rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Когда я был студентом первого курса, Дима Фогель написал эпиграмму «У Головкера Боба попа втрое шире лба!» Ты слышишь?
– Ничего. Стареть… Мой отец почти рассердился. Еще бы – покинуть сцену в третьем акте!
Даже в те минуты, когда… (Не хочу продолжать.) Я задавал ей вопросы и уже не ждал ответов.
Ведь с этого началось мое злополучное писательство. Как выяснилось, найти издателя чрезвычайно трудно.
– Как ты думаешь, мы еще увидимся? – Да, я уверена. Совершенно уверена. – Тогда я, может, поверю, что Бог – есть.
На его глазах происходило что‑то страшное. Вдруг его потянули за рукав.
Я говорю ему «Поехали в мотель. Все удовольствие – сто долларов». А он «Я думал, ты порядочная женщина».
– Лиза, послушай. Я тогда обиделся, а сейчас подумал – все нормально. Попа и должна быть шире лба.
– Так я же верну, послезавтра верну… – Слово офицера?
Однако так мы и не поженились. Я остался, – закончил старик, глухо кашляя, – вольным, как птица».
Бернович назойливо повторял – К тридцати годам необходимо разрешить все проблемы, за исключением творческих..
Я предлагал ей решения, заведомо неприемлемые.
Причем как раз втрое, я специально измерял… – И ты, – спросила Лиза, – пять лет об этом думал?
– Мы увидимся. Бог есть… Мне бы хотелось ей верить.
И тогда находившийся в зале поэт Еремин громко крикнул – Келе ре тиль? (Который час?)
– Господь милостив, – тихо произнесла бабка. Дед нахмурился. Сдвинул брови.
Мне это не удавалось. Мои долги легко перешли ту черту, за которой начинается равнодушие.
Рядом стоял человек в цилиндре, галифе и белых парусиновых тапках.
– Нет, это только сегодня пришло мне в голову… Через год Лиза его презирала. Через три года – возненавидела.
Под фанерными стенками, не достигавшими земли, видны были щиколотки женщин.
Литературные чиновники давно уже занесли меня в какой‑то гнусный список.
Казалось бы, если постарше, то архаист. А молодые устремляются в творческий поиск. Отчасти так и есть.
Головкер это чувствовал. Старался не раздражать ее. Вечерами смотрел телевизор.
Я радовался, обнаруживая свидетельства Тасиной лени, мотовства и эгоизма.
«Кавказский пленник» – типично байроническая вещь. Но «Фауст», допустим, это уже елизаветинцы.
«– Вы арестованы как активный участник антисоветской вредительской организации и шпион иностранных разведок.
Один наш приятель всю жизнь мечтал стать землевладельцем. Он восклицал
Мне, например, отказали двое. И я не хотел бы этого скрывать. Мотивы отказа почти стандартны.
Полностью реализоваться в семейных отношениях я не хотел и не мог. Моя жена все чаще заговаривала об эмиграции.
Я не ощущал последовательности в этом запутанном деле.
Я готов был поверить… Но почему я должен верить ей именно сейчас?
Я окончательно запутался и уехал в Пушкинские Горы…
– Как это прекрасно – иметь хотя бы горсточку собственной земли!
А я ему «Тебе порядочная и за миллион не даст». Я перебил ее – Маруська, ты в своем уме?! Ведь ты не проститутка!
Или помогал соседу чинить «Жигули». Спали они вместе редко. Каждый раз это была ее неожиданная причуда.
Мучительно родным показалось Красноперову лицо его. Что‑то было в нем от родимых, далеких, покинутых мест.
За три минуты до аплодисментов!.. Что я мог сказать ему? Что мы – не сцена, а партер? Что наступил антракт?
– При чем тут – офицера, не офицера… Сказал, верну, значит, верну. И сынок мой интересуется.
Может быть, я сначала потерял эту девушку и лишь затем она ушла? Или все‑таки наоборот?
Формально я был холост, здоров, оставался членом Союза журналистов.
Вот, если хотите, основные доводы Лагерная тема исчерпана. Бесконечные тюремные мемуары надоели читателю.
Что вообще за разговоры?! – А что ты мне советуешь? Тарелки мыть в паршивом ресторане? На программиста выучиться?
Признаете ли вы себя виновным? – Нет, не признаю. Шпионом и участником антисоветских организаций я никогда не был.
А «Маленькие трагедии» естественно продолжают один из жанров Ренессанса. Такова же и лирика Пушкина.
Заканчивалось все слезами. А потом началась эмиграция. Сначала это касалось только посторонних.
Принадлежал к симпатичному национальному меньшинству.
Я безошибочно узнал в этой сутолоке Тасины желтоватые пятки. Она переступала через нечто легкое и розовое.
Я же не верил, когда она говорила, что Альберто Моравиа – хороший писатель…
Однообразие московских новостроек. Широкий размах волжской поймы. Надежная простота телег и колодцев.
Жильбер Беко посмотрел на часы и вежливо ответил – Половина шестого. И не обиделся.
Торговать орехами на Сто восьмой?.. Да лучше я обратно попрошусь! – Куда? В Москву? – Да хоть бы и в Москву!
Затем наставительно и раздельно выговорил – Это не так. Зато милостив Беглар. Жаль, что он разбавляет напареули.
Если за беглецом устремляется погоня, то как, интересно, эти явления связаны? Что здесь следствие? Что причина?
В результате друзья подарили ему на юбилей горшок с цветами. Двое ребят оказались в афганском плену.
Моих литературных способностей не отрицали даже Гранин и Рытхэу.
Потом начали уезжать знакомые. Чуть позже – сослуживцы и друзья. Евреи, что называется, подняли головы.
Ты, говорит, батя, конфискуй чего‑нибудь поинтереснее… Солженицына там или еще чего… Короче, запиши мой телефон.
А что особенного?! Ведь не посадят же меня. К политике я отношения не имею… – А свобода? – На фиг мне свобода!
Вполголоса беседовали между собой. Шелестели листками папиросной бумаги.
Некрасову за шестьдесят, и работает он по старинке. Боков модернист, и возраст у него для этого подходящий.
Я хочу покоя… И вообще, зачем нужна свобода, когда у меня есть папа?! – Ты даешь!
Я чувствовал себя неловко, разгуливая в темных брюках среди полуголых людей.
Где же я все‑таки читал Быть может, прежде губ уже родился шепот, И в бездревесности кружилися листы,
Что он может тянуться до святого пришествия?.. (Да отец мой, видимо, и не знал, что такое – святое пришествие…)
– Красноперов, будь мужчиной! – произнес человек. – Кто вы? – Твоя партийная совесть.
В их среде циркулировали какие‑то особые документы. Распространялась какая‑то внутренняя информация.
– Нормальный человек, он и в Москве свободен. – Много ли ты видела нормальных? – Их везде не много.
