rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Воображаемые картины следовали одна за другой.
Осуждают за свойства натуры. Что такое демократия? Может быть, диалог человека с государством?
– Могла приехать с кем‑нибудь из экскурсоводов, бесплатно. – Я их не знаю. – Я тоже.
– Направо! – закричали те, кто уже летал по этому маршруту. Куда ехать?
И тут мне сообщили, что дядя находится в психиатрической лечебнице.
Заметив это, Тася, не снимая купальника, облачилась в платье. Оно сразу же потемнело на бедрах.
Целая череда эмоций представлялась Головкеру удивление, раздражение, снисходительность.
Даже рваная, грязная одежда не могла его по‑настоящему изуродовать.
В Орли Красноперова поджидал собкор «Известий» Дебоширин.
Вечером, навязывая жене кислородную подушку, он твердил – Дыши, моя рыбка!
В следующий раз договоримся заранее. – В следующий раз приедешь ты. Все‑таки это довольно утомительно.
Грузин в нашем районе торгует шашлыками. Женщина обиженно спрашивает
Все происходило одновременно. Все совершалось на моих глазах… Моя жена сказала – Да, если ты нас любишь…
«…Книга показывает истинное, не искаженное официальной ложью, лакировкой и полуправдой величие Николая Вавилова…»
Ругать Америку, которая здесь совершенно ни при чем… Прошло три дня.
Ему четко слышались отдельные фразы на каждом этапе. Например – у фасада какого‑то случайного здания
Мало кто замечает, что Уфлянд – рыжий. Почти такой же, как Бродский… Может, вылепить его из парадоксов?
– При чем тут любовь? – спросил я. Затем добавил – Любовь – это для молодежи.
– Я лично знал азербайджанского критика Шарипа Гудбаева. А вот Хаудуюдуевы мне что‑то не попадались.
Потом мы зашли в открытое кафе. Тася выпила рислинга, достала сигареты.
Галина Павловна сказала – «в нервной клинике». Но это была именно психиатрическая лечебница.
– Жалеешь, что приехала? – Ну что ты! Здесь чудесно… Подошла официантка с крошечным блокнотиком.
В сопоставлении литературы с дамой полусвета я не вижу ничего кощунственного, во всяком случае роль светской львицы более пристала литературе, нежели роль домохозяйки, воспитательницы подрастающего поколения или добросовестной служащей.
Хорошо… Как зовут? Глафира? Это что, юмор? Ценю… Течка давно была? Не знаете? А кто же знает?.. Уши гноятся? Нет?..
– Эстонцы должны жить в Канаде, – тихо бормотал он под мерное гудение насекомых. Они его почему‑то не кусали…
Я отправился в Удельный парк.
– Пардон, что означает – «Гипровторчермет»? Или – в случае какого‑то бытового неудобства
Веселый мизантроп… Тщедушный богатырь… Не получается. Две краски в парадоксе. А в Уфлянде больше семи…
Предоставим слово одному из благодарных читателей нового произведения Марка Поповского И дальше
Для военнослужащих и спортсменов… А тут все гораздо сложнее. Тут уже не любовь, а судьба…
Скоро у большевиков весь кислород иссякнет. Будет кругом один углерод. Был день рождения Веры Пановой.
Отлично… – Садитесь обедать, – пригласил Бобров. Обедали не спеша. Ребята из органов достали водку.
Маруся стала забывать про этот глупый разговор. Тем более что появился Рафа, как всегда – довольный и счастливый.
Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг… Я невольно им любовался…
Я знал эту девицу. Экскурсоводы прозвали ее Бисмарком. – Ну чего? – произнесла она.
Абрикосов заметно воодушевился. Голос его звучал все тверже и убедительнее
Я чувствовал себя отцом расшалившейся дочери. Иногда я замечал упрек в Тасиных глазах.
Несколько стандартных коричневых построек были окружены чахлыми кустами и деревьями.
– Большевики меня поистине умиляют. Или – за чтением меню – Цены, я так полагаю, указаны в рублях?
Разговор то и дело принимал щекотливый характер. – Свобода?! – говорил один.
Ранним утром прибыл в часть невзрачный офицер. Судя по очкам – идеологический работник. Было объявлено собрание.
«…Я сожалею, что не был знаком с этой книгой, когда Марк Поповский находился еще в эссесээр.
Помню, сижу в «Костре». Вбегает ответственный секретарь – Кокорина – Вы считаете, это можно печатать?
– Чего это вы дали тому господину хороший шашлык, а мне – плохой? Грузин молчит.
Он сказал, что был в Канаде, исключительно по делу.
Гостей не приглашали. Собрались близкие родственники и несколько человек обслуги. И я в том числе.
И замолчала, совершенно обессилев. – Нельзя ли, – говорю, – чуть повежливее? В порядке исключения.
По дорожкам гуляли больные в одинаковых серых халатах. Халаты были либо слишком велики, либо чересчур малы.
Потом что‑то щелкнуло, и все затихло. Теперь надо было уснуть в пустой и душной комнате… Июнь тысяча девятьсот восемьдесят третьего года Нью‑Йорк
– Вполне, – отвечаю. Речь идет о «Жалобе людоеда». Молодой людоед разочарован в жизни.
– Заходи в ленкомнату, – прокричал дневальный солдатам, курившим около гимнастических брусьев.
С дамой полусвета литературу роднит еще и то, что ценность ее заключена в ней самой, а в не исповедуемых ею принципах.
Послесловие
Или – когда речь зайдет о нынешнем правительстве – Надеюсь, Горбачев хотя бы циник.
Его манерам соответствовал особый генеральский падеж, который Дебоширин использовал в разговоре.
– Русскому человеку только дай свободу! Первым делом тещу зарежет!.. Я спросил – За что Мишу Хейфеца посадили?
– Носовых завались, а Ротовых, прямо скажем, маловато. Тюльпановы попадаются, а Георгиновых я лично не встречал.
Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков чернела покосившаяся антенна.
Ко мне жена приехала. – А что я такого сказала? – Перестань, умоляю тебя, перестань…
Я стал думать – что произошло? Чем я провинился? Могу же я просто смотреть на эту девушку?
Происходило это за городом, в Доме творчества. Сидим, пьем чай. Атмосфера мрачноватая. Панова болеет.
– Политику не хаваем! – ворчали солдаты. Однако зашли и расселись.
Под этими словами стоит подпись академика Сахарова, прочитавшего книгу в самиздатской рукописи и переславшего свой отзыв на Запад летом тысяча девятьсот семьдесят восьмого года…
Что недавно основал и, разумеется, возглавил корпорацию по сбору тишины. – Чего? – спросила Муся. – Тишины.
