rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Пришлось Марусе с ними объясниться. Как это было – лучше не рассказывать.
В ее шаркающей походке чувствовалась антипатия. Можно было догадаться, что сильного впечатления я не произвел.
Разрешите также от души поздравить Вас с незабываемым событием вступлением в ряды Коммунистической партии.
Из‑под арки комиссариата вышла строем группа юношей. Они были в изношенных джинсах, кедах, рваных пиджаках.
Дальше путаница и суета наших ладоней… «Так… еще немного…» Задравшийся воротничок, измятые бумажные кружева…
Особенно стареющие женщины. Завидев Буша, они шептались и краснели. Штатная должность означала многое.
Подруга вынесла чашки. Еще через секунду она появилась в шерстяной кофте и белых туфлях.
Ты куда‑то исчезаешь. То безумная любовь, то неделю шляешься… Что значит шляешься?!
Там было душно и полутемно. В тесном проходе между нагромождениями ящиков с капустой работали женщины.
Борис Бахтин провозглашал
Хотелось бы достигнуть полного идиотизма. Купить аквариум с рыбками, пальму в деревянной бочке…
Генералиссимус так удивился, что наградил Панаева орденом. Впоследствии Панаев говорил
Я был в командировке на Сааремаа. Меня в гостинице клопы покусали…
Стрелка приближается к одиннадцати. За стеклом универмага «Гимблс» – женщина в нарядном белом платье.
Особенно в республиканской газете. Во‑первых, стабильные деньги.
Сцепленными руками он приподнял тело, как бревно. Окей, сказал дежурный, тронув волосы покойного.
Затем надела легкий серый плащ. Однако раньше чем уйти, подруга неожиданно спросила – Что с вами?
Их было человек двенадцать. И все они были голые. Вернее, полуголые, что еще страшнее.
– Все нормально, – ответил я бодрым тоном. Я даже испытал желание подпрыгнуть на месте.
Кроме того, множество разнообразных социальных льгот. Наконец, известную степень личной безнаказанности.
Я и мои товарищи от всего сердца благодарят Вас за достигнутые успехи.
– Зачем тебе аквариум? – А зачем мне пальма? – Начнем с аквариума.
Подготовьте ваши замечания… Вы человек культурный, образованный… А сейчас – можете расходиться.
Тем более что подобные драмы разыгрывались во многих номенклатурных семействах.
Рядом шагал молодой офицер с туго набитым гражданским портфелем. На шее у него белела узкая полоска воротничка.
То есть главное, чем одаривает режим свою номенклатуру. Буш нетерпеливо ожидал зачисления в штат.
Успешно выступив на собрании, торопился к друзьям. Сначала эти маршруты не пересекались.
«Безумец и невежда! Это же Есенин – „Письмо к матери…» Я продолжал декламировать, лихорадочно соображая
Так боксер, побывавший в нокдауне, демонстрирует судье, что он еще жив. После этого мы остались вдвоем.
Я вытащил значок и приколол его к темному шевиотовому лацкану. Дежурный принес крышку с шестью болтами.
– Кровожадный Сталин наградил меня орденом. Миролюбивый Хрущев выгнал из партии.
Он, повторяю, был двойственной личностью. Мятежность легко уживалась в нем с отсутствием принципов.
Это не клопы, подозрительно сощурилась Марина, это бабы. Отвратительные, грязные шлюхи.
Я должен был идти вперед. Я поднялся в свой номер. Снял туфли. Подошел к зеркалу.
Сначала я услышал, как тикает будильник на мраморной подставке. Затем донесся шум капающей воды.
Рядом мальчик с округлившейся щекой внутри угадывается конфета. Он твердит
Не пиши ты эпохами и катаклизмами!
Буш говорил Чтобы низвергнуть режим, я должен превратиться в один из его столпов.
– Всю жизнь мечтал иметь парочку дрессированных золотых рыбок… – А пальма? – Пальму можно рисовать с натуры.
Тотчас же раздались голоса на улице. И наконец – еле слышное позвякивание лифта за стеной.
У меня синяк под глазом. На улицу стесняюсь выйти. Деньги сразу же верну. – Откуда? – Тебе какое дело? Шубу продала.
И тогда вся постройка скоро зашатается… Приближалось седьмого Ноября. Редактор вызвал Буша и сказал
Их голубые вигоневые штаны были наполнены огромными подвижными ягодицами.
Увидимся в среду… Что с вами, Лебедева? Тамара мелко вздрагивала, комкая платочек.
Примерились, завинтили. Я ребят позову. Вошли Альтмяэ с Быковером. У Фимы были плотно закрыты глаза.
Не пиши ты страстями и локомотивами!
Родители обвиняли своих детей в предательстве. Дети презирали родителей за верноподданничество и конформизм.
Из темноты, как на фотобумаге, выплыли очертания предметов.
Решено, Эрнст Леопольдович, поручить вам ответственное задание. Берете в секретариате пропуск.
Ведь партия авангард советского общества. его славный передовой отряд. ЛЕОНИД БРЕЖНЕВ».
«Да, товарищи, вы совершенно правы. Конечно же это Есенин. И действительно – „Письмо к матери.
Держать ее на балконе. – Спрашивается, где у нас балкон? – Так ведь и пальмы еще нет… – Господи, о чем я спрашиваю?
Добродушный Брежнев чуть не посадил в тюрьму. Отмечалась годовщина массовых расстрелов у Бабьего Яра.
Брат делал карьеру и одновременно – губил ее. Он по трое суток не являлся домой.
Узкий лоб неандертальца, тусклые глаза, безвольный подбородок.
Едете в Морской торговый порт. Беседуете с несколькими западными капитанами.
Альтмяэ бледно улыбался. Мы вынесли гроб, с отвратительным скрипом задвинули его в кузов.
Выбираете одного, наиболее лояльного к идеям социализма. Задаете ему какие‑то вопросы.
Добиваетесь более или менее подходящих ответов. Короче, берете у него интервью.
О чем мы вообще говорим?! – Действительно, о чем нам говорить?! Тем более, когда все решено. Я посмотрел на окна.
А пиши ты, дурень, буквами А, Б, В.
– Я не про деньги говорю. Синяк откуда? – С Рафкой поругалась. – Я сейчас приеду…
Взаимные попреки сменялись рыданиями. За оскорблениями следовали поцелуи.
– Ну мама… Ну пошли… Я пить хочу… Ну мама… Ну пошли… Маруся видит Разудалова и думает без злобы «Горе ты мое!
Розовые лифчики с четкими швами являли напоказ овощное великолепие форм.
И чего они к тебе лезут? Вечно без денег, вечно с похмелья… Удивляюсь, как ты до сих пор не заразился…
– Что такое? – спросил Хуриев. – Переживаю… – Отлично. Это называется – перевоплощение…
Желательно, чтобы моряк поздравил нас с шестьдесят третьей годовщиной Октябрьской революции.
Исчезал с какими‑то непотребными женщинами. Среди этих женщин преобладали весьма некрасивые.
Я увидел брошенную на ковер одежду, мои плебейские сандалии, хрупкие Тасины лодочки.