«Этими   словами утром двенадцатого августа тысяча девятьсот сорокового года в Москве, во внутренней тюрьме НКВД начался первый допрос академика Вавилова»…
И если она горька, то не в духе Байрона, а в духе, мне кажется, шекспировских сонетов… Доступно излагаю?
После Солженицына тема должна быть закрыта… Эти соображения не выдерживают критики. Разумеется, я не Солженицын.
Затем мы все поднялись на какой‑то балкон. Смотрели, как Таня и Маша заходят в автобус. Время остановилось.
– Ты просто все забыла. Хамство, ложь… – В Москве и нахамят, так хоть по‑русски. – Это‑то и страшно!..
У них возникли какие‑то свои дела. И тут Головкер неожиданно преобразился. Сначала он небрежно заявил
Генрих Сапгир, человек очень талантливый, называл себя «поэтом будущего». Лев Халиф подарил ему свою книгу.
– Господь вновь покарает тебя, Степан! – испугалась бабка. – К‑а‑а‑кэм! – ответил дед…
Затем перебрались в Канаду. Затем один из них решил вернуться домой. Второй пытался его отговорить. Тот ни в какую.
Формально я был полноценной творческой личностью. Фактически же пребывал на грани душевного расстройства…
– В общем, жизни нет. На Рафу полагаться глупо. Он такой сегодня на коленях ползает, а завтра вдруг исчезнет.
– Давай уедем. Потом заговорил на эту тему более серьезно. Приводил какие‑то доводы.
– При чем тут Гете? – спросила Марианна. – И при чем тут Ренессанс?
Но спрашивается, как быть с Аксеновым? Дело идет к пятидесяти – модерн крепчает.
Разве это лишает меня права на существование? Да и книги наши совершенно разные.
Цитировал письма какого‑то Габи. Лиза сказала – Я не поеду. Здесь мама. В смысле – ее могила.
Сначала уехали моя жена и дочка. Затем сестрица с Леней. После них – я, мать и собака…
Эти несколько секунд я ощутил как черту между прошлым и будущим. Автобус тронулся.
И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты… Самое ужасное, что Тася перестала опровергать мои доводы.
Здесь все самое дорогое. Здесь Эрмитаж… – В котором ты не была лет десять.
Где‑то шляется неделю или две. Потом опять звонит. Явился как‑то раз, снимает брюки, а трусы в помаде.
К старости его характер окончательно испортился. Он не расставался с увесистой палкой.
– Объясните мне, что здесь происходит? На моих глазах три человека умышленно лишили себя жизни.
Затем подошел к воде, стал изучать далекие очертания Кронштадта. Песок опять стал твердым и холодным.
Родственники перестали звать его в гости – он всех унижал.
Я тебе клянусь! Причем его и ревновать‑то бесполезно. Не поймет.
И вообще, если будешь под этим делом и начнут тебя прихватывать, говори «Везите к Лапину на улицу Чкалова!» А уж мы тут разберемся.
– Да, но я могу пойти туда в ближайшую субботу… И наконец – я русская! Ты понимаешь – русская!
– Ни при чем! – окончательно взбесился я. – Гете совершенно ни при чем! А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота.
Сделал такую надпись «Поэту будущего от поэта настоящего!» Роман Симонова «Мертвыми не рождаются».
«Девушка, говорит, у меня в Полтаве. Да и по матери соскучился». Первый ему говорит – Ну, ладно. Решил, так езжай.
В моральном отношении Лоло на этом фоне – академик Сахаров. Он хоть не шляется по бабам… Я спросил – А Лева?
Каждый день я обвинял ее в смертных грехах. Тася лишь утомленно кивала в ответ. Я спрашивал – Где ты была?
– С этого бы и начинала, – реагировал Головкер и обиженно замолчал.
Он грубил даже тем, кто был старше его, – явление на Востоке редчайшее. Последние годы дед уже не вставал.
И вот она приехала, так неожиданно, я даже растерялся. Стоит и улыбается, как будто все хорошо. Я слышу
– Левка молодой еще по бабам шляться. – Я спросил – как Левушка на этом фоне? – А‑а… Прекрасно.
Лимонов юн, механика же у него вполне традиционная. Мне кажется, так и должно быть.
Через год в Америку приехал мой отец. Поселился в Нью‑Джерси. Играет в бинго. Все нормально.
Который тоже ни при чем! И я тут, очевидно, ни при чем!..
Незнакомец улыбнулся и голосом вокзального диктора произнес
Подходит ко мне в Доме творчества Александр Бек – Я слышал, вы приобрели роман «Иосиф и его братья» Томаса Манна?
Как будто заставил жену сознаться в преступлении. И вот Головкер уехал.
У него как раз все замечательно. И с Рафой отношения прекрасные.
Теперь можно было ехать домой, не прощаясь… Одиннадцать дней я пьянствовал в запертой квартире.
Тася подошла ко мне сзади. Она была в модном купальнике и резиновых туфлях.
– Опять… – Я хочу знать, где ты была? – Ну, занималась. – Что значит – ну? – Занималась. – Чем? – Не помню.
Солженицын описывает политические лагеря. Я – уголовные. Солженицын был заключенным. Я – надзирателем.
И с попугаем, когда тот в хорошем настроении… Как говорится, родственные души…
Но у меня к тебе просьба. Дай мне знак, как сложатся обстоятельства. Пришли мне свою фотографию.
Я помахал рукой знакомому художнику. Его жена уставилась на Мусю.
Сидел в глубоком кресле у окна. Если кто‑то проходил мимо, дед выкрикивал – Прочь, ворюга!
– Ты загорел… И потом, если не ошибаюсь – Дорогой мой… Спрашиваю – Как Маша?
Его отъезд, как это чаще всего бывает, слегка напоминал развод. Эмиграция выявила странную особенность.
Так, будто обнаружила меня в сомнительной компании. Теперь начнутся разговоры.
– Да, – говорю, – однако сам еще не прочел. – Дайте сначала мне. Я скоро уезжаю. Я дал. Затем подходит Горышин
– Успокойтесь, – прошептала Марианна, – какой вы нервный… Я только спросила «За что вы любите Пушкина?..»
– Вопреки кажущемуся благополучию, на Западе растет число самоубийств.
В ней чувствовалась завершенность хорошо отрегулированного механизма.
А я твой запишу… Что, нет телефона? Можно поговорить с одним человеком. Я поговорю. Ну, до скорого…
Впрочем, разговоры начались уже давно.  Однако настроение испортилось. Я заплатил, и мы ушли… Прошла неделя.
Должна быть в литературе кошмарная, невероятная, фантасмагорическая путаница! Последнее слово
Если все будет нормально, то пришли мне обычную фотку. А если худо, то пришли мне фотку с беломориной в руке.
Где‑то я услышал, что Муся ездила в советское посольство. Просилась якобы домой. Сначала я, конечно, не поверил.
