rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Я спустился в холл. Крадучись, проследовал мимо лифта. Вышел на улицу. К этому времени начало темнеть.
Он был похож на жирафа из зоопарка. – Обратите внимание… – начал я. Но вышло так, что мы поцеловались.
А однажды чуть не заплакал, когда Тася едва шевельнула губами, но мне удалось расслышать – Я так счастлива…
И заработаю на этом миллионы.
Вы его предупредите… – Если Коржавин вас обидит, не реагируйте. Потому что Коржавин – ранимый.
Каждое утро я выходил из дома, пытаясь найти работу.
Кроме того, я перешел через дорогу. Так что Габович не должен был меня заметить. Я купил пачку «Мальборо».
Еврей‑крестьянин – сочетание, надо отметить, довольно редкое. На Дальнем Востоке такое случалось.
В рассказе дан тонкий психологический анализ поведения хозяев (или бывших хозяев) квартиры, в которой происходит действие.
Была тут в начале сезона пьянка. Чья‑то свадьба или день рождения.
Драма перерастала в трагедию. Мой отец растерялся. Он понял, что смерть бродит где‑то неподалеку.
Я бродил по товарным станциям, читал объявления, расспрашивал знакомых. Иногда мне предлагали работу.
– Позвольте, но я тоже ранимый. И Лимонов ранимый. И Алешковский. Все писатели ранимые! – Коржавин – особенно!
Прогулялся до русского магазина. Взял для мамы газету. Тут же у кассы выпил бутылку «Перье».
Где‑то наверху сразу хлопнула дверь, послышались шаги. – Милый, – сказала Тася. А потом, явно кого‑то изображая
Я встал. – Садитесь. Я сел. Мужчина выговорил с еще большей горечью – Разве я предложил вам закурить?
У меня их штук двадцать пять. Правда, у той был капот. И фары. - У этой тоже фары. - У той были никелированные...
Потому что самый ходовой товар в Америке – иллюзии… Осталось раздобыть начальный капитал.
Достаю лист бумаги. Пишу ему крупными буквами «Нет». – И это все? – Все. Я задаю вопрос, ты отвечаешь – «нет».
Действительно, с чего все это началось? Может быть, со дня нашего знакомства? Или гораздо раньше?
– Сидим, выпиваем, беседуем. Слева – Аллилуева. Справа – великий князь. Она – дочь Сталина. Он – потомок государя.
Сын его Исаак перебрался в город. То есть восстановил нормальный ход событий.
Потом меня остановил Давыдов из «Русского слова». Спросил, как дела. Я в ответ поинтересовался
Присутствовал местный сотрудник госбезопасности. Заговорили обо мне. Кто‑то из общих знакомых сказал
– Он что, художник? – Не совсем… Подлецом оказался. А вы? – Что – я? – Как вы сюда попали? – Меня заманил Лобанов.
Я потянулся к урне, но расслышал – Курите…
И я мог сразу же приступить к ней. Но почему‑то отказывался. Что‑то останавливало меня.
Что центральный герой находится в опасности. Как в трагедиях Шекспира. Потом моего отца выгнали из театра.
– Напиши мне, что ты сам будешь говорить. А то я все перепутаю. Короче, просидели мы всю ночь.
Так что не реагируйте… Выступление Коржавина продолжалось шесть минут.
– Ты выбрал плохой отель. Затем она повернулась и ушла. Я надеялся, что она вернется. Посмотрел вверх.
Я думал – ну что от этого изменится?
Примерно тысяч двадцать… – Он сумасшедший, – говорила Муся, – крейзи! Это факт.
Я у него картину приобрел из снобизма.
– А вы так и начните. – Как? – «Самое трудное – начать. Действительно, с чего все это началось…»
– Как здоровье Эпштейна? – Да вот, – отвечает, – собираюсь в больницу ему позвонить.
Она найдется. Вы на кухне смотрели? - Смотрел. - А за плитой? - За плитой еще не смотрел. - Может, она там?
Я видел угол черной юбки и край голубого белья. Я сказал «Тася», но голубой лоскут исчез, дверь захлопнулась.
А между ними – я. То есть народ. Тот самый, который они не поделили.
Зато этим общественно‑озабоченным личностям противопоставлены образы «чистого эстета», «художника по преимуществу» Пушкина (как будто он не писал «Вольность» и послания к декабристам) и истинного европейца Чехова, «не запятнавшего себя никакими общественно‑политическими выходками и фокусами» (как будто поездка на Сахалин или выход из почетных академиков не были такими фокусами).
Инфаркт – это, сам понимаешь, не шутки. – Привет ему, – говорю… Я вернулся к дому. Белой тряпки не было.
– Пойми, Коля был всей моей жизнью. Он был моим другом.
– Он в Таллинне. Ему возразили – Нет, уже год, как в Ленинграде. – А я слышал, что в Риге у Красильникова…
Сначала он жил в Харбине, где и родился мой отец. Затем поселился на одной из центральных улиц Владивостока.
Затем он сел и уставился на меня долгим, грустным, почти трагическим взглядом.
Возникнет лишь иллюзия порядка, которая тотчас же будет развеяна надвигающейся грозой.
Главный конфликт нашей эпохи – между личностью и пятном. Гений враждебен не толпе, а посредственности.
К утру сценарий был закончен. Начинается комсомольское собрание. Встает подполковник Яковенко и говорит
А между тем становилось все прохладнее. Тогда я зашел в «Подмосковье», спросил чашку кофе.
На улице стало пасмурно. Из‑за поворота налетал холодный ветер. В глубине двора кто‑то чинил мотоцикл.
Но к Левке он действительно привязан. Он ему игрушки покупает. Ходит с ним в бассейн. Недавно рыбу ездили ловить.
Он был моим учителем… Как ты думаешь, это грех – любить мужа больше, чем сына? – Не знаю.
Я знал, или догадывался, что мои проблемы, в сущности, неразрешимы.
В первой же фразе Коржавин обидел трехсот участников заседания. Трехсот американских славистов. Он сказал
Что‑то белое… с ушками… Вроде кальмара… Называется «Вектор тишины»… Среди них есть талантливые живописцы?
Да и как было не выгнать, следуя его же теории. Еврей, отец расстрелян, младший брат за границей и так далее.
Если сначала молодой благополучный ученый, от лица которого ведется рассказ, ищет возможности предупредить писателя о слежке и грозящей ему опасности, то затем, шаг за шагом, взвешивая меру риска, отказывается от этой идеи и более того – начинает испытывать досаду по отношению к человеку, причиняющему ему, аспиранту, будущему кабинетному ученому, столько душевного неудобства.
Григорий Борисович вынул из стола рейсшину. Долго водил ею за газовой плитой.
Следовали новые и новые версии. Чекист сосредоточенно поедал тушеную утку.
