rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Где же мне работать, по‑твоему? В школе? Что я там буду воровать, промокашки?!
– кончил свою речь Одинцов…» (Рассказ «Дым поднимается к небу».)
Я закричал – О чем ты говоришь?! Какое это имеет значение?! – Не думай, – продолжал он, – это бесплатно.
Припоминается один разговор в электричке. Мой случайный попутчик говорил «…Я мечтал о сыне. Сначала огорчился.
В действительности же они не родственники. И даже не однофамильцы. Тем более что Абрикосов – это псевдоним.
– Братья!.. И через секунду – Слушайте меня! У микрофона Рафаэль Хосе Белинда Чикориллио Гонзалес!..
Записал на пленку так называемые шумовые эффекты.
А без линии отсчета, сам понимаешь… Его собеседник возражал Факт был?
– Вот уже шестьдесят лет… Как всегда, микрофон не работал. Хуриев возвысил голос
Уехала на курорт с пожилым работником главка. Рядом с ним она казалась моложавой и легкомысленной.
Я сумею превратиться в четко действующий и не подверженный коррозии механизм…
И я миролюбиво соглашался – Вообще‑то, да… Пожалуй, так оно и есть… Короче, зашел я в лесок около бани.
«– Не суйте мне белки в колеса, – угрожающе произнес Лепко…» (Повесть «Чайки летят к горизонту».)
Я – бесплатную медицину, «Лебединое озеро» и Феликса Дзержинского. Потом мой дядя снова заболел.
Всюду, как минимум, нужен английский язык. Программистом ей быть не хотелось. Медсестрой или няней – тем более.
Все, как один, здоровые, нахальные и агрессивные… Драки, конечно, и в Ленинграде бывали.
Мне показалось, что для рецидивиста он ведет себя слишком требовательно… – Деньги? – насторожилась тетка.
Устраиваясь на работу, ты должен прежде всего задуматься что, где и как? Что я смогу украсть?
Потом – ничего. Родись у нас мальчик, я бы капитулировал.
В рассеянной утренней мгле желтели огни полустанков.
Был… А факт он и есть факт… Перед фактом, как говорится, того… В углу разместилась еврейская семья.
Сел, прислонившись к березе. И выпил бутылку «Московской», не закусывая.
– Вызовите Сережу, – попросил. Я сразу же приехал. Дядя выглядел осунувшимся и бледным.
В голосе его теперь звучали межпланетные космические ноты – Все, кто на трассе! Все, кто на трассе!
Затем он вдруг сказал – Ты за Малафеева не горюй. Ты за себя, Красноперов, горюй. Командировка твоя прерывается.
Настоящая его фамилия – Каценеленбоген… В эту секунду у меня началась дикая головная боль.
– Откуда? Я знаю, что в лагере деньги иметь не положено.
Кто‑то играл на гитаре «Сиреневый туман бесшумно проплывает…»
Но обходилось все это без роковых последствий. Сидели мы, помню, в одной компании.
То есть аплодисменты, кашель, смех, шуршание бумаги, выкрики из зала. Я даже молчание записал на пленку.
Впоследствии Потоцкий говорил мне «…Я – писатель, бля, типа Чехова. Чехов был абсолютно прав.
– Вот уже шестьдесят лет… Слышно? Вместо ответа из зала донеслось – Шестьдесят лет свободы не видать…
– То есть как? – Элементарно. Не умеешь ты себя вести. Завтра утром жду тебя в аэропорту. А сейчас езжай в отель.
Красивая полная девочка заворачивала в угол скатерти чайную ложку.
Рассуждал бы примерно так сам я немногого добился в жизни. Мой сын добьется большего.
Где я смогу украсть?. И как я смогу украсть?.. Ты понял? Вот и хорошо. Все будет нормально.
Только курил одну сигарету за другой и жевал рябиновые ягоды… Мир изменился к лучшему не сразу.
Я попрощался с религиозным деятелем и отправился в галерею Мориса Лурье.
– Деньги как микробы, – сказал Борис, – они есть везде. Построим коммунизм – тогда все будет иначе.
Капитан Токарь приподнялся, чтобы лучше запомнить нарушителя. Хуриев заговорил еще громче.
Все, кто на трассе, с пассажиром или без. С хорошей выручкой или пустым карманом.
К вечеру бабки появятся. Я вздрогнул при слове «бабки». Бригадир пояснил – В смысле – деньги…
Ее одинаково раздражали цифры, чужие болезни и посторонние дети. Ее внимание привлекла реклама ювелирных курсов.
– Солдат, иди пить водку! – звали меня бородатые геологи. Но я отказывался либо притворялся, что сплю.
Затем он громко крикнул – Пошли молотить! Мы приступили к работе.
Оставить Буша в пустой квартире Марианна, естественно, не захотела. И тут возникла Галина Аркадьевна.
– Погляди же на дочку, – взмолилась Лиза. – Я видел, – сказал брат, – чудная девка…
Рассказ можно написать о чем угодно. Сюжетов навалом. Возьмем любую профессию. Например, врач. Пожалуйста.
Мальчик постарше то и дело смотрел на часы. Мать и отец еле слышно переговаривались.
Дома поговорим как следует. Чао! Ошеломленный Красноперов медленно вышел на улицу.
С печалью в сердце или радостной улыбкой на лице… К вам обращаюсь я, друзья мои!..
К штабу я подъехал вечером. Захожу в канцелярию. Майор Щипахин заполняет ведомость нарядов.
Прозаик Стукалин напился и говорит литературоведу Зайцеву – Я сейчас тебе морду набью. А тот ему отвечает
На табурете у его изголовья стояли бесчисленные флаконы. Там же интимно розовела вставная челюсть.
Он перечислил главные достижения советской власти. Вспомнил о победе над Германией.
Я передам ему опыт своих неудач. Он вырастет мужественным и целеустремленным. Я как бы перейду в моего сына.
Причем варианта три или четыре. Благоговейное молчание. Молчание с оттенком недовольства.
Теперь в холодильнике происходило нечто еще более странное. Грузчики шли цепочкой от вагона.
Поначалу меня тревожили комары. Какая‑то липкая дрянь заползала в штанину. Да и трава казалась сыроватой.
Практически из ничего. Может быть, под воздействием закона сохранения материи.
Писатель и редактор Большаков уже заканчивал свое выступление. Речь шла о бесчинствах советской цензуры.
– Сергей, – глухо произнес мой дядя. Я погладил его руку. – У меня к тебе огромная просьба.
– Как, – говорю, – у вас с питанием? – Неважно. Правда, я в столовой не бываю.
На лбу его розовый след от фуражки. Портупея лежит на столе. Я начинаю докладывать. Щипахин останавливает меня
У входа стоял плоский «ягуар», филолог увидел, как парафиновая нога Софи исчезает в машине. Захлопнулась дверца.
Все шире разносился его голос над холмами. Разрывными пулями неслись в эфир слова – Исчез зеленый попугай!
В принципе это имело отношение к драгоценностям. А в драгоценностях Маруся разбиралась.