– То есть как это – не помню? Откуда у тебя заграничные сигареты? – Меня угостили. – Кто? Ничтожный Шлиппенбах?
А может быть, закономерность. Развестись люди почему‑то не могли. Разъехаться по двум квартирам было трудно.
– Любить публично – скотство! – заорал я. – Есть особый термин в сексопатологии…
– Недавно щеку поцарапала, такая своевольная… Я привезла консервы… – Ты надолго? – Мне в понедельник на работу.
По Солженицыну, лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами… Поверьте, я не сравниваю масштабы дарования.
Трижды спускался за дополнительной выпивкой. Если мне звонили по телефону, отвечал – Не могу говорить…
Но слухи все усиливались. Обрастали всякими подробностями. В частности, Рубинчик говорил
– Дайте Томаса Манна почитать. Я возьму у Бека, ладно? – Ладно.  Затем подходит Раевский. Затем Бартен. И так далее.
– И добавил – ЦО “Правда” от шестого декабря. Разве ты, Красноперов, газет не читаешь?
Так и договорились. Юноша отправился в советское посольство. Уехал на родину.
Сжимая при этом бронзовый набалдашник трости. Вокруг деда наметилась опасная зона радиусом полтора метра.
– Ее делами занимается Балиев, третий секретарь посольства. Я позвонил Марусе. Спрашиваю – Что там происходит?
А вот по разным странам – легче. Поэтому в эмиграции так много одиноких. Причем как мужчин, так и женщин.
Так они и дружат. Случай, конечно, не типичный. Не   подлинный… Дело было в шестидесятом году.
– Я читаю… Значит, все это более или менее нормально? – Абсолютно нормально.
Она мне говорит довольно странным тоном – Если хочешь, встретимся. – Где? – Только не у магазина «Днепр».
В зависимости от того, кто был инициатором развода. Три месяца Головкер жил в Италии.
Роман вернулся месяца через три. Я стал его читать. Страницы (после девятой) были не разрезаны. Трудная книга.
– Ты можешь заболеть. – Чем же я заболею? – удивилась Таня. И добавила – Между прочим, я и так нездорова…
Получил несколько лет за дезертирство. Проходит месяц. Приезжает в лагерь капитан госбезопасности.
Солженицын – великий писатель и огромная личность. И хватит об этом. Другое соображение гораздо убедительнее.
Читая это, я невольно думал Поповский – опытный литератор, видный публицист, он создал добротную и талантливую монографию, документальное повествование с беллетристическими вкраплениями, реальные фигуры и подлинные события будут искусно оттенены и дополнены вымышленными персонажами и эпизодами… Все соответствует законам жанра… Нечто из «Жизни замечательных людей».
Дрожащей рукой она протянула мне стакан воды. Я отодвинул его. – Вы‑то сами любили кого‑нибудь? Когда‑нибудь?!.
Мы встретились на Остин‑стрит, купили фунт черешен. Сели на траву у Пресвитерианской церкви. Муся говорит
Поймав мой взгляд, Тася смущенно отвернулась. Она зашагала вдоль берега, а я двинулся следом. Я любовался Тасей.
Такова была длина его палки… Я часто стараюсь понять, отчего мой дед был таким угрюмым?
И только одно меня беспокоит… Не беспокоит, а удивляет, что ли… В общем, моя жена при каждом удобном случае… Если какое‑то происшествие или литературное сборище… Короче, что бы я ни сделал, моя жена всегда повторяет
Затем переехал в Соединенные Штаты. В Америке он неожиданно пришелся ко двору.
– Допустим. – Этот претенциозный болван, который всегда говорит одно и то же? – На шести языках. – Не понял.
– Если тебя со мной увидят, будешь неприятности иметь. – В том смысле, что жена узнает?
Дело в том, что моя рукопись законченным произведением не является.
Что сделало его мизантропом?.. Человек он был зажиточный.
Вероятно, я должен закончить примерно так В ходе конференции появилось ощущение литературной среды.
Отключить телефон не хватало решимости. Вечно я чего‑то жду… На четвертый день пришла милиция.
Находит этого молодого человека. Говорит ему – Пиши открытку своему дружку в Канаду. Я буду диктовать, а ты пиши.
На родине особенно ценились полоумные герои и беспутные таланты.
Обладал представительной внешностью и крепким здоровьем. Имел четверых детей и любящую верную жену.
В Америке – добросовестные налогоплательщики и честные трудящиеся. Головкер пошел на курсы английского языка.
Скандинавия задыхается в тисках идейного кризиса. “Московский комсомолец” от двенадцатого июля.
Это – своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов.
– Не жена, а эмигрантская, пардон, общественность. – Плевать… Ты что, действительно была в посольстве? – Ну, была.
Вот это логика, думаю… – Да и неудобно, – говорит Татьяна, – Сима в отпуске. Рощин в Израиль собирается.
Жил в Ленинграде талантливый писатель Успенский. Не Глеб и не Лев, а Кирилл Владимирович.
Аплодисментов ждать пока что неоткуда… – Боже, до чего ты похож на своего отца!.. Глава девятая
Не стоило этого говорить. Сейчас она зарыдает и крикнет «Мне тридцать четыре года, и я – одинокая девушка!..»
Но хорошая. Говорят. Валерий Попов сочинил автошарж. Звучал он так «Жил‑был Валера Попов.
Возможно, его не устраивало мироздание как таковое? Полностью или в деталях? Например, смена времен года?
Научился водить машину. Работал массажистом, курьером, сторожем. Год прослужил в кар‑сервисе.
– Пушкин – наша гордость! – выговорила она. – Это не только великий поэт, но и великий гражданин…
Догадывался, что она не случайно идет впереди. То есть предоставляет мне возможность разглядывать себя.
«Дорогой Виталий! С приветом к тебе ближайший друг Андрей. Уже шесть месяцев, как я вернулся на родину.
Утром в дверь постучали, хотя звонок работал. К счастью, была наброшена цепочка.
Чувство многообразного и противоречивого единства. Реальное представление о своих возможностях… Так и закончу.
Нерушимая очередность жизни и смерти? Земное притяжение? Контрадикция моря и суши? Не знаю…
– Это неважно. – Значит, ты была у него? – Ну, хорошо – была. – Что значит – хорошо? Была или не была? – Не помню.
Ты знаешь, Рощин оказался Штакельбергом. И зовут его теперь не Дима, а Мордхе. Честное слово… – Я верю.
Ухаживал за кроликами на ферме. Подметал на специальной машине территорию аэропорта.
И была у Валеры невеста – юная зеленая гусеница. И они каждый день гуляли по бульвару. А прохожие кричали им вслед
– Мне, знаете ли, на аэродром пора. – Прощай, Красноперов. Зря в баскетбол не играешь, фактура у тебя подходящая.
Мне казалось, что в этом беспорядке прослеживается общий художественный сюжет.
По‑видимому, это и был заведомо готовый ответ на ее дурацкий вопрос. Только и всего, думаю?