Абрикосов высказывался с нарастающим пафосом
Потом Татьяна заказывала блинчики, вино, конфеты… – Давай все обсудим. Давай поговорим спокойно. – Я не поеду.
Идеалист у власти – это катастрофа. Или – если разговор пойдет об Америке – Америка не рай.
Другие за границей печатаются, и ничего. А Хейфец даже не опубликовал свою работу.
Пересматривает свои установки. Кается Отца и мать, я помню, Съел в юные года, И вот теперь я полный
«Заповедник» писался и вчерне был закончен в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, последнем году пребывания Сергея Довлатова в Ленинграде.
Вдруг открывается дверь, заходит Федор Абрамов. – Ой, – говорит, – как неудобно.
– Я спрашиваю, чего это вы дали тому господину хороший шашлык, а мне – плохой?! Грузин молчит. Женщина опять
Как будто высоким людям специально навязали маленькие размеры. А низеньким и щуплым – огромные.
Это название кажется мне уместным еще и потому, что в русской литературе на нынешнем этапе можно обнаружить одновременно черты бесспорного величия и несомненного убожества.
Крыша местами провалилась, оголив неровные темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой.
Но если это ад, то самый лучший в мире. Или – реплика в абстрактном духе.
– И зря не опубликовал, – сказал второй. – Тогда не посадили бы. А так – кому он нужен?..
– Как чувствуем себя? – поинтересовался он. – Отлично, благодарю вас. – А выглядим неважно. – Все‑таки дорога.
– Щукиных и Судаковых – тьма, а где, например, Хариусовы или, допустим, Форелины?
У вас тут сборище, а я без приглашения… Панова говорит – Ну что вы, Федя! Все мы очень рады.
На случай, если произойдет что‑то удивительное – Фантастика!
Пусть они уезжают. – Кто – они? – спросила Таня. – Те, кто мне жизнь отравляет. Вот пусть они и едут…
– Сахаров рассуждает, как наивный младенец, – говорил третий, – его идеи бесплодны.
Непременно расскажу об этом моему дружку Филу Керри…
И круглый сирота… – Вы считаете, эту галиматью можно печатать? – А что? Гуманное стихотворение… Против насилия…
В голосе поэта зазвучали драматические нотки
В основном больные гуляли поодиночке. Некоторые сдержанно и отрешенно жестикулировали.
Сегодня день моего рождения. Присаживайтесь, гостем будете. – Ой! – еще больше всполошился Абрамов.
Просто лежать с ней рядом? Просто сидеть в открытом кафе? Разве я виноват, что полон сдержанности?..
– Тебя посадят. – Пусть сажают.
Завершен в Нью‑Йорке в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году и тогда же вышел отдельной книгой в эмигрантском издательстве «Эрмитаж».
Треснувшие стекла – заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.
Вроде бы грамотно изложено, с единственной поправкой. То, что рекомендует Сахаров, возможно при одном условии.
Я не испытывал страха, только жалость. Наконец, позвали моего дядю.
Идем к Сахарнову (главный редактор). Сахарнов хохотал минут пять. Затем высказался – Печатать, конечно, нельзя.
Одним из величайших злодейств советской власти могло бы стать окончательное и полное уничтожение советской сатиры, неотделимой от классической русской литературной традиции.
– Я был тоненькой стрункой грохочущего концерта войны, – начал подполковник Мар.
– День рождения! А я и не знал! И вот без подарка явился… Панова – Какое это имеет значение?! Садитесь.
Если литература – занятие предосудительное, наше место в тюрьме… И вообще, за литературу уже не сажают.
– Львовых сколько угодно, а кто встречал хоть одного человека по фамилии Тигров? В шесть подали автобус.
В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел цветной портрет Мао из «Огонька».
– Почему? Вы же только что смеялись? – Животным смехом… Чуждым животным смехом… Знаете что?
– Может быть, у вас просто интеллигентное лицо? – Не исключено, – смущенно выговорил Красноперов.
Начнем с того, что русская литература, в отличие от европейской и американской литературы, с западной точки зрения литературой не является.
Я хорошо помню в издательстве «Васильевский остров» мы сдавали ее в набор двадцать девятого августа тысяча девятьсот девяностого года – через пять дней после смерти писателя в Нью‑Йорке.
Я очень рада. Абрамов сел, немного выпил, закусил, разгорячился. Снова выпил. Но водка быстро кончилась.
– Ого, – сказала Муся, – это что‑то новенькое. Рафаэль кричал – Я заработаю миллионы! Вот увидишь! Миллионы!
К моему удивлению, дядя выглядел оживленным и бодрым. Он даже немного загорел. Сказал, что кормят хорошо.
– Хейфец даже не опубликовал свою работу, а его взяли и посадили. – Потому и взяли, что не опубликовал.
– Я спрашиваю… И так далее. Грузин встает. Воздевает руки к небу. Звонко хлопает себя по лысине и отвечает
Отпечатайте мне экземпляр на память… Почувствовал я как‑то раз искушение счесть Уфлянда неумным.
Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли.
Надо было печататься в «Гранях». Или в «Континенте». Теперь вступиться некому.
А главное, разрешают подолгу быть на свежем воздухе.
Если будет арестовано Политбюро Цека… – Запросто, – сказал Валерий Грубин. Мы собрали вещи.
– Пора, – заявила Тася с обидой. Мы сели в электричку. Девушка вынула из сумки книгу на английском языке и говорит
У него были заготовлены реплики для всевозможных обстоятельств. Выходя из приличного ресторана, Головкер скажет
В названии я использовал заглавие одного из романов Оноре де Бальзака – «Блеск и нищета куртизанок».
А мы, значит, пьем чай с тортом. Абрамов начинает томиться. Потом вдруг говорит – Шел час назад мимо гастронома.
«Заповедник» написан в широко представленной отечественной литературной традицией жанре повести и поднимает типично русские вопросы.
Сквер перед гостиницей был ярко освещен. Кто‑то из наших вернулся, чтобы одеться потеплее. Все сели по местам.
Бобров попрощался с Глашей. Его жена Фили (настоящее имя забыл) даже тихонько поплакала.
Мы прогуливались возле его дома. Я все жаловался – не печатают.
Затем дядя придвинулся ко мне, тревожно огляделся и шепотом выговорил – Слушай меня внимательно.
А так на Западе могли бы шум поднять… – Ты уверен? – В чем?
– Стихи, – разочарованно протянул латыш Балодис… За окном каптенармус и писарь ловили свинью.
