rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Я Ильвеса в глаза не видел. Надо что‑то предпринять, говорю.
…На протяжении всего разговора я испытывал странное ощущение. Что‑то в редакторе казалось мне необычным.
Брежнева мой дядя не любил. Брежнев казался ему временным явлением (что не подтвердилось)…
У меня с отдельной точки зек катапультировался. Вывел я бригаду сантехников на отдельную точку.
Ружейный парк охраняло шестеро надежных сверхсрочников.
Его экскурсии были насыщены внезапными параллелями, ослепительными гипотезами, редкими архивными справками и цитатами на шести языках.
(Счет за телефон, как видно, оплатила.) – Катастрофа! – Что случилось? – Все пропало! Этого я не переживу!
Пока не ощутил, что я дома. Я позвонил друзьям.
Я произнес что‑то невнятное. – И я, – сказала Таня… Автобус тронулся, быстро свернул за угол.
Поставил конвоира. Отлучился за маленькой. Возвращаюсь – нет одного зека.
Еще чего, сказал Быковер, а прямая трансляция? Но это же бог знает что!
Да еще в незнакомом американском городе. Летом. Телефон безмолвствует. Холодный душ в твоем распоряжении.
Воспринял его как прогрессивно мыслящего иностранца. Хорошо, сказал полковник, допустим.
– Нарисовать – это сделать фокус. – А что значит – вилы? – поинтересовался Лебедев.
И вновь стал посылать мистеру Фогельсону заметки о людях труда. И вновь мистер Фогельсон их отвергал.
Ладно, говорю, я ведь только спросил… Раздались частые гудки. Теппе сочувственно поглядел на меня.
Политика тебя не волновала. Материально ты была устроена. От антисемитизма страдать не могла…
В последние годы жизни он был чуть ли не диссидентом. Но диссидентом умеренным. Власова не признавал.
Возле продовольственной кладовой дежурил старшина. На доске объявлений вывесили приказ
И тут я осознал, что дело в прорехе. Она как бы уравняла нас. Устранила его номенклатурное превосходство.
Через минуту алый борт его промелькнул среди деревьев возле Луговки. Я заглянул в бюро.
Пристегнули зека к верхушке монтажным ремнем – и отпустили. А зек в полете расстегнулся – и с концами.
И ласково потрогал ее округлое колено. – Ноу, – сказала Муся. И прикрыла его рукой свою ладонь.
Обязанностей никаких. Можно курить, роняя пепел на одеяло. Можно не запираться в уборной.
– В чем дело? Рафа? Левушка? Скажи мне, что произошло?! Она заплакала, и я совсем перепугался.
Солженицына уважал выборочно. Брежневу мой дядя посылал анонимные записки.
Я спрашивал – так где же наконец печататься рабочему человеку? В ответ – гробовое молчание.
Улетел чуть не за переезд. Однако малость не рассчитал. Надеялся в снег приземлиться у лесобиржи.
Что требуется от экскурсовода? Яркий впечатляющий рассказ. И больше ничего. Рассказывать Митрофанов умел.
Пойду взгляну, сказал Альтмяэ. Отошел, вернулся и говорит Действительно, не Ильвес. Но сходство есть…
А получилось, что угодил во двор райвоенкомата… И еще – такая чисто литературная деталь.
– Вилы, – сказал бригадир, – это тюрьма. И добавил – Чему только их в университете обучают?!
Поставила нас на одну доску. Я убедился, что мы похожи.
«Об усилении воинской бдительности по случаю юбилея».
И все‑таки случай для вас неприятный. Крайне неприятный. Пятно на вашей журналистской репутации.
Я был уверен – стоит оказаться дома, и все, конечно, захотят пожать мне руку. Но Куприянов был в отъезде.
Моя группа из Киева прибывала в двенадцать. Пришлось вернуться домой. На столе я увидел Танины шпильки.
– Муська, – говорю ей, – успокойся! Что такое? Все на свете поправимо… А она рыдает и не может говорить.
Можно ходить по ковру босиком. Рестораны и бары открыты. Деньги есть.
– Этого мне только не хватало! – Так в чем же дело? – Да ни в чем. Уехала, и все. Тебя хотела повидать… И Фиму…
– Вай нот? – спросил латиноамериканец. И потянулся к вырезу на ее блузке. – Ноу. Она переложила его руку на колено.
Не подходит, говорю. У меня сразу же возникли сомнения, но я промолчал. А, ладно… Хотите кофе?
А как же родные и близкие? спрашиваю.
Его экскурсии продолжались вдвое дольше обычных. Иногда туристы падали в обморок от напряжения.
Теперь мистер Фогельсон перебрался в Америку. Я развелся с четвертой женой и приехал в Лос‑Анджелес.
К трем часам заключенных собрали на площадке возле шестого барака.
Хотя такие, как Маруся, плачут раз в сто лет. И то притворно…
– Не тюрьма, – радостно поправил его грузчик с бородой, – а вышка. И затем добавил, почти ликуя
Когда его брали, он военкома за нос укусил… Я познакомил Дерябина с моим братом.
Были, конечно, и сложности. Митрофанов ленился подниматься на Савкину Горку.
Лева Балиев вежливо сказал, что занят. Арик Батист вообще меня не узнал.
Играла радиола. Уютно звякал лед в стаканах. Пахло горячим хлебом из тостера. За окнами стояла мгла.
– Вай нот? Он положил ей руку на бедро. – Ноу. Маруся потянула вверх его ладонь. – Вай нот?..
Завербованные немолодые люди в одинаковых (я должен раскрыть эту маленькую тайну) голубых кальсонах.
Я бы даже сказал идеологический просчет. Потеря бдительности. Надо что‑то делать… Что именно?
Он писал их в сберегательной кассе фиолетовыми чернилами. К тому же левой рукой и печатными буквами.
– Леха, – сказал капитан, протягивая руку. – Боб. – Так что, – говорю, – неплохо бы это самое?..
У Ильвеса, в общем‑то, нет родных и близких, сказал Альтмяэ, откровенно говоря, его недолюбливали.
Он достал из шкафа коричневую банку. Снова раздался звонок. Теппе долго говорил по‑эстонски.
Ночью все проголодались. Лора сказала – Фимуля, принеси нам кейк из холодильника…
Две чашки из‑под молока, остатки хлеба и яичную скорлупу. Ощущался едва уловимый запах гари и косметики.
За каждым поворотом тебя ожидает приятная встреча. Можно послушать новости. Можно спуститься в бар.
Туристы карабкались на гору, а Митрофанов, стоя у подножия, выкрикивал
И я хочу еще раз спросить – где же все‑таки печататься рабочему человеку?
Видно, речь шла о деле, меня не касающемся. Я дождался конца разговора и неожиданно спросил
Лоре было приятно, что дом хорошо и небрежно обставлен.
Только Федя Чуйков вроде бы обрадовался мне по телефону. И то мы попрощались, не договорившись о встрече.
– У него же там государственное хищение в особо крупных размерах! Кто‑то из грузчиков вставил
А говорили сын, племянник… Поставь себя на их место. Идет телепередача.