Возраст у меня такой, что каждый раз, приобретая обувь, я задумываюсь
Альтмяэ сел в кабину. Быковер всю дорогу молчал. А когда подъезжали, философски заметил
Федор Макарович знал, что должен будет в результате уйти на пенсию.
Но как близка, заметьте, интонация Пушкина лирике Сергея Есенина!
С Марусей я познакомился за год до этого. В дни знаменитой авантюры с русским телевидением.
Это не значит, что он должен выкрикивать политические лозунги. Вовсе нет.
У редактора Туронка лопнули штаны на заднице. Таково негативное свойство импортной мягкой фланели.
Я был единодушно принят в содружество Горожане.
Шел неофициальный митинг. Среди его участников был орденоносец Панаев. Он вышел к микрофону, начал говорить.
Затем вдруг ощутил чье‑то присутствие.
Занавесок не было. Любой мог заглянуть к нам с улицы. В деревне с этим просто. Можно, думаю, шкаф придвинуть.
Мы попрощались и разошлись. Я проводил Гурина до шестого барака. Нам было по дороге.
Одну из них, я помню, звали Грета. У нее был зоб. Я сказал моему брату – Ты мог бы найти и получше.
Чем можно заразиться у клопа? Ты хоть не врал бы! Кто эта рыжая, вертлявая дылда?
Тем более что некоторые из женщин предпочли обвязать лифчиками свои шальные головы.
Зачем все это надо?! Ты же ископаемое. Да еще и бесполезное…» Маруся с Левушкой решительно проходят вдоль окна.
Достаточно сдержанного уважительного поздравления. Это все, что нам требуется. Ясно? Ясно, ответил Буш.
Галина Тимофеевна знала, что с дочкой она больше не увидится. В октябре Маруся зарегистрировалась с Цехновицером.
Жил, жил человек и умер. А чего бы ты хотел? говорю. В вестибюле толпился народ. Говорили вполголоса.
– Дикарь, – возмутился мой брат, – а знаешь ли ты, что она получает спирт на работе!
Встревоженно оглядевшись, заметил на шкафу клетку с маленькой розовой птицей.
«Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?..» Недавно я заполнял какую‑то официальную бумагу.
Люминесцентная голубизна редакторских кальсон явилась достоянием всех холуев, угодливо пропустивших его без очереди.
Причем нам нужен именно западный моряк.
Огляделся – нет шкафа… – Что нового в Ленинграде? – спрашиваю. – Я говорила.
Очевидно, мой брат все еще руководствовался юношеской доктриной «В женщине и в книге главное не форма, а содержание!»
Раздался выкрик из толпы – Здесь были расстреляны не только евреи. – Да, – ответил Панаев, – верно.
Она склонила голову, и вид у нее был дерзкий. Я потушил сигарету.
На стенах мерцали экспонаты фотовыставки «Юность планеты».
Я тебя утром из автобуса видела… Это не рыжая, вертлявая дылда. Это поэт‑метафизик Владимир Эрль.
Так что их плодово‑ягодные украшения сверкали в душном мраке, как ночные звезды.
Причем в неограниченном количестве… Потом Борис избил официанта в ресторане «Нарва».
Их будущее – там, за поворотом, в равнодушной суете нью‑йоркских улиц.
Но тут сказалась характерная черта моей биографии умение поспевать лишь к шапочному разбору.
К Новому году они получили разрешение. Девятого января были в Австрии.
Швед, англичанин, норвежец, типичный представитель капиталистической системы.
Где‑то в конце угрожающе сиял финский нож… «Тра‑та‑тита‑там в кабацкой драке, тра‑та‑там под сердце финский нож…» В сантиметре от этого грозно поблескивающего лезвия мне удалось затормозить.
Но лишь евреи были расстреляны только за это. За то, что они евреи.
Брат требовал, чтобы официант исполнил «Сулико»… Он стал попадать в милицию.
Одни собираются уезжать, другие их за это презирают. – Митя не звонил? – Звонит иногда.
Там была графа «цвет волос». Я автоматически вывел – «браун». В смысле – шатен.
Пепельница в форме автомобильной шины лежала у меня на животе. Донышко у нее было холодное. И тут я произнес
Двое бизнесменов, Лелик и Маратик, сняли офис в центре города. Дали объявления в русских газетах.
Тропинку освещали желтые лампочки над забором. В простреливаемом коридоре, звякая цепями, бегали овчарки.
Вышел незнакомый человек с повязкой, громко объявил Курить разрешается.
Оказавшись на Западе, Цехновицер сразу изменился.
И тем не менее лояльный к советской власти. Найду, заверил Буш, такие люди попадаются.
Мистер Хиггинс рассказал нам о задачах симпозиума. Вступительную часть завершил словами
Неожиданно Гурин произнес – Сколько же они народу передавили? – Кто? – не понял я.
У них с Галиной все очень плохо. Там югослав появился… Или венгр, не помню… Зовут – Ахилл… – Может, древний грек?
Он стал еврейским патриотом, гордым, мудрым и немного заносчивым.
Пообещали установить в каждом доме специальные репродукторы.
Каждый раз его вызволяло оттуда партийное бюро Ленфильма. Но с каждым разом все менее охотно.
Около двенадцати Туронок подошел к стойке учрежденческого бара. Сотрудники начали переглядываться.
Прошлое глядит им вслед, расплачиваясь с официанткой. Прошлое застыло в нерешительности. Хочет их догнать.
Я почувствовал одновременно легкость и удушье. Парение и тяжесть. Как будто плаваю в жидком свинце.
– Ты должна мне все рассказать. Стало тихо. На лестнице звякнуло помойное ведро. Тася прикрыла глаза.
Это гуманное маленькое беззаконие удовлетворило скорбящих. В толпе бесшумно сновали распорядители.
Короче, взялись дублировать на русский язык передачи американского телевидения.
Помню, разговорился я в Хабаровске с одним матросом швейцарского королевского флота.
У него такая прическа… Вдруг я понял, что она сейчас заплачет.
Он встречался с представителями ХИАСа, носил шестиконечную анодированную звезду и мечтал жениться на еврейке.
Мы ждали, чем все это кончится… Летом он поехал на съемки «Даурии» в Читу.
Стоит мне приобрести что-нибудь в кредит, и эту штуку тотчас же уценивают.
Я рассказываю эту историю так подробно в силу двух обстоятельств.
– Мировая история едина! – Факт! – отозвался из своего угла загадочный религиозный деятель Лемкус.
А секретарша зачеркнула и переправила на «грей». То есть – седой. Я принял душ.
Шагает к двери. Топчется на месте. Есть и некто третий в этой драме.
– Нет, я помню, что из социалистического лагеря… Короче, Митя бесится. Злющий стал, вроде тебя.
Условия фиктивного брака Цехновицер добросовестно выполнил. Увез жену на Запад.
Затея имела успех, в особенности – среди пенсионеров. Старики охотно высылали деньги.