– Это уже не хамство. Однако все еще не сервис. Выходя из плохого, заметит – Такого я не припомню даже в Шанхае…
Русская Православная Церковь (господствующая Церковь в России), в отличие от западных церквей, Католической и Протестантской, никогда не пользовалась в народе большим авторитетом.
Возьму, думаю, бутылку «Столичной». Как‑никак у Веры Федоровны день рождения…
Очкарики затеяли колоссальную авантюру… – Кто? – не понял я. Дядя не ответил.
Автобус тронулся. Юзовский демонстративно вытащил из портфеля бутылку граппы.
Ребята из органов толпились на крыльце. – Заходите, – сказал один, – у нас бесподобный музей.
– В том, что Миша Хейфец интересует западную общественность? – Почему бы и нет? О Буковском писали.
Две кошки геральдического вида – угольно‑черная и розовато‑белая – жеманно фланировали по столу, огибая тарелки.
– Очень кстати. Тут как раз пришли счета. – Послушай, в чем моя идея. В нашей жизни слишком много шума. Это вредно.
Головкер вечно что‑то бормотал, жестикулировал, смеялся. Путал английские и русские слова.
Этот парадокс требует некоторой расшифровки.
Бесчинства цензуры, тирания издательских функционеров, эпидемии газетно‑журнальных разносов, директивы безумных вождей, бдительность и усердие тренированных редакторов низшего звена и, наконец – прямые репрессии со стороны ЧК‑ГПУ‑кэгэбэ – все это неизбежно должно было привести к абсолютному вырождению русской сатиры.
Представляется важным, что «Заповедник» оказался первой книгой Довлатова, изданной на родине, в Ленинграде.
С каким‑то веселым задором он продолжал – Это будет пострашнее Варфоломеевской ночи… Я растерялся.
– Я знаю, что нужно сделать, – вдруг произнес Уфлянд. – Ну? – Напиши тысячу замечательных рассказов.
Не для широкой публики, конечно. Но я устрою. Координаты, телефон – я дал. – И вы приходите, – говорю.
У литовского поэта Венцловы нашлись бумажные стаканчики. Сам Венцлова пить отказался.
– Это «Миф о Сизифе» Камю. Рассказ, вернее – эссе. Вы знаете, что такое эссе?
Вдруг становился задумчивым и молчаливым. Много курил. И вот он понял – надо ехать.
И Абрамов достает из кармана бутылку водки. Романс Сергея Вольфа Я ехала в Детгиз, я думала – аванс…
Действует на психику. От этого все люди стали нервными и злыми. Людям просто не хватает тишины.
Они пересекли залитую солнцем гладь аэродрома. На шоссе их поджидала машина. – Куда ехать, мсье? – спросил шофер.
О Кузнецове писали… – Это все политическая игра. А надо думать о реальной жизни. – Еще раз говорю, не поеду.
Утюг, заменявший гирю, касался пола. Хозяин шуганул их подвернувшимся валенком. Звякнули осколки.
Хоть один да напечатают… Вот тут я и подумал – может, он дурак? Что мне один рассказ! И только потом меня осенило.
– Объясни, почему?
Просто заказать себе визу и купить билет. Обойдется эта затея в четыре тысячи долларов.
– Потому что он мне нр‑р‑равится… Чем объясняется факт идентичных литературных сюжетов у разных народов?
В русских народных сказках полно издевок и насмешек над священнослужителями – попами и попадьями, которые изображаются, как правило, алчными, глупыми и хитрыми людьми.
Подспудно же вопросы, разрешаемые писателем, оказываются вполне романтическими драматическая история жизни обреченного на непонимание творца.
Разные у нас масштабы и акценты. Я думал о единице, Уфлянд говорил о тысяче… Наконец‑то появилась эта книжка.
– Только с ордером, – добавил Грубин. Чекист посмотрел на моего друга внимательно и говорит
Друзья обвязали ей ноги ремнем и старались затащить по трапу в кузов грузового автомобиля.
Эти строки – дань моего уважения автору…» Антология смеха И все же этого не произошло.
– Тут нечего объяснять… Мой язык, мой народ, моя безумная страна… Представь себе, я люблю даже милиционеров.
Кошки с безумным ревом перелетели в темный угол. Соседняя комната выглядела еще безобразнее.
Вольф говорил – Нормально идти в гости, когда зовут. Ужасно идти в гости, когда не зовут.
В истории Русской Церкви было немало мучеников и подвижников, но очень мало религиозных деятелей с позитивной программой.
– В Париж, – ответил Дебоширин. – А где это? – спросил шофер. – Налево? Направо?
Мы попрощались и зашагали вдоль реки. Глаша бежала рядом, не оглядываясь.
Включая стоимость билетов, гостиницу, подарки и непредвиденные расходы. Провокаций быть не должно. Деньги есть.
Остальные с удовольствием выпили. Дарья Белякова вынула из сумочки теплую котлету.
Двадцатилетний труд легко умещается на ладони… И в стандартном почтовом конверте.
Я не был к этому готов. Не знал, как себя вести. Возражать или соглашаться. Мимо шел юноша с питьевым бачком.
Так вот, мы будем собирать ее, хранить и продавать… – На вес? – спросила Муся. – Почему на вес? В кассетах.
По виду – реалистические отношение среды к человеку, данное через описание нравов современного автору общества.
Однако самое лучшее – это когда зовут, а ты не идешь. Наутро после большой гулянки я заявил Сергею Вольфу
– Интересно, – говорю, – что у них в музее хранится? – Черт его знает, – ответил Грубин, – может, ногти Бухарина?..
Сионист Гурфинкель достал из кармана увесистый бутерброд, завернутый в фольгу.
– Любовь – это свобода. Пока открыты двери – все нормально. Но если двери заперты снаружи – это тюрьма…
Пошлю друзьям во Францию… Увидит ли ее сам автор? (Он живет в Ленинграде.)
Но не потому, что губители русской культуры опомнились и сдержали свои драконовы усилия. Вовсе нет.
Я подумал, отчего ей так хочется считать меня невеждой? Затем сказал – Я даже знаю, что такое Камю.
Оформление документов заняло три недели. Билет он заказал на четырнадцатое сентября.
Года через два я переехал в Таллинн. Глаша была со мной. Вскоре совершила очередной подвиг.
Середина потолка угрожающе нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими овчинами.
– Ты ужасно себя вел. Ты матюгался, как сапожник. И к тому же стащил зажигалку у моей приятельницы… Вольф ответил
– Но ведь сейчас отпускают. – И я хочу этим воспользоваться. Мне надоело.
