стихи остались, потому что они хорошо написаны, вне всех подробностей…
Через некоторое время в «Ардисе» на русском и английском языках была издана моя первая книга.
Раза два я почувствовал, что ее интересует какой‑то мужчина. С теми, кто ее интересовал, она держалась грубовато.
Шофер поглядел в нашу сторону. Экскурсанты расселись. Аврора доела мороженое, вытерла пальцы.
Все эти годы она добивалась знакомства с Левицким.
Кто‑то уже поглядывал в сторону бара «Ди Эйч». И тогда появился Самсонов. Он вышел на трибуну и заявил – Господа!
– Вам, – говорит, – телеграмма. И еще вас разыскивает майор Беляев. – Что за Беляев? Откуда?
Известно также, что до этого в картинных галереях Лернеру бывать не приходилось.
Действительно, в ту пору изобрели процесс консервирования, и нетленный пирог – это консервы гусиные.
Будущий взяточник, заключенный и деклассированная личность – Клейн.
Проснулись мы с братом у его знакомой. Накануне очень много выпили. Состояние ужасающее.
Известно, между прочим, что Зарецкий тайно ездил к Солженицыну.
Зато постоянно угрожал матери женитьбой. Причем бог знает на ком… Потом меня забрали в армию. Служил я тоже плохо.
Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной! Соло на айбиэм Бегаю по инстанциям. Собираю документы.
Моя жена научилась водить автомобиль. Приобрела минимум технических знаний.
Я – обыкновенную. Он любил математику. Я предпочитал менее точные науки. Оба мы, впрочем, были изрядными лентяями.
Был удостоен разговора продолжительностью в две минуты. Поинтересовался, что Исаич думает о сексе?
Через Гордея Булаховича познакомилась с его восьмидесятилетней кузиной.
Теперь вот еще разговор о том… кажется, Владимир Николаевич Войнович говорил, что в эмиграции не может родиться большое дарование… (Я не говорил.
– Летом, – сказала она, – в заповеднике довольно хорошо платят. Митрофанов зарабатывает около двухсот рублей.
Как и со мной в первые часы знакомства. Помню, Тася сказала одному фарцовщику – Знаете, на кого вы похожи?
На каком‑то этапе попадается мне абсолютно бестолковая старуха. Кого‑то временно замещает.
Я был лишен молодцеватости. Так и прослужил до конца с нечищеной бляхой. Затем меня демобилизовали.
Цыган и есть цыган… В июле я начал писать. Это были странные наброски, диалоги, поиски тона.
Мы должны избавляться от предрассудков! Кто сказал, что лидером партийной оппозиции должен быть именно мужчина?!
– Наш батька говорит, что с МВД… – Этого мне только не хватало!.. Скажите, что я болен.
Женя Рябов с красивой девушкой и неизменной магниевой вспышкой.
Проза Солженицына выше прозы Георгия Маркова именно качеством, даже неловко произносить, настолько это ясно.
Виделись мы довольно часто. Английская школа была в пяти минутах ходьбы от нашего дома.
Не будет преувеличением сказать, что Карл Проффер в те годы буквально спас мне жизнь, удержал от самых безрассудных, отчаянных и непоправимых шагов.
Но к этому времени та успела поссориться со знаменитым родственником.
Получил ответ, что «все сие есть блажь заморская, антихристова лжа…». Короче, здесь известно все. И обо всех.
Вижу, мой брат поднялся, умылся. Стоит у зеркала, причесывается. Я говорю – Неужели ты хорошо себя чувствуешь?
– И это на двести рублей больше, чем он стоит. – А вы еще и злой! – Будешь злым, – говорю. Шофер просигналил дважды.
На разбитого параличом удава, которого держат в зоопарке из жалости… Это было предательство.
Я стал работать в многотиражных газетах. То и дело переходил с места на место. Да еще начал писать рассказы.