Он с Левушкой как равный в плане интеллекта. А может, Лева даже поумнее…
Его улыбка выражала несовершенство мира и тяжелое бремя ответственности за чужие грехи.
Может, думаю, съем что‑нибудь. – Давайте, – говорю, – меню. – Меню нет. – То есть как это нет?
Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только – да или нет. – Ты явно поумнел, – сказала она.
– Ну, Бабичев, объясните, что там у вас произошло? Смотрю, Бабичев ищет эту фразу в шпаргалке.
– Вообще‑то я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей…
Гений – это бессмертный вариант простого человека. Когда мы что‑то смутно ощущаем, писать вроде бы рановато.
Сначала мой дед ремонтировал часы и всякую хозяйственную утварь. Потом занимался типографским делом.
Лицо тем не менее оставалось заурядным, как бельевая пуговица.
Затем приподнял голову и коротко высказался – Есть данные – собирается в Пушкинские Горы…
На куске фанеры блестели хромированные детали. Из чьей‑то распахнутой форточки доносились слова
Лихорадочно читает сценарий. А подполковник свое – Объясните же, что там случилось? Ну?
– Я вам и так скажу, что есть. – Я не запомню. – Запомните. Потому что у нас есть только шашлык.
Затем он произнес несколько колкостей в адрес Цветкова, Лимонова и Синявского.
Филологическая проза Довлатова привлекательна не объективностью, а как раз личным тоном, язвительностью или юмором – теми же свойствами, которыми отличается его «обычная» проза.
Однажды Муся заглянула к нам с женой и говорит – Дадите кофе? Я немного посижу. А около пяти заедет Рафа.
Почему я даже в шутку не заговаривал с Тасей о женитьбе? Почему с непонятным упорством избегал этой темы?
Выкатил оттуда россыпь дряни, напоминавшей экскременты. - Не густо, - сказал писатель.
– Да. Например, Целков. – Это который? В джинсах? – Целков – это который не пришел. – Ясно, – говорю.
Портрет над его головой казался более одушевленным.
Я мог бы, не спрашивая, угадать ее кумиров – Пруст, Голсуорси, Фейхтвангер… Выяснилось, что она любит Пастернака и Цветаеву.
А когда нам все ясно, остается только молчать. Так что нет для литературы подходящего момента.
Был чем‑то вроде метранпажа. А через два года приобрел закусочную на Светланке.
– Меня ждут, – сказал Гурьянов, как будто я его удерживал. Он посмотрел на Галю – А ты похорошела.
Очевидно, есть во мне инстинкт собственника.
Так Владимовым подмечена еще одна характерная, увы, черточка нашей жизни – создание блуждающей, уже не связанной с традиционными ценностями нравственной шкалы, подвижные мерки которой всегда соответствуют нашим колеблющимся, уступчивым и слабым натурам…
Затем обидел целый город Ленинград, сказав – Бобышев – талантливый поэт, хоть и ленинградец…
– Поразительно, – говорю, – я как раз шашлык‑то и хотел… Я поел. Выпил кофе.
Отец стал писать для эстрады. Он сочинял фельетоны, куплеты, миниатюры, интермедии.
Подари мне лунный камень, Талисман моей любви… Дома я час просидел на кровати. Все думал о том, что случилось.
(Лишь к середине беседы я вдруг понял, что это не Дзержинский, а Макаренко.) Наконец он сказал
Бог дал мне именно то, о чем я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором.
Потом мы беседовали о литературе. Тогда я сказал, что Пастернаку не хватало вкуса.
Но в ней есть и другое точность характеристики, добытая, однако, не рефлексивно‑логическим путем, накоплением и анализом материала, а мгновенным афористическим уколом.
Он должен Левушку забрать из киндергартена. Моя жена открыла холодильник. Муся закричала – Боже упаси!
Бабичев еще раз заглянул в сценарий. Затем растерянно посмотрел на меня и обратился к Яковенко
К этому времени публика собралась, музыка заиграла. Помню, руководитель ансамбля воскликнул
Он стал профессиональным репризером и целыми днями выдумывал шутки.
Никак зубы вставила? Карманы его тяжело оттопыривались. – Вот засранец! – неожиданно произнесла Галина.
Как легко удалось этой девушке расстроить меня. Стоило ей уйти не простившись, и все. И вот я уже чуть не плачу.
- Найдется, - в который раз повторил Ариэль... Короче, лето превратилось в ад. Ариэль появлялся, как тень отца в
Я на диете… Мы пили кофе. Говорили о политике. Конкретно, обсуждали личность Горбачева и его реформы.
– Один повесился недавно. Его звали – Рыба. Прозвище такое… Так он взял и повесился. – О Господи! Из‑за чего?
Рядом помещалась винная лавка Замараева – «Нектар, бальзам». Дед мой частенько наведывался к Замараеву.
Хотя, казалось бы, чего я ждал? Объяснения в любви на исходе первого дня знакомства?
– Догадываешься, зачем я тебя пригласил? Не догадываешься? Отлично. Задавай вопросы. Четко, по‑военному.
Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят.
И значит, я боялся ощутить Тасю своей, чтобы в дальнейшем не мучиться, переживая утрату.
– А хули тебе, козлу, объяснять?!. В результате он получил три года дисциплинарного батальона.
Маруся, в частности, сказала – Если там начнутся перемены, я об этом раньше всех узнаю.
Бурной любовной сцены в холодном подъезде? Предложения сердца и руки? Конечно нет. Однако я страдал и мучился.
Рассказ написан легко, изящно, со свойственным Владимову юмором и без малейшего нагнетания ужасов, и все‑таки, читая его, испытываешь чувство обреченности и бессилия.
А Цветаева, при всей ее гениальности, была клинической идиоткой… Затем мы перешли на живопись.
Потому что сразу же уволят моего отца. Он сам мне говорил «Учти.
Однажды ее редактора Пастухова спросили «Какого направления придерживается ваша газета?» Пастухов ответил «Кормимся, батюшка, кормимся…»
А это занятие, как известно, начисто лишает человека оптимизма. Видеть зава довелось, Наш завмаг силен, как лось,
Зачем ты, Беляев, меня пригласил? И я тебе отвечу. Так же четко, по‑военному не знаю. Понятия не имею.
Несчастная любовь? – Рыбе было за тридцать. Его картины не продавались. – Хорошие картины? – Не очень.
Став ее законным мужем, я бы навсегда лишился покоя.
И через минуту – Как хорошо, что Пушкин этого не видит. – Да, – сказал я, – это неплохо.
Я был уверен, что она восхищается импрессионистами. И не ошибся.
Ведь каждый из нас есть лишь то, чем себя ощущает. А я ощущал себя глубоко и безнадежно несчастным.
В присутствии Алешковского какой‑то старый большевик рассказывал – Шла гражданская война на Украине.
Друзья выпивали и беседовали на философские темы. Потом шли закусывать к деду.