Меня послали в командировку на острова. Собаку я отдал на это время друзьям.
В конце же, цитируя Уфлянда, хочу многозначительно и грустно спросить А чем ты думаешь заняться,
По Шкловскому – самопроизвольным их возникновением. Это значит, что литература, в сущности, предрешена.
Ходил по магазинам, выбирал подарки. Выяснилось, что у него совсем мало друзей и знакомых. Родители умерли.
И наконец, мистер Хиггинс добавил ко всему этому щепотку соли. Юзовский в который раз повторил
Авторитет Русской Церкви укрепляется именно сейчас, в последние десятилетия, в эпоху диссидентства, когда несколько русских священников выказали огромную силу духа в борьбе с тоталитарными порядками, снискав, таким образом, любовь и уважение народа.
Повсюду белели окурки и яичная скорлупа. Откровенно говоря, я немного растерялся.
Свинья дурно кричала, от ее пронзительных воплей ныл затылок. Она падала на брюхо.
Надоело стоять в очередях за всякой дрянью. Надоело ходить в рваных чулках.
Обескровленная, гибнущая, но движимая великим инстинктом самосохранения, русская сатира тремя могучими эшелонами устремилась в подполье.
Жили они в квартире с печным отоплением. Как‑то раз затопили печи. Раньше времени закрыли трубу. Вся семья уснула.
– Ох уж это мне французское легкомыслие, – проворчал Дебоширин. И вслух указал – Поезжайте на северо‑запад.
Выбранные автором декорации – места ссылки Пушкина, на фоне которых развиваются события, – органически соответствуют накопленному Довлатовым к концу семидесятых духовному и душевному опыту.
Когда настанут холода?.. Соглядатай Года три назад шел я по Ленинграду со знакомой барышней.
– Матюгаться не буду. Зажигалку верну. Длуголенский сказал Вольфу – Еду в Крым на семинар драматургов.
Сказать бы честно «Мне это не подходит…» Но очевидно, я все‑таки интеллигент. И я произнес нечто лирическое
Около крана чернела надпись «Вода». Мой дядя принужденно засвистел. Юноша скрылся за деревьями.
И под номерами. Скажем, тишина номер один «Рассвет в горах». А тишина, допустим, номер пять «Любовная истома».
Надоело радоваться говяжьим сарделькам… Что тебя удерживает? Эрмитаж, Нева, березы?
Не говоря о Сизифе. В ответ прозвучало – Что вы, собственно, думаете о литературе?
– Разве ты драматург? – Конечно драматург. – Какой же ты драматург?! – Я не драматург?!
В сущности довлатовский «Заповедник» – это та же самая довлатовская «Зона». Так сказать, «Зона для гениев».
Писатель не творит ее, а как бы исполняет, улавливая сигналы.
В квартире запахло угарным газом. Все спали. Но проснулась Глаша и действовала разумно.
– Крови будет! – покачал головой дядя. От ужаса я начал играть какую‑то странную роль.
– Окна выходят на юг? – На самый, самый юг, – поддакнул Толик. За окном я увидел полуразрушенную баню.
Двоюродная сестра жила в Казани. С однокурсниками Головкер не переписывался. Имена одноклассников забыл.
– Березы меня совершенно не волнуют. – Так что же? – Язык.
Нес в руках тяжелый сверток. Рукопись Халифа «ЦДЛ» на фотобумаге. (С автором мы тогда не были знакомы.
Часть ее растворилась в бытовом и политическом анекдоте, застольном устном рассказе, нашла себе приют в томительных очередях за второсортным мясом, возле пивных ларьков, на трамвайных остановках и в курилках бесчисленных НИИ.
– В любой ситуации необходима минимальная доля абсурда. Бутылка циркулировала по кругу.
Копыта ее скользили по испачканному навозом трапу. Мелкие глаза терялись в складках жира.
– Может, все обойдется? – сказал я.
Оставались Лиза с дочкой. Оленьке должно было исполниться тринадцать лет.
Что же касается русской философии, то она гораздо моложе западной и развиваться начала лишь в девятнадцатом веке, дав миру несколько очень ярких имен – Булгакова, Соловьева, Леонтьева, Бердяева и других.
– Если я не драматург, кто тогда драматург? Вольф подумал и тихо говорит – Если так, расскажите нам о себе.
Подошла к хозяйскому ложу и стащила одеяло. Хозяин запустил в нее шлепанцем, одеяло поправил.
И не только им одним, но всей отключенной от гражданского бытия культурой советской поры.
(Вопрос был нормальный для той эпохи.) – По‑моему, – говорю, – литературе нельзя доверять свою жизнь.
Вторая часть воплотилась в расплывающиеся шуршащие листки Самиздата, которые передаются из рук в руки до тех пор, пока они не превращаются в пыль.
– Главное, – сказал я, – вход отдельный. – Ход отдельный, – согласился Михал Иваныч, – только заколоченный.
Чувствительность к такого рода сигналам и есть Божий дар. В повести может действовать герой.
На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать.
На полу между рядами были выставлены закуски. Лица повеселели. Тасю я потерял из виду сразу же.
Головкер не то чтобы любил эту печальную хрупкую девочку. Он к ней привык.
Исторически же философов в России заменяли всякого рода антисоциальные личности – юродивые, кликуши, спившиеся резонеры и попросту – балаганные шуты.
Знал, что москвич. А следовательно – нахал. Фамилия нескромная. Имя тоже не без претензии. Но об этом позже…)
Вольф говорит – Недавно прочел «Технологию секса». Плохая книга. Без юмора. – Что значит – без юмора?
Номер девять «Тишина испорченной землечерпалки».
Через двор прошел старшина Евченко. Он пнул свинью ногой.
– А, – говорю, – жаль. – Эйн момент, – сказал хозяин, разбежался и вышиб дверь ногой. – Сколько платить?
Тем более что она, почти единственная в мире, испытывала к нему уважение. Когда мать ее наказывала, она просила
Довлатов никогда не называл себя сколько‑нибудь ярким ее представителем. Он им был.
Если бы «настоящие» фабричные советские книги обладали душой и речью, они бы поведали нам, что каждая из них мечтает о подобной судьбе.
В Православной Церкви не было той грозной силы, которая заставляла бы ее уважать и бояться.
– Пощады не жди, – тихо возразил дядя, – кого уничтожат, кого заставят расписаться. Но у меня есть идея.
Глаша вновь его стащила и при этом залаяла. Наконец двуногие сообразили, что происходит.