Умер мой дед при страшных обстоятельствах. Второй его поединок с Богом закончился трагически.
Что ты хотел бы услышать? – Правду. – Я и говорю правду, которая тебя не устраивает.
Жизнь превратила моего двоюродного брата в уголовника. Мне кажется, ему повезло.
Прощай, Калифорния! Прощай, город ангелов, хотя ангелов я что‑то не заметил.
– И что? – Да ничего. Сказали «Нужно вам, Мария Федоровна, заслужить прощение». – Чем все это кончилось? – Ничем.
– Сурисы пишут, что у Левы хорошая работа в Бостоне… – Давай я отпрошусь? – Зачем? Мне хочется послушать.
– Какая чудесная пара! Ах, Валера Попов и его невеста – юная зеленая гусеница! Прошло много лет.
– Я хочу знать, где ты была, и все. – Неважно. – Как это – неважно? – В читальном зале. ……………………………………
И жил в Ленинграде талантливый поэт Горбовский. Его как раз звали Глебом. Что, впрочем, несущественно…
Сначала Головкер купил медальон на такси. Потом участок земли на реке Делавер.
Десять лет он просидел в глубоком кресле. В последние годы уже не хватался за трость. Только хмурился…
В дверном проеме блеснул лакированный козырек. Раздалось уверенное, нетерпеливое покашливание.
У нее были сильные, обозначавшиеся при ходьбе икры. Талию стягивал плотный купальник.
– Ознакомьтесь с методичкой. А вот – список книг. Они имеются в читальном зале.
Ну, и так далее… Бывает, ты разговариваешь с женщиной, приводишь красноречивые доводы и убедительные аргументы.
Однажды Попов вышел на улицу без своей невесты – юной зеленой гусеницы. Прохожие спросили его
(О, если бы взгляд мог служить техническим орудием!..) Дед стал особенностью пейзажа.
Мне хочется видеть тебя на работе. – Это не работа.
Встретили меня отлично. Мать жива‑здорова. Девушка моя Наталка шлет тебе привет. Я выучился на бульдозериста.
Иначе он неминуемо стал бы крупным партийным функционером.
Там действует один лирический герой. Соблюдено некоторое единство места и времени.
Значительной и эффектной деталью местной архитектуры. Иногда на его плечи садились грачи…
– Где же твоя невеста – юная зеленая гусеница? И тогда Валера Попов ответил – Опротивела!»
Я не боялся милиции. Просто не мог разговаривать с властями. Один мой вид чего стоил… Я спросил – В чем дело?
– А я играю, – живо возразил Красноперов, – за честь института. – Так я и думал, – сказал незнакомец, – всех благ!
Был тогда Горбовский мятежником, хулиганом и забулдыгой.
Губарев поспорил с Арьевым – Антисоветское произведение, – говорил он, – может быть талантливым.
В конце нашей улицы за рынком был глубокий овраг. На дне его пенился ручей, огибая серые мрачные валуны.
– И что же будет дальше? – Я не знаю. Я только знаю, что хочу домой. Хочу, чтоб обо мне заботились.
Декларируется в общем‑то единственная банальная идея – что мир абсурден…
Это халтура… А ведь я двадцать лет пишу рассказы, которые тебя совершенно не интересуют…
С каждым годом она все больше похожа на человека.
Прощайте, старые друзья и новые знакомые. Прощай, рыжая девушка, запретившая оглашать свое имя.
Хочу туда, где папа с мамой… А здесь?
Еще через год – по внутренней цене – собственную квартиру на Леффертс‑бульваре. Такси он сдал в аренду.
А ей не до аргументов. Ей противен сам звук твоего голоса. Иногда Тася порывалась уйти. Я почти силой удерживал ее.
Там же белели кости загубленных лошадей. Валялись обломки телег. Детям не разрешалось приближаться к оврагу.
Но может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если даже оно и антисоветское, все равно бездарное.
– Будьте здоровы. – А ты будь на уровне предначертаний минувшего съезда. “Известия” от второго апреля.
Между лопатками пролегал крутой желобок. Я еще подумал – вот иду за ней как телохранитель.
Зарабатываю неплохо, чего и тебе желаю. Короче, мой тебе совет – возвращайся!..» Ну и так далее.
Предъявите ордер… Существует закон о неприкосновенности жилища… Милиционер с угрозой выговорил
Я просил Тасю остаться, но знал, что могу ее ударить.
Жены говорили пьяным мужьям, вернувшимся на заре – Слава Богу! Я думала, ты угодил в овраг…
– Раньше ты говорил – пятнадцать. А теперь уже – двадцать. Хотя прошло меньше года…
И доложите Галине Александровне, что собеседование прошло успешно… Мне стало неловко.
Тася оставалась, и вскоре я уже не мог поверить, что был способен на это.
– Ордер не проблема. И сразу же ушел. А я вернулся к моим бутылкам. В любой из них таились чудеса…
Однажды летним утром мой дед неожиданно встал. Встал и твердой походкой ушел из дому.
Издателей смущала такая беспорядочная фактура. Они требовали более стандартных форм.
– Бездарное, но родное, – заметил Арьев. Пришел к нам Арьев. Выпил лишнего. Курил, роняя пепел на брюки.
А Кирилл Владимирович – очернителем советской действительности. В прозе и устно.
Но чем глубже я вчитывался в текст, тем настойчивее возникало ощущение чуда Поповский не изображал и не описывал, чередуя факты с рассуждениями и гипотезами, Поповский цитировал, подчеркиваю – ЦИТИРОВАЛ жуткие и строжайше засекреченные документы из архивов НКВД.
Землю перепродал. Часть денег положил на срочный вклад.
И помни, я – твоя совесть. Я всегда с тобой. Каждому по яблоку
– Спасибо, – говорю, – простите, что был невоздержан. Я свернул методичку и положил в карман.
Если нам так хорошо, думал я, то все остальное – мои фантазии. От этого необходимо излечиться.
Когда дед переходил улицу, замужние толстухи Этери, Нана и Галатея Чикваидзе выглядывали из окон.
Прошло двадцать минут. Что‑то заставило меня посмотреть в окно. Через двор шагал наряд милиции.
(А ведь не о любом из друзей это скажешь.) Когда она рядом, я уже стесняюсь переодеваться.
Поразительная у нее способность – выводить меня из равновесия. Но ссориться было глупо.
Прощай… Я чуть не сказал – прощай, литература! Сорри. Литература продолжается.
Мама сказала – Андрей, у тебя на ширинке пепел. Арьев не растерялся – Где пепел, там и алмаз! Арьев говорил
Я заметил, что на Тасю обращают внимание. Это импонировало мне, вызывая одновременно легкий протест.
Высокий и прямой, он направился к рынку. Если с ним здоровались, не реагировал.
А что, если ощущение счастья неминуемо включает предчувствие беды?