Одна его рука возилась с пуговицами на блузке. Вторая с некоторым упорством раздвигала ей колени.
Наконец сквозь плач донесся возглас безграничного отчаяния – Лоло! – О Боже. Что с ним?
Можно поспать у вас за ширмой? Конечно, не удивился Теппе. Хотите моим плащом воспользоваться?
Есть одна идея. Хотите нам помочь? А мы, соответственно, будем рекомендовать вас на штатную должность.
Все, что я считал праздником, оставалось для моих знакомых нормальной жизнью.
Что на стенах литографии Шемякина, а в холодильнике есть торт.
Можно узнать телефон старой приятельницы Регины Кошиц, обосновавшейся в Лос‑Анджелесе.
Мы решили уйти из казармы в ближайший лесок. Пригласили Годеридзе и Осипенко.
– Как и много лет назад, этот большой зеленый холм возвышается над Соротью.
И вообще ответственное мероприятие… Возле могилы запели.
И так сойдет. Я снял ботинки и улегся. Нужно было сосредоточиться.
Маруся успела подумать «Как он ведет машину? Вернее – чем?..» Автомобиль тем не менее двигался ровно.
Я впервые испытал симпатию к Туронку. Я сказал Генрих Францевич, у вас штаны порвались сзади.
– Скромнее надо быть. Расхищай, но знай меру… Бригадир поднял руку. Затем обратился непосредственно ко мне
Нормальной будничной жизнью, полной забот. Я поехал в общежитие на Симанскую.
Муся (четко и раздельно, преодолевая немоту свершившегося горя) – У‑ле‑тел!..
Прощаясь, Таня сказала «И я…» Остальное заглушил шум мотора… Я заглянул к Михал Иванычу. Его не было.
Где, я вас спрашиваю, печататься рабочему человеку?! До этой секунды Фогельсон безмолвствовал.
Вынули из портфеля четыре бутылки «Зверобоя». Сели на поваленную ель.
Иначе контуры действительности безнадежно расплывались. Я вдруг увидел себя издали, растерянным и нелепым.
Вспомнил номер комнаты, где проживали Рябов и Лепко. Иначе вахтерша не соглашалась пропустить меня.
Выделялся пронзительный дискант Любы Торшиной из отдела быта. Тут мне кивнул распорядитель.
Удивительная симметричность его формы говорит об искусственном происхождении.
В кэгэбэ? спросил Буш. Почему в кэгэбэ? В газету «Советская Эстония». Вы же давно мечтаете о штатной работе.
Записки были короткие. Например «Куда ведешь Россию, монстр?» и подпись «Генерал Свиридов». Или
– Революционные праздники касаются всех советских граждан… Даже людей, которые временно оступились… Кого‑то убили, ограбили, изнасиловали, в общем, наделали шороху… Партия дает этим людям возможность исправиться… Ведет их через упорный физический труд к социализму… Короче, да здравствует юбилей нашего Советского государства!..
Как выяснилось, мерзкий попугай сломал очередную клетку. Опрокинул вазу с гладиолусами.
Что вместо этого проделывает русский литератор? Естественно, звонит домой, в Нью‑Йорк.
– Ну, за все хорошее! – сказали тюремщики. Через пять минут брат обнимался с Дерябиным.
– Техника простая. Наблюдай, как действуют старшие товарищи. Что называется, бери с коммунистов пример.
Что в гараже стоит японская машина, а шкафы набиты добротной одеждой. Лора еще днем говорила мужу – Пусть живет.
Только раз они задели борт чужого «мерседеса». При этом рук своих латиноамериканец так и не убрал.
Кто я? Зачем здесь нахожусь? Почему лежу за ширмой в ожидании бог знает чего? И как глупо сложилась жизнь!..
Рябова я обнаружил в читальном зале. Он, как мне показалось, был рад нашей встрече.
А с пьяных и накуренных, как говорится, будем взыскивать… Не говоря о скотоложестве… А то половину соседских коз огуляли, мать вашу за ногу!..
Неожиданно он побелел, качнулся, сделал грациозное танцевальное движение и рухнул. Началась легкая паника.
Над грязной постелью мерцало ружье. Увесистая тульская двустволка с красноватым ложем.
В спальне разбросал Марусину косметику. На кухне съел ванильное печенье.
И между делом задавал ему вопросы – Как с отоплением? Много ли караульных собак на блокпостах?
Мы выстроились цепочкой. Кавказец с шумом раздвинул двери пульмановского вагона.
В наших силах ускорить это решение. Сроки зависят от вас. Буш насторожился. Полковник Сорокин продолжал
Начальник лагеря майор Амосов произнес короткую речь. Он сказал – Ничего себе! – раздался голос из шеренги.
Что же касается этимологии названия – «Сороть», то она весьма любопытна. Хоть и не совсем пристойна..
«Марина!» с легким ужасом подумал я. (Все знают, что ужас можно испытывать в едва ощутимой степени.) Затем, отогнав безумную мысль, спросил
Пусть остается здесь сколько угодно… Не хочу я ей мстить за обиды, пережитые в юности.
Голубчик, сделай одолжение… Я дам нитки… У меня в сейфе… Не в службу, а в дружбу… Так, на скорую руку… Не обращаться же мне к Плюхиной…
«БАМ – это фикция!» И подпись «Генерал Колюжный». Иногда он пользовался художественной формой
Я подошел к могиле. Наконец пение стихло. Прощальное слово имеет… Разумеется, он переврал мою фамилию
Пользуясь моментом, я выбрался из рядов. На крыльце с облегчением закурил.
Снял ружье и думаю – не пора ли мне застрелиться?.. Июнь выдался сухой и ясный, под ногами шуршала трава.
Лишь шевельнул коленями. – Ты ненормальный, – она старалась говорить погромче, – крейзи!
Когда я проснулся, надо мной стоял Теппе. Извините, потревожил… Только что родила ваша знакомая.
На платформу был откинут трап. Двое залезли в пульман. Они подавали нам сбитые из реек ящики.
Соблюдается ли камерный принцип охраны? – Не пропадешь, – заверяли его сверхсрочники.
Под конец наведался в сортир, где увидал раскрытое окно. И был таков. Что им руководило? Ощущение вины?
И сразу же на его плечи обрушиваются всяческие заботы. У матери бронхит. Ребенок кашляет.
Долго расспрашивал меня о службе в армии. Вид у него при этом был смущенный. Мы испытывали какую‑то неловкость.
Не хочу демонстрировать своего превосходства… Мы будем выше этого. Ответим ей добром на зло… О чем ты думаешь/..
На балконах турбазы сушились разноцветные полотенца. Раздавался упругий стук теннисных мячей.
– Хорошая зона, – твердил Годеридзе, – поправишься, отдохнешь, богатырем станешь…
То есть как знакомая? Журналистка из молодежной газеты Румянцева. А, Лена, жена Бори Штейна.
Компьютерная наборная машина требует ремонта.