Это был наш человек, все Ленина цитировал. Редактор вскинул брови, задумался и укоризненно произнес
– Да эти барбосы… Ленин с Дзержинским. Рыцари без страха и укропа… Я промолчал.
Все они были мне незнакомы. Видимо, похоронные торжества нарушают обычную иерархическую систему.
Я громко спросил «В чем дело, товарищи?» И после этого лишился чувств.
Как органично реализуются в поэтике Есенина…» И так далее. Я продолжал декламировать.
А я потом два года расплачиваюсь.
Затем почти испуганно шепнула – Не понимаю. – Ты должна мне все рассказать. Абсолютно все. Тася говорит
Во‑первых, любое унижение начальства большая радость для меня. Второе.
И вдруг мы узнали, что брат на казенной машине задавил человека. Да еще офицера советской армии. Насмерть…
Мистер Хиггинс слегка насторожился и добавил
Лелик и Маратик пригласили на работу шестерых сотрудников.
В Швейцарии, товарищ Буш, нет моря, нет короля, а следовательно, нет и швейцарского королевского флота.
А плакала Марина отчаянно, горько, вскрикивая и не щадя себя. Как актриса после спектакля…
Безымянные люди оказываются на виду. Из тех, кто готов добровольно этим заниматься.
Очнулся я на мягком ложе из гнилой капусты.
Зато Маруся оплатила все расходы и даже купила ему чемодан. Вскоре им предстояло расстаться.
Откуда я знал, можно ли ему доверять. И вообще, чего это Гурин так откровенен со мной?.. Зек не успокаивался
С лагерной темой опоздал года на два.
Двух секретарш, бухгалтера, охранника, рекламного агента и меня как творческую единицу.
Крейна хотел избить… – А тот? – А Женя ему и говорит «Митя, я не боюсь, потому что у тебя есть рога.
За Марусей крадучись упорно следует невыспавшийся Рафаэль. Ночной звонок смутил его и растревожил.
– Убежден, что Россия скоро встанет на путь демократизации и гуманизма!
В наступившей тишине я ждал бури. Все молчали. Лица были взволнованны и строги.
– Не спрашивай. А я и рад бы не спрашивать. Но уже знаю, что буду спрашивать до конца.
В общем, пригласив меня, содружество немедленно распалось.
Прореха на брюках Туронка имела определенное значение в моей судьбе… Но вернемся к эпизоду у стойки.
Вы что‑то путаете. Как это нет моря? удивился Буш. А что же там есть, по‑вашему?
Это было страшное время предположений и догадок. Информация поступала самая разноречивая.
Я дописывал на работе свою книгу «Чемодан». Секретарши целыми днями болтали.
Отделился Ефимов.
Я подошел к распорядителю Мы привезли гроб. А кабель захватили? Кабель? Впервые слышу.
Прошу тебя, успокойся. Все будет хорошо. Все знают, что я к тебе привязан…
Однако бодрости у меня не прибавилось. Я не мог уяснить, что же произошло. Двадцать лет назад мы расстались.
Агент вымогал у рекламодателей деньги под несуществующее телевидение. Бухгалтер писал стихи.
Причем на разные лады будет варьироваться одно и то же – Значит, я у тебя не первый?
У Геши что‑либо на уровне фарцовки… Ни одного, как видите, мокрого дела… А эти – Россию в крови потопили, и ничего…
И следовательно, ты – не хищник…» Их едва растащили. – Зря… Мы помолчали. Я все думал, чем бы окна занавесить?
Марина достала крошечный розовый платочек, вытерла глаза. Заговорила спокойнее Ты можешь быть серьезным?
Охранник, бывший чемпион Молдавии по самбо, то и дело ходил за выпивкой.
Женщины поливали меня водой из консервной банки с надписью «Тресковое филе».
Говорили, что Боря вел машину совершенно пьяный. Говорили, правда, что и офицер был в нетрезвом состоянии.
– Факт! – все так же энергично реагировал Лемкус. Мистер Хиггинс удивленно поднял брови и сказал
Сотрудники начали переглядываться. Кто злорадно, кто сочувственно.
Цехновицер улетал в Израиль. Маруся должна была получить американскую визу. Маруся говорила
Ладно, сказал он, как будто я допустил незначительный промах.
– Вот я, например, сел за кражу. Мотыль, допустим, палку кинул не туда. – Ну, – говорю, – вы уж слишком…
Он покончил с литературными упражнениями и написал традиционный роман Зрелища.
Озера есть, печально согласился редактор, а швейцарского королевского флота нет… Можете действовать, закончил он, но будьте, пожалуйста, серьезнее.
Лишь один пожилой турист со значением выговорил – Да, были люди…
Охрана предназначалась Лелику с Маратиком. На случай появления обманутых клиентов.
Вопрос количества тогда стоял довольно остро. Лет до тридцати я неизменно слышал – Ты второй.
– Будущая Россия видится мне процветающим свободным государством!
Ты совершенно безответственный… Как жаворонок… У тебя нет адреса, нет имущества, нет цели… Нет глубоких привязанностей.
Пятнадцать лет не виделись. У меня жена и дети. Все нормально.
Так, чтобы это выглядело легко и непринужденно… Десять лет мы женаты, а я все еще умираю от страха.
Одной из секретарш была Маруся Татарович.
Он боится, что проклятый русский украдет его любовь. Он выследил Марусю. Ехал с ней в метро, закрывшись «Таймсом».
Впоследствии, изумленный, чуть не женился на девушке, у которой, по ее заверениям, был третьим.
Хотя это не имело значения, поскольку он был мертв… От тетки все это скрывалось.
Мне захотелось провалиться сквозь землю. То есть буквально сию же минуту, не вставая.
Без него группа теряла солидность.
Затем возвысил голос, не утратив скорби По машинам, товарищи!
Она мне сразу же понравилась – высокая, нарядная и какая‑то беспомощная.
Злорадствующие искренне, сочувствующие лицемерно.
Суша, ответил редактор. Вот как, не сдавался Буш. Интересно. Знаменитых швейцарских озер?!
– Факт! – с тем же однообразием высказался Лемкус. Наконец мистер Хиггинс внимательно оглядел его и произнес
– Как ты будешь жить в Израиле? Ведь там одни евреи! – Ничего, – отвечал Цехновицер, – привыкну..
– А чего там слишком? Они‑то и есть самая кровавая беспредельщина… – Послушайте, закончим этот разговор.
Часто бывает – заговоришь о некоторых вещах и с этой минуты лишишься покоя.
Конечно. Не уверена. Я лишь случайная точка в пространстве. А мне уже под сорок.
Две женщины торопливо и с опозданием бросали на пол еловые ветки.
Прятался за кузовом грузовика. Теперь он следует за ней упругим шагом мстителя, хозяина, ревнивца.
Дядья собрали около четырехсот рублей.
Ведь он был единственным членом Союза писателей.
Мы, как известно, думаем о предоставлении вам штатной работы. Это задание во многом решающее. Желаю удачи…
Все мы знаем, что такое боль невысказанных слов. Оно может повлиять на твою судьбу.
– Годится, – сказал он. После этого было три или четыре репетиции.