Чувствую – плохо. Чувствую – оступился парень. Не туда завела его кривая дорожка… Веришь ли, ночами просыпаюсь.
Пока я занимаю столь ответственную должность, коммунизм тебе и маме не грозит…» Тут снизу позвонили. – Это Рафа.
Наутро я решил, что буду вести себя по‑другому. Я думал «Женщины не любят тех, кто просит.
Тогда я сказал, что импрессионисты предпочитали минутное – вечному.
Звонит моей жене приятельница – Когда у твоего сына день рождения? И какой у него размер обуви? Жена говорит
– Внук Ираклий поздравляет с днем рождения бабушку Натэллу. В ее честь исполняется лирическая песня…
Когда‑то Довлатова назвали писателем фразы «Он и рассказ стремился разместить на каркасе фразы (или фраз), но, бывало, фразой и ограничивался».
Отбросили мы белых к Днепру. Распрягли коней. Решили отдохнуть. Сижу я у костра с ординарцем Васей.
Сейчас он работает корректором. – Кто?! – вскричал я. – Рыба. Его удалось спасти.
Через минуту появился Рафаэль, учтивый, загорелый и благоухающий косметикой.
Я бы уподобился разбогатевшему золотоискателю, который с пистолетом охраняет нажитое добро.
Коржавин произнес следующее – Была в старину такая газета – «Копейка». Действительно, была такая история.
Гамлете. Ужасом веяло на писателя от его слов - Не беспокойтесь. Она найдется. Писателю снились автомашины.
Первый этаж гостиницы «Дружба» занимали три учреждения. Гастроном, парикмахерская и ресторан «Лукоморье».
Томка, говорю супруге, хороший парень оступился. Надо бы помочь… А Томка у меня гуманная. Кричит Виталик, помоги.
Только вот уж десять лет Лососины в маге нет… Я спросил отца, что все это значит?
Потом опять возвращались к Замараеву… – Душевный ты мужик, – повторял Замараев, – хоть и еврей.
Что лишь у Моне родовые тенденции преобладали над видовыми… Черкасова грустно вздохнула
Сосед явился к нему за папиросами… – Надо, – говорю, – выбираться.
И рассказал ее Коржавин с подвохом.
– Что это ты придумала?! Ни в коем случае! В Америке такая дорогая обувь! Приятельница в ответ – При чем тут обувь?
Унижают тех, кто спрашивает. Следовательно, не проси. И по возможности – не спрашивай. Бери, что можешь, сам.
Надо бы, думаю, Галину пригласить за все ее услуги. Денег я захватил ничтожно мало.
Я продолжал задавать ей вопросы. Причем в такой грамматической форме, которая содержала заведомое отрицание
Он выждал паузу и торжествующе договорил – Лирическая песня «Ты еще жива, моя старушка!..»
Он изъявил желание выпить рома с пепси‑колой. Сообщил, что духота на улице, как в преисподней. Маруся засмеялась
Они съезжались к нему, беспомощному - черные, громадные. Капоты их были угрожающе подняты. Никелированные фары
У Довлатова есть не только фразы‑рассказы, но и фразы – критические статьи, даже фразы‑диссертации, вполне допускающие логическое развертывание, но замечательно обходящиеся и без этого.
То есть наша газета, обуреваемая корыстью, преследует исключительно материальные цели… Вот что он хотел сказать.
– Я только по отцу еврей, – говорил дед, – а по матери я нидерлан! – Ишь ты! – одобрительно высказывался Замараев.
Я ему носки хотела подарить. В искусстве нет прогресса. Есть спираль.
Как связаны понятия в этом безумном четверостишии? Отец рассердился и закричал трагическим высоким голосом
– Мне казалось, что ты поумнел… Мы проговорили более часа. Затем она попрощалась и вышла.
Филолог – с ближайшей колокольни». Получается, в общем, безлико, никак, неотличимо от потока.
Я расплатился и вышел на улицу. К этому времени стемнело. Наш шестиэтажный дом массивно выступал из темноты.
Проделай воспитательную работу. Обидно, парень – наш. Нутро здоровое. Не прибегай к суровым методам воздействия.
– Ты не поедешь ко мне? Ты не желаешь меня видеть? Ты больше не любишь меня?.. Может, надо было кричать – Поедем!
А если нет, то притворяйся равнодушным». Так началась вся эта история. И вот она стоит на пороге.
Один размашистый жест грозил катастрофой. Я промолчал.
Говорю ему «Эх, Вася! Вот разобьем беляков, построим социализм – хорошая жизнь лет через двадцать наступит!
В образе писателя‑диссидента использованы реальные черты биографии самого Владимова, который был популярным советским писателем, с каждым следующим романом все острее сталкивался с цензурой, подвергался газетно‑журнальной травле, долгие годы не издавался в Союзе, приобретал тем не менее мировую известность, героически противостоял нажиму со стороны кэгэбэ и, наконец, под влиянием опасности, грозившей его жене Наталье Кузнецовой, выехал на Запад.
сверкали. Писатель обратился к Мишкевицеру. Тот сказал - Да бросьте. Подумаешь, машина. У него их целый автопарк.
– Всюду этот Рафа побывал… Затем спросила – Где ребенок? Во дворе? – Сейчас все объясню.
Такая же, между прочим, высокая и красивая. Сколько лет мы не виделись? Пятнадцать?.. Я слышу – Как ты постарел!
Мелко ступая, я приблизился к чердачному окошку. Распахнул его. Протянул девушке руку – Осторожно!
«Рядом с Чеховым даже Толстой кажется провинциалом. Разумеется, гениальным провинциалом.
Поразительно, что это утверждали такие разные люди, как Бурлюк и Ходасевич.
Ведь органы не только лишь карают. Органы воспитывают… А я кричу международная обстановка сложная.
Мы подошли к барьеру, за которым сидела женщина‑администратор. Галя меня представила.
Мне уже не хотелось редактировать воспоминания покорителя тундры. Я думал о нищете и богатстве.
Дожить бы!..» Алешковский за него докончил – И наступил через двадцать лет – тридцать восьмой год!
Найдется... Вы на чердаке смотрели? - Нет у меня чердака, - сказал писатель.
– Ты не улавливаешь сути! Ты просто лишен чувства юмора!.. Он задумался. Уединился минут на сорок.
Через год они выпили лавку и съели закусочную. Престарелый Замараев уехал к сыновьям в Екатеринбург.
Ты страшно постарел! Ты отвратительно выглядишь! И дальше без особой логики – Ты – моя единственная надежда.
Хорошо, Войнович заступился. Войнович сказал – Пусть Нёма извинится. Пусть извинится как следует.
Однако тряпки не было. Между тем я почувствовал холод. Зашел в спортивный магазин напротив фотоателье.
Даже „Крейцерова соната“ – провинциальный шедевр. А теперь вспомним Чехова.
Таня легко скользнула в оконный проем. Я последовал за ней. На чердаке было темно и пыльно.