Был случай, когда экскурсанты, расстелив дерматиновый плащ, волоком тащили Митрофанова на гору.
– Что же это получается? Я дочку второго секретаря Запорожского обкома тягал, а козу что, не имею права?..
Рафаэль, не останавливая машины, достал из кармана синий фломастер.
Туронок спокойно подошел к огромному зеркалу, нагнулся, убедился и говорит
У перил широкого крыльца алели велосипеды с блестящими ободами.
Потом направился в церковную библиотеку. Там как раз начинался обед.
Прощальное слово имеет товарищ Долматов. Кем я только не был в жизни Докладовым, Заплатовым…
– Помолчите, Гурин, – сказал начальник лагеря. – Опять вы фигурируете!
В них были плотно уложены темно‑синие гроздья. На складе загорелась лампочка.
Рябов был студентом третьего курса. Я – военнослужащим без четких перспектив. Говорить было, в сущности, не о чем.
Насчет капитана Руди… Дайте показания, что он хотел вас это самое… Употребить… Ну, в смысле полового извращения…
Валя была редакционной секс‑примой. С заученными, как у оперной певицы, фиоритурами в голосе.
«Твои брови жаждут крови!» И подпись «Генерал Нечипоренко»… Дядя хотел вернуться к истокам ленинизма.
Приставил его к своей выпуклой груди, обтянутой нейлоновым джемпером. Быстро нарисовал огромных размеров сердце.
– И магазин совсем близко, – вставлял Осипенко, – за переездом… Белое, красное, пиво…
Из репродуктора над чердачным окошком доносились звуки старинных танго.
Мы ему доверили товарища Ленина играть, а он все про козу мечтает… Что вы за народ?..
– Я думаю – как хорошо, что у меня есть ты! – А у меня – соответственно – ты!..
И с идиотской привычкой кусаться… Впрочем, мы снова отвлеклись…
Я шагнул к могиле. Там стояла вода и белели перерубленные корни.
Любовь к свободе? Жажда приключений? Неизвестно… Я стал утешать Марусю. Говорю – Послушай, он вернется.
А я, значит, участвую в симпозиуме «Новая Россия»… До чего несерьезно складывается жизнь!
Мелодия казалась вычерченной пунктиром…
Где и произошла еще одна сенсационная встреча. В одном из залов были накрыты столы.
Действительно, ее с мая не видно… Пять минут назад она родила. Это любопытно. Редактор будет счастлив.
– Народ как народ, – ответили из шеренги, – сучье да беспредельщина…
Мы выпили бутылку портвейна и замолчали. Рябов спросил, приходилось ли мне чистить уборную.
И сразу полез целоваться. Теперь он развернулся к Мусе целиком.
Он же довольно улыбался и вещал – Предание гласит, что здесь стоял один из монастырей Воронича…
…Не к Плюхиной же обращаться, сказал редактор. Вот оно, думаю, твое подсознание. Сделайте, голубчик.
Появилась кладовщица тетя Зина. В руках она держала пухлую тетрадь, заложенную карандашом.
Вы могли бы дать интересующие нас показания. То есть? Что?! приподнялся Буш. Спокойно!
– Отпетые вы люди, как я погляжу, – сказал майор. Из‑за плеча его вынырнул замполит Хуриев
Я ответил, что да, и не раз. Он спросил – ну и как? Я ответил – нормально. Наконец я решился встать и уйти.
Стук мячей, аромат нагретой зелени, геометрия велосипедов – памятные черты этого безрадостного июня…
В смысле зашить? На скорую руку. Вообще‑то я не умею… Да как сумеете. Короче, зашил я ему брюки.
– Минуточку, не расходитесь. В шесть тридцать – общее собрание. После торжественной части – концерт.
В последний раз оглядел комнату, стены которой были увешаны шутливыми транспарантами. Мне запомнилось
А я не хотел. Вот мы и ругались без конца. Уровень полемики был невысок. – Немецкий шпион, – говорил я о Ленине.
Между ними лавировали участники форума с бумажными тарелками в руках.
Рядом на специальных козлах возвышался гроб, отбрасывая тень. Неизвестный утопал в цветах.
Отец ребенка известный в Таллинне поэт. Мать журналистка. Оба партийные.
В заповеднике его ценили… Не менее яркой личностью был Стасик Потоцкий. Родился он в городе Чебоксары.
Я лег и задумался – что происходит?! Какие‑то нелепые, сомнительные обстоятельства.
Чего уж там… Заглянул в лабораторию к Жбанкову. Собирайся, говорю, пошли.
Тане я звонил дважды. Оба раза возникало чувство неловкости.
Руль поворачивал (как утверждает Муся) своим не очень тощим задом… Приглашать его домой Маруся не хотела.
Лора подарила Марусе свитер и домашние туфли. Маруся их даже не примерила.
Явка обязательна. Отказчики пойдут в изолятор. Есть вопросы?
«Не пытайтесь делать гоголь‑моголь из крутых яиц!» Над кроватями висели фотографии джазистов.
– Святотатец и болван! – реагировал дядя уже в мой адрес.
Ощущалось, что ее жизнь протекает в новом для меня ритме.
Голова ее была обмотана в жару тяжелой серой шалью. Дужки очков были связаны на затылке шпагатом.
Тумбочки были завалены книгами. Все носило отпечаток беззаботной студенческой жизни.
Момент, оживился Жбанков, иду. Только у меня всего сорок копеек. И Жора должен семьдесят…
Есть захочет и придет. Вернее – прилетит. Маруся снова плачет – Ни за что! Лоло ужасно гордый.
Бессмысленно просторный номер. За окном через все небо тянется реклама авиакомпании «Перл».
– Вопросов навалом, – подали голос из шеренги, – сказать? Куда девалось все хозяйственное мыло?
Я чувствовал себя глуповато, как болельщик, выскочивший на футбольное поле.
А то уволят Леху Дерябина, и будет вам хана… Придут разные деятели с незаконченным высшим образованием… Вспомните тогда Леху Дерябина…
Друзья не хотели рассказывать о себе. Возможно, считали, что это бестактно. Когда мы прощались, Рябов спросил
Мы затрагивали довольно узкий круг тем суд Линча, падение нравов, вьетнамская эпопея… Мой дядя ужасно сердился
Штейн напишет балладу по такому случаю… Очень рад за вас. Я позвонил Штейну.
Русские предпочитали колбасу, но главным образом белое вино. Наполнив тарелки, американцы затевали беседу.
Лора предоставила Марусе с ребенком отдельную комнату. Маруся Лору даже не поблагодарила.
У изголовья моей постели Библия на чужом языке.
Я его недавно стукнула газетой… И затем
– Будешь после армии учиться дальше? Я ответил, что надо подумать.
Да за кого вы меня принимаете?! Вот уж не думал, что кэгэбэ использует подобные методы!
До шестнадцати лет не выделялся. Играл в хоккей, не задумываясь о серьезных проблемах.
Она стеснялась пустой квартиры. Левушка спал в продавленном дерматиновом кресле.