И тут, как всегда, появляется главный холуй, бескорыстный и вдохновенный.
В следующем зале я приписал «Мнемозину» Дельвигу. Затем назвал Сергея Львовича – Сергеем Александровичем.
Женщины склонились надо мной. С полу их нагота выглядела еще более устрашающе.
И вдруг появляется эта, мягко говоря, неуравновешенная женщина. Привносит в мою жизнь непомерную долю абсурда.
– Я готов уважать вашу точку зрения, мистер Лемкус. Я только прошу вас изложить ее более обстоятельно.
Кажется, мы больше не нужны, сказал Альтмяэ. Мне поручено выступить. Ты будешь говорить в конце.
Бросалась в глаза смесь неуверенности и апломба. Так чаще всего и бывает.
Я всегда снимаю ботинки заранее, чтобы потом не отвлекаться… Чтобы не говорить «Одну минуточку, я только ботинки сниму…» Да и шнурки от волнения не развязываются… Наверное, тысячу шнурков я разорвал в порыве страсти…
Холуй этот до того обожает начальство, что путает его с родиной, эпохой, мирозданием…
Черные очки его хранят весь жар манхеттенского полдня. Шляпа – тверже раскаленной крыши.
Марусе было грустно расставаться с Цехновицером. Ведь он был единственным человеком из прошлой жизни.
Короче, появился Эдик Вагин.
И я должна как‑то устраивать свою жизнь. Мне тоже под сорок. Вернее за тридцать.
Ведь брань еще не аргумент… Усилиями Самсонова, хорошо владеющего английским, недоразумение было ликвидировано.
Короче, многие даже не знают, что я был пятым горожанином.
У меня бывало – скажешь человеку правду о нем и тотчас же возненавидишь его за это. – Зачем?.. Ну, хорошо.
Я должен был лететь в Читу – узнать подробности и совершить какие‑то разумные акции.
Таллиннский порт расположен в двадцати минутах езды от центра города. Буш отправился на задание в такси.
Сначала выступят товарищи из цека. А потом уж все кому не лень. Все желающие. Что значит все желающие?
Хуриев горячился, вытирал лоб туалетной бумагой и кричал – Не верю! Ленин переигрывает!
В любой газетной редакции есть человек, который не хочет, не может и не должен писать. И не пишет годами.
(Видно, Есенин надолго оккупировал мое подсознание.) Но это были сущие пустяки.
Ворошит давно забытое прошлое. И в результате заставляет меня страдать… Телефонный звонок
Мистер Хиггинс дал нам всевозможные инструкции. Коснулся быта транспорт, стол, гостиничные услуги.
Боюсь, что Таня вырвет руку и скажет «Этого еще не хватало!..» Тем не менее я успел снять ботинки.
Розовые лямки были натянуты до звона в ушах. Голубые штаны топорщились внизу, как наволочки, полные сена.
Терракотовые скулы неподвижны, как борта автомашин. Вот Рафаэль идет под окнами кафе.
И я не понимаю, что значит устраивать свою жизнь… Ты хочешь выйти замуж? Но что изменится?
Все к этому привыкли и не удивляются.
Я быстро понял, что она не создана для коллектива. Вот, например, характерный случай. У второй секретарши был муж.
РЯДОМ С ГЕЙНЕ
С этим человеком мы были знакомы три года. – Почему же ты здесь? – Ну, если хочешь, уйдем. – Я хочу знать правду.
Встречается глазами с Разудаловым и думает при этом
Маруся испытывала что‑то вроде любви к этому гордому, заносчивому, агрессивному неудачнику.
Тем более что журналисты, подобные Вагину, неизменно утомлены и лихорадочно озабочены.
Зашел в редакцию портовой многотиражки. Там как раз отмечали сорокалетие фотографа Левы Баранова.
– Кроме того, я познакомилась с известным диссидентом Гурьевым.
Мне поручено. И текст завизирован. Естественно. Тебе поручено быть желающим. Я видел список. Ты восьмой.
Я уж не говорю о трех сомнительных литературоведческих догадках.
Договориться о передачах, нанять адвоката… – И если можно, подкупить следователя, – напоминал дядя Роман…
Остряк Шаблинский называл это состояние «вагинальным»…
Что даст этот идиотский штамп? Это лошадиное тавро… Пока мне хорошо, я здесь. А надоест уйду.
Тимофей психованный. Полина вертит задом. А Дзержинский вообще похож на бандита.
Мои сочинения передавались из рук в руки.
«Революция покончит навсегда с врачами, адвокатами и знаменитостями…»
Бушу протянули стакан ликера. Буш охотно выпил и сказал Мне нельзя. Я на задании.
И так будет всегда… Не собираюсь я замуж. Да и какой ты жених! Просто я хочу иметь ребенка.
Вагин постоянно спешил, здоровался отрывисто и нервно. Сперва я простодушно думал, что он алкоголик.
После Лембита. Он хочет, чтобы все запели. Есть такая песня «Журавли».
Одна из них с досадой выговорила – Что это за фенькин номер? Масть пошла, а деньги кончились?
Затем поинтересовался, есть ли вопросы. – Есть! – закричал Панаев. – Когда мне деньги вернут? Самсонов перевел.
В Тригорском и в монастыре экскурсия прошла благополучно.
Ты, наверное, слышал, его упоминали западные радиостанции. Фрида нас познакомила.
– Две порции коньяка, лимон и сода? – В чем дело? – спрашиваю. – Коньяк заказывали? В этот раз я даже не удивился.
Есть среди бесчисленных модификаций похмелья и такая разновидность.
Иначе будет поздно… Ну и рожай. Только помни, что его ожидает.
Он подарил жене браслет на именины. Та захватила его на работу – похвастать.
Ведь что‑то было между ними. А если было, то разве существенно – плохое или хорошее?
Этакое мучительное бегство от дневного света.
Я начал собираться. Поздно ночью раздался телефонный звонок. Я поднял трубку.
– Правду? Какую правду? Правда то, что мы вместе. Правда то, что нам хорошо вдвоем. И это все… Какая еще правда?
Он выпил еще немного и стал звонить диспетчеру.
Ты вечно сгущаешь краски Миллионы людей честно живут и работают. И потом, как я рожу одна? Почему одна?
«Мне кажется порою, что солдаты…» И так далее. Вот Лембит и предложит спеть ее в честь Ильвеса.
Вибрирующая подвижность беглеца, настигаемого муками совести… Затем я узнал, что Вагин не пьет.
– На кого же я должен быть похож? – хмуро спрашивал Цуриков. – Что есть, то и есть.
Мы были у него в гостях на Пушкинской. Советовались насчет отъезда. В доме полно икон… – Значит, еврей.
– Да, – говорю, – конечно. Сколько можно ждать?! Я решил позвонить нашей дочери.
Я буду… содействовать. А что касается материальной стороны дела, ты зарабатываешь втрое больше.
– Недолго музыка играла, – подхватила вторая, – недолго фрайер танцевал.