Дело в том, что она не имела гражданского статуса.
То есть погибну… С дочкой все иначе. Она нуждается во мне, и так будет до конца. Она не даст мне забыть о себе…»
– Ни в коем случае, потому что я – толстовец. Я отрицаю всякое насилие.
Хирург, бля, делает операцию. И узнает в больном – соперника. Человека, с которым ему изменила жена.
Один из четверых спешил к весам. Остальные за спиной кладовщицы проносили ящики, не взвешивая.
О расправе над Гумилевым. О травле Пастернака и Булгакова. О самоубийстве Леонида Добычина.
Дай слово, что выполнишь ее. Я кивнул. – Задуши меня, – попросил дядя. Я растерянно молчал. – Мне надоело жить.
– Прибыл раньше времени? Отлично. Хочешь яблоко? Держи. Наступил последний день конференции.
Осветил текущий политический момент. Бегло остановился на проблеме развернутого строительства коммунизма.
Потом все изменилось. Лес расступился, окружил меня и принял в свои душные недра.
Дочка росла. Ее уже было видно из‑за стула. Помню, она вернулась из детского сада. Не раздеваясь, спросила
Галина была вдовой знаменитого эстонского революционера, чуть ли не самого Кингисеппа.
Обдав Красноперова бензиновой гарью, «ягуар» растворился во мраке. Помните, у Есенина?.
Перед хирургом нравственная, бля, дилемма.
Ловите попугая! Отзывается на клички Стари Джопа, Пос, Мьюдилло и Засранэс… Рафаэль упорно и настойчиво твердил
Молчание, нарушенное возгласом «Посланник кэгэбэ!» Молчание плюс гулкие шаги докладчика, идущего к трибуне.
Я не верю, что коммунизм может быть построен в одной стране. Я скатился в болото троцкизма.
(Все называли это мероприятие по‑разному – конференция, форум, симпозиум…)
О романах, которые не издавались сорок лет. В конце Большаков сказал
Бала забеспокоился. Теперь он напевал другую, менее веселую песню Я несчастный Измаил, На копейку бэдный,
Аэропорт напоминал пустырь, что возле Щербаковских бань.
– Ты любишь Брежнева? До этого мне не приходилось ее воспитывать.
Мы расположились у стойки. Жбанков помолчал, а затем говорит Серж, объясни мне, почему евреев ненавидят?
Если ты меня ударишь, я подставлю другую щеку. Стукалин подумал и говорит – Ну и хрен с тобой!.. Мы успокоились.
После часу колбасы и яиц уже не достанешь… Да, загубил Никита сельское хозяйство… А было время – Европу кормили… Одна надежда – частный сектор… Реставрация нэпа…
– Не думай об этом, – сказал я. – Ты готов выполнить мою просьбу?..
Я стал на время частью мировой гармонии. Горечь рябины казалась неотделимой от влажного запаха травы.
И ей за это дали что‑то вроде пенсии. Буш познакомился с ней в романтической обстановке.
То ли спасти человека, то ли отрезать ему… Нет, это слишком, это, бля, перегиб… В общем, хирург колеблется.
Ювелирные курсы занимали весь третий этаж мрачноватого блочного дома на Четырнадцатой улице.
– Исчез зеленый попугай! Ловите попугая!.. Что‑то странное происходило в нашем замечательном районе.
Потом выступил майор из Сыктывкара. Речь шла о побегах и лагерной дисциплине.
Было проведено в общей сложности двадцать четыре заседания. Заслушано шестнадцать докладов.
Допустим, они Христа распяли. Это, конечно, зря. Но ведь сколько лет прошло… И потом, смотри.
Посылаем в гастроном кого‑нибудь из сверхсрочников… Бывает – и купить‑то нечего.
Редко кушал, мало пил, Оттого стал блэдный… Его благосостояние таяло на глазах.
Залитую солнцем асфальтовую дорожку, как шкуру леопарда, пересекали тени елок.
А именно на берегу пруда. В самом центре Кадриорга есть небольшой затененный пруд.
– Цензура в России – сверстница книгопечатания. От нее страдали Пушкин, Герцен, Достоевский и Щедрин.
Она воспринималась как ценный неодушевленный предмет. И вот – я должен что‑то говорить, объяснять… Я сказал
Листья над головой чуть вибрировали от комариного звона. Как на телеэкране, проплывали облака.
Я вижу, ты колеблешься… Конечно, я мог бы принять двадцать таблеток снотворного.
По ходу конференции между участниками ее выявились не только разногласия.
Руководил ими мистер Хигби, человек с наружностью умеренно выпивающего офицера.
И так далее. Допустим, я веду свой репортаж. И говорю, что было решено почтить кого‑нибудь вставанием.
Вдоль по улицам неслись десятка три автомашин с зажженными мерцающими фарами. Сирены выли не переставая.
Его огибают широкие липовые аллеи. Ручные белки прыгают в траве. У берега плавают черные лебеди.
Решили, что драка не состоится. Вышли на балкон. Вдруг слышим грохот. Бежим обратно в комнату.
Нарисованные восемь тонн стремительно убывали. Прошло минут тридцать. Бригадир сказал
– Потише, – сказала тетка. Брат позвал дежурного сверхсрочника. Что‑то сказал ему вполголоса.
Евреи, евреи… Вагин русский, Толстиков русский. А они бы Христа не то что распяли.
И даже паутина выглядела украшением… Я готов был заплакать, хотя все еще понимал, что это действует алкоголь.
Как они сюда попали неизвестно. Зато всем известно, что эстонцы любят животных.
В отдельных случаях наблюдалось поразительное единство мнений.
– Любить можно тех, кого хорошо знаешь. Например, маму, бабушку. Или на худой конец – меня.
Тот начал оправдываться. К нам долетали лишь обрывки фраз. – Ведь я же просил, – говорил мой брат.
– Двух тонн как не бывало. Через полчаса объявил
Майор говорил тихо, его не слушали… Затем на сцену вышел лейтенант Родичев. Свое выступление он начал так
Однако границы свободы в ту эпоху допускали неустанную борьбу за их расширение.
Рафаэль, склонившийся над пультом, черпал информацию – Алло! Я – тридцать восемь, два, одиннадцать.
Кто‑то построил для лебедей маленькую фанерную будку. Посетители Кадриорга бросают им хлеб…
– Я помню, – отвечал сверхсрочник, – не волнуйся. Толик вернется через десять минут.
Увы, это далеко не всегда приводит к смерти… А если меня разобьет паралич?
Сворачиваю на Континентал.
Майским вечером Буш сидел на траве у пруда. Сигареты у него кончились. Денег не было вторые сутки.
На горизонте алели черепичные крыши. Вдалеке гудел невидимый катер. Красноперов уныло стоял возле трапа.
– Еще две с половиной тонны возвращены социалистическому государству… Бала не выдержал.
Видно, гармония таилась на дне бутылки… Я твердил себе
Брежнева мы не знаем, хоть часто видим его портреты. Возможно, он хороший человек. А может быть – и нет.