Да я не об этом. Работа есть. Работа? протянул Жбанков. Тебе что, деньги не нужны? Нужны.
Мы шли цепочкой. Ставили ящики на весы. Сооружали из них высокий штабель.
Через полчаса Дерябин говорил – Садитесь, ребятки, пока я жив. Боря записал его домашний телефон.
В нашей квартире звучали посторонние голоса. Таня задавала мне неожиданные вопросы. Например
– А где твоя униформа? – заинтересовался вдруг появившийся Лепко. – Дома, – ответил я.
– Фашист, – кричал он иногда, – матерый власовец!.. И вдруг мой дядя умер. Вернее, тяжело заболел.
Наконец, с делегацией юных спортсменов попал в Ленинград.
Где обещанные теплые портянки? Почему кино не возят третий месяц? Дадут или нет рукавицы сучкорубам?.. Еще?..
Лора предложила ей «Бери из холодильника все, что тебе захочется».
Здорво, говорю, тебя можно поздравить. Рано. Ответ будет в среду. Какой ответ?
О Тасе мы даже не заговаривали. Выразительно молчали о ней. Наконец я ушел.
В кармане пиджака – блокнот с единственной малопонятной записью «Юмор – инверсия разума». Что это значит?
Сама Маруся – на погнутой раскладушке. Все это мы когда‑то притащили с улицы.
Мои соотечественники, наоборот, расходились по углам. Я налил себе вина и подошел к распахнутому окну.
Глаза полковника сверкнули бритвенными лезвиями. Он побагровел и выпрямился
– Он был единственным мужчиной в Форест‑Хиллсе… Нет у меня ближе человека… Плачет и рыдает.
Мои друзья, вероятно, почувствовали облегчение. Это естественно.
Клочок его лица сиротливо затерялся в белой пене орхидей и гладиолусов.
Рубля четыре до аванса. Редактор предлагает командировку на три дня. Куда? В Пайде. О, воблы купим!
– И я твой запишу, – сказал Дерябин. – Не имеет смысла, – ответил брат, – я через месяц приеду…
И решил, что ему пора умирать. Ему было семьдесят шесть лет. – Вызовите Сережу, – попросил он. Я сразу же приехал.
Когда построят будку на лесоповале?.. – Тихо! Тихо! – закричал Хуриев.
В первый же день его лишила невинности коридорная гостиницы «Сокол». Ему повезло. Она была старая и чуткая.
Но Маруся в основном довольствовалась картофельными чипсами. Театры Марусю не интересовали.
Затем кладовщица фиксировала вес и говорила «Можно уносить».  А дальше происходило вот что.
Там на узкой веранде расположилась дружеская компания. Поэт Абрикосов взволнованно говорил
Что все это значит? Кто я и откуда? Ради чего здесь нахожусь? Мне сорок пять лет.
Поеду я в Швецию или не поеду. Говорят нет опыта поездок в капстраны. А где взять опыт, если не пускают?..
В электричке на пути домой он говорил – Пока что все не так уж худо. А я чуть не плакал.
Едешь, бывало, в электричке с дружеской компанией. Вдруг появляется нищий с баяном.
В холодильнике лежали голубоватые куриные ноги. И все. Какие уж тут могут быть гости?! Затем произошло следующее.
Пожалуйста, без громких слов. Я вам советую подумать. На карту поставлено ваше будущее.
– Жалобы в установленном порядке, через бригадиров! А теперь расходитесь.
Покойный, разминувшись с именем, казался вещью. Я увидел подпираемый соснами купол голубого шатра.
– Где у нас хранятся счета за электричество? Или – Ты не будешь возражать, если я продам свою золотую цепочку?
Я же говорю поехали. Звоню по местному телефону Туронку Можно взять Жбанкова? Редактор задумался
Дядя лежал на высоких подушках, худой и бледный. Он попросил всех уйти из комнаты.
Рафаэль откинул багажник. Извлек оттуда свернутый колесом матрас в полиэтиленовом чехле.
– Меня не интересуют суждения читателей. Меня не интересуют суждения литературных критиков.
В магазинах она разглядывала только детские игрушки. Ночной Бродвей показался ей шумным и грязным.
Вы и Жбанков сочетание, прямо скажем, опасное. Затем он что‑то вспомнил и говорит
Видно, так уж получилось. Чаша Мусиного горя переполнилась. Лоло явился тут, что называется, последней каплей.
Все нормально. Я такие вещи знаю по себе.
Видно, на меня подействовал «Зверобой»… Вскоре начался суд. Брата защищал все тот же адвокат Киселев.
Мы брали ящики с весов. Огибали подслеповатую тетю Зину. И затем снова клали ящики на весы.
Угостила юниора вином «Алабашлы». Шептала ему, заплаканному, пьяному, влюбленному
На вашу ответственность. И помните задание серьезное. Так я пошел в гору.
Или оборванная женщина с грудным ребенком. И тотчас же возникает гнетущая ситуация.
Но тут и Буш расправил плечи. Он медленно вынул пачку американских сигарет. Прикурил от зажигалки «Ронсон».
Так прошла неделя. В субботу появился гость, Джи Кей Эплбаум, развязный и шумный толстяк.
За ним – бутылку рома, связку пепси‑колы, четыре апельсина и галеты. Матрас был совершенно новый, в упаковке.
Все немного поворчали и разошлись… К шести заключенные начали группами собираться около библиотеки.
Все нормальные люди давно застрелились или хотя бы спились. А я даже курить и то чуть не бросил.
Я и не знал, что у моей жены есть какие‑то драгоценности… Таня ходила по инстанциям, оформляла документы.
Он был менеджером в корпорации, где работал Фима.
Присутствующие то и дело начинали ему аплодировать.
Ослепительно желтый шпиль церкви, возвышаясь над домами Мустамяэ, подчеркивал их унылую сероватую будничность.
До этого был подобен советскому рублю. Все его любят, и падать некуда. У доллара все иначе.
– Сергей, – очень тихо произнес мой дядя, – я умираю… Я молчал. – Я не боюсь смерти, – продолжал мой дядя.
– Пустите в больницу мою жену. – Это запрещено, – сказал он. Наступили ужасные дни. Мы сидели возле телефона.
И снова обходили вокруг кладовщицы. Проделав это раза три или четыре, мы уносили ящики в дальний угол склада.
Вчетвером они жарили сосиски у заднего крыльца и пили «Бадвайзер». На этот раз Джи Кей пришел один.
Бывает, жизнь не ладится долги, короста многодневного похмелья, страх и ужас. Творческий застой.
Здесь, в бывшей тарной мастерской, происходили общие собрания.
Жаловалась мне на бюрократов и взяточников.
Я не интересуюсь тем, что будут говорить о моих стихах потомки. Главное, чтобы мои стихи одобрил папа… Папа!..
Затем спокойно произнес Ваше предложение аморально. Оно идет вразрез с моими нравственными принципами.
Любопытно, что жертвой событий он изобразил моего брата, а вовсе не покойного Коробченко.