Капиталистическое окружение сказывается. Парень далеко зашел. Сотрудничает в этом… ну… «Континентале».
Я с тобой! Люби меня! И вот однажды я сказал «Ну хочешь, мы поженимся?» Тася удивленно посмотрела на меня.
О жалкой и ранимой человеческой душе… Когда‑то я служил в охране.
Есть люди настоящего, прошлого и будущего. В зависимости от фокуса жизни. Бойтесь данайцев, приносящих донатиос!
Он почувствовал, что близок к нервному срыву. Забросил все свои дела.
Алешковский говорил – А как еще может пахнуть в стране?! Ведь главный труп еще не захоронен!
А то я знаю Нёму. Нёма извиняется так «Ты, конечно, извини. Но все же ты – говно!» Коржавин минуту безмолвствовал.
Мы знаем, что Владимов в безопасности, что «маэстро» продолжает работу, и убеждаемся в том, что его приезд из страны абсурда был не только физическим спасением, но и единственной возможностью защититься от безумия.
Ее лицо стало злым и торжествующим. Кроме того, в нем была обыкновенная досада. Я услышал – Ни за что!
Маруся начала приподниматься – Где Левушка? – Не беспокойся. Все нормально. Рафа снова выпил. Опустил стакан.
А мой дед пошел на войну. Началась японская кампания. На одном из армейских смотров его заметил государь.
Жизнь кончена. Иван женился. У меня нет денег. И к тому же я беременна… Могу я наконец зайти!
И затем торжествующе огласил новый вариант Наш завмагом молодец, Как соленый огурец, Только вот уж десять лет
Купил себе фуфайку за тридцать долларов. Тут же натянул ее.
Среди заключенных попадались видные номенклатурные работники. Первые дни они сохраняли руководящие манеры.
Мы перешагивали через обернутые войлоком трубы. Нагибались под бельевыми веревками.
С тех пор я уговаривал ее каждый день, приводил разнообразные доводы и аргументы.
Позвонил в Нью-Йорк литературному агенту Гордону Брукмайеру. - Бери. Он только даром место занимает. - Какая марка?
В «Кавказском» ресторане на Брайтоне обделывались темные дела.
Достигнув черной лестницы, спустились вниз. Затем проходными дворами вышли к стоянке такси.
Росту дед был около семи футов. Он мог положить в рот целое яблоко. Усы его достигали погон.
– А завтра подыщите комнату, – сказала Галина, – можно в поселке… Можно на Воронине, только это дорого… Можно в одной из ближайших деревень Савкино, Гайки…
Целый год уклонялся от разговоров на эту тему, а сейчас без конца повторял
Шли мы откуда‑то с Бродским. Был поздний вечер. Спустились в метро – закрыто. Кованая решетка от земли до потолка.
Укрылся за моей спиной и тонким голосом проговорил – Мне кажется, я потерял его. – Что?!
Затем нахмурился и выговорил – Пусть Довлатов меня извинит. Хоть он меня и разочаровал…
Огурцов в сельмаге нет… – Ну как? – спросил он. – Огурцы продаются на каждом шагу, – сказала мать. – Ну и что?
Да еще и загудел по‑черному с Валерой‑мудозвоном… Ну, кинула жена ему подлянку, собралась в Израиль… Так что, гудеть до посинения?..
Через минуту из уборной доносилось – Я приехала к Ваньке Самсонову. Но Ванька, понимаешь ли, женился.
И лишь тогда заметил спереди эмблему – череп, две берцовые кости плюс шизофреническая надпись «Ты это прочел?
Шел дождь, и я подумал вот она, петербургская литературная традиция.
«Мне кажется, что любой из присутствующих сможет обнаружить в истории литературы своего двойника» («Две литературы или одна?»).
Потом органически растворялись в лагерной массе. Когда‑то я смотрел документальный фильм о Париже.
Известный гангстер Шалико просил руководителя оркестра – Играй погромче. У меня сегодня важный разговор!
Женщина протянула увесистый ключ с номером двести тридцать один. – Спасибо, – говорю, – выручили. – Ну, я пошла.
- Бьюик-ригал, восемьдесят первого года. Что называется, в рабочем состоянии. Для новичка в самый раз.
– А то, что это – не жизненно. – Что не жизненно? Что именно – не жизненно? – Да это – «огурцов в сельмаге нет…».
И потому их личные симпатии и антипатии не имеют ровным счетом никакого значения. Достоевский против Кожевникова
А за решеткой прогуливается милиционер. Иосиф подошел ближе. Затем довольно громко крикнул – Э!
Типа радио «Свобода»… Литературным власовцем заделался не хуже Солженицына. Короче, я в растерянности…
- Фары никелированные? - Вроде бы. - Капот поднимается? - Как это? Зачем ему подниматься? - Не поднимается капот?
Вся эта хваленая «школа» есть сплошное описание дурной погоды.
На этой… как ее?.. Я спросил – Откуда? – Что – откуда? – Откуда ты приехала? – Из Кливленда. Вернее, из Милуоки.
Государь приблизился к деду. Затем, улыбаясь, ткнул его пальцем в грудь. Деда сразу же перевели в гвардию.
Ты бы лучше написал про говяжьи сардельки. Отец схватил себя за волосы и крикнул – При чем тут сардельки?!
Фраза оканчивалась едва уловимым вопросительным знаком «Ну, я пошла?..» – Проводить вас?
Человек эпической низости. Мой отец – человек поразительного жизнелюбия. Смотрели мы, помню, телевизор.
В окопах «Континента», или Малая земля Виктора Некрасова
Значит, ты подошел слишком близко!» Хожу я по улице в этой дегенеративной фуфайке. Приближаюсь к своему дому.
События происходили в оккупированной Франции. По улицам шли толпы беженцев.
Беляев говорил еще минут пятнадцать. В глазах его, клянусь, блестели слезы…
- Поднимается, когда надо. - Ну, слава Богу... - Радуйся, мизерабль, - сказал Ариэлю писатель, - ликуй. В четверг тебе
Весь «матовый блеск ее стиля» – асфальт после дождя… Затем я спросил – Как там ваши папа с мамой?
– Мы должны пожениться… Что подумают твои родители?.. Зачем нам ложная свобода?!. И так далее. Мысленно я твердил
– Я думаю, он выпал из машины. Только не волнуйся… Но мы уже бежали вниз по лестнице. Маруся – впереди. Я следом.
– Я живу в микрорайоне, – таинственно реагировала девушка.
Милиционер насторожился, обернулся. Пришел я однажды к Бродскому с фокстерьершей Глашей.
Он был там чуть ли не единственным семитом. Зачислили его в артиллерийскую батарею.
«Нет сомнения, что лучшие из нас по обе стороны железного занавеса рано или поздно встретятся в одной антологии».
Я вам не домохозяйка! Ваша пошлая жизнь меня совершенно не интересует!..