Минувшую ночь он провел в заброшенном киоске «Союзпечати». Благо на полу там лежали старые газеты.
Они бы его живым съели… Вот бы куда антисемитизм направить. На Толстикова с Вагиным.
Он сказал Марусе через переводчика – Я десять лет учился живописи, а стал несчастным ювелиром. Разве это жизнь?!.
Конец, бля, такой „Медсестра долго, долго глядела ему вслед… Или, например, о море, – говорил Потоцкий, – запросто… Моряк, бля, уходит на пенсию.
Видим, Стукалин лежит на полу. А толстовец Зайцев бьет его по физиономии своими огромными кулаками…
– Но я же просил к двенадцати тридцати. – Возможности не было. – Дима, я обижусь. – Боря, ты меня знаешь.
Все единодушно признали, что Запад обречен, ибо утратил традиционные христианские ценности.
Некрасов всю жизнь боролся с цензурой, то и дело одерживая победы.
– В народе родился документ… За этим последовало что‑то вроде социалистических обязательств.
К примеру, Григоренко или, скажем, Амальрика. А дальше я в сценарии указываю «Запись. Тишина номер один».
А потом берет скальпель и делает чудо. Покидает родное судно.
Переводчиком у него работал эмигрант из Борисполя – Леня.
Вижу под углом три четверти – зеленый неопознанный объект… Простите, босс, но это светофор!.. – Хай!
Я запомнил фразу «…Сократить число лагерных убийств на двадцать шесть процентов…» Прошло около часа.
Лишь в нашу эпоху (продолжал Большаков) цензура достигла тотальных масштабов.
Но дома все это происходило как‑то безболезненно. А здесь?.. Ну, ладно, думаю, пора идти. Звоню.
– У Пушкина тоже были долги и неважные отношения с государством. Да и с женой приключилась беда.
Он пригласил бригадира на совещание. Но бригадир сказал – Говори открыто, при свидетелях.
Я такой человек обещал – сделаю… Толик вернется буквально через пять минут… – Но мы хотим выпить сейчас!
«…Еда… Сигареты… Жилье… Марианна на курорте… Нет работы… К родителям обращаться стыдно, а главное бессмысленно…»
Я против таких, как они, страшный антисемитизм испытываю. А ты? Естественно.
На корабле остаются его друзья, его прошлое, его молодость. Мрачный, он идет по набережной Фонтанки.
Как можно любить незнакомого человека?.. – А наши воспитатели его любят, – сказала дочка.
И я стану для всех еще более тяжкой обузой? Поэтому я вынужден был к тебе обратиться…
В будущем Леня собирался открыть магазин ювелирных изделий. Он говорил
Ну и тому подобное. Уже лет десять разукрашиваю я такими арабесками свои еженедельные программы.
Вот бы на Толстикова антисемитизмом пойти! И вообще… На всех партийных…
Не говоря о тяжелом характере… И ничего. Открыли заповедник. Экскурсоводов – сорок человек.
Я спросил – В чем дело? Что такое? Брат ответил
Я – Лу Рамирес. Следую по Шестьдесят четвертой к «Александерсу».
Бала с трагической гримасой произнес – Ты говорил шестьсот? Рэж меня, я согласен!
Лишь в нашу эпоху цензура опирается на мощный и безотказно действующий карательный аппарат.
– На этом я всегда заработаю свою трудовую копейку… Всех учащихся разбили на группы.
Затем, в последний раз оглядевшись, шагнул на ступеньку. Тотчас же из‑за отдаленного пакгауза выбежали двое.
– Послал тут одного деятеля за водкой, и с концами… Какой‑то бардак, а не воинское подразделение.
Заключенные тихо беседовали, курили. Задние ряды уже играли в карты.
И все безумно любят Пушкина… Спрашивается, где вы были раньше?.. И кого вы дружно презираете теперь?..
И видит, бля, парнишка тонет. Моряк, не раздумывая, бросается в ледяную пучину.
Лишь в нашу эпоху борьба с цензурой приравнивается к заговору…
– Тебя посадят в карцер, – сказала Лиза. – А в карцере что, не люди?! Ребенок снова начал плакать.
Буш жевал сухую горькую травинку. Мысли в его голове проносились отрывистые и неспокойные, как телеграммы
Дверь открывает Муся Татарович. Действительно синяк под глазом. К тому же нижняя губа разбита и поцарапан лоб.
– Вероятно, они лучше его знают. – Нет, – сказала дочка, – просто они – воспитатели. А ты всего лишь папа…
Каждому выдали набор инструментов. У каждого на столе была паяльная лампа, тиски и штатив.
– Ладно, – сказал бригадир, – пошли работать. Там видно будет… Теперь мы снова действовали, как в начале.
Все охотно согласились, что Россия – государство будущего, ибо прошлое ее ужасающе, а настоящее туманно.
Ответа на мои вопросы я так и не дождался. Я уснул… А когда проснулся, было около восьми.
– Перестань, – сказал я, – перестань… – Я отблагодарю тебя, – сказал мой дядя, – я завещаю тебе сочинения Ленина.
Один – в распахнутом драповом пальто. Другой – изящный, маленький, в плаще.
Лиза обиделась. Брат показался ей невнимательным и равнодушным. Тетка принимала одно лекарство за другим.
Когда и где он ел в последний раз? Припомнились два куска хлеба в закусочной самообслуживания.
В квадрате «ноль‑один» – зеленая стремительная птица. Вышел на преследование… Догоняю… О, каррам‑ба!
Наконец все дружно решили, что эмиграция – ее достойный филиал.
За эти годы у меня образовалась колоссальнейшая фонотека. Там есть все что угодно.
Ставили ящики на весы. Огибали кладовщицу. Снова клали ящики на весы. Проделывали это три‑четыре раза.
Не успел Большаков закончить, как в проход между рядами шагнула американка средних лет.
Вдоль стен бесшумно передвигались надзиратели. Затем Хуриев объявил – Концерт!
– Не смотри, – говорит. – Я не смотрю. А где он? – Рафка? Убежал куда‑то в расстроенных чувствах.
Потом она стала быстро взрослеть. Задавала трудные вопросы. Вроде бы догадывалась, что я неудачник.
Время свидания истекало. Одного из зеков уводили почти насильно. Он вырывался и кричал
В углу постоянно гудел никелированный кипятильник. Рядом возвышался дубовый стеллаж.
Широкую, мозолистую руку с голубым якорем на запястье… То есть моряк всегда остается моряком, даже если он, бля, на пенсии…»
Но при том обрати внимание… Видишь, четверо сидят, не оборачивайся… Вроде бы натурально сидят, а что‑то меня бесит.
Затем кислые яблоки над оградой чужого сада. Найденная у дороги ванильная сушка.
Сучья и ветки чернели на фоне бледных, пепельно‑серых облаков… Насекомые ожили… Паутина коснулась лица…
– Надька, сблядуешь – убью!
Они бежали рядом, задыхаясь, перегоняя друг друга. Бегущие приблизились. Красноперов узнал Дебоширина и Трюмо.