Что‑то вроде конспекта с неясно очерченными фигурами и мотивами.
(Я совершенно убежден, что можно покорить любую женщину, без конца фотографируя ее.)
Значит, кто‑то другой говорил из уважаемых людей… Что талант может усовершенствоваться и заявить о себе в эмиграции, но родиться не может.
Усвоила некоторое количество терминов. И особенно ей полюбился термин «вхелл алигентмент» (выравнивание колес, центровка).
Об эмиграции слышит впервые. Брезгливый испуг на лице. Я ей что‑то объясняю, втолковываю.
Что мешает выдвинуть на этот пост достойную и уважаемую женщину?! Мне кажется, есть подходящая кандидатура…
– Едем, – сказала Аврора. В львовском автобусе было тесно. Коленкоровые сиденья накалились.
Нечто подобное она когда‑то говорила мне. Казалось бы, пустяк, а я целую неделю страдал от ревности и унижения.
Бывало, Андрюша заходил к нам после занятий. И я, случалось, заезжал к нему посмотреть цветной телевизор.
Просто рецензии, опубликованные в ленинградских журналах «Звезда» и «Нева», автор хотел забыть, точно так же, как не любил вспоминать повести в той же «Неве» и популярнейшей «Юности», попасть в которую хотелось каждому молодому (и не только молодому) автору.
Что я уехал в Псков и заболел… – Он знает. – Что он знает? – Что вы который день болеете.
Мне не кажется это бесспорным, потому что рождение таланта во многом, если не во всем, это такой непредсказуемый, иррациональный момент и абсолютно внелогичный.
Страдая, я задавал ей бесчисленные вопросы.
Рассказы, естественно, не печатали. Я стал больше пить. И друзья появились соответствующие.
Желтые занавески усиливали ощущение духоты. Я перелистывал «Дневники» Алексея Вульфа.
Конкретно, они заспорили – где именно стояла баня в родовом поместье Левицких – Ховрино.
– Я себя ужасно чувствую. – Но ты прихорашиваешься! – Я не прихорашиваюсь, – ответил мой брат.
Заговорили наконец и о Марусе с Рафаэлем. В таком примерно духе – К этой, с углового дома, ходит тут один испанец.
Она с удовольствием произносила – Надо бы сделать вил элаймент… Вил элаймент – это главное…
Несчастная любовь, долги, женитьба, творчество, конфликт с государством.
В моей жизни появился какой‑то смысл, я перестал ощущать себя человеком без определенных занятий.
Я понимаю, что Рябов здесь лишний. Он чересчур суетлив для победителя. А девушка слишком высокая.
Андрей был инфантилен, рассеян, полон дружелюбия. Я уже тогда был злым и внимательным к человеческим слабостям.
О Пушкине говорилось дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная для зрения близость.
Ссылаюсь на правила ОВИРа. ОВИР, мол, требует. ОВИР настаивает. ОВИР считает целесообразным…
Даже когда я поносил ее знакомых, то употреблял нелепую вопросительную форму
В школьные годы у каждого из нас появились друзья. Причем у каждого – свои.
Сказал пускай, как выспится, зайдет. – Куда? – В контору рядом с почтой. Вам любой покажет. А вот и телеграмма.
А когда поднял голову, женщина уже стояла на трибуне – молодая, решительная, в зеленом балахоне шинельного образца.
Оказавшись в Америке, я ближе узнал Карла Проффера.
Как‑то раз мы вспоминали одного человека. Я сказал – У него бельмо на глазу. Моя жена возразила – Это не бельмо.
– Не кажется ли тебе, что Арик Шульман просто глуп?..
Регина обращалась к Янсону, протоиерею Константину, дочери Зайцева – Ольге Борисовне.
Девица стыдливо отвернулась.
Наконец получаю требуемую бумагу. Выхожу на лестницу. Перечитываю. Все по форме. Традиционный канцелярский финал
Бородатые, загадочные и мрачные. Кроме того, они не мыли рук после уборной. А мать к этому относилась строго.