Причем в автобусе стандартного размера. Была у нее такая фантастическая способность – исчезать.
– Дядя Боря, купите мне яду… Головкер привязался к девочке.
Номер сорок «Тишина через минуту после авиационной катастрофы». И так далее.
При чем тут юмор? – Сам посуди. Открываю первую страницу, написано – «Введение». Разве так можно?
Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как в природе… Тася насмешливо перебила
Затем подобрал черенок лопаты, бесхозно валявшийся на траве…
В отношении к ним русское общество проявляло любопытство, смешанное с некоторым чувством брезгливости.
Одно это меня в ужас приводит. – А мне вот не до шуток. Подумай о Маше. Представь себе, что ее ожидает.
Но может действовать и его отсутствие. Один писатель старается «вскрыть». Другой пытается «скрыть».
Ведь материнская и отцовская любовь – совершенно разные. У матери это прежде всего – кровное чувство.
– А нисколько. – То есть как? – спрашиваю. – А вот так. Неси шесть бутылок отравы, и площадь за тобой.
Захожу в телефонную будку – позвонить. Барышня ждет у галантерейной витрины. Вижу – к ней подходят двое.
– А где тут северо‑запад? – удивился шофер. – Я в этих местах полгода не был. – Идиот! – простонал Дебоширин.
Слушай внимательно. Дядя снова наклонился ко мне и, хитро подмигнув, заговорил
Вымышленная, но художественно достоверная правда сюжета повести заключается в том, что главным ее героем избран… Иосиф Бродский.
Это могло случиться на диссидентской кухне. В музейном зале. Даже в приемной у юриста или невропатолога.
И наконец, третья часть самыми хитроумными путями, минуя таможенные кордоны, перенеслась на Запад и обрела долгую жизнь на хорошей капиталистической бумаге, под яркими глянцевыми обложками «тамиздатских» книжек.
Распахнули двери, выбежали на улицу. Хозяин повалился в сугроб. Глашу долго пошатывало и тошнило.
Один что‑то говорит и даже слегка прикасается. Я выскочил, размахнулся и ударил ближайшего свертком по голове.
А у отца – душевное влечение. Отцы предпочитают тех детей, которые рядом. Пусть они даже и не родные.
– За телефон бы надо уплатить, – сказала Муся. Рафа не дослушал и ушел за пивом. Тут ей позвонили.
Пивная на улице Маяковского. Подходит Вольф, спрашивает рубль. Я говорю, что и так мало денег. Вольф не отстает.
– Ты все ужасно преувеличиваешь. Миллионы людей живут, работают и абсолютно счастливы.
– Нельзя ли договориться более конкретно? Скажем, двадцать рублей вас устраивает? Хозяин задумался
Писателя в России всегда воспринимали как пророка, приписывали ему титанические возможности и ждали от него общественных деяний самого крупного, государственного масштаба.
… – В частях Советской Армии развивается благородная традиция, – говорил подполковник Мар. И дальше
Парень отлетел в сторону. Но и сверток лопнул. Белые страницы разлетелись по Кубинской улице.
– Я знаю, вы это у Моэма прочли. Я не обиделся. Было ясно – девушке импонирует нечто грубое во мне.
Днем ей принесли из буфета цека четыреста граммов шейной вырезки. Случай уникальный.
Потому‑то злые отчимы встречаются гораздо реже, чем сердитые мачехи. Это отражено даже в народных сказках…
– Тут все изменилось, – сказал шофер, – новый кегельбан открыли у дороги.
Сюжетный замысел «Заповедника» связан с этим обстоятельством самым прямым образом.
Тут я, надо признаться, оробел. И так с государством отношения неважные.
Неожиданно моя подруга исчезает. Затем вдруг появляется откуда‑то. Точнее, оказывается в поле зрения.
Наконец я с бранью этот рубль ему протягиваю. – Не за что! – роняет Вольф и удаляется. Как‑то мы сидели в бане.
– Это сколько будет? – Я же говорю – двадцать рублей. – А если на кир перевести? По рупь четыре?
– Миллионы пускай остаются. Я говорю о тебе. Все равно тебя не печатают. – Но здесь мои читатели.
И то и другое – существенно. Внутренний мир – предпосылка. Литература – изъявление внутреннего мира.
Едва заметное движение – и вот уже спутаны карты… Нарушены, как говорится, правила игры… Штука в том, что это должен быть абсолютно непредвиденный ход… и я его нашел.
Лизе он купил пальто и сапоги. Оле – шубку из натурального меха и учебный компьютер.
А здесь – милиция кругом… Ползаю, собираю листы. Ловеласы несколько пришли в себя.
Низкий голос произнес – Мы из советского посольства… Пауза. – Але! Хотите с нами встретиться? – А где?
– Девятнадцать бутылок «Розового крепкого». Пачка «Беломора». Два коробка спичек, – отчеканил Толик.
Может быть, впервые партийные льготы коснулись достойного объекта…
Роль и поприще писателя всегда считались в России очень почетными, и потому сказать о себе «Я – писатель» всегда считалось в России крайне неприличным, все равно как сказать о себе «Я – красавец», «Я – сексуальный гигант» или «Я – хороший человек».
Проблески интеллекта вызывают ее раздражение. Возможно, Тася претендовала на роль духовной опекунши.
Вольф и я. Беседовали о литературе. Я все хвалил американскую прозу. В частности – Апдайка. Вольф долго слушал.
Я спрашивал – Где ты была? Ответ мог быть самым неожиданным. Допустим «Спала в кладовке».
Плюс – рубашки, джинсы, туфли и белье. Какие‑то сувениры, авторучки, радиоприемники, две пары часов.
– Солдаты и офицеры берут шефство над могилами павших воинов. Кропотливо воссоздают историю ратного подвига.
Был в жизни поэта такой эпизод, когда он пытался уберечься от ударов советской судьбы в Пушкинском заповеднике.
В Таллинне я стал подумывать о Глашином замужестве. Позвонил знакомому кинологу.
Так именно на Западе были изданы лучшие вещи Замятина, Булгакова, Платонова, Войновича, Владимова, Аксенова, Гладилина, Синявского‑Терца, Гарика‑Губермана, Сагаловского, Камова‑Канделя и многих, многих других мастеров горького, язвительного, беспощадного и очищающего смеха.
То есть ждала от меня полного идиотизма. А я невольно разрушал ее планы. Затем мы снова направились в тамбур.
А там… Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго? – А здесь кому они нужны?
Короче, одними подарками были заполнены два чемодана. Деньги Головкеру удалось поменять из расчета один к шести.