От жужжания бормашины до криков говорящего попугая.
Это «Боинг Ал Италиа»… – Эй, босс! Я – Фреди Аламо, двенадцать, сорок шесть. Иду по Елоустоун к Джуэл авеню.
Во многих случаях известные деятели эмиграции пошли на компромисс ради общественного единства.
Отнеси их в макулатуру и поменяй на «Буратино»… Но сначала задуши меня. – Перестань, – сказал я.
И лишь затем уносили ящики в склад. Кавказец наш снова повеселел. С платформы опять доносилось
– Может, – спрашиваю, – в госпиталь тебя отвезти? – Не стоит. Я все это косметикой замажу. – Тогда звони в полицию.
Там в специальных коробках хранились работы бывших учащихся. Они показались Марусе безвкусными.
Сначала незнакомый зек прочитал две басни Крылова. Изображая стрекозу, он разворачивал бумажный веер.
Рискуя жизнью, вытаскивает паренька… Конец такой „Навсегда запомнил Витька эту руку.
Иногда спрашивала – Что же тебя все не печатают? – Не хотят. – А ты напиши про собаку.
Разыщу и покалечу, как мартышку… Это я гарантирую… И помни, сука, Вовик тебя любит!..
Я встал, чувствуя тяжесть намокшей одежды. Спички отсырели. Деньги тоже.
Зеленый помидор, обнаруженный в киоске «Союзпечати»…
– Кругом злоба и глупость, – сказал мой дядя, – правды нет… – Успокойся.
– Черт возьми, – прокричал Дебоширин, – едва не опоздали! – Я кепи уронил, – сказал Трюмо, – но это пустяки.
– Долой цензуру, – крикнула она, – в России и на Западе! И затем – Вы говорили о Пастернаке и Булгакове.
Это была радиопередача о мужественном хореографе из Черновиц, который сохранил на Западе верность любимой профессии.
Преследую двух чудных филиппинок. Жду вас, босс!.. Что?.. Попугай? Тогда меняю курс на запад…
– Зачем? Подумаешь, событие – испанец дал кому‑то в глаз. Вот если бы он меня зарезал или пристрелил.
Переключаясь на муравья, размахивал воображаемой лопатой.
Какой‑то Барри Льюис выковал из серебра миниатюрный детородный орган… В каждой группе был преподаватель.
– Пора идти, – сказал я, – время. Тетка отвернулась. Лиза укачивала маленькую. – А водка? – сказал мой брат.
Видимо, дочке казалось, что про собаку я напишу – гениально. Тогда я придумал сказку
Да, говорю, это бы неплохо… Только не кричи. Наш бы сидел в блевотине окей!
А главное – их оставалось мало, шесть рублей. Мысль о водке надвигалась как туча… Идти через турбазу я не хотел.
Сионист Гурфинкель признал, что в эпоху культа личности были репрессированы не только евреи.
Надеюсь, его поднимет хороший человек. – Друзья мои! – начал Красноперов. Волнение мешало ему говорить.
– Выпейте, – говорю, – сами. – Я хотел с тобой. – Не стоит, брат, какое тут питье?..
Я подару вам хрызантему И мою пэрвую любов… Прошло еще минут сорок. Бригадир остановил работу.
Со мной произошла абсолютно такая же история.
– Знаешь, отчего я мучаюсь? – продолжал он. – Когда мы жили в Новороссийске, там был забор.
«В некотором царстве жил‑был художник. Вызывает его король и говорит – Нарисуй мне картину.
– Тогда, – говорю, – можно уже и не звонить. – Бессмысленно, – повторила Муся.
Потоцкий сочинял один рассказ в день. У него вышла книга. Она называлась «Счастье трудных дорог».
Час спустя все магистрали Форест‑Хиллса были полностью охвачены дозорами. Отчеты поступали беспрерывно – Босс!
Лебеди скользили по воде, как два огромных черных букета. Пища доставалась им без видимых усилий.
Там в эти часы слонялись методисты и экскурсоводы.
– Как знаешь… А этого сверхсрочника я все равно приморю. Для меня главное в человеке – ответственность…
Мой лучший роман «Вернись, сперматозоид!» подвергся нападкам цензуры.
За это Большаков согласился признать, что не одни лишь евреи делали революцию.
Потом завбаней Тарасюк жонглировал электрическими лампочками. Их становилось все больше.
От звука полицейской сирены до нетрезвых рыданий художника Елисеенко. Когда‑то я даже записал скрип протеза.
Прощание было недолгим. Трюмо подарил Красноперову ржавый гвоздь.
Марусе достался пан Венчислав Глинский, беженец из Кракова. Он целыми днями курил, роняя пепел себе на брюки.
– Может, посадят его суток на двенадцать? Ради профилактики? – За что? За драку?
Я тебе хорошо заплачу. – Что я должен нарисовать? – спросил художник.
Каждый из них мог затеять профессиональный разговор о директоре лицея – Егоре Антоновиче Энгельгардте.
Те два мудозвона у окна разоряются нормально! А эти тихо сидят, но я почему‑то злюсь.
– Это необычный гвоздь, – сказал Трюмо, – это – личная вещь Бунина.
Были, разумеется, споры и даже конфликты. За Эрдмана вступились Литвинский и Шагин. В частности, Шагин заметил
В конце Тарасюк подбросил их одновременно.
Высокий коричневый забор. Я каждый день проходил мимо этого забора. А что было внутри, не знаю. Не спросил.
Каждую секунду резко опускались вниз точеные маленькие головы на изогнутых шеях… Буш думал о еде.
Мне пришлось обогнуть турбазу и выбираться на дорогу лесом. Идти через монастырский двор я тоже побоялся.
Этим гвоздем Бунин нацарапал слово «жопа» под окнами Мережковского.
Занятий фактически не было. Каждый делал все, что ему хотелось.
– Все, что угодно, – ответил король, – за исключением маленькой серой букашки.
Более того, в моей фонотеке есть даже звук поцелуя. Это исторический, вернее – доисторический поцелуй.
Его отказались приобрести две школьные библиотеки в Коннектикуте и на Аляске.
Вдруг появился Толик с бутылкой. Было заметно, что он спешил. – Вот, – говорит, – рупь тридцать сдачи.
Ее доброжелательно рецензировали, мягко указывая на захолустное происхождение автора.
В этом сумасшедшем городе Нью‑Йорке?! Да здесь в тюрьму попасть куда сложнее, чем на Марс или Юпитер!
Затем оттянул на животе резинку, и лампочки попадали в сатиновые шаровары.
Может, потому, что живут хорошо. Так ведь и я бы жил не хуже. Если бы не водяра проклятая.
Оно зеленое и лает! Думаю, что это крашеная такса!.. – Босс! Я задержал его и посадил в багажник.
Бунина рассердило, что Дмитрий Сергеевич прославляет Муссолини. Дебоширин тоже сделал Красноперову подарок.