То есть от меня практически не зависишь… Я говорила о другом… Зазвонил телефон. Марина сняла трубку
Разудалов, в свою очередь, беззвучно произносит «Ну и рожа!» Добавляя про себя «Оскал капитализма!..»
И если было, то куда оно, в сущности, могло деваться?.. В аэропорт Маруся не поехала.
А если человек не пьет и не работает тут есть о чем задуматься. Таинственный человек, говорил я.
Диспетчер рекомендовал Бушу западногерманское торговое судно «Эдельвейс».
– Вроде бы да. Но фамилия русская – Гурьев. – Это‑то и подозрительно. Гурьев… Гуревич…
Ну и прекрасно… Он как раз у меня… Я замахал руками. Марина понимающе кивнула
Так я познакомился с Битовым, Майей Данини, Ридом Грачевым, Воскобойниковым, Леоновым, Арро.
Из тишины выплыл спокойный голос моего брата – Ты спал? – Боря! – закричал я. – Ты жив?! Тебя не расстреляют?!
Надо было сделать логичнее переходы из одного зала в другой. Продумать так называемые связки.
Кто же будет петь? Да еще на холоде. Все. Вот увидишь. Ты, например, будешь петь? Нет, сказал Альтмяэ.
Вагин стукач, объяснил мне Быковер, что в этом таинственного?
– Какие деньги? – удивился Хиггинс. – Деньги, которые я истратил на такси.
Я говорю, только что был здесь… Вот уж не знаю. Видно, пьет где‑нибудь. Ну, думаю, стерва.
У маленького Левушки третий день болело горло. Маруся из окна наблюдала, как Цехновицер садится в автобус.
В одном случае мне это долго не удавалось. Между комнатой Зизи и гостиной.
Тебя Цехановский разыскивает. Хочет долг вернуть. Что это с ним? Деньги получил за книгу.
…Контора размещалась тогда на улице Пикк. Строго напротив здания Госбезопасности (ул. Пагари, один).
А ты? спросил я Быковера. Надо будет спою, ответил Фима… Народ тянулся к выходу.
Буш выпил еще один стакан и направился к четвертому пирсу. Капитан встретил Буша на трапе.
Ты был пьян?!. – Я жив, – ответил брат, – меня не расстреляют… И запомни – это был несчастный случай.
Взглянул на часы – без пяти одиннадцать. Это значит, в Нью‑Йорке около двух. Впрочем, дочь ложится поздно.
– Что ты имеешь против евреев? – Ничего. Тем более что этот – русский. Я его знаю с шестьдесят пятого года.
Вагин бывал там ежедневно. Или почти ежедневно. Мы видели из окон, как он переходит улицу.
Все эти люди отнеслись ко мне доброжелательно.
Муся с Левушкой прошли вдоль овощного ряда. Чуть замедлили шаги у магазина «Стейшенери».
«Караван уходит в небо»? Почему караван? Книга называется «Продолжение следует». Это одно и то же.
У Вагина сверхурочные! орал Шаблинский… Впрочем, мы снова отвлеклись.
А третья нагнулась, выпрямилась и сообщила подругам – Девки, гляньте, бруки‑то на молнии, как ридикюль…
Он казался таким неуклюжим под бременем великих идей. Его походка была решительной, как у избалованного слепого.
Хиггинс задумался, потом мягко напомнил – Лично я доставил вас из аэропорта на своей машине. Вы что‑то путаете.
– Значит, ты опять меня разыгрываешь? – Все потому, что я – шутник. – Гурьев такой умный.
Ладно, говорю, мне пора. Куда ты собрался? Если не секрет… Представь себе, в родильный дом…
Был один человек. Прошла зима, весна, лето, осень. Потом опять зима. Еще одно лето. И вот мы расстались.
Многие несли венки, букеты и цветы в горшках. У подъезда стояли шесть автобусов и наш фургон.
– Вы что‑нибудь слышали о перевоплощении? – допытывался Хуриев. – Слышал, – неуверенно отвечал зек.
…Сотрудники начали переглядываться. Вагин мягко тронул редактора за плечо Шеф… Непорядок в одежде…
Маруся повертела его в руках и говорит – Какая прелесть! У меня в Союзе был такой же. Только платиновый…
Я вел машину трезвый. Мне дадут года четыре, не больше. Ты получил сигареты? – Какие сигареты? – Японские.
Я оглядел заваленные газетами столы. Ощутил запах табачного дыма и клея.
И тут редактор сплоховал. Он поспешно схватился обеими руками за ширинку.
Это был типичный морской волк, худой, краснолицый, с орлиным профилем. Звали его Пауль Руди.
– Что же вы слышали? Ну просто интересно, что?
Ко мне подошел распорядитель Товарищ Шаблинский? Он в командировке. Но вы из «Советской Эстонии»?
Испытал такую острую скуку и горечь, что даже атмосфера больницы уже не пугала меня.
Сказал, что Россия переживает эпоху христианского возрождения. Что это – необратимый процесс.
Наконец я придумал эту злополучную связку. И в дальнейшем неизменно ею пользовался «Друзья мои!
Вернее… Ну, короче, за это место… Проделал то, что музыканты называют глиссандо.
Видишь ли, Чита имеет сепаратный торговый договор с Японией. И тут продаются отличные сигареты «Хи лайт».
После этого секретарша ее возненавидела…
Через неделю Левушке благополучно вырезали гланды. Отвезла его в госпиталь миссис Кук из Толстовского фонда.
Диспетчер предупредил капитана о визите советского журналиста Тот пригласил Буша в каюту.
За дверью я осознал, что секунду назад Марина выкрикнула «Ну и убирайся, жалкий пьяница!»
– Перевоплощение, – объяснял за Дзержинского Гурин, – это когда ссученные воры идут на кумовьев работать.
– Нет, это вы что‑то путаете. – Хорошо, – уступил мистер Хиггинс, – сколько долларов вы израсходовали?
Особенно по субботам. Недаром я говорил ей – Мой день заканчивается вечером. А твой день – утром. Звоню.
Что среди городского населения – шестьдесят процентов верующих. А в деревне – семьдесят пять.
Прошлогодний календарь не годится сегодня. Тася рассмеялась, и я подумал, что мог бы ее ударить.
Да. Мне поручили… Тело вы привезли? Мы втроем. Будете сопровождать его и в дальнейшем.
Здесь, я вижу, тесновато. Пройдемте в следующий зал!..» Параллельно я слушал чужие экскурсии.
Из литераторов старшего поколения рассказами заинтересовались Меттер, Гор, Бакинский.
Сел в автобус, поехал на улицу Карла Маркса. В автобусе неожиданно задремал.
(Легкий пробег вдоль клавиатуры.) Убедился, что граница на замке. Побагровел
Я послал тебе блок на день рождения. Ты получил их? – Нет. Это неважно… – То есть как это неважно?
Через минуту проснулся с головной болью.
Повернули к станции метро. За Мусей с неотступностью кошмара двигался безумный Рафаэль.
Или, допустим, заигранный фрайер, а гоношится, как урка…
Виза к этому моменту уже была получена. Еще через шестнадцать дней Маруся приземлилась в аэропорту имени Кеннеди.