пригонят настоящую машину. - Новую? - Почти. Бьюик восемьдесят первого года.
Гражданская биография Виктора Некрасова – парадоксальна. Вурдалак Иосиф Сталин наградил его премией.
Я там читала курс по Достоевскому. Услышала про ваш дурацкий форум. И вот приехала к Самсонову.
Волнуются, наверное? Уже лет пятнадцать я неизменно задаю симпатичным девушкам этот глупый вопрос.
Журналист рассказывает о том, как он побывал в крупнейшем книжном магазине «Барнс энд Нобл» на углу сорок восьмой стрит и пятой авеню и почти не обнаружил в этом гигантском хранилище произведений русской и советской классики.
Если лошади выбивались из сил, дед тащил по болоту орудие. Как‑то раз батарея участвовала в штурме.
Затем он покосился на дверь и вытащил стаканы – Давай слегка расслабимся. Тебе не вредно… если в меру…
Показывали восьмидесяти‑летнего Боба Хоупа. Я сказал – Какой развязный старик! Отец меня поправил – Почему – старик?
Я убедился, что порабощенные страны выглядят одинаково. Все разоренные народы – близнецы…
А Чехов сделал на этом мировое имя. Благодаря общечеловеческому ферменту» («Как издаваться на Западе?»).
Свет в окне горит, а тряпки нет. Я подошел к автомату. Трубку берет жена. Я говорю – Отвечай только «да» или «нет».
Затем моя жена. И дальше Рафаэль, который на ходу твердил; – Мы ехали через Грэнд Сентрал. Повернули к мосту.
Он назначил мне свидание в десять ноль ноль. На пороге Иосиф сказал – Вы явились ровно к десяти, что нормально.
Затем – отчетливо и внятно, чересчур отчетливо и внятно – Провожать не обязательно… И не думайте, что я такая…
Сумасброд Никита Хрущев выгонял из партии. Заурядный Брежнев выдворил из эссесээр.
- Знаю, - сказал Ариэль, - всего шесть цилиндров. К тому же я еще маленький.
Лео перелез на заднее сиденье. Там лежали новые игрушки. А потом вдруг слышу – бэнг!
«Внутренний мир – предпосылка. Литература – изъявление внутреннего мира. Жанр – способ изъявления, прием.
Лишь после долгих консультаций с продавцами ему удалось разыскать несколько томиков Толстого, Достоевского и Тургенева, а в ходе бесед с посетителями магазина у него возникло ощущение, что средний американец оскорбительно мало знает о русской литературе.
«Только бы она не уходила. Я буду работать. Буду дарить ей красивую одежду. Если потребуется, буду воровать.
– Нет, – сказала моя жена. – Что – нет? Молчание. – Габович у вас? – Да.
Чем либеральнее вождь, тем Некрасову больше доставалось. Виктор Платонович часто и с юмором об этом рассказывает.
«Не жизненно!» – повторял отец, запираясь в своем кабинете… Я знал, что он тайно пишет лирические стихи.
Водка у него была теплая. Закусили мы печеньем «Новость». Отрывисто и резко звякнул телефон.
Три из пяти отвечают «Я живу одна. Так что волноваться некому…» Этого‑то я и жду.
А вот как умудрилась собачка не опоздать?! Сидели мы как‑то втроем – Рейн, Бродский и я. Рейн, между прочим, сказал
И выясняется, что он женился. А я, представь себе, беременна. – От Ваньки? – Почему от Ваньки? Я беременна от Левы.
Она удалилась, гордо кивнув администратору. Я поднялся на второй этаж и отпер дверь.
Я перестану задавать ей вопросы. Не буду мстить за то, что полюбил…» При этом я клялся
Я думал, это взорвалась игрушечная бомба. – Убью! – кричала Муся, не замедляя шага. Мы бежали к переезду.
Мой дед побежал в атаку. Орудийный расчет должен был поддержать атакующих. Но орудия молчали.
Многие считают Некрасова легкомысленным. В юности он якобы не знал про сталинские лагеря.
Ремесло – дорога от внутреннего мира к приему» (это уже из «Записных книжек» целый эстетический трактат, уместившийся в пять коротких фраз).
Через двадцать лет я их прочел. К сожалению, они мне не понравились. Его эстрадные репризы были лучше.
А когда вырасту, дядя Леня подарит мне новенькую Тойоту...
– Майор Беляев слушает… В четыре тридцать? Буду… И передайте, чтоб менты не лезли в это дело…
Вмиг облетает с человека шелуха покоя и богатства. Тотчас обнажается его израненная, сиротливая душа…
Он примерно моего возраста. Человек звонит из Нью‑Йорка в Тинек – Простите, у нас сегодня льготный тариф? – Да.
«Как только мы помиримся, я сам уйду. Сам. Первый…» Однажды мы шли по городу. Продуваемые ветром улицы были темны.
Талант – потребность в изъявлении.
– А ты говоришь – нет… Он уходить не собирается? – Да. – Что – да? Да – собирается? Или да – не собирается?
Старая истина гласит на территории врага сражаться легче… – Нет у меня родителей, – печально ответила Таня.
Рафа на бегу курил сигару. Моя жена в домашних туфлях стала отставать. Я уговаривал Марусю действовать разумно.
Кровать была аккуратно застелена. Репродуктор издавал прерывистые звуки.
Например, выходит конферансье и объявляет
Фары машин пронизывали завесу мокрого снега. Я молчал, боясь огорчить Тасю, вызвать ее раздражение.
– Точность – это великая сила. Педантической точностью славились Зощенко, Блок, Заболоцкий.
И, трудно удержаться, – замечательное следующее определение «Юмор – инверсия жизни.
Как выяснилось, спина моего деда заслонила неприятельские укрепления.
Ты знаешь Леву? – Леву? Знаю… Как минимум троих. – Неважно. Все – один другого стоят… Короче, я обожаю Ваньку.
Люди уступали нам дорогу. День был солнечный и знойный. Над асфальтом поднимались испарения бензина.
Я смутился. – Простите, – говорю, – за бестактность…
Не догадывался о судьбе Мандельштама и Цветаевой. Это, конечно, зря.
На перекладине распахнутого стенного шкафа болтались вешалки.
Писатель удалился, сгорбившись, жестикулируя и беззвучно шевеля губами. А потом все разъяснилось.
Лучше так юмор – инверсия здравого смысла. Улыбка разума».
Далее корреспондент ТАСС, ссылаясь на данные журнала «Паблишерс уикли», утверждает, что в Америке издано очень мало книг советских писателей и к тому же – ничтожно малыми тиражами.
– Сейчас Рубина Калантарян исполнит мексиканскую песенку «Алый цветок». Вот ее содержание.
Он повернулся ко мне – На чем мы остановились?.. Думаешь, органы не замечают всего этого бардака?
Прошло недели три. Раздался телефонный звонок. Черкасова вернулась из Парижа. Сказала, что заедет.