До этого, сказала Лора, он приводил невесту – Карен Роуч. На вопрос «Где Карен?» – менеджер ответил
К этому времени Маруся перестала удивляться. Она спросила – Как тебя зовут? Вот из ер нейм? В ответ прозвучало
– Гляди‑ка, маленький, а ёбкий… Потоцкий быстро уяснил, что на земле есть две вещи, ради которых стоит жить.
Хочется сунуть нищим мелочь, чтобы они поскорее ушли. Начинаешь успокаивать себя.
Не прошло и двадцати минут, как бригадир сказал – Две тонны есть…
Забрался на такую высоту и падает, падает… Путешествие началось оригинально.
– Она меня бросила. Я был в отчаянии. Затем купил себе новую машину и поменял жилье. Теперь я счастлив…
Кавказец изредка заглядывал в дверной проем. Широко улыбаясь, он наблюдал за происходящим.
В дощатом сарае без окон могло разместиться человек пятьсот. Заключенные побрились и начистили ботинки.
Очередная рукопись в издательстве лежит который год. Дурацкие рецензии в журналах. Зубы явно требуют ремонта.
Хорошо, один поэт сказал мне – Если утром не закурить, тогда и просыпаться глупо… Зазвонил телефон.
А именно Жбанков явился на вокзал совершенно трезвый. Я даже узнал его не сразу.
Черный аппарат казался главным виновником несчастья. То и дело звонили посторонние, веселые люди.
В заключение он сказал – Человеческая жизнь напоминает горную дорогу со множеством опасных поворотов.
Затем опять прогуливался вдоль стены, напевая Я подару вам хрызантему И мою пэрвую любов…
Он выждал паузу и заговорил снова – Я честно заблуждался… Мучительно переживал свои ошибки… И вот что я понял.
Как на телеэкране, пролетали галки. Могилу окружали незнакомые люди в темных пальто.
Парикмахером в зоне работал убийца Мамедов.
– У меня в сумке, – говорила она, – десять плиток шоколада, четыре билета на Кобзона и три экземпляра Цветаевой…
В костюме, печальный такой… Сели, закурили. Ты молодец, говорю, в форме.
– Рафаэль Хосе Белинда Чикориллио Гонзалес. – Коротко и ясно, – сказала Маруся, – буду звать тебя Рафа.
Вспоминать истории про нищих, которые строят дачи. Или разъезжают на досуге в собственных автомобилях.
Понимаешь, решил тормознуться. А то уже полный завал. Все же семья, дети… Старшему уже четыре годика.
Дочке нездоровится. Жена грозит разводом. Лучший друг в тюрьме. Короче, все не так.
Этого мне только не хватало понравиться гомосексуалисту! Короче, я отказываюсь.
Это – вино и женщины. Остальное не заслуживает внимания. Но женщины и вино стоят денег.
Короче, с успехом избегают общественно полезного труда.
Мать иногда выходила на лестницу – плакать. Как‑то раз ей повстречался между этажами старый знакомый.
Рядом с Абрикосовым я заметил невысокого плотного мужчину. На его тарелке возвышалась гора индюшачьих костей.
Один из них стал роковым для моего подзащитного. Брату опять дали три года. Теперь уже – строгого режима.
Эплбауму понравилась Маруся. Он захотел учиться русскому языку. Маруся спела ему несколько частушек.
Развитый, говорит, сообразительный, энергичный, занимается онанизмом… В батьку пошел… Такой, понимаешь, клоп, а соображает…
Таня казалась возбужденной и почти счастливой. Что я мог сказать ей? В десятый раз просить «Не уезжай»?
Те святыни, под знаком которых я жил, оказались ложными… Я потерпел идейный крах… Дядя попросил воды.
Всякий раз, оборачивая кому‑нибудь шею полотенцем, Мамедов говорил – Чирик, и душа с тебя вон!..
– Рафа, – подтвердил латиноамериканец. Затем добавил – Мусья! Еду и выпивку он быстро рассовал по карманам.
Я почувствовал удушливый запах цветов и хвои. Борта неуютного ложа давили мне плечи.
Половые извращения не для меня!.. Хотите, я напишу, что он меня спаивал?..
Час спустя бригадир объявил – Кончай работу! Мы вышли из холодильника. Бала раскрыл пачку «Казбека».
Лера была в детском саду, так заведующая его одного и хвалила.
Следовательно, надо уметь их зарабатывать. Желательно – без особого труда. И чтобы хорошо платили.
Это был артист Меркурьев. Когда‑то они вместе работали. Мать рассказала ему о наших делах.
Присутствие человека в рваных ботинках действует угнетающе. Вынуждает задумываться о капризах судьбы.
И вдруг заклинит, скажем, молнию на брюках. Или же, к примеру, раздражение на морде от бритья.
Я поднял трубку. – Вы заказывали четыре порции бренди? – Да, – солгал я почти без колебаний. – Несу…
Лицо мужчины выражало нежность и смятение. – Папа! – восклицал Абрикосов. – Ты мой единственный читатель!
Я поднес чашку к его губам. – Сергей, – продолжал мой дядя, – я всегда ругал тебя. Я ругал тебя, потому что боялся.
Например, такую «Строят мощную ракету, посылают на Луну. Я хочу в ракету эту посадить мою жену…» Фима перевел.
Меня унижала ее поглощенность своими делами. А как же я с моими чуть ли не диссидентскими проблемами?!
Левушку тащил на плече. Матрас (я лично верю этому!) катился сам.
А впрочем, и это не совсем благородно… Ну что ж, сказал полковник, мне все ясно.
Я боялся, что тебя арестуют. Ты очень невоздержан… Я критиковал тебя, но внутренне соглашался.
В день суда я получил бандероль из Читы. В ней оказалось десять пачек японских сигарет «Хи лайт»…
Над головой Жбанкова звякнула корреспондентская сумка поезд тронулся.
Бригадир сказал ему – Восемь тонн нарисовано. А теперь поговорим о любви. Так сколько?
Когда Эплбаум попрощался и уехал, Маруся сказала – По‑моему, он дурак! Лора возмутилась
Ты должен меня понять. Сорок лет в этой… – (тут дядя грязно выругался), – партии.
И чтобы не угодить в тюрьму… Он решил стать беллетристом. Прочитал двенадцать современных книг.
Это была его любимая профессиональная шутка. Лагерная администрация натянула свои парадные мундиры.
Ты мой единственный литературный критик! Ты мой единственный судья!
И ты всерьез уверен – если бы не эта пакостная молния! Ах, если бы не эти отвратительные пятна!
Будоражит нашу дремлющую совесть. Напоминает о шаткости человеческого благополучия…
Опавшие лепестки щекотали сложенные на груди руки. Над моим изголовьем суетливо перемещался телеоператор.
Тане было не до меня. Впервые происходило нечто серьезное… Как‑то раз она сама мне позвонила.
Шестьдесят лет в этом… – (тут дядя повторил ругательство), – государстве… – Успокойся, – сказал я.
– Просто Джи Кей – типичный американец со здоровыми нервами.