И притом открыто. Разве можно так себя не уважать?!. Мужчины, обсуждая эту тему, весело подмигивали.
Ей не должны импонировать люди, рядом с которыми это бросается в глаза. Она высокая, стройная.
Среди моих преобладали юноши криминального типа. Андрей тянулся к мальчикам из хороших семей.
Это был красивый человек, настоящий мужчина, умный, спокойный, талантливый, работящий и дальновидный.
Тягостное предчувствие вдруг овладело мною. Я выронил зажигалку. Нагнулся.
Плюс, как говорил Достоевский, – оттенок высшего значения. Я думал, что в этих занятиях растворятся мои невзгоды.
«Портрет хорош, годится для кино, но текст – беспрецедентное г…!» – эпиграмма на публикацию в «Юности», честно приведенная в «Невидимой книге».
Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его знакомый – гений?!. Я задремал.
Скажем, появление таких замечательных писателей, как Аксенов, Войнович и Гладилин, было естественным и мотивировалось какими‑то историческими обстоятельствами, оттепелью, например, а, скажем, появление Солженицына было не только неестественно, но даже противоестественно, если вспомнить, что он, капитан артиллерии, потом заключенный, потом раковый больной в захолустье, потом рязанский учитель, и внезапно вот такое огромное, несвоевременное дарование.
Это что‑то другое. Короче, ему надо сделать вил элаймент. Бахчанян сообщил мне новость
Голубая импортная кофточка открывает шею. Тени лежат возле хрупких ключиц. Я протянул руку, назвал свое имя.
Я хотел скомпрометировать Шульмана в Тасиных глазах, достигая, естественно, противоположного результата.
Едва ли не строже, чем к правописанию. Если друг шел в уборную, мать замирала.
Затем вытащила из лифчика голубоватый клочок бумаги, сложенный до размеров почтовой марки.
Значит, что‑то есть в марксистско‑ленинском учении. Наверное, живут в человеке социальные инстинкты.
Она сказала «Тася». И тотчас же выстрелила знаменитая ленинградская пушка.
– Я совсем не прихорашиваюсь. Я себя… мумифицирую. Жена моего брата говорила – Боря в ужасном положении.
– Анастасия Мелешко! – выкрикнул Самсонов. – Браво! – тотчас же закричали собравшиеся.
Старый писатель Янсон ответил «Левицкий сказал обо мне Эдмунду Уилсону, что я, извините, говно…»
По смене тембров льющейся воды устанавливала, моет он руки или нет. Мать ждала и прислушивалась.
У него была любимая жена, трое детей, а главное – историческая роль – служение русской культуре…
Как будто прозвучал невидимый восклицательный знак. Или заработал таинственный хронометр.
Так уже бывало раньше, в пору литературного становления. Вроде бы это называется – сублимация.
Я развернул нагретую телеграмму и прочел «Улетаем среду ночью. Таня. Маша».
– Лимонов перерезал себе вены электрической бритвой! Сложное в литературе доступнее простого. Романс диетолога
Невнятно доносились какие‑то лишние сведения о матери Рылеева… Разбудили меня уже во Пскове.
Затем с мощным грохотом падала вода из бака. И тотчас распахивалась дверь – значит, не мыл…
Так началась моя погибель. Ресторан «Дельфин» чуть заметно покачивался у гранитной стены.
Всю сознательную жизнь меня инстинктивно тянуло к ущербным людям – беднякам, хулиганам, начинающим поэтам.
Отец Константин написал ей «Левицкий не христианин. Он слишком эгоистичен для этого.
Женщины сурово поднимали брови. Мужчины говорили – Эта рыжая, однако, не теряется. Женщины высказывались строже
Вновь оштукатуренные стены кремля наводили тоску.