– Аккуратнее, у нас всего три экземпляра. Я вытащил методичку и попытался ее разгладить.
На оставшиеся четырнадцать тысяч купил долю в ресторане «Али‑баба». Жил он в хорошем районе.
Испанец, попугай, какая‑то дурацкая свобода… Я, может быть, хочу дворнягу, а не попугая…
Дома его исчезновение заметили не сразу. Как не сразу заметили бы исчезновение тополя, камня, ручья…
Недаром у Дюма так весело пируют мушкетеры за стенами осажденной крепости. Мы на такси подъехали к гостинице.
(Над столом его висел транспарант «Осторожнее. В этом доме аукнется – в Большом доме откликнется!»)
Тогда я попытался навязать им «Зону» в качестве сборника рассказов. Издатели сказали, что это нерентабельно.
Мой приятель Севостьянов говорит – Она у вас единственный нормальный член семьи… Принес я ее домой на ладони.
И тут Андрей спрашивает капитана госбезопасности – А можно, я ему свою фотку пошлю? Тот говорит
Дед стал на краю обрыва. Отбросил трость. Поднял руки. Затем шагнул вперед. Его не стало.
– В нашу эпоху капитан Лебядкин стал бы майором. Моя жена спросила Арьева – Андрей, я не пойму, ты куришь?
Несколько парней в сатиновых трусах даже отложили карты. Начинается, – подумал я.
Ссорятся люди от полноты жизни… – Мы, – говорю, – тут вроде затейников. Помогаем трудящимся культурно отдыхать.
Однажды Горбовский попросил у Кирилла Владимировича машинку.
Красноперов, человек умеренный и тихий, спорил редко. Он неизменно заходил в дверь последним.
Через несколько минут прибежала бабка. За ней – соседи. Они громко кричали и плакали.
Костюмы покупал у Блюмингдейла. Ездил в «Олдсмобиле‑ридженси».
Что публика жаждет романов и эпопей. Дело осложнилось тем, что «Зона» приходила частями.
В лифте я поднимался с ощущением тревоги. Как поживает щенок и что он успел натворить?
Лишь к вечеру их рыдания стихли.
– Понимаешь, – сказал Андрей, – я закуриваю, только когда выпью. А выпиваю я беспрерывно.
По‑моему, их было человек десять. Я слышал их тяжелые шаги на лестнице. Потом они звонили, резко и нетерпеливо.
И еще неизвестно, куда она тебя заведет… Блеск и нищета русской литературы Уважаемые господа!
И тогда сквозь неумолкающий шум ручья, огибавшего мрачные валуны, донеслось презрительное и грозное
– Вот и хорошо. Коллеги у тебя приличные? – Разные. Тут местная одна работает – Лариса.
Было это двенадцать лет назад. Месячный щенок‑фокстерьер по имени Глаша.
Поэтому многие ошибочно думают, что я курю. Чирсков принес в издательство рукопись.
Один из них что‑то сказал под дружный хохот.
Перед отъездом я сфотографировал рукопись на микропленку.
По отношению к женщинам Головкер вел себя любезно. Приглашал их в хорошие, недорогие рестораны.
– И еще, – Марианна понизила голос, – вы спросили о любви… – Это вы спросили о любви.
– Прекрасная идея. Только месяц‑другой подождем, чтобы волосы отросли.
– К‑А‑А‑КЭМ! АБАНАМАТ!.. Глава третья Дядя Роман Степанович любил повторять
– Вот, – сказал он редактору, – моя новая повесть. Пожалуйста, ознакомьтесь. Хотелось бы узнать ваше мнение.
– Дворняга, – говорю, – у тебя есть. Маруся замолчала, отвернулась. Наступила тягостная пауза. Я говорю
Отпечатать поэму с жизнеутверждающим названием «Морг». Успенский машинку дал. Неделя проходит, другая.
– В здоровом теле – соответствующий дух!.. В юности он был тифлисским кинто. Перевести это слово довольно трудно.
Каждый день рыдает у могилы Пушкина. Увидит могилу и – в слезы… – Притворяется?
Может, надо что‑то исправить, переделать? – Да, да, – задумчиво ответил редактор, – конечно.
– Нет, это вы спросили о любви… Насколько я понимаю, вас интересует, замужем ли я? Так вот, я – замужем!
Куски ее мой душеприказчик раздал нескольким отважным француженкам.
Я к этому времени тебе гражданскую одежду привезу. Проходит два месяца. Приезжает капитан.
Кинто – не хулиган, не пьяница, не тунеядец. Хотя он выпивает, безобразничает и не работает… Может быть – повеса?
Расцветкой напоминает березовую чурочку. Нос – крошечная боксерская перчатка… Короче, Глаша была неотразима.
Переделайте, молодой человек, переделайте. И протянул Чирскову рукопись обратно.
– Вы лишили меня последней надежды, – сказал я, уходя.
Затрудняюсь… У моего дяди был огромный кинжал. Он с юности любил вино напареули и полных блондинок…
Дарил им галантерею и косметику. Причем событий не форсировал. Американок Головкер уважал и стеснялся.
Я не реагировал. Что они могли сделать? Взломать старинную петербургскую дверь?
– Не думаю… Однажды туристы ей кухонный набор подарили за сорок шесть рублей. – Я бы не отказалась…
Независимые, дерзкие люди очень ему импонировали. Десять лет назад его кумиром был Андрей Рябчук.
Беломлинский говорил об Илье Дворкине – Илья разговаривает так, будто одновременно какает «Здоорово! Стаарик!
Прежде всего я должен извиниться перед вами за то, что не могу прочитать эту лекцию по‑английски.
Они располагались достаточно широким полукругом, и мне хватило бы короткой серии на всех.
Им удалось провезти мои сочинения через таможенные кордоны. Оригинал находится в Союзе.
И тут Кирилла Владимировича арестовывают по семидесятой. И дают ему пять строгого в разгар либерализма.
Диктует зеку очередное сентиментальное письмо. Затем Андрей надевает гражданский костюм.
Не исключено, что меня уже выселили. В коридоре мы повстречали улыбающуюся горничную.
Чуть ли не главное достоинство истинного кинто – остроумие. Юмор моего дяди отличался некоторым своеобразием.
Они познакомились в казарме стройбата.
Каак дела? Каак поживаешь?..» Слышу от Инги Петкевич – Раньше я подозревала, что ты – агент кэгэбэ. – Но почему?
В коридоре Галина познакомила меня с экскурсоводом Натэллой. Снова – неожиданная вспышка заинтересованности
Предпочитал соотечественниц без детей. О женитьбе не думал. Три раза он побывал в Европе. Один раз в Израиле.
– Ты сердишься? – На что же мне сердиться? Встретить бы тебя пятнадцать лет назад… – Я не такой уж старый.
В течение нескольких лет я получаю крошечные бандероли из Франции.
Примерно до года она казалась нормальной рядовой собакой. Грызла нашу обувь. Клянчила подачки.