Поедете в спецмашине. А это, чтоб не мерзнуть. Он протянул мне булькнувший сверток.
Маруся слишком часто вспоминала о своих утраченных номенклатурных привилегиях.
Найдите вашему юмору лучшее применение.
В каждой находил что‑то любопытное для себя. Подружился с ленинградскими экскурсоводами.
Они разговорились. Капитан довольно сносно объяснялся по‑русски. Коньяк предпочитал французский.
Подходит дочь. – Прости, – слышу, – но у меня гости. – Я, между прочим, звоню из Лос‑Анджелеса.
– Например, Михал Иваныч. – Я Михал Иваныча не знаю. Он производит хорошее впечатление. – Неплохое.
Пересекая холл родильного дома, мельком увидел себя в зеркале и отвернулся…
Панаев оживился – Восемьдесят. И не долларов, а франков. Машину‑то я брал в Париже.
И вдруг прошептал со злобой – Я хочу знать, кто научил тебя всем этим штукам?!
Классик нашей литературы Гранин тоже их прочел.
Это – классные сигареты, изготовленные по американской лицензии. Но я прервал его – Ты под стражей?
Навстречу шла женщина в белом халате. Посторонним сюда нельзя. А потусторонним, спрашиваю, можно?
Тут я понял, что надо бежать. Это были явные уголовницы. Или по указу от четырнадцатого декабря за спекуляцию. Не знаю.
В руках у нее был пакет с кукурузными чипсами. Рядом вяло топтался невыспавшийся Лева.
Это «Кордон‑бло», говорил он, рекомендую. Двести марок бутылка.
Хотел поинтересоваться, как дела? – Нормально. Я уволилась с работы. Ты здоров? – На работе?
Это была завуалированная форма гонорара. Глоток перед атакой. Я смутился, но промолчал. Сунул пакет в карман.
Очки и шляпа придавали ему вид кинозлодея. Локти утюгами раздвигали шумную толпу.
Медсестра замерла в недоумении. Я сунул ей редакционную книжку. Поднялся на второй этаж.
– Разговорчики, – сердился Хуриев, – Лебедева, не выпячивайте форму. Больше думайте о содержании.
Развернулся и вышел, обдав подчиненных неоновым сиянием исподнего.
Уже который год они приезжали в заповедник на лето. Один из них – Володя Митрофанов. Он‑то меня и сагитировал.
Слишком охотно рассказывала про своего знаменитого мужа. Чересчур размашисто бросала на диван ондатровую шубу.
Затем пригласил меня на дачу.
Сказал «Вы очень много кладете… Не жалко, просто вкус меняется…» А когда мы собрались идти, говорит «Я вас провожу до автобуса.
Сознавая, что пьянеет, Буш успел задать вопрос Когда ты отчаливаешь? Завтра в одиннадцать тридцать.
– Нет, – сказал он, – зачем? Я живу в гостинице. Ко мне приходит следователь. Ее зовут Лариса.
На лестничной площадке курили женщины в бесформенных халатах. Как разыскать главного врача?
Я медленно встал на четвереньки. Поднялся, хватаясь за дверной косяк.
Рассказал Быковеру и Альтмяэ. Мы зашли в буфет, попросили стаканы. Альтмяэ купил три бутерброда.
Увидев двух негров, он громко расплакался. Маруся говорила ему – Левка, заткнись! И добавляла
Ничего особенного… Мама знает, что ты в Калифорнии? – Догадывается… Катя! – Ну что?
Только святости в нем маловато… – Гурьев угощал нас растворимым кофе. У нас тут пошаливают.
Мы беседовали возле кухонной плиты.
– Что? – произнесла она каким‑то выцветшим голосом. А затем вырвалась и стала одеваться, повторяя
– Голос – в точности как у папаши… После кораблекрушения В аэропорту Марусю поджидали Лора с Фимой.
Выше, напротив лифта.  Напротив лифта значит, скромный человек. Напротив лифта шумно, двери хлопают…
Теперь о деле можно было и не заговаривать. Накануне отплытия капитан мог произнести все, что угодно.
И сам приехал вслед. Хотелось бы рассказать подробнее об этом человеке.
– Бюсты трясутся, – жаловалась Лебедева, – и ноги отекают. Я, когда нервничаю, всегда поправляюсь.
Коллектив предпочитает, чтобы люди в ее обстоятельствах держались поскромнее.
Сказал «Мне что‑то нехорошо» – и вышел. Женщины высыпали из сарая. Одна кричала
Сплошное хулиганье…» А Фрида ему говорит «Ничего страшного.
Мистер Хиггинс оглядел собравшихся – Вопросов больше нет? Тут поднял руку чешский диссидент Леон Матейка
В нем сочетались хладнокровие кинжала и горячность пистолета.
– Я хочу сказать тебе одну вещь. – Только покороче. – Ладно. – И не потому, что гости. Просто это дорого.
Затем состоялся короткий и весьма таинственный диалог. К обескураженному Вагину подошел Шаблинский.
Полная такая… Кстати, она шлет тебе привет… В трубке зазвучал посторонний женский голос – Ку‑ку, моя цыпа!
Вестибюль опустел. Еловые ветки темнели на желтом блестящем полу. Мы подошли к фургону. Шофер сказал
Захожу. Эстонец лет шестидесяти делает перед раскрытой форточкой гимнастику.
– Сумасшедший… Сумасшедший… Рано утром в гостиницу позвонила моя жена. Я был в душе.
Лора была ее двоюродной сестрой по матери. Лорина мама – тетя Надя – работала простым корректором.
В школьные годы Митрофанов славился так называемой «зеркальной памятью».
Кто будет это проверять? Беседа велась откровенно и просто. Ты любишь женщин? спрашивал капитан.
Потом опять заговорил мой брат – В Читу тебе лететь совершенно незачем.
Зря вылез, сказал он, так удобнее… Кому удобнее? покосился Вагин. Тебе, естественно…
Эстонцев я отличаю сразу же и безошибочно. Ничего крикливого, размашистого в облике.
А кушаю мало, творог да яички… – Про бациллу – ни слова, – одергивал ее Гурин.
Есть место в кабине. Ничего, говорит Альтмяэ. Дать ему «маленькую»? шепотом спросил я.
Раза три я подолгу беседовал с Марусей за чашкой кофе. Она рассказала мне всю свою довольно‑таки нелепую историю.
Неизменный галстук и складка на брюках. Бедноватая линия подбородка и спокойное выражение глаз.
– Студент, не гони порожняк, возвращайся! Другая – Оставь болтунчик Зоиньке на холодец!
Всего сорок процентов…» Гурьев обиделся и раздумал нас провожать… Что ты делаешь?! Хоть свет потуши! – Зачем?
Муж ее – дядя Савелий – преподавал физкультуру. Лора носила фамилию отца – Мелиндер.
Неплохо, повторял Даниил Александрович, листая мою рукопись, неплохо.
Левушка тем временем остановился у киоска с надписью «Мороженое». – Нет, – сказала Муся, – хватит. – Мама!