Одни паяли, другие сверлили, третьи вырезали фигурки из жести. Среди учащихся было несколько чернокожих.
Я не думал, что это важно… Как бессмысленно и глупо прожита жизнь! Значит, ты отказываешься?
Поскольку целуются – кто бы вы думали? – Максимов и Синявский.
Предлагаю создать международную ассоциацию жертв цензуры!..
Мысли его становились все короче «…Лебедь… Птица… Дичь…»
Кладовщица вытащила термос из‑за пазухи. Мы вышли на платформу. Бала раскрыл еще одну пачку «Казбека».
– А все остальное – можно?! – поразился художник. – Ну, конечно. Все, кроме маленькой серой букашки.
Для этого здесь надо минимум сто человек угробить. Причем желательно из высшего начальства.
Вручил ему последний номер газеты «Известия».
Сама атмосфера монастыря невыносима для похмельного человека. Так что и под гору я спустился лесной дорогой.
Они часами слушали музыку, покачиваясь на табуретках. Возле каждого на полу стоял транзистор.
– Еще вчера ты с Левой Эрдманом дружила. А сегодня Лева Эрдман – дерьмо. Завтра ты и обо мне скажешь, что я дерьмо.
– Так, чтобы я не видел, ребята, – сказал дежурный, протягивая Боре эмалированную кружку.
Крупный говорящий попугай. Конкретно, говорит, что он – Моргулис… – Босс! Как насчет павлина?.. Что?
Затем лейтенант Родичев прочитал стихотворение Маяковского. Он расставил ноги и пытался говорить басом.
Между прочим, куда хозяева задевались?.. Один майор говорил другому Необходима шкала ценностей, Витя.
Стасик решил покинуть Чебоксары. Ему хотелось расправить крылья. Он переехал в Ленинград.
Запись была осуществлена в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.
И тут зов предков отозвался в Буше легкой нервической дрожью.
Вернее, обрывистой тропкой. Полегче мне стало лишь у крыльца ресторана «Витязь».
– Не вернется, – шепнул сидящий позади меня Гурфинкель. – Кто? – Сперматозоид, – ответил Гурфинкель.
Бригадир говорит – Десять тонн нарисовали. И затем, обращаясь к восточному человеку
Из зоосекшн в Медоу‑парке… Слухи у нас распространяются быстро.
Здесь очередь в тюрягу, я думаю, примерно лет на сорок. А ты говоришь – посадят… Главное, не беспокойся.
Там была помещена заметка Дебоширина о росте в мире капитала цен на яхты. У Красноперова сжалось горло.
Иногда Маруся ощущала странный запах. Переводчик Леня объяснил ей, что это марихуана.
За некоторое время до исторического разрыва почвенников с либералами.
– Перестань, – сказал я. Дядя отвернулся и замолчал. Через две недели он выздоровел. – Болван! – кричал мой дядя.
На фоне местных алкашей я выглядел педантом. Дверь была распахнута и подперта силикатным кирпичом.
Он взбежал по трапу и махнул рукой. Затем, нагнувшись, исчез в дверях салона.
Дарья Владимировна охотно согласилась – Возможно, и скажу. Но скажу, можешь быть уверен, прямо в глаза.
Я все это сейчас подретуширую… Я огляделся. Марусино жилище уже не казалось таким пустым и заброшенным.
Его сменил рецидивист Шушаня, который без аккомпанемента исполнил «Цыганочку».
В прихожей у зеркала красовалась нелепая деревянная фигура – творение отставного майора Гольдштейна.
Брат ее живо наполнил. И каждый сделал по глотку. В том числе – зеки, их родные, надзиратели и сверхсрочники.
Художник уехал домой. Прошел год, второй, третий. Король забеспокоился. Он приказал разыскать художника.
На симпозиуме оба течения были представлены равным количеством единомышленников.
Марусиным соседом был китаец, тихий и приветливый. Он скручивал из медной проволоки тонкую косичку.
Полюбил ресторан «Европа» и двух манекенщиц. В Ленинграде к его сочинениям отнеслись прохладно.
– Ты сказал – шестьсот? – Я не сказал – шестьсот. Ты сказал – шестьсот. Ты взял меня за горло…
К девяти часам на трассу выехали Баранов, Еселевский и Перцович. Следом поспешил Евсей Рубинчик в «Олдсмобиле».
– Кланяйтесь русским березам, – выкрикнул Дебоширин, – помните, у Есенина?..
На медной табличке было указано Гольдштейн Абрам Саулович. И далее в кавычках «Россиянин».
Истинная шкала ценностей. Плюс точка отсчета. А без шкалы ценностей и точки отсчета, сам посуди…
Когда ему хлопали, он воскликнул – Жаль, сапоги лакшовые, не тот эффект!..
В углу я заметил стереоустановку. По бокам от нее стояли два вельветовых кресла. Напротив – диван.
Маруся занялась тем же самым. Потом она вырезала из жести букву М. Обработала напильником края.
В глазах его загорелись отблески первобытных костров.
И сам дежурный… Один небритый татуированный зек, поднимая кружку, сказал – За нашу великую родину!
Фигура россиянина напоминала одновременно Мефистофеля и Бабу Ягу.
– Ты не хочешь понять! Идея коммунизма, скомпрометированная бездарными адептами, по‑прежнему гениальна!
– Я бы не вернулся. Ни при каких обстоятельствах. Доклад литературоведа Эрдмана назывался «Завтрашняя свобода».
Проделала специальное отверстие для цепочки. Вроде бы получился кулон.
Шагин подумал и говорит – Этого‑то я и опасаюсь. На одном из заседаний вспомнили про Сахарова и Елену Боннэр.
– Не важно, – сказал бригадир, – я передумал. Теперь я говорю – восемьсот.
Пивоваров на своем рефрижератор‑траке. Аркаша Лернер на зеленой «волве».
Деревянный шлем был выкрашен серебристой гуашью. У буфетной стойки толпилось человек восемь.
Но его последние слова растворились в грохоте мотора. Крылатая тень, не оставив следа, пронеслась над землей.
Он спросил – Где же обещанная картина? Художник опустил голову. – Отвечай, – приказал король.
Китаец взглянул и одобрительно помахал ей рукой. У Маруси за спиной остановился пан Венчислав.
Другой по‑прежнему возражал Есть факт, Коля! А факт есть факт, как его ни поворачивай.
Потом объявили нарядчика Логинова «в сопровождении гитары». Он вышел, поклонился, тронул струны и запел
Недаром коммунистическую идеологию разделяют миллионы людей!..
На прилавок беззвучно опускались мятые рубли. Мелочь звонко падала в блюдечко с отбитым краем.
У стены – трехколесный велосипед. Занавески на окнах… Я сказал Марусе – Дверь запри как следует. – Бесполезно.
В первый же день они категорически размежевались. Причем даже внешне они были совершенно разные.
Речь шла о так называемой внутренней свободе, которая является уделом поистине творческой личности.
Стереотипы здесь были повыше. Полная бездарность не оплачивалась. Талант настораживал.