«Справка дана (Ф.И.О.), выезжающему…» И неожиданная концовка «…на постоянное место жительства – в ОВИР».
Видны были клетчатые занавески на окнах. Мы свернули к набережной. Прошли дощатым трапом над колеблющейся водой.
Все мужчины, которых я знал, были с Тасей приветливы и корректны. Все они испытывали к ней дружеское расположение.
Оба вы пьяницы. Но твое положение лучше. Ты можешь пить день. Три дня. Неделю. Затем ты месяц не пьешь.
Тысячу раз я заводил приличную компанию, и все неудачно.
И всюду сласти роковые, И от жиров защиты нет… Романс охранника В бананово‑лимонном Сыктывкаре…
Гулко ступая, приблизились к дверям. Швейцар с унылым видом распахнул их.
Из общего хора выделился звонкий баритон какого‑то старого лагерника – Урки, бог не фраер, падай в долю!
Мать начинала заискивать и суетиться – Наверное, кончилось мыло? Дать вам чистое полотенце?
Когда пытаешься возложить на литературу ответственность за свои грехи.
Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную, прибалтийского вида, кованую эмблему.
Всего пять слов и какие‑то непонятные цифры… – Какой сегодня день? – С утра был вторник, – пошутила Люда.
Адресочком его, виноват, не располагаю…» Зайцева‑Рейнольдс прислала какой‑то берлинский адрес и записку
Довлатову пришлось рецензировать книжки современных авторов (наиболее заметные – сборник юмористических притч Ф. Кривина «Калейдоскоп» и роман А. Розена «Осколок в груди»), историко‑литературную монографию А. Горелова «Три судьбы», посвященную Тютчеву, Сухово‑Кобылину и Бунину, воспоминания старого большевика и даже книгу о борьбе португальских коммунистов с салазаровской диктатурой.
Самолет приближался к Нью‑Йорку. Из репродукторов донеслось «Идем на посадку. Застегните ремни!»
И не более того. Однако жизнь моя была наполнена страхом. Я боялся, что все они тайно преследуют мою любовь.
Только в обществе дикарей, шизофреников и подонков я чувствовал себя уверенно. Приличные знакомые мне говорили
Серманы были в Пушкинском театре. Показывали «Бег» с Черкасовым. Руфь Александровна страшно переживала.
Мать задавала наводящие вопросы. Настойчиво пыталась вынудить друга к гигиене. Друг отвечал – Не беспокойтесь.
Я готов был драться за свою любовь и очень жалел, что это не принято.
«Последний раз я видела этого несносного мальчика в тридцать четвертом году.
Сочинил человек «Короля Лира» и может после этого год не вытаскивать шпагу…
Три года назад друзей и знакомых Карла Проффера поразило страшное известие.
Кремль напоминал громадных размеров макет. В одном из флигелей находилось местное бюро путешествий.
Лично я подписываюсь на эту марцифаль!.. В результате Таську избрали подавляющим большинством голосов.
– Хоть бы каплю совести имела! Женщины, как правило, Марусю осуждали. Мужчины в основном сочувствовали ей.
Пассажир обратился к жене – Идем на посадку. Шестилетняя девочка обернулась к матери – Мама!
– Не обижайся, ты распространяешь вокруг себя ужасное беспокойство.
Занимаешься делами, пишешь. У Бори все по‑другому. Он пьет ежедневно, и, кроме того, у него бывают запои.
Появление таких, как мы, не сулило ему заметных барышей. Зал был просторный. Линолеум слегка уходил из‑под ног.
– Когда вы получили телеграмму? – Ее Марьяна привезла с Воронина. – Когда? – Я же говорю – в субботу.
Обычно говорят, что в эссесээр Довлатов напечатал то ли два, то ли три текста. Это неправда.