– В таком случае – здравствуйте! Поздравляю вас с Новым годом! Противоположность любви – не отвращение.
Тем не менее вспомните, как обстояли дела с информацией. Да еще в провинциальном Киеве.
– Они живут в Ялте, – добавила Таня, – папаша – секретарь райкома… Тут подошла машина.
Я думал – сейчас она взглянет на часы. Сейчас замедлит шаг возле троллейбусной остановки.
– Я думаю – нет. – Значит, не собирается? – Нет. – Смотри не угощай его. – Ни в коем случае. – Про тряпку не забыла?
С фронта дед привез трехлинейную винтовку и несколько медалей. Вроде бы имелся даже Георгиевский крест.
Я принял душ, смывая щекотливый осадок Галиных хлопот, налет автобусной влажной тесноты, коросту многодневного застолья.
При нашей единственной встрече Заболоцкий сказал мне «Женя, знаете, чем я победил советскую власть?
Мы купили халвы и печенья. Она выглядела помолодевшей и немного таинственной.
И вообще, не слишком ли мы требовательны? Вот бы часть нашей требовательности применить к себе! Некрасов воевал.
Неделю он кутил. Потом устроился метрдотелем в заведение «Эдем».
Машину утащил хозяйский пес Дунай. Она поблескивала в глубине его невзрачной будки, как сокровище. Когда хозяин
Ванька сказал, что устроит меня на работу. Он женился. Кстати, ты знаком с этой бабой? Ей, говорят, лет двести.
Хуанито подарил мне алый цветок. Я бедняк, сказал Хуанито, и не могу подарить тебе жемчужное ожерелье.
Органы все замечают получше академика Сахарова. Но где реальный выход? В чем? В реставрации капитализма?..
Французские знаменитости оказались гораздо благороднее наших. Приняли ее хорошо. Мама спросила
В недавнем мемуаре о давнем рассказано, как студент Довлатов сдавал зачет (почему‑то на другой кафедре, где до сих пор работает автор этого вступления).
Я победил ее своей точностью!» Бродский перебил его
– Куда ехать? – не оборачиваясь, спросил шофер. – Дзержинского, восемь. Водитель недовольно шевельнул плечами
В стороне аэропорта грохотали реактивные моторы. Сто восьмая улица была похожа на засвеченную фотографию.
– Нет… Я снова прошелся до русского магазина. Встретил Давыдова. Он говорит
– Как одеты в Париже? Нина Черкасова ответила – Так, как считают нужным.
В этой комнате, в этой узенькой лодке, я отплывал к неведомым берегам самостоятельной холостяцкой жизни.
Так возьми же хотя бы этот цветок!.. Хуанито, сказала я, ты подарил мне нечто большее, чем жемчужное ожерелье.
Некрасов писал замечательные книги. В расцвете славы и благополучия – прозрел.
Потом уедет, а я останусь здесь. На этой освещенной полоске тротуара. Под этим снегом.
вытащил машину, на боках ее обнаружились глубокие следы зубов.
Как‑то раз повздорил с нерасторопным официантом. Стал орать. Трахнул кулаком по столу.
И даже не равнодушие. А ложь. Соответственно, антитеза ненависти – правда. Встретил я экономиста Фельдмана.
Затем она рассказывала про Сартра и его немыслимые выходки. Про репетиции в театре «Соле».
– Рашель, извини, на два года моложе тебя. – Ну, значит, сто. Какая разница?.. Мне Лева говорит – рожай.
Ты подарил мне свою любовь!.. Итак – Рубина Калантарян! Мексиканская песенка «Алый цветок»!
Допустим, почитал я ваш хваленый самиздат. Дерьма не меньше, чем в журнале «Знамя». Только все перевернуто.
– Это в том смысле, что просидел шестнадцать лет от звонка до звонка?! Сидел у меня Веселов, бывший летчик.
Настроение заметно улучшилось. Холодный душ подействовал как резкий окрик.
Теперь писатель часто видел Ариэля около собачьей конуры. Мальчик приближался к Дунаю, беседовал с ним.
– Пешком могли дойти. – Рассчитаемся, – говорю… Водитель повернулся и отчеканил – Благодарствуйте, сударь!
Окажись вместо меня кто‑то другой, я бы нашел простые и убедительные слова. Я бы сказал
Про семейные неурядицы Ива Монтана. Она вручила нам подарки. Маме – изящную театральную сумочку.
В общем, и филологическая проза Доватова стоит на тех же двух китах, что и проза обычная анекдоте и афоризме.
После этого действовал с исключительным мужеством. Всегда поддерживал Солженицына.
Его жене недавно вырезали почку. Деньги кончились. Контракт со мной не продлевают. Ванька обещал работу.
Где белое, там черное, где черное, там белое… Вот, например, проблема сельского хозяйства.
Левее виадука мы заметили толпу, которая неплотно окружала полицейского. Маруся с криком бросилась вперед.
«Твое положение безнадежно. Ты должен уйти. Мир полон женщин, которые тебя утешат.
«На следующий день я на кафедре истории русской литературы принимаю зачет.
Песня исполняется НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ!.. В зале смеялись, я это помню… У отца была романтическая внешность.
Век не забудем такой доброты… Мы подъехали к Таниному дому.
Ты моя последняя надежда. – В смысле? – Я должна переодеться. Дай мне свой халат или пижаму.
Секунда, и глазам ее предстанет распростертое на выцветшем асфальте тело. Люди расступились.
Кулак очутился в ящике письменного стола. Беспорядков мой дед не любил. Поэтому и к революции отнесся негативно.
Помогал огромному количеству людей. И это – будучи классиком советской литературы.
А сейчас – беги и не оглядывайся… Ты с детства ненавидел унижения. Так не будь лакеем и сейчас…
– Ты знаешь новость – Эпштейн скончался. Я только что ему в больницу позвонил. Хотел заехать, навестить, и вот…
– Самолеты преодолевают верхнюю облачность… Ласточки попадают в сопла… Самолеты падают… Гибнут люди… Ласточки попадают в сопла… Глохнут моторы… Самолеты разбиваются… Гибнут люди…
Я вытерся, натянул гимнастические брюки и закурил. В коридоре раздавался стук шагов. Где‑то звучала музыка.
Он говорит – Вашу жену зовут Софа? – Нет, – говорю, – Лена. – Знаю. Я пошутил. У вас нет чувства юмора.
Мы увидели заплаканного Левушку с игрушечной гранатой в кулаке. Его колени были в ссадинах.
В его лице ощущалась какая‑то необоснованная, излишняя представительность.
Допустим, можно взять и отменить колхозы. Раздать крестьянам землю и тому подобное.
В заключение корреспондент приводит внушительные данные, свидетельствующие о жадном внимании советских читателей к американской литературе, называет астрономические цифры тиражей, перечисляет множество различных и весьма достойных издательских начинаний в эссесээр.