Тут Галина назвала мою фамилию. Прибыли туристы из Липецка. Я сказал Татьяне – Вещи можешь оставить здесь.
Его под конвоем уводят из лагеря. Фотографируют на фоне пышных железных деревьев.
На шум сбежалась бы вся улица Рубинштейна… Милиционеры топтались на площадке около часа.
– Да как тебе сказать. Явишься, займешь пятерку – вовремя несешь обратно. Странно, думаю, не иначе как подослали.
(И между прочим, следователь с литературной фамилией Хват также оказался вполне реальной личностью – Алексеем Григорьевичем Хватом, полковником в отставке, ныне проживающим в ведомственном доме в Москве, по улице Горького, сорок один, квартира восемьдесят восемь…)
Я представил себе, как они лежат – близнецы в жокейских шапочках. А карты валяются рядом.
Друг его в Канаде распечатывает письмо. Читает живу, мол, хорошо. Зарабатываю отлично.
– Будете у нас работать? – Попытаюсь. – Сигареты у вас есть? Мы вышли на крыльцо.
Это меня несколько успокоило. Хотя в Америке улыбка еще не показатель.
Так, например, мой четырнадцатилетний дядя омрачил юбилей грузинской советской республики.
Пытаюсь составить из отдельных кусочков единое целое. Местами пленка испорчена.
Красноперов был новобранцем, а Рябчук донашивал третью пару хлопчатобумажного обмундирования.
Воспитывали мы ее довольно невнимательно. Кормили чем придется. Гуляли с ней утром и вечером минут по десять.
Дело происходило следующим образом.
– У меня только сумка. – Вот и оставь… Мы направились к синему, забрызганному грязью автобусу.
Отсидел, вышел. Как‑то встречает Горбовского – Глеб, я недавно освободился. Кое‑что пишу. Верни машинку.
Дважды в Канаде. Он продавал дома, квартиры, земельные участки. Дела у него шли замечательно.
Бог знает, что здесь проделывается с улыбкой на лице. Щенок благополучно спал под кондиционером.
Однажды меня приняли за Куприна. Дело было так. Выпил я лишнего. Сел тем не менее в автобус. Еду по делам.
Натэлла приехала из Москвы, движимая романтическими, вернее – авантюрными целями.
– У тебя жена, ребенок… В общем, ясно. А просто так я не хочу. – Да просто так и я ведь не согласен. – Тем более.
В Тбилиси широко отмечалась знаменательная годовщина – семилетие республики.
Один из них прокричал в замочную скважину – Дайте разъяснения по нижеперечисленным статьям Уголовного кодекса.
Я поздоровался с водителем и усадил жену. Затем обратился к туристам – Доброе утро!
Огромный зал Дворца культуры имени Либкнехта был переполнен. Высокое начальство произносило речи.
– Кирилл! – восклицает Горбовский. – Плюнь мне в рожу! Пропил я твою машинку! Все пропил! Детские счеты пропил!
(Уж не знаю, где ее прятали мои благодетельницы.) Некоторые фрагменты утрачены полностью.
Наталка кланяется… Мой тебе совет – возвращайся на родину. И тому подобное. Ко всему этому прилагается фото.
В эту секунду Тася обернулась и говорит – Не реагируйте. Я привыкла. Мы прошли вдоль залива. Оказались в тени.
Вслед за ним шли на сцену представители этнических меньшинств. От армян выступала тетка, дядина сестра.
По образованию – инженер‑физик, работает школьной учительницей. Решила провести здесь трехмесячный отпуск.
Он был прирожденным торговым агентом. Представителем чужих интересов. То есть человеком без индивидуальности.
Произошло это зимой. Рябчук явился в заснеженный поселок с очередной гауптвахты.
Тася соорудила ему гнездышко из моих фланелевых штанов. Разумеется, малыш успел замочить их.
Рядом сидела девушка. И вот я заговорил с ней. Просто чтобы уберечься от распада.
Администрация, хранители и служащие заповедника приветствуют наших гостей. Сопровождать вас доверили мне.
С первых дней в Нью‑Йорке я был связан с русскими эмигрантскими кругами, занимался исключительно русскими проблемами, был одним из создателей русского еженедельника «Новый американец», и английским языком мне приходилось пользоваться лишь в супермаркете и в сабвее.
И хватит говорить на эту тему! – Хватит. Черешни были съедены. А косточки мы бросили в траву.
Стоит Андрей на фоне деревьев. Одет в приличный гражданский костюм. И в каждой руке у него – пачка «Беломора»!
Звали ее Анеля. К выступлению тетка Анеля готовилась недели две. – Вот уже семь лет… – начала она. Зал притих.
Никаких «Дай лапу», никаких «Тубо» и «Фас!». Зато мы подолгу с ней беседовали. И я, и мама, и жена.
Основа всех моих занятий – любовь к порядку. Страсть к порядку. Иными словами – ненависть к хаосу.
Восстановление рукописи с пленки на бумагу – дело кропотливое. Даже в Америке с ее технической мощью это нелегко.
Обои пропил! Ободрал и пропил, не веришь?! – Верю, – сказал Успенский, – тогда отдай деньги.
Чтобы прервать молчание, я спросил – Ты хочешь рассказать мне о своих делах? И вот что я услышал.
– Вот уже семь лет… – повторила тетка. Где‑то звякнул номерок. Кто‑то на цыпочках пробирался между рядами.
Меня зовут… Нам предстоит… И так далее. Потом объяснил шоферу, как ехать в Михайловское. Автобус тронулся.
– Вот уже семь лет… – окрепшим голосом произнесла тетка Анеля.
Притонодержательство, тунеядство, неповиновение властям… Статей было так много, что я решил об этом не думать.
И кстати, недешево. На сегодняшний день восстановлено процентов тридцать.
«Точность – лучший заменитель гения». Это сказано обо мне. Опечатки «Джинсы с тоником», «Кофе с молотком».
Недаром существует такой короткий анекдот. Некто звонит торговому агенту и спрашивает «Вы любите Брамса?»…
И тут автобус наш минует ресторан «Приморский», бывший «Чванова». Я сказал – Любимый ресторан Куприна!
За ее спиною лукаво щурился на портрете генералиссимус. Наступила полная тишина.
В августе у Муси началась депрессия. Причины, как это обычно и бывает, выглядели мелкими.
А потом и дочка, когда сама научилась разговаривать… Глаше шел тринадцатый месяц, когда появился некий Бобров.
Он был худой и загорелый среди зимы, триумфатор по виду. Рядом, опережая слухи, шла девушка.
И тогда в зале раздался оживленный голос моего дяди – Вот уже семь лет, как Анелю замуж не берут…
А то я в стесненных обстоятельствах. – Кирилл! Ты мне веришь! Ты мне единственный веришь! Дай я тебя поцелую!