Что удобнее? Да это самое… Нет, что удобнее? А то… Нет, что удобнее?
Да и какой русский будет тебе делать гимнастику в одиночестве… Протягиваю удостоверение.
С легкостью заучивал наизусть целые главы из учебников. Его демонстрировали как чудо‑ребенка.
Люблю, говорил Буш, а ты? Еще бы! Только моя Луиза об этом не догадывается.
Суд, я думаю, будет в Ленинграде… Мама знает? – Нет, – сказал я. – Хорошо…
За стеной раздавались шаги.
– Почему я не вижу Рувима Ковригина? Все зашумели – Ковригин, Ковригин! Бывший прокурор Гуляев воскликнул
– Вот слушай. Ты, конечно, думаешь, что я обыкновенный жалкий эмигрант. Неудачник с претензиями.
В какой‑то степени мы подружились. Я люблю таких – отпетых, погибающих, беспомощных и нахальных.
– Так принято. – Окно можно завесить пиджаком. А лампу я кепкой накрою. Получится ночник. – Тут негигиенично.
– Давайте, – суетился Геша, – еще раз попробуем. Чувствую, в этот раз железно перевоплощусь…
Тася курила, роняя пепел на одеяло. Она и подошла к телефону. К счастью, заговорила по‑английски – Спикинг!
Что удобнее? раскричался Вагин. Пусть скажет! Иди ты на хер! помолчав, сказал Шаблинский.
Никогда в жизни, отчеканил Быковер. Гроб стоял на прежнем месте. Некоторое время мы сидели в полумраке.
Мало того, Бог одарил его неутолимой жаждой знаний.
Третья подавала голос – Уж лучше мне, с возвратом. Почтой вышлю. До востребования!
Татаровичи не презирали Мелиндеров. Иногда они брали Лору на дачу. Изредка сами ездили в Дергачево.
Я люблю женщин, выпивку и деньги. Ты любишь деньги? Я забыл, как они выглядят.
Доктор Михкель Теппе. Садитесь. Чем могу быть полезен? Я изложил суть дела. Доктор не удивился.
Гранин задумался, потом сказал
– Как будто ты из Андалузии приехала! – Не смотри. – Много я хорошего вижу? – У меня колготки рваные.
Офицеры созданы, чтобы погибать… И еще раз повторяю – это был несчастный случай… А главное – куда девались сигареты?..
То‑то же! восторжествовал стукач… Вагин был заурядный, неловкий стукач без размаха…
Заработал мотор. Альтмяэ положил бутерброды на крышку гроба. Я достал выпивку.
Это такие разноцветные бумажки? Или металлические кружочки. Я люблю их больше, чем футбол!
– Господа! Без Ковригина симпозиум теряет репрезентативность! Мистер Хиггинс пояснил
– Хватит, говорю! Ведь ты же утром ел мороженое. Левушка сказал – Оно растаяло давно.
Вообще, что бы ни затеяла пресса, рядового читателя удивить трудно. Ко всему привыкли…
Я всегда повторял кто бедствует, тот не грешит… – Плохо, – говорила Маруся, – что вы женаты.
Только все это не для печати.
Не успел я его пожалеть, как меня вызвал редактор. Я немного встревожился.
И лишь старуха в грязной белой юбке укоризненно произнесла – Бесстыжие вы девки, как я погляжу!
И даже больше, чем женщин. Но я люблю их чисто платонически… Буш пил, и капитан не отставал.
– С глаз их долой!.. – Ну вот, – обиделась Таня, – я же приехала для серьезного разговора.
– Боря! – орал я. – Что тебе прислать? Ты, наверное, в жутком состоянии?! Ты ведь убил человека! – Не кричи.
Как говорится, из бывших… – Ну вот, опять… Зачем ты это говоришь? – Знаешь, кто я такой на самом деле?
Маруся дарила сестре платья и кофты. При этом говорилось – Синюю кофту бери, а зеленую я еще поношу…
Только что подготовил материал на двести строк. Называется «Папа выше солнца».
Вскоре из Читы приехали двое непосредственных участников событий.
В каюте плавал дым американских сигарет. Из невидимой радиоточки долетала гавайская музыка.
О выставке детских рисунков. Чего ему надо, спрашивается? Да еще злополучная прореха на штанах.
Фима сорвал зубами крошечную жестяную бескозырку. Негромко звякнули стаканы. Машина тронулась.
– Все мы уважаем поэта Ковригина. Он был гостем всех предыдущих симпозиумов и конференций. Наконец, он мой друг.
Я выскочил из душа, прикрываясь рулоном туалетной бумаги. Вырвал трубку. Моя жена спросила – Кто это подходил?
Думаю, это несложно, произнес Теппе, клиника огромная. Вам сообщают о каждом новорожденном?
Я не знаю, где советские писатели черпают темы.
– Да забудь ты, – говорю, – об этом хоть на полчаса… В сенях раздались шаги. Вернулся Миша.
Разговор становился все более откровенным. Если бы ты знал, говорил журналист, как мне все опротивело!
Может, редактор думает, что это я подстроил. Ведь был же подобный случай.
Тот с недовольным видом упирался. Вдруг над головами убедительно и строго прозвучало – Стоп! Мария, успокойся!
Таким образом стали известны подробности дела. Вот что, оказывается, произошло. Был чей‑то день рождения.
Митрофанова интересовало все биология, география, теория поля, чревовещание, филателия, супрематизм, основы дрессировки… Он прочитывал три серьезных книги в день… Триумфально кончил школу, легко поступил на филфак.
– Ну, кто? – спросила дочь, чуть заметно раздражаясь. – Сейчас узнаешь. – Ну?
Мы бы поладили… А главное, ваша жена – потрясающе интересная дама.
Помянем, грустно сказал Быковер. Альтмяэ забылся и воскликнул Хорошо!
Марусе и в голову не приходило, что Лора обижается. В общем, сестры не дружили.
Я готовил развернутую информацию о выставке декоративных собак.
И затем, обращаясь ко мне – А ты не смущайся. Не будь чем кисель разливают. Будь чем кирзу раздают!..
Надо бежать из этой проклятой страны! Я понимаю, соглашался капитан. Ты не можешь этого понять!
Лео, вытри слезы! Я плачу!.. И Рафаэль (а это был, конечно, он) небрежным жестом вытащил стодолларовую бумажку.
Бормоча, улегся на кровать. Я боялся, что он начнет материться. Мои опасения подтвердились.
И все‑таки мы его не пригласили. Дело в том, что наши средства ограничены.
Я старался проявлять какую‑то активность. Не зря же меня вычеркнули из конвойного графика.
Для тебя, Пауль, свобода как воздух! Ты его не замечаешь. Ты им просто дышишь.
Редактор, любитель животных, приехал на казенной машине взглянуть. И тут началась гроза.
Мы выпили, сунули бутылочки под лавку. Бумагу кинули в окно. Стаканы надо бы вернуть, говорю.
Понять меня способна только рыба, выброшенная на берег. Я понимаю, говорил капитан, есть выход.
Туронок расстроился и говорит С вами невозможно дело иметь… То есть как это?