За лично товарища Сталина! За победу над фашистской Германией! Из всех наземных орудий – бабах!..
Несколько секунд он молчал, затем раздельно выговорил – Прима!
Две‑три компании расположились в зале у стены. Там возбужденно жестикулировали, кашляли и смеялись.
Это тебе, батя, штраф за несговорчивость. Глаза бригадира зло и угрожающе сузились.
Цыганка с картами, глаза упрямые, Монисто древнее и нитка бус. Хотел судьбу пытать бубновой дамою,
Заговорили о ее судьбе. (Сахаров тогда находился в Горьком.) Решили направить петицию советским властям.
– Кто ее разделяет?! – говорил я. – Да ни один здравомыслящий человек!.. – Значит, не разделяют? – багровел дядя.
И уронил Марусе на рукав бесцветный столбик пепла… В четверг Маруся получила семьдесят три доллара.
Лемкус на разбитом мотоцикле «Харлей Дэвидсон», который выдала ему баптистская община.
Транзит На следующий день Красноперов шел по Ленинграду. В мутной, как рассол, Фонтанке тесно плавали листья.
Факт это реальность, Коля! То есть нечто фактическое… Девочка со звоном уронила чайную ложку.
Что‑то вроде стипендии.
– Я тоже на хорошем счету. Иза все чаще приглашает меня на ланч. В сентябре подарила мне духи. Вернее, одеколон.
Эрдману задавали вопросы. Молодой американец, по виду учащийся юридической или зубоврачебной школы, сказал
У него есть ключ. Еще, думаю, не легче… – Он тебе хоть помогает материально? – Более или менее.
Это были рабочие турбазы, санитары психбольницы и конюхи леспромхоза.
За идею превосходящего меньшинства. За гениальное однообразие четко вылепленных моделей.
– Я не могу ее написать, – сказал художник. – Почему? Наступила долгая пауза. Затем художник ответил
Почвенники щеголяли в двубортных костюмах, синтетических галстуках и ботинках на литой резине.
На эти деньги она купила Левушке заводной мотоцикл, сестре – цветы, а Фиме – полгаллона виски.
– Не разделяют и молчат? Значит, все кругом лицемеры?!.
По отдельности выпивала местная интеллигенция – киномеханик, реставратор, затейник.
Да снова выпал мне пиковый туз. Зачем же ты, судьба моя несчастная, Опять ведешь меня дорогой слез?
Оставшиеся сорок долларов предназначались на хозяйство. Лора брать деньги не хотела. Маруся настаивала
Либералы были преимущественно в джинсах, свитерах и замшевых куртках.
Родители тихо произнесли что‑то укоризненное. Мальчик взглянул на часы…
Лицом к стене расположился незнакомый парень в зеленой бобочке и отечественных джинсах.
Гениальность порождала ужас. Наиболее рентабельными казались – «явные литературные способности».
Красноперов шел по набережной с тяжелым чемоданом. Мимо проплывали газеты на фанерных стендах.
Потребовать, чтобы Елену Георгиевну выпустили на Запад. Вдруг Большаков сказал – Почему бы ей не сесть в тюрьму?!
– Я думаю только о серой букашке…» – Ты поняла, что я хотел сказать? – Да. – Что же ты поняла?
– Я же вам и так должна большую сумму. – Заработаешь, – говорил Фима, – отдашь с процентами…
Восточный человек побагровел – Слушай, нет таких денег! – Есть, – сказал бригадир. И добавил
Он вообще‑то добрый. Всякое барахло покупает. Особенно для Левки. Испанцы, видно, к маленьким неравнодушны.
Рыжеватые кудри его лежали на плечах. Подошла моя очередь у стойки. Я ощущал знакомую похмельную дрожь.
– Идеологию вовсе не обязательно разделять, – говорил я, – ее либо принимают, либо не принимают.
– Истинной свободы нет в России. Истинной свободы нет в Америке. Так в чем же разница?
Возникла буфетчица с локонами цвета половой мастики. За ней официант с подносом.
– Цена не имеет значения. Дело в принципе… – Она меня ценит. – Не сомневаюсь… Мы, кажется, проехали тоннель.
Рано утром Маруся бежала к остановке сабвея. Дальше – около часа в грохочущем, страшном подземном Нью‑Йорке.
Все сидят, а она чем же лучше других?! Оттянула бы годика три‑четыре.
Под намокшей курткой билась измученная сирая душа… Шесть рублей нужно было использовать оптимально.
Караваев и Зарецкий выставили пешие дозоры. Публицист Зарецкий нес огромный транспарант
Почвенники добросовестно сидели в аудитории. Либералы в основном бродили по коридорам.
– И еще – к блондинкам. – Уж это точно! Рафа в этом смысле – настоящий пионер! – Не понял?
Ежедневная порция страха. Нью‑Йорк был для Маруси происшествием, концертом, зрелищем.
Какие‑то случайные фразы, отдельные реплики… «Перламутровая головка чеснока…», «Парафиновые ноги стюардессы…».
Колючка ржавая, решетка частая, Вагон столыпинский и шум колес…
Растянуть их на длительный срок. Я взял бутылку портвейна и две шоколадные конфеты.
– Видно, он хорошо ее знал. – Кого? – Букашку… Затем наша дочка ходила в школу. Училась довольно прилично.
Обесцвеченные дождями фасады. Унылые деревья в скверах. Зеленые скамейки. Головные уборы, ларьки, витрины.
Ты не обратила внимания? – Я об этом не думала. – О’кей, направление верное. Потратим лишних три минуты.
Конечно, обиделся Жбанков, евреи всегда первые… Затем он подошел к стойке.
Шумный торговый перекресток вдруг распался на овощную лавку, кафетерий, страховое агентство и деликатесный магазин.
Это как тюрьма нравится не нравится – сиди… – Болван! – кричал мой дядя. – Власовец, фарцовщик!..
Почвенники испытывали взаимное отвращение, но действовали сообща.
Вызвала бы повышенный международный резонанс. Все закричали – Но ведь она больная и старая женщина!
Все это можно было повторить трижды. Еще и на сигареты оставалось копеек двадцать. Я сел к окну.
Затем я полюбил джаз шестидесятых годов, сдержанный и надломленный. Полюбил его за непосредственность.
– Вроде Павлика Морозова. Всегда готов! Одна мечта поддать – и в койку!
Городом он стал лишь месяц или два спустя. Постепенно из хаоса начали выступать фигуры, краски, звуки.
Эрдман не без раздражения ответил – Разница существенная.
У Потоцкого не было явных способностей. Что‑то мерцало в его сочинениях, проскальзывало, брезжило.
Хотя ярких способностей не обнаруживала. Сперва я огорчался. А потом успокоился.
– Пошли работать. И мы снова проносили ящики, не взвешивая. Снова Бала мрачно напевал, гуляя вдоль платформы
У изголовья его висел небольшой портрет Солженицына. Когда приходили гости, дядя его снимал…
Логинову долго хлопали и просили спеть на «бис». Однако замполит был против. Он вышел и сказал
Череда автомобилей на бульваре превратилась в стоянку такси.