Солженицын свой талант выращивал в заключении, в больнице, долгие годы, потом написал четыре тысячи гениальных страниц, а Ерофеев двадцать лет пьянствовал, потом написал шестьдесят пять страниц замечательной прозы «Москва – Петушки» и, говорят, сейчас опять пьянствует.
Все нормально… А некоторые лишь с удивлением поднимали брови.
Диссидентский указ
После чего она заговорила, как Дейч, Аксельрод или Бабушкин
Рядом с тобой заражаешься всевозможными комплексами… Я не обижался.
Не принято было в этом обществе размахивать кулаками. Ненавидел ли я эту жизнь? Отвечаю с готовностью – нет.
Аврора заверила какие‑то бумаги, и нас повезли в «Геру» – самый фешенебельный местный ресторан.
Рафа в представлении мужчин был гангстером и даже террористом. Женщины считали его обыкновенным пьяницей.
– Войнович.) Нет?
– Вы являетесь свидетелями небывалого политического эксперимента.
Мы встретились на премьере „Тангейзера“. Он, помнится, сказал
Особенно ее потряс Черкасов в роли генерала Хлудова. Она говорила мужу – Что с ним будет? Что с ним будет?
Вскоре отослал жене семьдесят рублей. Купил себе рубашку – поступок для меня беспрецедентный.
Они все идут на посадку! А мы? Был у меня в Одессе знакомый поэт и спортсмен Леня Мак.
На ваших глазах создается российская оппозиционная партия!.. Дальше я не слушал.
Я колебался – добавлять или не добавлять? Добавишь – завтра будет совсем плохо. Есть не хотелось…
Я лет с двенадцати ощущал, что меня неудержимо влечет к подонкам.
В углу темнела эстрада. Там в беспорядке стояли пюпитры, украшенные лирами из жести. Рояль был повернут к стене.
Косая Фрида так и говорила – Типичный пьяный гой из Жмеринки!.. У наших женщин философия такая
Увидеть в этой критической продукции хоть что‑то неординарное довольно трудно.
Доходили слухи о каких‑то публикациях на Западе. Я старался об этом не думать.
Я проклинал и ненавидел только одного себя. Все несчастья я переживал как расплату за собственные грехи.
И вот он решил бежать за границу. Переплыть Черное море и сдаться турецкому командованию.
«В целях усиления нашей диссидентской бдительности именовать журнал «Континент» – журналом «Контингент»!»
Я подумал – надо как следует выпить. Причем немедленно. Иначе все это может плохо кончиться. В баре я дико напился.
– Такое впечатление, что неожиданно запели ожившие картонные доспехи. С тех пор мы не виделись.
Илья Захарович ответил – А что с ним будет? Дадут очередную сталинскую премию. Сорок девятый год.
Я вышел на бульвар. Тяжело и низко шумели липы.
Не удивительно, что семеро из моих школьных знакомых прошли в дальнейшем через лагеря.
И тот и другой являются замечательными писателями, хотя по‑разному сложилась их жизнь и образ этой жизни…
Я хотел сказать «Так где вы были раньше?» – но передумал. Они‑то были на месте. А вот где был я?..
Если друг задерживался, если грохочущий поток сменялся журчанием водопроводного крана, мать расцветала.
Я давно убедился стоит задуматься, и тотчас вспоминаешь что‑нибудь грустное.
Контрабас лежал на боку. Он был похож на гигантскую выдернутую с корнем редьку. Мы заказали пиво с бутербродами.
Три года Карл сопротивлялся болезни, выказав беспримерное мужество и силу духа, не прекращая напряженной творческой работы, обогатив за это время библиотеку «Ардиса» новыми ценными изданиями.
Например, последний разговор с женой…
Рыжий Борис Иванов сел за кражу листового железа. Штангист Кононенко зарезал сожительницу.
Видимо, сказалось утомление последних дней. Помню, заходили участники форума. О чем‑то спрашивали.
Любая обида воспринималась как результат моего собственного прегрешения. Поэтому Тася всегда была невинна.