Вот и хорошо, думаю. Вот и замечательно. В любой ситуации необходима какая‑то доля абсурда.
Как ты думаешь, спросил Жбанов, буфет работает? У тебя же есть. Откуда? Только что звякнуло.
Боюсь, что вы на этом проиграете. Да неужели у кэгэбэ можно выиграть?! расхохотался Буш.
К тому же свободной рукой латиноамериканец поглаживал Мусю. При этом курил и галантно распахивал двери.
– …превратили меня в шлюху, – закончил дядя. Он сделал усилие и продолжал – Ты всегда был прав.
Если русские вечно страдают и жалуются, то американцы устроены по‑другому.
– Я же сказал – четыреста. – Обижаешь, дорогой! – Я сказал – четыреста.
В сапогах замполита Хуриева отражались тусклые лампочки, мигавшие над простреливаемым коридором.
Я возражал, потому что боялся за тебя. Прости… Он заплакал. Мне стало очень жаль его.
Большинство из них – принципиальные оптимисты… Лора объясняла Мусе
Борю поместили в Обухове. Он написал мне, что лагерь хороший, а вохра – довольно гуманная.
А что, если во мне за километр ощущается неудачник? Что, если обо мне стараются забыть, как только я уйду?
Жил бы я и радовался!.. Ладно… Муся все кричит – Будь проклята Россия, эмиграция, Америка!.. – Откуда ты звонишь?
Но тут пришли медработники и увезли дядю в больницу. Моего дядю увезли в обыкновенную больницу.
Меркурьев порылся в карманах. Обнаружил две копейки. Пошел в автомат.
– Ладно, – усмехнулся бригадир, – посмотрим. Там видно будет… Затем он вдруг подошел ко мне.
Симпозиум открылся ровно в девять. Причем одновременно в трех местах.
Вольнонаемные женщины из хозобслуги распространяли запах тройного одеколона.
А может, это химикаты? Рассказывай… Вообще, конечно, есть. Но ты подумай. Захотим опохмелиться.
На этом беседа кончилась. Полковник уехал. Уже в дверях он произнес совершенно неожиданную фразу
– Америка любит сильных, красивых и нахальных. Это страна деловых, целеустремленных людей.
К счастью, я оказался на турбазе. Точнее, в библиотеке центрального корпуса. Пришлось бежать через весь участок.
Убедился, что может писать не хуже. Приобрел коленкоровую тетрадь, авторучку и запасной стержень.
Капитан Дерябин оказался человеком слова. Он назначил Борю хлеборезом.
Я зашел в кондитерскую, чтобы позвонить Тасе из автомата. Я знал, что рано или поздно это сделаю.
Тетка думала, что его увезут в Свердловскую. – Ты же старый большевик, – говорила она.
Вдруг Маруся уловила странное потрескивание. Прислушалась.
Это была завидная номенклатурная должность. За это время жена моего брата успела родить дочку Наташу.
Звучал далекий, окрашенный самолюбованием голос «…Я не знал этого человека.
Неудачников американцы дружно презирают. Рассчитывать здесь можно только лишь на одного себя…
– Нет, – возражал мой дядя, – я не старый большевик. – То есть как? – Старый большевик – конкретное понятие.
Тут ко мне наклонился загадочный религиозный деятель Лемкус – Папа, должен вам заметить, объявился час назад.
К телефону подошла домработница, которая меня не узнала. Через минуту я услышал стук высоких каблуков и говорю
– Из дома. – Заходи. – Мне надо Левушку кормить. И Рафа должен появиться… Что я им скажу?!
В Дановер‑Холле заседала общественно‑политическая секция.
Как выяснилось, это штаны латиноамериканца трещали от напора буйной плоти.
Как‑то раз она позвонила мне и говорит – Нам предоставляют общее свидание. Если ты свободен, поедем вместе.
– В Америке, – брал слово Фима, – нужно ежедневно переодеваться.
– Меркурьев говорит, – сказал он, – пустите Норку в больницу… И мать сразу пустили.
Первое же его сочинение было опубликовано в «Юности». Рассказ назывался «Победа Шурки Чемоданова».
– На тебе коричневые туфли с пряжками. Те, что мы купили в Гостином дворе. Тася закричала – Где ты?
Вы лучше, чем я думал. Полковник, не теряйте стиля! ответил Буш… Его лишили внештатной работы.
Выяснилось, что Тане необходима справка. Насчет того, что я отпускаю ребенка.
Гражданские служащие надели импортные пиджаки. Сарай был закрыт. У входа толпились сверхсрочники.
Его души, его порывов, стойкости, мужества, разочарований и надежд.
Старый большевик – это кто вступил до тридцать пятого года. А я вступил несколько позже. Тетка не могла поверить.
Мне одной с грудным ребенком будет трудно. Мы поехали вчетвером – тетка, Лиза, двухмесячная Наташа и я.
А затем и жене разрешили дежурить ночами.
Как‑то я забыл переодеться, и Эплбаум спросил меня «Ты где ночевал, дружище?!.» Днем Маруся возилась с Левушкой.
В библиотеке церкви Сент‑Джонс обсуждалась религиозная проблематика.
Посмотрел на меня и спрашивает – Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины? – Что такое? – не понял я.
Что делать? Все закрыто. Вакуум. Глас в пустыне… Нас же будет встречать секретарь райкома.
– Хочешь меня видеть? Наступила пауза. Может, она думала, что я звоню с Камчатки?..
Был жаркий августовский день. Наташа всю дорогу плакала. Лиза нервничала. У тетки разболелась голова…
Юный хоккеист Чемоданов много возомнил о себе и бросил учебу. Затем одумался.
Хлопот особых не было. Тем более что вместо пеленок Маруся использовала удобные и недорогие дайперсы.
– Значит, ты не старый большевик?! – Нет. – Все равно, – говорила она, – может, и тебе что‑нибудь полагается?
– То есть? – Это их первая встреча. Папа зачал Абрикосова и сбежал. Всю жизнь колесил по стране.
Таня продиктовала мне несколько казенных фраз. Я запомнил такую формулировку «…Ребенок в количестве одного…»
О Господи, ну что я им скажу?!.. И Муся снова зарыдала. А дальнейший ход событий был таков. К шести явился Рафа.
Может быть, Сорокин этого добился. А скорее всего, редактор проявил усердие.
Внутри шли приготовления к торжественной части. Бугор Агешин укреплял над дверью транспарант.
Эти самые дайперсы – первое, что Маруся оценила на Западе.
Следует отметить еще и такую подробность. Когда они выходили из лифта, мальчик неожиданно проснулся.
– Возможно, – соглашался дядя, – возможно, и мне что‑то полагается. Например, яблоко…
– Милый, я сегодня занята… Ведь ты надолго? – Нет… Веселись, развлекайся… Я жалею, что позвонил.
Мы подъехали к вахте. Затем оказались в комнате свиданий. Кроме нас там было шестеро посетителей.
– Сделай мне, – говорит, – такую любезность. Напомни содержание «Войны и мира». Буквально в двух словах.