Не торопясь, с достаточно обреченным видом, он подходит к моему столу и, возвышаясь надо мной, начинает говорить „Вы знаете, я сейчас должен сдавать вам сербский язык….“ Я понимаю, что сейчас он начнет мне долго и нудно объяснять, что он не был, пропустил, не нашел, не понял.
Будучи вознесен, обласкан и увенчан… На конференции он был представлен в двух лицах.
Темпераментно рассказывал об авиации. В частности, он говорил А напротив сидел поэт Евгений Рейн.
Кирпичный фасад его на метр выдавался из общей шеренги.
Других увечий я не обнаружил. – Значит, это ваш? – спросил довольно хмуро полицейский.
Под окнами шумели грузовики и бесчисленные мопеды.
– Ужасно, – говорю… Тут я решил позвонить одной знакомой женщине. Так, ничего особенного.
Ты утверждаешь, что она жестока? Ты желал бы объясниться по‑хорошему?
Студенты уже готовятся, и вдруг в дверях появляется тот самый Довлатов. Мне не хотелось, чтобы он это афишировал.
– У меня нет халата и пижамы. Я, как ты, вероятно, помнишь, сплю голый. – Какая мерзость! – слышу.
Лене – косметический набор. Мне досталась старая вельветовая куртка. Откровенно говоря, я был немного растерян.
Что-то внушал ему настойчиво и мягко. Дунай виновато скулил и припадал к земле. Задние лапы его судорожно
Более того, даже несколько замедлил ее ход. Дело было так. Народные массы с окраин устремились в центр города.
Недавно московское радио передало драматическое сообщение корреспондента ТАСС из Нью‑Йорка.
Что же может быть хорошего в твоем положении?
Он выглядел моложавым, довольно элегантным. И все‑таки казался обитателем горьковской ночлежки.
(Слово «ипостаси» – ненавижу!) Как независимый писатель и как заместитель Максимова.
Маруся подхватила Леву на руки. Один в толпе сказал – Легко отделался. Второй добавил
Я змеиным шепотом, чтобы никто не обратил внимания, его спросила „Учебник, по крайней мере, у вас есть?“.
Я улегся поверх одеяла, раскрыл серый томик Виктора Лихоносова.
– Самолеты разбиваются, – продолжал Веселов, – гибнут люди…
Но ты сперва узнай, что думают крестьяне? Хотят ли эту землю получить?.. Да на хрена им эта блядская земля?!
Дед решил, что начинается еврейский погром. Он достал винтовку и залез на крышу.
Он напоминал разом – Пушкина и американского безработного. Конечно, отец выпивал. Пожалуй, не больше, чем другие.
– Ладно, завернусь в простыню. А ты пока купил бы мне зубную щетку. У тебя есть деньги? – На зубную щетку хватит…
Куртка явно требовала чистки и ремонта. Локти блестели. Пуговиц не хватало.
Тогда я потихоньку достала из сумочки свой учебник, открыла наугад какой‑то текст и сказала „Этот отрывок прочесть и перевести“.
Просто знакомая женщина лет тридцати из соседнего дома. Без мужа. Порылся в записной книжке. Звоню.
Зачем эти жалкие крохи доброты – тебе, которому она целиком принадлежала?.. Ты утверждаешь – значит не было любви.
Четыре широких викторианских окна были соединены перилами. Водитель развернулся и уехал, сказав
Но как‑то заметнее. Короче, его считали пьяницей, и зря.
Когда массы приблизились, дед начал стрелять.
Литературная судьба Некрасова тоже примечательна. Сначала он писал романы. Хорошие и прогрессивные книги.
вздрагивали. - Ничего, - издали шептал Григорий Борисович, - потерпи. Лето все равно уже кончается.
А затем опять же шепотом добавила „Словарь в конце!“ Дальше говорю строго „Затем ответите на вопросы по грамматике“.
– Надо отдавать таких родителей под суд. Тут подоспели новые зеваки – Что случилось? – Выпал из машины…
Вы, наверное, латыш? – Почему латыш? – Да я же пошутил. У вас совершенно отсутствует чувство юмора.
В холле я увидел знаменитого прозаика Самсонова. Они с женой Рашелью направлялись в бар.
– А ласточки что – выживают?! – обиженно крикнул Рейн. Как‑то пили мы с Иваном Федоровичем.
Может, к логопеду обратитесь? – Почему к логопеду? – Шучу, шучу. Где ваше чувство юмора?..
Поинтересуйся у того же Валеры‑мудозвона. Обойди наши деревни вокруг заповедника.
Решил наконец выяснить, что это за деревенская проза? Обзавестись своего рода путеводителем…
Любовь была. Любовь ушла вперед, а ты отстал. Вон поскрипывает табличка. Троллейбуса, который отошел…
Он понял, что нас никто слышать не должен, поэтому ничего не ответил, но сделал мне выразительную гримасу.
Эта самая Нелли мне отвечает – А, это ты?! Я думала, забыл меня совсем… – Можно, – спрашиваю, – зайти?
Было много водки и портвейна. Иван Федорович благодарно возбудился. И ласково спросил поэта Рейна
Писатель снял дачу. Занял четвертое бангало в южном ряду. Будучи
Начнем с того, что в этом сообщении корреспондента ТАСС более или менее соответствует реальной действительности.
Он был единственным жителем Владивостока, противостоявшим революции. Однако революция все же победила.
Один дед Тимоха помнит, как лошадей запрягают. Когда что сеять – позабыли.
На уровне Каверина и Тендрякова. Потом написал знаменитые «легкомысленные» очерки. С этого все и началось.
Туризм – жизнедеятельность праздных. Мы не лучше коренных американцев. И уж конечно, не умнее.
– Ауф видер зеен… Пологие ступени вели к тяжелой, обитой брезентом двери…
Его артистизм и в трезвом состоянии немного эпатировал публику… Отец был поставщиком каламбуров и шуток.
И потом опять шепотом „Первая и вторая палатализация, страницы такие‑то и такие‑то“.
Могу добавить – с беззаботным видом. А теперь вообразите ситуацию. Я – анкермен, ведущий.
– Вы какой, извиняюсь, будете нации? – Еврейской, – ответил Рейн, – а вы, пардон, какой нации будете?
У ворота и на рукаве я заметил следы масляной краски. Я даже подумал – лучше бы привезла авторучку.
человеком необщительным, разместился между двумя еврейскими семьями.
Мать обладала чувством юмора.
Народные массы устремились в центр переулками. После революции мой дед затих.
Но Довлатов не тянул до конца, так что были свидетели тому, что он текст перевел и рассказал про первую и вторую палатализации.
Иван Федорович дружелюбно ответил – А я буду русской… еврейской нации. Женя Рейн оказался в Москве.