На поворотах доносились звуки радиолы Дари огонь, как Прометей, дари огонь без выбора, и для людей ты не жалей
Чемпионат страны по метанию бисера. – Что может быть важнее справедливости? – Важнее справедливости?
Тетка Анеля, рыдая, покинула сцену. Дядю Романа сутки продержали в милиции…
Жалеет, что приехала. В заповеднике – толчея. Экскурсоводы и методисты – психи. Туристы – свиньи и невежды.
С этим письмом я высылаю некоторую часть готового текста. Следующий отрывок вышлю через несколько дней.
Девушка отодвинулась и говорит – Оно и видно, молодой человек. Оно и видно. Лениздат напечатал книгу о войне.
Я осторожно вытащил его из гнезда. Чуть приоткрылись мутные аквамариновые глазки.
Еще через несколько минут пересекли ручей, который блестел среди зелени.
Еще до войны мой дядя решил поступить в университет и стать философом.
Милиционеры все не уходили. Кто‑то из них оказался хорошим психологом. Он постучал в дверь и крикнул
Решение вполне естественное для человека, не имеющего конкретной цели.
Под одной из фотоиллюстраций значилось «Личные вещи партизана Боснюка.
огня души своей… Когда мы огибали декоративный валун на развилке, я зло сказал – Не обращайте внимания.
При этом Головкер был одновременно услужлив и наделен чувством собственного достоинства. Сочетание редкое.
Остальное получите в ближайшие недели. Завтра же возьму напрокат фотоувеличитель.
Все люди с неясным и туманным ощущением жизни мечтают заниматься философией.
Пуля из его черепа, а также гвоздь, которым он ранил фашиста…» Широко жил партизан Боснюк!
Известно, что по‑настоящему страдают люди только от досадных мелочей. Соединилось все.
Встретил я однажды поэта Горбовского. Слышу – Со мной произошло несчастье.
Толстые лапы напряженно вздрагивали. От щенка уютно пахло бытом.
Дядя Роман подал свои бумаги в университет. Шел экзамен по русской литературе.
Это так, для красоты… И чуть потише – жене – Дурацкие затеи товарища Гейченко.
Хотя бы – милость к падшим. Португалия. Обед в гостинице «Ритц». Какое‑то невиданное рыбное блюдо с овощами.
Мы учились вместе на филфаке. Потом меня выгнали, а Леша благополучно закончил университет.
Я не был уверен, что девушке здесь понравится. Возможно, ей хотелось быть там, где звучит эстрадная музыка.
Может быть, нам удастся соорудить из всего этого законченное целое.
Не будем говорить сейчас о гигантском объеме изученного Поповским материала, о сотнях найденных и опрошенных писателем людей, знавших и помнивших Вавилова, вплоть до его чудом уцелевших сокамерников, о распутанных автором бесчисленных клубках человеческих взаимоотношений, конфликтов, интриг…
– Можно попросить стакан холодной воды?! Видимо, рассчитывал на мою сентиментальность.
У Левушки возникла аллергия к шоколаду. Рафаэль не появлялся с четверга.
Хочет создать грандиозный парк культуры и отдыха. Цепь на дерево повесил из соображений колорита.
Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И любовь к своей любви. Единственный порядочный человек – Марков…
Хочешь, на колени рухну?! – Глеб, отдай деньги, – сказал Успенский. – Отдам! Все отдам!
Дядя останавливал выходящих абитуриентов, спрашивая – Прости, дорогой! Что за вопрос тебе достался?
Она была такая легкая и воздушная на фоне пожарного стенда. Ее следы на заснеженном трапе казались чудом.
Оставил в такси рукавицы, шарф и пальто. Ну пальто мне дал Ося Бродский, шарф – Кушнер. А вот рукавиц до сих пор нет.
Такой же запах я ощущал много лет назад в поездах дальнего следования.
– Пушкин, – сказал один. – Прекрасно! – воскликнул дядя. – Именно этого я не учил. – Лермонтов, – сказал второй.
Тут я вынул свои перчатки и говорю – Глеб, возьми.
Кое‑что я попытаюсь восполнить своими безответственными рассуждениями. Главное – будьте снисходительны.
– Прекрасно! – воскликнул дядя. – Именно этого я не учил. – Гоголь, – сказал третий.
С Лизой он не переписывался. Слишком уж трудно было писать из одного мира – в другой. С одной планеты – на другую.
Лестно оказаться в такой системе – Бродский, Кушнер, Горбовский и я. На следующий день Горбовский пришел к Битову.
Говорят, ее украли тартуские студенты. И утопили в озере. Молодцы, структуралисты!..
Где раздается напряженный стук волейбольного мяча. Где медленно, как леопарды в джунглях, бродят рыхлые юноши.
– Прекрасно! – воскликнул дядя. – Именно этого я не учил. Наконец, вызвали дядю Романа.
Был он вполне здоровым и даже нахальным юношей. Ухаживал за барышнями, скандалил, выпивал. Потом женился.
Рассказал про утраченную одежду. Кончил так – Ничего. Пальто мне дал Ося Бродский. Шарф – Кушнер.
Я вытащил из сумки купленное по дороге молоко. Тщательно вымыл одну из бронзовых пепельниц.
Я вел экскурсию, то и дело поглядывая на жену.
– Кто такой Марков? – Фотограф. Законченный пропойца. Я вас познакомлю. Он научил меня пить «Агдам».
Помню, хотелось спросить – Кто художник? Дело было в кулуарах лиссабонской конференции.
Он шагнул к столу, вытащил билет и прочел «Творческий путь Грибоедова». – Вай! Горе мне! – крикнул дядя.
Новобранцы столпились возле гимнастических брусьев. Рябчук прикурил у дневального.
А перчатки – Миша Барышников. Горбовский, многодетный отец, рассказывал – Иду вечером домой.
Хочешь – возьми мои единственные брюки! Хочешь – последнюю рубаху! А главное – плюнь в меня!.. Прошло десять лет.
Лоло сломал очередную клетку из тяжелой медной проволоки. Счет за телефон был не оплачен.
Вообще, русские эмигранты владеют английским языком на самых разных уровнях, которые можно обозначить следующим образом сабвей инглиш, супермаркет инглиш, а на более высоких ступенях – тиви инглиш, дейли ньюз инглиш, и наконец, вершина знаний это – чайна таун инглиш, потому что труднее всего нам понимать английский язык, которым пользуются владельцы китайских ресторанов, прачечных и канцелярских магазинов.
И, как говорил зека Хамраев, отправляясь на мокрое дело, – с Богом!.. Старый Калью Пахапиль ненавидел оккупантов.
Или на чудодейственную силу абсурда… Я не реагировал. Наконец милиционеры сунули под дверь листок бумаги и ушли.
– Именно этого я не учил… Когда началась война, дядя обрадовался. На войне ценились такие люди, как он.
Ее лицо, такое внимательное и даже немного растерянное, вновь поразило меня.