Постояли, постояли… Да и начали мне помогать. Сознательными оказались…
– И два рубля – подъемных, – уточнил Михал Иваныч. Я вынул деньги. – Туалет осмотреть желаете? – Потом, – говорю.
Головкер передал какому‑то Файбышевскому около семисот долларов.
– Да где угодно. В самом людном месте. Ресторан «Шанхай» на Лексингтон и Пятьдесят четвертой вас устраивает?
Устанавливают контакты с родными и близкими героев.
Он дал несколько адресов и телефонов.
Жанр – способ изъявления, прием. Талант – потребность в изъявлении.
Хотел получить в нем хотя бы место библиотекаря.
– Любой самый гениальный план – уязвим. И рвется эта цепочка, как правило, в самом неожиданном месте.
Затем встал. Протянул мне таз с водой. Повернулся задницей и говорит – Обдай‑ка!
В Ленинграде некая Муза передаст ему четыре тысячи рублей. Летел Головкер самолетом американской компании.
– А где он был раньше? – спросил Дебоширин. – Там сейчас багажный конвейер, – ответил шофер.
Аристократическая генеалогия моей собаки побуждала к некоторой разборчивости.
Отношение к писателям в России напоминает отношение американцев к кинозвездам или спортивным чемпионам, так что если бы в Советском Союзе существовала телевизионная реклама, то в перерывах между фильмами появлялись бы на экране не Фара Фосет и не Мухаммед Али, а Курт Воннегут, Апдайк и Айзек Башевис Зингер.
– Значит, условились? Где вы оставляете ключ? – Нет ключа, – сказал Михал Иваныч, – потерян.
Как обычно, чувствовал себя зажиточным туристом. Небрежно заказал себе порцию джина.
Я видел, что с Тасей пытаются заговаривать двое гражданских летчиков. Меня это совершенно не обеспокоило.
Или «Дрессировала соседского кота». И даже «Загорала на балконе». (Ночью? В сентябре?!) В общем, Таська пропала.
Писатели Вольф с Длуголенским отправились на рыбалку. Сняли комнату. Пошли на озеро. Отдал его хозяйке и говорит
А вот литература в России всегда была очень популярна и пользовалась огромным уважением.
Так книга Халифа выдержала испытание на прочность. Свидетельствую – драться ею можно!
Слушай внимательно. Мой дядя перестал улыбаться и заговорил, как офицер, лаконично и резко
– Блу джинс энд тоник, – пошутил Головкер, – джинсы с тоником. Бортпроводница спросила – Вы из Польши?
Всемерно развивать и укреплять подобную традицию – долг каждого.
Официантке из «Лукоморья», которая даже меню не читает? – Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются.
Объявилась перед самым выходом. Напомнила, что я должен купить ей билет.
Хотя Фара Фосет выглядит гораздо лучше Зингера и даже Воннегута.
Неужели, подумал Головкер, у меня сохранился акцент?.. В ленинградском аэропорту ему не понравилось.
– Зажарьте нам этого судака. Поужинаем вместе. Так и сделали. Поужинали, выпили. Ушли в свой чулан.
И вот недавно, впервые, если мне не изменяет память, лондонское издательство «Оверсис» (что наиболее точно переводится старинным русским словом «Заморье») выпустило в свет фундаментальную «Антологию юмора и сатиры послереволюционной России» в двух томах под редакцией Бориса Филиппова и Вадима Медиша.
Я остановился на кобельке по имени Резо. Грузинское имя предвещало телесную силу и буйство эмоций.
В среду. Ровно в три. – А как я вас узнаю? – Да никак. Мы сами вас узнаем. Нас Олег Вадимович проинформировал.
Да ты не уходи, мы сбегаем. – У меня дела на турбазе. В следующий раз… – Как знаешь. Я на турбазу вечером зайду.
ЦДЛ – это Центральный Дом литераторов в Москве.
– Вон Эйфелева башня, – закричал Красноперов, – я ее сразу узнал. Прекрасный ориентир!
– Первый ход – основной. Второй – для страховки. На случай провала. Не записывай, – перебил дядя.
Подобно религии, она несла в себе огромный нравственный заряд и, подобно философии, брала на себя интеллектуальную трактовку окружающего мира.
Хмурый Вольф говорит Длуголенскому – У тебя есть карандаш и бумага? – Есть. – Дай.
Особняк Дохини Грейстоун напоминал российскую помещичью усадьбу. Клумба перед главным входом.
Все казалось серым и однообразным. Может быть, из‑за отсутствия рекламы. К тому же он прилетел сюда впервые.
Я смотрел в окно. Мы подъезжали к Ленинграду. Пейзаж за окном становился все более унылым.
Надо Лизке поджопник дать. – Кто это – Лизка? – спрашиваю. – Баба моя. В смысле – жена.
Тем более что владелицей Резо оказалась журналистка из соседней эстонской газеты – миловидная Анечка Паю.
– Так будет всегда. – Ошибаешься. – Пойми, через десять лет я буду старухой. Мне все заранее известно.
Ремесло – дорога от внутреннего мира к приему. Юмор – инверсия жизни. Лучше так юмор – инверсия здравого смысла.
Пускай злопыхатели в мире чистогана трубят насчет конфликта отцов и детей.
– Хорошо, – сказал я. – И запомни. Первое – курить сигареты без фильтра, и только без фильтра.
Набитая склоками, завистью, лестью и бесплодием писательская коммуналка.
Не беспокойтесь. Просьба не опаздывать. Учтите, мы специально прилетим из Вашингтона. – Я приду, – сказала Муся.
На турбазе сестрой‑хозяйкой работает. Мы с ей разошедши. – Так что же вы, бить ее собираетесь? – Кому?..
Так уж получилось. Тридцать два года здесь прожил, а самолетом не летал.
Два симметричных флигеля по бокам. Тюлевые занавески на окнах.
Потемневшие от дождей сараи, кривые заборы и выцветшая листва.
Вольф порисовал немного и говорит – Вот сволочи! Они подали не всего судака. Смотри. Этот фрагмент был. И этот был.
Головкер подумал что я испытываю, шагнув на родную землю? И понял – ничего особенного.
Ее повесить мало, да неохота связываться.
Улыбка разума. У любого животного есть сексуальные признаки.
Из явления чисто эстетического, сугубо художественного литература превращалась в учебник жизни, или, если говорить образно, литература из сокровища превращалась в инструкцию по добыче золота.
У Довлатова эта история вызвала далековатую, но точную ассоциацию полтораста лет тому назад Алексей Вульф из Тригорского видел (судя по его дневникам) в ссыльном Михайловском соседе лишь столичного дэнди, занятого «наукой страсти нежной».