Стал прекрасно учиться и еще лучше играть в хоккей. Произведение заканчивалось так
В галерее Мориса Лурье шел разговор на культурные темы. Каждая секция должна была провести шесть заседаний.
Так что единственное оружие в борьбе против советского государства – абсурд… В общем, дочка росла.
С полбанкой, что ли? Он же не в курсе, что мы за люди. А кто тормознуться хотел? Я хотел, на время.
На алом фоне было выведено желтой гуашью «Партия – наш рулевой!» Хуриев отдавал последние распоряжения.
А за ним всюду следовал исполнительный лист. Вернее, несколько листов от разных женщин.
– Заверь у местного нотариуса и вышли. Это будет самое простое. – Я, – говорю, – могу приехать.
Не думаю, что угасающий взгляд открыл мерило суматошной жизни, заметных хитростей, побед без триумфа и капитуляций без горечи.
Буш вновь перешел на иждивение к стареющим женщинам. Хотя и раньше все шло примерно таким же образом.
Заключенных отделял стеклянный барьер. Лиза распеленала дочку. Брат все не появлялся.
Кроме того, ей нравились чипсы, фисташки и разноцветная бумажная посуда. Поел и выбросил…
Он посмотрел на Рафаэля безумными, как у месячного щенка, глазами и спросил – Ты кто? Мой папа?
Короче, моего дядю увезли в обыкновенную больницу. Когда его осматривал лечащий врач, дядя спросил
– Сейчас не обязательно. Наступила пауза. – Но мы успеем попрощаться? – Конечно. Ты не думай…
Он спросил – В чем дело? Муся еле слышно выговорила – Лоло! И Рафа сразу вышел, обронив единственное слово – Жди!
Я подошел к дежурному сверхсрочнику – А где Довлатов? – спрашиваю. Тот грубовато ответил – Ждите. Я говорю
«– Главное – быть человеком, Шурка, – сказал Лукьяныч и зашагал прочь. Шурка долго, долго глядел ему вслед…»
Как раз в эти дни Буш познакомился с Галиной.
Тут я вконец растерялся. Все кругом сумасшедшие. Какой‑то непрекращающийся странный бред…
Накануне я получил копии всех основных докладов. Записал короткое интервью с мистером Хиггинсом.
Я не верю, что истина далась ему без поисков.
– Я же не знала… Ну, хочешь, поедем со мной? Только это не совсем удобно. Поедем? – Нет. – Ты милый, родной.
– Доктор, вы фронтовик? – Да, – ответил врач, – я фронтовик.
А тут уже чуть ли не сутки прошли. Эпоха… Буфет‑то работает, говорю. Мы шли по вагонам.
Ходила в детский сад. Иногда я забирал ее домой. Помню белую деревянную скамейку.
Его окружали – Цуриков, Геша, Тамара. Затем появился Гурин. Я тоже подошел ближе. Хуриев сказал
Наконец папа эмигрировал в Израиль. Вздохнул спокойно. Но к этому времени Абрикосов стал диссидентом.
– Позвони дневальному и вызови моего брата. И скажи Лехе Дерябину, что я велел тебя погонять!
Таня почти оправдывалась. Ей было неловко за свое пренебрежение. За это поспешное «Не обязательно…»
Рассказ был на удивление зауряден. Десятки и сотни его близнецов украшали молодежные журналы.
– В чем дело? – спрашиваю уже более резко. – Что такое? Бригадир вдруг понизил голос
В шесть тридцать он был на Джамайке. Там, где брат его Рауль владел кар‑сервисом «Зигзаг удачи».
Ты мой самый любимый. И мы еще увидимся. Но сегодня я занята.
Дежурный несколько сбавил тон – Я Дерябину не подчиняюсь. Я оперу подчиняюсь… – Давай, – говорю, – звони…
И что, вы думаете, ответил латиноамериканец? Латиноамериканец ответил – Вай нот? Разговоры Я сел в автомобиль.
Не думаю, чтобы он понял, куда мы идем и что в нашем судорожном отступлении радостно и ценно.
Через месяц его выдворили из Союза. Так они и встретились.
До этого его любила Марианна Викентьевна, крупный торговый работник. Она покупала Бушу сорочки и галстуки.
Оставалось побеседовать со знаменитостями. Ну, и кое‑что послушать – так, для общего развития.
Видно, я стал для нее мучительной проблемой, которую удалось разрешить. То есть пройденным этапом.
В купейных было тихо. Бурые ковровые дорожки заглушали шаги.
И кучу детской одежды, гораздо больше предметов, чем у взрослых… Вспоминаю подвернутый задник крошечного ботинка.
Когда человека бросают одного и при этом называют самым любимым, делается тошно. И все‑таки я спросил
– Доцент Мануйлов Виктор Андроникович жив еще? – Жив, – отвечаю, – а что?
Проехал три квартала. Вспомнил, что Маруся просила купить сигареты. Развернулся.
Молодой диспетчер сообщил, что брата нет. Что он поехал к своему дантисту. Будет завтра утром. Рафаэль сказал
В принципе я мог улететь хоть сегодня.
– Если все кончится благополучно, даю неделю отгула. Кроме того, планируется выездной спектакль на Ропче.
Тут появился мой брат. Он был в серой лагерной робе. Стриженные под машинку волосы немного отросли.
– Я – твоя совесть, Красноперов. – Позвольте, – сказал филолог, – это недоразумение. Вы что‑то путаете.
К Потоцкому отнеслись снисходительно. Как провинциальный автор он, видимо, заслуживал скидки.
– И я фронтовик, – сказал мой дядя, – ответьте честно, как фронтовик фронтовику, долго ли я пролежу в больнице?
В общих приходилось беспрерывно извиняться, шагая через мешки, корзины с яблоками…
Я, как опытный халтурщик, сразу же придумал заголовок для радиоскрипта «Встреча на свободе».
Затем мы шли по улице. Вспоминается ощущение подвижной маленькой ладони.
– Могу я встретить тебя ночью и проводить домой? – Нет, – сказала Тася, – позвони мне завтра утром. Позвонишь?
Со всеми моими пороками и достоинствами. Которые теперь не имели значения… В тот день я напился.
Он загорел и как будто вытянулся. Тетка протянула ему в амбразуру яблоки, колбасу и шоколад.
– Где это? – заинтересовалась Лебедева. – В Швейцарии, – ответил Гурин…
– При благоприятном ходе событий – месяц, – ответил врач.
– Как жаль. Затем добавил – Встань‑ка. Молодой диспетчер с удивлением приподнял брови.
В течение года ему удалось напечатать семь рассказов и повесть.
Насколько я знаю, меня курирует другой товарищ. Приятный обходительный товарищ в галифе.
– Глупо, – сказал мне загадочный религиозный деятель Лемкус, – а как же банкет?!
Наконец затормозил около ее подъезда. Может, думаю, гаечный ключ захватить на всякий случай?
Раза два нас без злобы проводили матерком. Жбанков сказал А выражаться, между прочим, не обязательно!