Через секунду щенок уже тыкался в нее заспанной физиономией.
Смотрю – в грязи играют дети. Присмотрелся – мои. Поэт Охапкин надумал жениться. Затем невесту выгнал. Мотивы
Дядя и в мирное‑то время любил поскандалить. Вернулся он подполковником. Война сделала его человеком.
Но он помогал ей и дочке. Сначала отправлял посылки. Впоследствии ограничивался денежными переводами.
– Она, понимаешь, медленно ходит, а главное – ежедневно жрет! Битов и Цыбин поссорились в одной компании.
Как все отставные подполковники, мой дядя заведовал техникой безопасности на фабрике «Луч».
Бледные губы, тень от ресниц и скорбный взгляд… Теперь я обращался к ней.
Вот уже три года я живу в Америке и все еще плохо владею английским языком.
Это нечто фантастическое! Он и вас научит… – Премного благодарен. Но боюсь, что в этом деле я и сам – профессор.
А любил он, когда пели хором, горькая брага нравилась ему да маленькие толстые ребятишки.
Жену называл английским словом – Фили (кобыла). Год проработал в «Интуристе». Тут им овладел крайний пессимизм.
Я видел, как они пересекают двор. На этот раз я их пересчитал. Шесть козырьков поблескивали на солнце.
Помню, Энн Гетти сбросила мне на руки шубу. Несу я эту шубу в гардероб и думаю «Продать бы отсюда ворсинок шесть.
Рассказывал ей о маленьком гениальном человеке, в котором так легко уживались Бог и дьявол.
Они втягивают животы, расставляют локти, короче, изнемогают под бременем физического совершенства.
Тут как раз и появилось объявление в газетах. Все желающие могут посмотреть отечественный фильм «Даурия».
Битов говорит – Я тебе, сволочь, морду набью! Цыбин отвечает – Это исключено. Потому что я – толстовец.
Горбовский разбогател, обрюзг. Благоразумно ограничил свой талант до уровня явных литературных способностей.
– Назови его – Пушкин, – сказала Тася, – в знак уважения к русской литературе. Пушкин! Пушкин!..
(Полковники возглавляют отделы кадров.) Возможно, он разбирался в технике безопасности, это не исключено.
– Давайте как‑нибудь поддадим! Прямо на лоне… – Условились. – А вы человек опасный. – То есть?
Мои более разумные друзья часто корят меня за то, что я плохо владею английским.
Начнем с самого поразительного и невероятного – писателю удалось проникнуть в тайники, где несколько поколений душегубов бдительно хранят свои секреты, в тайники, к которым едва ли имеют свободный доступ рядовые члены Политбюро.
– В здешних краях должны жить одни эстонцы, – говорил Пахапиль, – и больше никто. Чужим здесь нечего делать…
Затем, сопровождаемый восхищенным безмолвием, достиг тридцатиместной палатки, которая чернела на отшибе.
И потом лет шесть не работать». Гласность – это правда, умноженная на безнаказанность.
Это было нормально. Ведь они развелись. А дочка, та вообще была приемная. Хотя ее как раз Головкер вспоминал.
Если ты меня ударишь, я подставлю другую щеку. Гости слегка успокоились. Видят, что драка едва ли состоится.
Который высоко парил, но стал жертвой обыкновенного земного чувства.
– Я это сразу почувствовала. Вы жутко опасный человек. – В нетрезвом состоянии? – Я говорю не о том. – Не понял.
Бобров нанялся егерем в Подпорожский район. Стал жить в лесу, как Генри Торо.
Мужики слушали его, одобрительно кивая головами. Затем пришли немцы.
Однако все его силы уходили на физкультурно‑массовую работу. Дядя организовывал коллективные заплывы.
Картина демонстрируется под эгидой нашей миссии в ООН. Свободный вход.
В ответ щенок зевнул, демонстрируя крошечную пасть цвета распустившейся настурции.
Все кричат – гласность, гласность! А где же тогда статьи, направленные против гласности?
Несколько секунд прошло в легком замешательстве. Видно, зря я дал Тасе понять, что хотел бы уединиться.
Летом здесь размещалась батальонная футбольная команда.
Они играли на гармошках, пели, угощали детей шоколадом. Старому Калью все это не понравилось.
Например, как он зашнуровывает крошечные ботинки. Или застегивает ускользающие пуговицы на лифчике.
Стал, что называется, поэтом‑текстовиком. Штампует эстрадные песни. Как‑то раз Успенский позвонил ему и говорит
Бумага оказалась повесткой, которую я разглядывал минуты три. В конце говорилось «Явка обязательна».
– Полюбить такого, как вы, – опасно. И Натэлла почти болезненно толкнула меня коленом…
Который создавал шедевры, а погиб героем второстепенной беллетристики. Дав Булгарину законный повод написать
Учреждал традиционные лыжные кроссы. Проводил волейбольные матчи. О нем писали в газетах.
И еще – как он легонько встряхивает девочку, поправляя рейтузы. Лизу он не вспоминал.
Охотился, мариновал грибы, построил и напряженно эксплуатировал самогонный аппарат.
Господи, думаю, здесь все ненормальные. Даже те, которые считают ненормальными всех остальных…
Фамилии следователя – не было. Названия дела, по которому меня вызывали, – тоже.
Гласность есть, а вот слышимость плохая. Многие думают чтобы быть услышанным, надо выступать хором.
Он долго молчал, потом собрался и ушел в лес. Это был темный лес, издали казавшийся непроходимым.
Она превратилась в какую‑то невидимую инстанцию. Во что‑то существенное, но безликое.
Девушка могла подумать, что за ней охотятся. Это не для меня. Ведь я решил быть сдержанным и небрежным.
Я всегда честно работал на пользу Советского государства…» Далее говорилось Как же это могло случиться?!.
В свои шестьдесят три года дядя отлично бегал на лыжах и мог успешно подраться.
– Выпейте «Агдама», – говорю, – и успокойтесь. Я хочу отдохнуть и поработать. Опасности для вас не представляю…
По слухам, ожидается шампанское и бутерброды. Муся вдруг решила, что пойдет. А Левушку оставит родственникам.
«Великий был человек, а пропал, как заяц…» Мы шли по берегу озера. У подножия холма темнел очередной валун.
– Не забудь, – сказала Тася, – к шести мы едем в Беверли‑Хиллс. Это было что‑то вроде светского приема.
Осенью спортсмены разъехались, заколотив палатку досками. Рябчук без натуги оторвал эти доски и проник.
– В здоровом теле – соответствующий дух! – часто повторял он. Меня дядя Роман искренне презирал.
Вышли курить на балкон. Вдруг слышат грохот. Забегают в комнату. Видят – на полу лежит окровавленный Битов.
Первое. Овладев английским языком в совершенстве, ты сможешь читать в подлинниках произведения американских и английских писателей, и тогда перед тобой откроется новый ослепительный мир.