Любовный акт должен был состояться на пустыре возле ипподрома. Резо выглядел прекрасно.
Антология снабжена предисловием Бориса Андреевича Филиппова, одного из старейших и наиболее заслуженных деятелей русского литературного Зарубежья, благодаря усилиям которого именно на Западе вышли в свет наиболее полные собрания сочинений Ахматовой, Мандельштама, Гумилева и Клюева.
– Какая еще Эйфелева башня, – возразил шофер, – да ничего подобного.
Каждый прожитый день – ступенька в будущее. И все ступеньки одинаковые.
И даже живопись не менее безобразная, чем в провинциальных российских усадьбах.
А этого не было. Пойду выяснять. Спрашиваю поэта Наймана – Вы с Юрой Каценеленбогеном знакомы?
Пускай раздувают легенду о вымышленном антагонизме между ними… Наша молодежь свято чтит захоронения отцов.
Поместили его в гостинице «Октябрьская». Вскоре приехала Муза – нервная и беспокойно озирающаяся по сторонам.
Это был рыжеватый крепыш с нахальными глазами. Он нервно вибрировал и тихонько скулил.
Этому немало способствовала русская литературная критика, основы которой закладывали такие выдающиеся общественные деятели, как Белинский, Чернышевский и Добролюбов.
– С Юрой Каценеленбогеном? Что‑то знакомое. Имя Юра мне где‑то встречалось. Определенно встречалось.
Дом, из которого выселили его лучших обитателей. Где неизменно «выигрывают серые».
И подумала «Тут кавалеры доллар на метро боятся израсходовать. А эти специально прилетят из Вашингтона.
Оставила ему пакет с деньгами. Головкер испытывал страх, усталость, волнение.
По залу уже бродили какие‑то люди. Одни с бокалами. Другие с бумажными тарелками в руках.
Ружье у меня отобрать хотели, вроде я грозился ее застрелить… Я думал, ты насчет ружья…
Фамилию Каценеленбоген слышу впервые. Найман и Губин долго спорили, кто из них более одинок.
Но и этот скромный номер не прошел – не взяли его ни в библиотеку, ни куда‑либо еще.
Щегольские коттеджи, сосны, яхты – все это осталось позади. И только песок в сандалиях напоминал о море.
(Это помимо органов.) У рыб‑самцов – какие‑то чешуйки на брюхе. У насекомых – детали окраски.
Критика предъявляла к литературе требования, менее всего связанные с ее эстетическими качествами и касающиеся главным образом ее общественно‑политических тенденций.
Второе – надевать одновременно две пары трусов… Дядя торжествующе засмеялся, потирая руки.
Это станина для американской баллистической ракеты. – Поезжайте, – сказал Дебоширин, – сориентируемся в дороге.
В этом предисловии автор тонко рассуждает о природе истинной сатиры как о реакции всего живого, органичного и полноценного – на все механизированное, омертвевшее и безжизненное.
Утверждая таким образом неразрывную связь поколений… Свинью волокли по шершавой доске.
Серые, вытоптанные и крутые… Я хочу прожить еще одну жизнь, мечтаю о какой‑то неожиданности.
Аня пришла в короткой дубленке и лакированных сапогах. Залюбовалась моей собакой. Воскликнула – Какая прелесть!
Больше часа он провел в гостинице, а Лизе так и не звонил. Что‑то его останавливало и пугало.
Рейн с Вольфом чуть не подрались из‑за того, кто опаснее болен.
От русской литературы ожидали заботы о народном благе, призывов к просвещению и не в последнюю очередь – захватывающей и убедительной нравственной проповеди.
Мы вышли на платформу. Обогнали двух гражданских летчиков с фуражками в руках.
Лицо одного симпатичного негра показалось мне знакомым. Спрашиваю Панаева – Мог я его где‑то видеть?
– Ты понял? – спросил он. – Да, – сказал я. – План остается в тайне. Ни единого слова даже близким людям.
Мелочь, а приятно…» Ровно в три она была на Лексингтон. У ресторана поджидали двое.
Где десятилетиями не хоронят мертвецов… Герой или, вернее, героиня этой книги – литература.
В Париже Они летели по узкому и ровному, как выстрел, шоссе мимо густых зарослей жимолости.
Слишком долго, оказывается, Головкер этого ждал. Может быть, все последние годы.
Борта машины гулко вздрагивали. Они были выкрашены светло‑зеленой краской.
Пусть это будет драма, трагедия… Это будет неожиданная драма… В который раз мы говорили на эту тему.
У обезьян – чудовищные мозоли на заду. У петуха, допустим, – хвост.
Добавив – Только очень худенькая… Как будто усомнилась, возможен ли хозяйству прок от такой невестки.
Филиппов убедительно доказывает, что марксистско‑ленинская догма по сути своей исключает настоящую сатиру, хоть и пытается время от времени мобилизовать ее на борьбу с так называемыми пережитками прошлого.
Ну, а Шигашов и Горбовский вообще перестали здороваться. Поспорили о том, кто из них менее вменяемый.
Один – довольно молодой, в футболке. А второй – при галстуке и лет на десять старше.
Шофер наблюдал за происходящим, высунувшись из кабины.
Может, все, что он делал и предпринимал, было рассчитано только на Лизу? На ее внимание?
Иначе – все пропало. Ждите моих дальнейших распоряжений. А сейчас мне пора. Будь здоров.
– Не говори, – согласился Михал Иваныч, – я ведь и руками задушу, если надо… Зимой ее встречаю, то да се, по‑хорошему… Кричит «Ой, Мишенька, не буду, ой, пусти…» Майор Джафаров вызывает и говорит
Панаев отвечает – Еще бы. Это же Сидней Пуатье. Суть мероприятия была ясна.
То есть менее нормальный. – Толя, – зову я Наймана, – пойдемте в гости к Леве Друскину.
Спасибо за фрукты… Хоть они и являются фикцией чистой воды…
Фабула – судьба отечественной литературы. Сюжет – ее капитуляция и гибель.
Нас изумляло, что люди, изучившие дневники Вульфа – тем более жизнь и творчество Пушкина, сберегающие память о нем для потомков, – по‑прежнему и так очевидно глухи к явлению живого таланта.
Рядом вертелся на турнике молдаванин Дастян, комиссованный по болезни.
Таким образом, история подлинной русской литературы была историей борьбы за сохранение ее эстетических прав, за свободное развитие ее в рамках собственных эстетических законов, ею самою установленных.