– А Макогоненко Георгий Пантелеймонович жив? – Естественно. – И Бялый Григорий Абрамович? – Надеюсь.
Приобрел бутылку «Московской» и выпил ее один. Мишу звать не хотелось.
А дальше что‑нибудь такое «После тридцати шести лет разлуки отец и сын Абрикосовы беседовали до утра…»
– Хорошо. – Скажи – клянусь, что позвоню. – Клянусь. Тася продолжала говорить.
Муся испытывала беспокойство. Ей надо было срочно искать работу. Тем более что Левушку определили в детский сад.
Тамбуры гудели от холодного ветра.
Лиза говорила дочке – Татуся, это папа. Видишь – это папа… А брат все смотрел на меня. Потом сказал
– А при неблагоприятном, – усмехнулся дядя, – значительно меньше?.. Он пролежал в больнице недели три.
Платила за него в ресторанах. Кормила его вкусной и здоровой пищей. Но карманных денег Бушу не полагалось.
Однако я запомнил только слово – «нет».
В шесть тридцать распахнулись двери сарая. Заключенные шумно расположились на деревянных скамьях.
Даже сквозь рукавицу чувствовалось, какая она горячая. Меня поражала ее беспомощность.
Сочинения его были тривиальны, идейно полноценны, убоги. В каждом слышалось что‑то знакомое.
Все попытки уравновесить его другими словами казались оскорбительной и главное – безнадежной затеей.
И его привезли домой. Я сразу же его навестил. Мой дядя казался печальным и тихим.
– Встань, – повысил голос Рафаэль. И, оттолкнув диспетчера, склонился над мигающими лампочками пульта.
Тут незнакомец снял пожарный шлем. Три секунды молча держал его в отведенной руке. Затем торжественно выговорил
Хиггинс сказал в микрофон единственную фразу. Точнее, начало первой фразы. А именно
Разговоры с Михал Иванычем требовали чересчур больших усилий.
– На тебе отвратительные брюки. И цвет какой‑то говнистый. Хочешь, я тебе сосватаю одного еврея?
В качестве орудия самозащиты? Что, если Рафаэль полезет драться?.. Я не трус. Но мы в чужой стране.
Словно обрел какую‑то высшую мудрость. Однако когда я упомянул в разговоре Че Гевару, дядя насторожился.
Трое надзирателей внесли стулья для членов президиума.
Лемкус еще интимнее понизил голос – Такова одна из версий. По другой – они любовники. – О господи!
Иначе Буш сразу принимался ухаживать за другими женщинами.
Сначала он плакал. Через неделю заговорил по‑английски. А Маруся все думала, чем бы заняться.
Ночью я сел в архангельский поезд. Я думал – кончено! Одинокий путник уходит дальше всех.
– И профессор Серман? – Да, а что? – Я у него диплом защищал в шестьдесят первом году. Я удивился
Они напоминали мои университетские беседы с профессором Лихачевым.
В переходах, между тяжелыми дверьми с низкими алюминиевыми ручками, грохот усиливался.
– Авантюрист и гангстер, – сказал я. – Тунеядец и болван! – реагировал дядя.
От цензуры их защищала надежная броня литературной вторичности. Они звучали убедительно, как цитаты.
Микрофон в его руке напоминал фужер. Причем фужер с каким‑то дьявольским, целительным напитком.
Ее уязвимость по отношению к транспорту, ветру… Ее зависимость от моих решений, действий, слов…
Я вновь упал, и это моя последняя неудача. Отныне я буду ступать лишь по твердому грунту.
– Поговаривают, что они находятся в гомосексуальной связи. Познакомились в Израиле. Там на это дело смотрят косо.
В Союзе она была интеллигентом широкого профиля. Работать могла где угодно.
Языка практически не знаем. В законах ориентируемся слабо. К оружию не привыкли.
Тут в зоне один еврей шьет потрясающие брюки. Кстати, его фамилия – Портнов. Бывают же такие совпадения…
И дальше с огромным подъемом – Укажи мне благую идею, лежащую вне коммунизма!..
– Малафеева больше нет. – Боже, а что с ним? – Сгорел на работе. Красноперов скорбно опустил голову.
Получив очередной редакционный гонорар, Буш исчезал.
– Дис из э грейт привиледж фор ми… Остальное я не записывал. Дальше я перейду на русский язык.
Цепочкой между рядами проследовало к сцене высшее начальство. Наступила тишина.
Наиболее яркими в них были стилистические погрешности и опечатки
Я думал – сколько же лет это будет продолжаться? И отвечал себе – до конца…
Тут он неожиданно прервал свою речь. Очевидно, вспомнил наш предсмертный разговор. Виновато покосился на меня.
Перебрались в Америку. Чтобы не было подозрений, выступают как отец и сын.
Только с Лихачевым я пытался выглядеть как можно умнее. А с этим наоборот – как можно доступнее и проще.
А тут у каждого второго – пистолет. Если не бомба… При этом латиноамериканцы, говорят, еще страшнее негров.
Мои печали должны раствориться в здоровом однообразии казарменного существования.
Домой являлся поздно ночью, благоухая луком и косметикой. Однажды Марианна не выдержала и закричала
Медленно, отчетливо и внятно Рафа произнес – Внимание! Внимание! Внимание! Затем он выждал паузу и начал
Кто‑то неуверенно захлопал. Его поддержали. Перед микрофоном вырос Хуриев.
И прекрасно скажу за него все, что требуется.
Посетителей в ресторане было немного. У окна сидели два раскрасневшихся майора. Фуражки их лежали на столе.
Я выдам деньги, ты купишь материал, а он сошьет брюки… Еврей говорит «Задница – лицо человека!» А теперь посмотри на свою… Какие‑то складки…
– Вы что, университет кончали? – Имею диплом с отличием. – Так почему же вы здесь? – А где же мне быть?
От министерства культуры до районной газеты. А здесь? Кино, телевидение, радио, пресса?
Я промолчал. С тех пор мы часто виделись и неизменно ругались.
«В октябре Мишутке кануло тринадцать лет…» (Рассказ «Мишуткино горе».) «– Да будет ему земля прахом!
Выступления на ринге помогут избавиться от лишних эмоций.
Где ты бродишь, подлец?! Почему возвращаешься среди ночи?! Буш виновато ответил
Например, Михал Иваныч спрашивал – Ты знаешь, для чего евреям шишки обрезают? Чтобы калган работал лучше…
Замполит улыбнулся, показав надежные серебряные коронки. Потом заглянул в бумажку и начал
Утром я был в Дановер‑Холле, где заседала общественно‑политическая секция.
Один возбужденно говорил другому Где линия отсчета, Витя? Необходима линия отсчета.
Те хоть рабами были двести лет, что отразилось соответственно на их ментальности. А эти?
Дядя проклинал рок‑музыку, невозвращенца Барышникова и генерала Андрея Власова.
Незнакомец забубнил – Ушел верный друг, надежный товарищ, примерный семьянин, активный член месткома…
Я бы вернулся утром просто не хватило денег… Наконец Марианна взбунтовалась.