Либералы были связаны взаимным расположением, но гуляли поодиночке.
– Будь повнимательнее… К этому времени стемнело. Огни реклам светили назойливее и ярче.
Теперь уже можно было не спешить. За окном двое цыган выгружали из машины ящики с хлебом.
Я иногда думаю, не худо бы его к турбине присоединить!
«Ловите попугая и Ефима Друкера!» А на вопрос – при чем здесь Друкер, разъяснял
Ящики из‑под картошки. Мечты, надежды, грустные воспоминания… Красноперов шел и думал «Это все! Прощай, Франция!
Запах горячего хлеба стал неотделим от пестрой вывески «Бекери».
Большаков объяснил – Вот и прекрасно. Если она умрет в тюрьме, резонанс будет еще сильнее.
Однако явных способностей не было. Издавать его перестали.
Устремился в гору почтальон на своем мопеде. Бездомные собаки катались в пыли. Я приступил к делу.
Бутылочку водки, естественно… И чего‑нибудь легонького, типа на брудершафт… Мы чокнулись, выпили.
За убедительное, чуждое ханжеству возрождение соборных переживаний. За прозорливость к шансам гадкого утенка.
Почвенники ждали Синявского, чтобы дезавуировать его в глазах американцев.
Я несчастный Измаил, На копейку бэдный…
У талантливых – одни несчастья в жизни… Катина жизнь протекала без особых драм. В школе ее не обижали.
Образовалась связь между толпой ребятишек и кирпичной двухэтажной школой…
Прощайте, дома и легенды. Звон гитары и умытые ветром площади.
– Он должен был издать мою работу «Секс при тоталитаризме». Вот уже три года я пытаюсь изловить его…
Здесь ты произнес все это и благополучно уедешь домой на собственной машине.
– Как говорится, хорошего понемножку… Затем поправил ремень, дождался тишины и выкрикнул
Чтобы энергия такая зря не пропадала… А в смысле денег он не жадный. Кино, театры, рестораны – это запросто.
Теперь Алик и Лора двигались пустынными улицами. Тротуары были завалены мусором.
То, что прощалось захолустному новичку, раздражало в столичном литераторе.
Изредка поезд тормозил, Жбанков придерживал бутылку. Потом вторую.
Ей хотелось быть такой же небрежной, уверенной, ловкой, как чернокожие юноши в рваных фуфайках или старухи под зонтиками.
Занятно, что Ефим Г. Друкер тоже патрулировал одну из магистралей. Но – вдали от Караваева с Зарецким…
За глубокий, выстраданный оптимизм… У меня появились знакомые американцы.
Затем он не выдержал и сказал бригадиру – Рэж меня – я согласен плачу восемьсот!
Это повторялось снова и снова. Дядя заболевал, потом выздоравливал. Мы ссорились. Потом мирились. Шли годы.
Веселые устрицы и тихий шепот Софи… Прощай, иная жизнь! Меня ждут неприятности и заботы». Чуть подробнее
Нью‑Йорк внушал Марусе чувство раздражения и страха.
В положительном смысле отметил – руки не трясутся. Уже хорошо…
Я был в детстве гораздо застенчивее. Все же у нее имелся полный комплект родителей. К тому же – бабушка и собака.
Однако на хозяйство сотню дать – жалеет. Или, скорее всего, не догадывается. А мне ведь надо за квартиру платить…
Рев стоял над Форест‑Хиллсом – Ловите попугая! Ловите попугая! Ловите попугая!..
В библиотеке Сент‑Джонс обсуждалось коллективное послание Нэнси Рейган. Сути этого послания я так и не уяснил.
– Революционная пьеса «Кремлевские звезды». Роли исполняют заключенные усть‑вымского лагпункта.
Наконец он возбудился, порозовел и стал довольно обременителен.
А москвича или ленинградца еще недавно увезли бы в казенном транспорте.
Маруся переоделась, заслонившись кухонной дверью. – Хочешь кофе?
Почему решили обратиться именно к ней? Почему не к самому мистеру Рейгану?
Заботы в жизни Красноперова принимали нередко фантастический, даже безумный характер.
Стасик запил, и не в «Европе», а в подвалах у художников. И не с манекенщицами, а со знакомой коридорной.
Либералы поджидали Максимова и, в общем, с такой же целью. Почвенники употребляли выражения с былинным оттенком.
Я любил независимость их поведения, элегантную небрежность манер. Я любил их пренебрежение к условным нормам.
Ей хотелось достичь равнодушия к шуму транзисторов и аммиачному зловонию сабвея.
Тем временем Маруся накормила Левушку. Включила телевизор.
Около магазинов было развешано дешевое тряпье. Возле баров толпились подозрительные личности.
– Нет, спасибо… Чем он вообще занимается? – спрашиваю. – Понятия не имею. – Ну а все‑таки? – Что‑то продает.
Владимир Ильич Ленин – заключенный Гурин. Феликс Эдмундович Дзержинский – заключенный Цуриков.
Однажды наш герой приобрел себе кальсоны. Заурядные румынские кальсоны фирмы «Партизан».
Ко мне дочка относилась хорошо. Немного сочувствия, немного презрения. (Ведь я не умел чинить электричество.
Дед, кричал он, я же работаю с телевиком! Понимаешь, с телевиком! Я художник от природы!
Такие, допустим, как «паче чаяния» или «ничтоже сумняшеся». И еще «с энергией, достойной лучшего применения».
Бурной реакции в обоих случаях не предвиделось. Эмигранты желали Нэнси Рейган доброго здоровья.
Ей хотелось возненавидеть этот город так просто и уверенно, как можно ненавидеть лишь одну себя…
И опять мы по три раза клали ящики на весы. Снова бегали вокруг кладовщицы. Снова Бала напевал
Казалось бы, ну что особенного? Голубые кальсоны с белыми пуговками. И сначала все было хорошо.
Прямоту и однозначность в разговоре. Мне нравились даже их узковатые пиджаки… Наконец я приехал.
А может, что‑то покупает. Вроде бы учился где‑то месяц или два… Короче, не Спиноза.
(Теперь она продавала фрукты с лотка…) Так он пьянствовал года четыре. Год отсидел за бродяжничество.
И не домой, а в камеру предварительного заключения. Затем произошла еще одна сенсационная встреча.
Но затем, в ходе стирки, пуговицы утратили форму. Филолог маникюрными ножницами подровнял их края.
Маруся завидовала детям, нищим, полисменам – всем, кто ощущал себя частью этого города.
Пытаюсь разобраться в этой жизни. Что‑то делать, предпринимать… Увы, мои прогнозы оказались верными.
Он совсем постарел. Не мог ходить. Я был к нему очень привязан…
А снимаю всякое фуфло. Рожи в объектив не помещаются. Снимал тут одного. Орденов килограммов на восемь.