«Если ты одна с ребенком, без копейки денег – не гордись. Веди себя немного поскромнее».
Уехать я мог не раньше вечера – автобусом. В Ленинград попасть – часам к шести…
Серман ожидает приговора. Беседует в камере с проворовавшимся евреем. Спрашивает его – Зачем вы столько крали?
Ведь мне безразлично, что делается на том свете. Прямо так и скажу, если вызовут…
А я все думал «Если она права, то кто же виноват?!»
Громко беседовали. Кого‑то изобличали. Последним мне запомнился такой эпизод.
Вели привычный разговор Хемингуэй, Гиллеспи, Фрейд, Антониони, Сталин…
Мак очень серьезно готовился к побегу. Купил презервативы. Наполнил их шоколадом. Взял грелку с питьевой водой.
Врачи обнаружили у него рак, причем в тяжелой, безнадежно запущенной стадии.
– Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь, – фальшива.
В баре появились Литвинский и Шагин. Заказали по двойному виски с тоником.
К этому времени я уже был похож на молодого филолога.
Чувство вины начинало принимать у меня характер душевной болезни.
Сын школьного дворника Миша Хамраев ограбил железнодорожный вагон‑ресторан.
Они считали, что в Марусином тяжелом положении необходимо быть усталой, жалкой и зависимой.
Причем далеко не всегда это имело отношение к Тасе.
А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок… С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем…
То есть научился критиковать Достоевского, восхищаясь при этом Шарковым и Гольцем.
Бывший авиамоделист Летяго изнасиловал глухонемую.
Тут я хочу повторить почему‑то, может, даже некстати, простую и очень важную вещь, которую на этот раз уже точно произнес Войнович.
– Он и про телеграмму знает, – сказала Люда. – Кто? – Товарищ Беляев.
Хорошо бы начать свою пьесу так. Ведущий произносит – Был ясный, теплый, солнечный… Пауза. И, наконец, отчетливо
Далее Шагин резко повернулся и опрокинул свой фужер на брюки. При этом он даже матом не выругался.
«Мемуары Н. Е. Буренина – еще одно свидетельство той замечательной роли, которую сыграла интеллигенция в революционной борьбе».
Есть ли смысл? Еврей отвечает – Лучше умереть от страха, чем от голода! Томашевский и Серман гуляли в Крыму.
Что выражало особую степень моей интеллектуальной придирчивости.
И вот приходит он на берег моря. Снимает футболку и джинсы. Плывет. Удаляется от берега. Милю проплыл, вторую…
Все мы знали, что Карл обречен, но все‑таки успели привыкнуть к надежде на чудо.
Это – лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. – Ты действительно считаешь его хорошим писателем?
Еще лучше – больной, с расстроенными нервами. Тогда бы наши женщины ей посочувствовали.
(Кстати, Шарков год назад выпустил детскую повесть о тараканах.
Боюсь, что его адрес мог измениться». И все‑таки Регина получила его швейцарский адрес.
Просто заказал себе новый коктейль. Все посмотрели на Шагина с уважением. Литвинский тихо произнес – Святой…
Помню, я заметил на улице больного мальчика, ковылявшего вдоль ограды. Наверное, в детстве он болел полиомиелитом.
Алик Брыкин, научивший меня курить, совершил тяжкое воинское преступление – избил офицера.
Люда чуточку гордилась проницательностью и всеведением злосчастного майора.
Гольц, если не ошибаюсь, сочиняет цирковые репризы.)
Гениальный писатель может родиться в эмиграции, а может и не родиться.
Я заказал такси на восемь сорок. Вдруг зашли попрощаться Юзовский с Лемкусом.
Может быть, и Джек Лондон хороший писатель? – Боже мой! При чем тут Джек Лондон?!
И вот – звонок из Мичигана, траурное сообщение в «Нью‑Йорк таймс».