– Может, радио включить? – сказала Таня. – Радио нет. Есть электрическое точило… Миша долго не затихал.
Ты же немец. Ты можешь эмигрировать в свободную Германию. Теоретически это возможно.
Отмечали его на лоне природы. Боря приехал уже вечером, на казенной автомашине.
Через месяц завела бы себе кого‑нибудь получше… Устроившись на работу, Маруся поторопилась снять квартиру.
Все кругом не для печати.
Я могу распорядиться. Он снял трубку. Что‑то сказал по‑эстонски. Затем обратился ко мне
Лучше уж репетировать, чем мерзнуть в тайге.
Я сказал – Уборщица. И трусливо добавил – Негритянка лет шестидесяти пяти.
Маруся была красивая и легкомысленная. Лора – начитанная и тихая. Ее печальное лицо считалось библейским.
Еще пригодятся, заметил Быковер. …Фургон тряхнуло на переезде. Мы у цели, сказал Быковер.
Я сделал паузу и торжественно выговорил – Я… Слушай меня внимательно… Я – чемпион Америки.
Практически исключено. Да, мой папаша обрусевший курляндский немец. Мать из Польши.
В нем сочетались безграничная любознательность и феноменальная память. Его ожидала блестящая научная карьера.
Я шел и повторял «О, как жить дальше? Как жить дальше?.. Нельзя быть девственником в мои годы!
Через две минуты он уже кричал – Такси! Такси!.. Ловите попугая! Прошло около года.
Интересуетесь, как проходят роды? Боже упаси!
Деньги она заняла у Лоры. Тогда в нашем районе еще можно было отыскать жилье долларов за четыреста.
В голосе его зазвучала нота бренности жизни.
А значит, ограничено число наших дорогих гостей. За каждый номер в отеле мы платим больше ста долларов.
Оба в партии с тридцать шестого года. Оба выдвиженцы, слуги режима. Они не подпишут соответствующих бумаг.
В его матерщине звучала философская нота. Например, я расслышал «Эх, плывут муды да на глыбкой воды…»
Университетская профессура была озадачена. Митрофанов знал абсолютно все и требовал новых познаний.
Марусина жизнь протекала шумно и весело. Лорино существование было размеренным и унылым. Маруся жаловалась
Вечно какие‑то непредвиденные обстоятельства… Как будто я Зевс и нарочно подстроил грозу.
Знаешь, по какому виду спорта? – О господи… Ну, по какому?
Я понимаю, твердил капитан, есть другой выход. Иди в торговый флот, стань матросом.
В Тбилиси проходила конференция
Внезапно Лелик и Маратик объявили – Первый месяц все работают бесплатно. Это традиция.
Я что‑то говорил, употребляя выражения – мизансцена, сверхзадача, публичное одиночество…
Где достать цианистого калия?!.» На обратном пути я снова заблудился. Причем теперь уже окончательно.
Как всегда, не хватало спиртного. Гости слегка приуныли. Магазины были закрыты. Боря объявил
Добейся получения визы. И, оказавшись в западном порту, беги. Проси убежища. И это фикция.
Кладбище Линнаметса расположилось на холмах, поросших соснами и усеянных замшелыми эффектными валунами.
Мне бы записать данные, взглянуть на ребенка и поговорить с отцом. Доктор снова позвонил.
Ведь мы создаем новую фирму. Прошло четыре недели. Боссы помалкивали.
– Все мужики такие нахальные! Лора холодно приподнимала брови – Мои, например, знакомые ведут себя корректно.
– Идея! – закричал чешский диссидент Матейка. – Слушайте. Я перебираюсь к соседу.
– Подлец, – сказала Тася, впрочем, не очень громко. Моя жена спросила – Как дела? – Да все нормально!
Наконец все стихло. Мы снова были вместе. Таня вдруг расшумелась. Я говорю – Ты ужасно кричишь.
Я ведь на плохом счету. Мне не откроют визы. Я уже добивался, пробовал… Увы, я обречен на медленную смерть.
Оптимизм советской литературы.
И слышала в ответ – Нашла чем хвастать!.. Татаровичи не избегали Мелиндеров.
Цуриков почти не участвовал в разговорах. А если и высказывался, то совершенно неожиданно.
Крупные ученые сутками просиживали в библиотеках, штудируя для Митрофанова забытые теории и разделы науки.
Понимаю… Можно спрятать тебя на «Эдельвейсе». Но это рискованно.
– Я – чемпион Америки… Чемпион Соединенных Штатов Америки – по любви к тебе!.. Я положил трубку.
В Польше разгромили «Солидарность». В Южной Африке был съеден шведский дипломат Иен Торнхольм.
Как бы Мишу не разбудить. – Что же я могу поделать? – Думай о чем‑нибудь постороннем.
Я миновал водонапорную башню. Спустился к берегу пруда. Оттуда вела тропинка к эстакаде.
…Захожу в кабинет. Редактор прогуливается между гипсовым Лениным и стереоустановкой «Эстония».
Если что, тебя будут судить как предателя… Капитан рассуждал очень здраво. Слишком здраво.
Просто Мелиндеры были из другого социального круга. В старину это называлось – бедные родственники.
В освободившемся номере поселяется Ковригин. Все зашумели – Правильно! Правильно!
Еще раз что‑то сказал по‑эстонски. Тут одна рожает. Я позвоню через несколько минут.
Так что сестры виделись довольно редко. Муся от кого‑то слышала, что Лора вышла замуж.
Если с ними заговаривали о деньгах, переходили на английский язык. Я понял, что нас обманули.
Вообще для иностранца он был на редкость компетентен. У трезвого человека это могло бы вызвать подозрения.
Глядя на эти декоративные каменья, журналисты торопятся сказать «Остатки ледникового периода».
Помню, говорили о Ленине, и Цуриков вдруг сказал – Бывает, вид у человека похабный, а елда – здоровая.
Среди других выступал поэт Наровчатов.
– Ты когда вернешься? – В среду. – Купи по дороге минеральной воды. – Хорошо, – говорю.
Я всегда думаю о разных неприятностях. О долгах, о болезнях, о том, что меня не печатают. – А я думаю о тебе.
– Еду за самогоном. Кто со мной? Он был навеселе. Его пытались отговорить. В результате с ним поехали трое.
На душе было тошно. Даже в бар идти не хотелось. Выпьешь как следует, а потом будет еще тоскливее.
Но Буш к этому времени совершенно опьянел. Буш ораторствовал Свободен не тот, кто борется против режима.
Что муж ее – аспирант по имени Фима. Но познакомиться с Фимой ей довелось лишь в Америке…
Параллельно Митрофанов слушал лекции на юридическом, биологическом и химическом факультетах.
Как будто они застали и хорошо помнят доисторические времена. Все здесь отвечало идее бессмертия и покоя.
(Старики это поняли еще через месяц.) Зашел к нашим боссам. Сказал им все, что думаю о них.
На Филиппинах кто‑то застрелил руководителя партийной оппозиции. Под Мелитополем разбился «ТУ‑129».