– Хорошо, что не из самолета… Мы направлялись к дому. Рафаэль держался в отдалении. Потом вдруг говорит
Остановился в приличной гостинице. Скучаю по жене и детям.
Мне очень нравится его теперешняя проза. Мне кажется, эти легкомысленные записки более органичны для Некрасова.
Тут некоторая пауза возникла. И затем – Ты извини, я не одна. – Ладно, – говорю, – в следующий раз.
Тысячу раз я бывал в подобных ситуациях. И тем не менее волновался. Сейчас она поднимется на крыльцо, и я услышу
Читая, я незаметно уснул. Проснулся в два ночи. Предутренний летний сумрак заливал комнату.
Простого хлеба испечь не могут… Да любой крестьянин эту землю враз на чекушку махнет. Не говоря о полбанке…
И вдруг, буквально за одну минуту – такое нагромождение абсурда.
Ты жалуешься – я, мол, не виноват. Ты перестал быть человеком, который ей необходим. Разве это не твоя вина?..
Я не сомневалась, что он с заданием справится умный студент на филфаке, располагающий учебником, словарем и двумя часами времени, может прочесть и перевести что угодно» .
Но вслух произнес – Спасибо. Зря беспокоились. Не мог же я крикнуть «Где вам удалось приобрести такое старье?!»
В ответ раздается – Следующего раза не будет. Между нами все кончено. У тебя жена и дочка.
Уже можно было сосчитать листья фикуса на окне. Я решил спокойно все обдумать.
Мы всего лишь побывали на конечной остановке уходящего троллейбуса. Логика эмигрантского бизнеса.
Поселился в чьей‑то отдельной квартире. Пригласил молодую женщину в гости. Сказал
Беляев вытащил стаканы и уже не прятал. Он порозовел.
(Дистанция – как между булочником и голодающим.) Такие разные люди сосуществовать не могут, это ясно.
– Мне кажется, что это дело следует отпраздновать!.. Он сделал шаг по направлению к двери ресторана «Лотос».
На моем диване, завернувшись в простыню, сидит беременная женщина. Причем беременная черт знает от кого.
Я понимала, что худо будет, если он пойдет отвечать последним, когда в аудитории, кроме нас, никого не останется.
Мысль его стремительно развивалась в диссидентском направлении. Дважды звонил телефон.
Нуждаясь в тишине, снял дом около железнодорожного разъезда. Звали его Григорий Борисович Кошиц. Шло лето.
В Лос‑Анджелесе Некрасов представлял редакцию «Континента», формально он является заместителем главного редактора.
«Спасибо, что проводили…» После этого надо уходить. Топтаться в подъезде – неприлично.
Сидит и обожает Ваньку. А он направляется в бар с красивой женой.
Зачет по критике он тоже сдал успешно. Без учебника, словаря и подсказок. «О Господи! Какая честь!
Попытаться рассеять ощущение катастрофы, тупика. Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем.
Неотделимы от его бесконечно привлекательной личности… В действительности же Некрасов – свадебный генерал.
Опять превратился в скромного ремесленника. Лишь иногда напоминал о себе.
Начинается он, как правило, в русском шалмане. Заканчивается – в американском суде.
А куртка действительно была старая. Черкасова как‑то странно поглядела на меня и говорит
– У меня есть бутылка водки и четыреста граммов сервелата. Женщина обещала зайти. Спросила адрес.
Спрашивать «Не угостите ли чашечкой кофе?» – позор!.. Мой друг Бернович говорил «Хорошо идти, когда зовут.
Русская колония вела привычный образ жизни. Мужья приезжали на выходные.
Я находился в центре. Следовало разбить это поле на участки и браться за дело.
Беляев нажал кнопку селектора – Валерия Яновна! Не соединяйте… Он заговорил поспешно, темпераментно и зло
Так, однажды дед подорвал репутацию американской фирмы «Мерхер, Мерхер и Ко».
И лишь тогда Маруся наградила его звонкой, оглушительной пощечиной.
Как все легкомысленные мужчины, отец был добродушным человеком. Мать – невоздержанным и резким.
Был чей‑то день рождения, не помню… Собрались писатели, художники, так называемая вторая культурная действительность.
Должна я наконец и о себе подумать?.. И Нелли повесила трубку. Тут я задумался. Все люди жестоки по‑разному.
Фигура несколько декоративная. Наподобие английской королевы. Возможно, он и читает рукописи.
– Это куртка Фернана Леже. Он был приблизительно твоей комплекции. Я с удивлением переспросил – Леже? Тот самый?
А я несу в кулаке зубную щетку для этой фантастической женщины. И конца беспокойству не видно. Захожу в свой номер.
Ты удивляешься – как изменилась эта девушка! Как изменился мир вокруг! Свидетельствую – мир не изменился.
Сразу же надевали тренировочные костюмы и бейсбольные шапочки.
Любая подпись хочет, чтобы ее считали автографом. – Доктор, как моя теща? Что с ней?! – Обширный инфаркт.
Американская фирма через Японию завезла на Дальний Восток раскладушки.
Какая незаслуженная милость я знаю русский алфавит!» Третье сентября две тысячи девять. Игорь Сухих Уроки чтения
Возможности американского досуга так велики и разнообразны, от бесконечных форм туризма до неисчислимых клубов и учреждений шоу‑бизнеса, что книга, общение с книгой – лишь один из пунктов в длинном списке самых заманчивых возможностей, в то время как формы советского досуга крайне ограничены.
– Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки.
Ее исключительная порядочность не допускала компромиссов. Любой ее жест принимал характер самопожертвования.
Девушка осталась прежней – доброй, милой и немного кокетливой.
Разорвать цепь драматических обстоятельств. Проанализировать ощущение краха.
Ужасно – когда не зовут. Однако лучше всего, когда зовут, а ты не идешь…» Таня приоткрыла дверь
Хозяин в шутку предложил – Давайте объявим конкурс на лучшее… постановление.
Рейн продиктовал и добавил – Я тебя увижу из окна. Стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему.
– Когда‑то мы были с ним очень дружны. Потом я дружила с его вдовой. Рассказала ей о твоем существовании.
Рекомендует лучшие в печать. Красиво представительствует на совещаниях.
Мужчины, например, грубят и лгут. Изворачиваются, как только могут.
Раздался звук, как будто тысячи поклонников, допустим, Адриано Челентано одновременно хлопнули в ладоши.
Жены целую неделю разгуливали в купальниках и открытых платьях. Голые дети играли на песке у воды.
Повстречала Сергея Вольфа. «Пойдем, – говорит ему, – со мной.
Тася спрашивает – Ну что? Протягиваю ей зубную щетку. – Так я и знала. Ты купил, что подешевле.
Хотя называть их так стали значительно позднее. Тогда это была сенсационная новинка. Под названием «Мэджик бэд».
– Отмечая шестидесятилетний юбилей Советского государства, ленинский Центральный Комитет выносит постановление «НЕЛЬЗЯ!..»