Томашевский рассказывал «В тридцатые годы здесь была кипарисовая аллея. Приехал Сталин. Стал жить здесь на даче.
В известной мере я претендовал на роль талантливого самородка.
Она прислушивалась к наступившей затем тишине. Улавливала шорох полотенца. Она предлагала такому гостю кофе.
Юра Голынчик по кличке Хряпа ранил милицейскую лошадь.
Теперь он шел, страшно напрягаясь и взмахивая руками. Черты его лица были искажены.
До этого я сам разыскал и обнял Панаева. Как стало ясно через два месяца – в последний раз.
У меня единственные сапоги в ломбарде… Я все могу простить. И бедность меня не пугает… Все, кроме предательства!
Кроме того, я отправил несколько долговых писем. Мол, работаю, скоро верну, извините…
«Не все равноценно в этом романе, но автору удалось показать движение человеческих судеб, определенное историческими обстоятельствами.
И даже староста класса Виля Ривкович умудрился получить год за торговлю медикаментами.
Потом он мне рассказывал – Я вдруг подумал джинсы жалко! Я ведь за них сто шестьдесят рублей уплатил.
– Что ты имеешь в виду? – Твое вечное пьянство.
И даже, я не сомневаюсь, помогли бы. А так? Раз слишком гордая, то пусть сама выкручивается… В общем
В марте Панаев скончался от рака. В моем архиве есть семь писем от него. Вернее, семь открыток.
– Помпеи! Атмосфера, как в приемной у дантиста. Я болел три дня, и это прекрасно отразилось на моем здоровье.
Потом он заговорил с девочкой в красных ботинках.
Как выяснилось, адрес был у издателя Поляка. Регина написала Левицкому короткое письмо.
Твое… даже не хочу говорить… Нельзя быть художником за счет другого человека… Это подло!
Моим воображаемым прототипом был грубоватый силач, который руководствуется интуицией.
– Товарищ Беляев сказал – пусть зайдет до отъезда. А то ему будет взъёбка… Так прямо и выразился…
Две из них содержат какие‑то просьбы. В пяти других говорится одно и то же.
Все кредиторы реагировали благородно не спеши, деньги есть, заработаешь – отдашь…
Ты столько говоришь о благородстве! А сам – холодный, жестокий, изворотливый человек…
Стало известно, что в последние недели жизни Карл Проффер испытывал невыносимые страдания.
Хоть бы подарил кому‑нибудь… Плыву и все об этом думаю. Наконец повернул обратно.
Охрана решила, что за кипарисами могут спрятаться диверсанты. Кипарисовую аллею вырубили.
– Не забывай, что я двадцать лет пишу рассказы. – Ты хочешь написать великую книгу?
Мои друзья внушали Андрюше Черкасову тревогу и беспокойство. Каждому из них постоянно что‑то угрожало.
«Хочешь, чтоб я тебя жалела? Дай сначала насладиться твоим унижением!»
Короче, жизнь обрела равновесие. Стала казаться более осмысленной и логичной.
Это удается одному из сотни миллионов! – Ну и что?
А именно «С похмелья я могу перечитывать лишь Бунина и Вас». Когда Панаев умер, в некрологе было сказано
Девочка выкрикнула эти слова тем умышленно бойким и фальшивым голосом, которым разговаривают худенькие младшеклассницы, не поправившиеся за лето.
В одном из своих выступлений Карл Проффер говорил
Беседовала с ним о Рахманинове… Но это случалось редко. Короче, те еще были друзья… Их тоже не печатали.
Кроме того, все знали о моих успехах на ринге. Это существенно дополняло мой образ.
Все они признавали единственную форму самоутверждения – конфронтацию.
«В нелегкие минуты жизни он перечитывал русскую классику. Главным образом – Бунина…» Я собрал вещи.
А через год уехал по израильскому вызову. Загадка Фолкнера. Смесь красноречия и недоговоренности.