Впереди у меня – развод, долги, литературный крах… Но есть вот эти загадочные цыгане с хлебом… Две темнолицые старухи возле поликлиники… Сыроватый остывающий денек… Вино, свободная минута, родина…
Разодетый и похожий на хорошенькую барышню Майкл Джексон тонким голосом выкрикивал Я лечу сквозь тучи,
Либералы же использовали современные формулировки типа «За такие вещи бьют по физиономии!» Или «Поцелуйтесь с Риббентропом!» А также «Сахаров вам этого не простит».
Коридорная (она же – работник торговли) покинула его. То ли он избил ее, то ли обокрал…
Ну, и мало зарабатывал…) Как все ленинградские школьники, она была довольно развитой.
Выражали удовлетворение ее общественной деятельностью. А главное, заклинали ее оберегать и лелеять мужа.
Очередная стирка – новое разочарование. Пуговицы вновь стали неровными, как блины. Красноперов их снова постриг.
Я подару вам хрызантему… И опять бригадир Мищук сказал ему – Я передумал, мы хотим тысячу.
В основном чернокожие и латиноамериканцы. Лора почувствовала себя неуютно. Ей больше не хотелось в театр.
Она завидовала даже пану Глинскому, который спал в метро и не боялся черных хулиганов.
Вот что я уяснил Положение русского литератора на Западе можно считать двойственным.
Наконец пуговицы смылись окончательно.
«На радость, – именно так было сформулировано, – всего прогрессивного человечества».
И Бала хватался за голову. И шестнадцать тонн опять превращались в девять. А потом – в четырнадцать.
А также «Солженицын вас за это не похвалит». Почвенники запасали спиртное на вечер.
Я мчусь сквозь годы… Что может быть лучше Дурной погоды?!. С улицы долетали крики латиноамериканских мальчишек.
Блестят, отсвечивают, как против солнца… Замудохался, ты себе не представляешь!
Составил это нелепое письмо таинственный религиозный деятель Лемкус.
Портвейн распространялся доброй вестью, окрашивая мир тонами нежности и снисхождения.
А после этого – в две с четвертью. А потом опять наконец – в шестнадцать тонн.
Ей было известно мое отношение к властям. Если по телевидению выступал Брежнев, Катя следила за моей реакцией…
Причем держали его не в холодильниках, а между оконными рамами.
Спрашивает, например, меня «Откуда ты приехала?» – «Из Ленинграда».
Его одежда превратилась в лохмотья. Товарищи перестали одалживать рубли и уже не дарили бросовых штанов.
Ей хотелось быть дома и смотреть телевизор. Ей хотелось пить коктейль и слушать музыку. И тут она расслышала
А выписали шесть рублей за снимок! Шесть рублей!
Обстоятельства его жизни необычайно выигрышны. И наряду с этим – весьма плачевны. Начнем с плохого.
Он говорил, что коммунисты в десять раз страшнее… От метро до ювелирных курсов – триста восемьдесят пять шагов.
И тогда Красноперов был вынужден пришить себе новые, железные, от сохранившейся армейской гимнастерки.
И с платформы доносилось знакомое Я подару вам хрызантему…
Купеческая дочь Полина – работница АХЧ Лебедева Тамара Евгеньевна… Итак, Москва, тысяча девятьсот восемнадцатый год…
Уже третья за этот день. Бывший прокурор Гуляев выступал с докладом «Конституция новой России».
Он же раньше других скрепил его витиеватой кучерявой подписью. Собравшиеся выслушали ничтожный текст без эмоций.
Левушка стоял перед зеркалом в Марусиных пляжных очках. На кухне потрескивал тостер.
Среди либералов было много выпивших уже на первом заседании.
Что стоило ему немалых трудов. Тротуар и мостовая Опустив голову, шел Красноперов, нес тяжелый чемодан.
Иногда, если Маруся почти бежит, триста восемьдесят.
А еще через пять минут звучали уже другие и тоже надоевшие слова Я несчастный Измаил…
Как я уже говорил, биография моего дяди отражает историю нашего государства… Нашей любимой и ужасной страны…
Сунулись бы к Айвазовскому, мол, рисуй нам бурлаков за шестерик… Я ведь художник… Был уже первый час.
Рядового автора литература прокормить не может.
Почвенники не владели английским и заявляли об этом с гордостью.
Вы слушаете «Пионерскую зорьку»… У микрофона – волосатый человек Евстихеев… Его слова звучат достойной отповедью ястребам из Пентагона…
Молча проголосовали – за. Один лишь Шагин мрачновато произнес – Вы путаете эту даму с Крупской.
– Неужели мы заехали в Гарлем? – Не может быть! – Боюсь, что это так. Только что мы ехали по Ленокс.
Триста восемьдесят шагов сквозь разноцветную, праздную, горланящую толпу.
Начинало темнеть, когда бригадир сказал в последний раз – Мое окончательное слово – тысяча шестьсот.
Потом мой дядя все же умер. Жаль… А мне не дает покоя высокий коричневый забор… Глава седьмая
Вдруг дорогу ему преградила толпа. Теснились женщины в старой одежде.
Она говорила мне – Зачем ты ходишь раздетый? Видимо, я был ей физически неприятен. Может, так и должно быть.
Милиция снова грозила тюрьмой за нарушение паспортного режима. Кто‑то надоумил его поехать в заповедник.
Либералы тоже не владели английским и стыдились этого.
Красноармеец Тимофей – заключенный Чмыхалов. Хуриев, пятясь, удалился.
Из уборной доносился запах водорослей. Муся вынула из холодильника бутылку рома и подумала
Я с трудом отвел Жбанкова в купе. С величайшим трудом уложил. Протянул ему таблетку аспирина.
Впереди – Сто двадцать первая улица. Мы чуть выше Центрального парка. Посмотри вокруг, атмосфера говорит за себя.
С раннего детства мое воспитание было политически тенденциозным. Мать, например, глубоко презирала Сталина.
Подзаголовок гласил «Правовые основы будущего демократического государства».
В облаках бензиновой гари, табачного дыма и запаха уличных жаровен.
Шумно переговаривались мужчины в телогрейках. Дети ползали среди галош.
К часу дня я перестал вести записи и спрятал магнитофон. Оставались еще какие‑то фантастические выборы.
Сквозь общий гул неожиданно донеслось – Говорит Москва! Говорит Москва! Я огляделся.
Причем сейчас, вот здесь, наличными… Отвечай, чингисхан, только сразу – годится?
– «А, говорит, знаю, это в Польше…» Как‑то раз вижу, газету читает. Маруся налила себе кофе и продолжала
Детям свойственна такого рода антипатия. (Родителям – никогда.) У нее стал портиться характер.
Вместе с тем между почвенниками и либералами было немало общего.
Писатели работают сторожами, официантами, лифтерами, водителями такси.
А так – я мог лететь домой ближайшим рейсом. С Тасей я простился. Так и сказал ей утром
На просцениум вынесли стул и голубую фанерную тумбу.
Стасик воспрянул духом. Подготовился. Стал водить экскурсии. Причем водил неплохо.
Мимо захламленных тротуаров и ослепительных безвкусных витрин.