– Сейчас это модно, – говорю. Аня полемично шевельнула округлым бедром. Мы обменялись документами.
Летчики явно ждали Тасю, которая равнодушно проследовала мимо. Мы пересекли зал с огромными часами.
Если это так, задумался Головкер, сколько же всего проносится мимо? Живешь и не знаешь – ради чего?
Недаром, утверждает Филиппов, лучшие образцы сатиры послереволюционного периода созданы писателями, «несозвучными» советскому строю или даже тайно враждебными ему.
Я спорил, приводил какие‑то доводы. Выдвигал какие‑то нравственные, духовные, психологические аргументы.
Он‑то и представился – Балиев. Молодой сказал, протягивая руку, – Жора.
Организаторы форума хотели познакомить русскую интеллигенцию с местной.
– Не пойду, – говорит, – какой‑то он советский. – То есть как это советский? Вы ошибаетесь! – Ну антисоветский.
– Патронов жалко на ее, – вмешался Толик. «Твоя фамилия?» А я ему «Манда кобылья…»
Ветки с шуршанием задевали борта автомобиля. Белые, сияющие воды Уазы несли изысканный груз облаков.
Он ждал приказа командира части и гулял без ремня, тихо напевая…
Ради чего зарабатываешь деньги? Ради чего обзаводишься собственностью? Ради чего переходишь на английский язык?
Пятнадцать суток дали, без курева, без ничего… А нам‑то хули?..
В этом смысле чрезвычайно показательна фигура Александра Сергеевича Пушкина, величайшего русского поэта и прозаика, олицетворяющего собой все лучшее и наиболее полноценное в русской литературе.
Он и понятия не имел, что общается с величайшим национальным гением России.
И он ушел, в нелепом халате, легкой спортивной походкой… Через месяц мой дядя выздоровел.
Вот и приглядываешься к окружающим мужчинам – а где твой хвост? И без труда этот хвост обнаруживаешь.
Родословная у Глаши, повторяю, была куда эффектнее, чем у моего друга Володи Трубецкого.
Возьмите по дороге сардин, таких импортных, марокканских… И еще варенья какого‑нибудь… Если вас, конечно, не обеспокоят эти расходы.
Головкер взглянул на часы – половина десятого.
В ресторане было тесно, хотя ланч давно закончился. Гудели кондиционеры.
Сидеть – не работать… Лизка бумагу прокурору написала, сажайте, мол, а то убьет… Чего ее убивать‑то?..
А может быть, способствовать возникновению деловых контактов.
– Ваша рота дислоцирована напротив кладбища, – тянул подполковник, – и это глубоко символично.
Помня и думая об этом сюжете, Довлатов и принялся за повесть.
Мы виделись на семейных торжествах. Дядя застенчиво посмеивался.
Документы Резо тоже оказались в порядке. – Ну что ж, – вздохнула Аня и отстегнула поводок.
Какая разница. Звонит Найману приятельница – Толечка, приходите обедать. – Совершенно не обеспокоят.
Припомнил номер телефона – четыре, шестнадцать… И дальше – сто пятьдесят шесть. Все правильно.
Пытался что‑то доказать. Но при этом я знал, что все мои соображения – лживы. Дело было не в этом.
Иногда дорога сбрасывала гнет полосатой запутанной тени кустарников.
Четыре в кубе… Он совершенно забыл математику.
Вышли на залитую солнцем улицу. Тася казалась обеспокоенной. Может быть, она чувствовала себя жертвой.
Нами установлено, что среди прочих могил тут имеются захоронения героев Отечественной войны.
Отношение к современной русской литературе у Халифа крайне пессимистическое. Ее попросту не существует.
Молодая китаянка проводила их за столик у окна. Вручила каждому меню с драконами на фиолетовой обложке.
Ведь если говорить честно, кто из русских писателей не мечтает о Голливуде?! Особого шика я не заметил.
Он рассказывал, что ежедневно бегает вокруг Лесотехнической академии.
Но телефон запомнил – четыре, шестнадцать… А потом – те же шестнадцать в квадрате. Сто пятьдесят шесть…
– Визгу не оберешься, – согласился Толик. И добавил – Ну, пошли! А то закроют сельский маг…
Забравшись в Пушкинские Горы, он пережил схожую коллизию в масштабе собственной биографии.
Был солнечный зимний день. На снегу лежали розоватые тени. Резо, почувствовав свободу, несколько обезумел.
У одного – это деньги. У другого – юмор. У третьего – учтивость, такт. У четвертого – приятная внешность.
Потому что я не куплю ни того ни другого. Толя и Эра Найман – изящные маленькие брюнеты. И вот они развелись.
Гением он себя публике не представлял.
Друзья направились в микрорайон, жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки…
В том числе и орденоносцев. Таким образом, создаются все усилия для шефства над павшими героями…
И тогда солнце отчаянно бросалось под колеса новенького «рено». У обочины косо стояла машина.
Потрясенный, Головкер услышал звонок, раздавшийся в его собственной квартире. Один раз, другой, третий…
Жора погрузился в чтение. Балиев равнодушно произнес – Мне – как всегда.  Маруся поспешила заявить
Какая‑нибудь финская баня райкомовского уровня гораздо шикарнее. Не говоря о даче Юлиана Семенова в Крыму.
А я до закрытия просидел в библиотеке. На подготовку экскурсии ушло три дня.
Чувствует себя здоровым и бодрым как никогда. Специально для него были приготовлены тертые овощи.
Жертвой, чересчур опередившей своих преследователей. Она спросила – Каковы дальнейшие планы?
Есть талантливые прозаики и стихотворцы. Есть талантливые критики и литературоведы.
С лаем отмахал три широких круга. Глаша наблюдала за ним с вялым интересом. Побегав, Резо опрокинулся в снег.
Свинью затащили в кузов. Она лежала неподвижно, только вздрагивали розовые уши.
Идем мы однажды с приятелем по улице. А навстречу женщина с двумя крошечными тойтерьерами.
Просто я не мог решиться. Меня пугал такой серьезный и необратимый шаг. Ведь это как родиться заново.
– Кто это? – спросила Лиза. И через секунду – Говорите. И тогда он глухо выговорил – Квартира Головкеров?
Сейчас в Советском Союзе личность и творчество Пушкина канонизированы абсолютно, его именем названы сотни гуманитарных учреждений, его сочинения тщательнейшим образом изучаются в школах и университетах, его портреты встречаются почти так же часто, как портреты Ленина и Брежнева, его изображения, порой безнадежно далекие от оригинала, попадаются в общественных банях, на стадионах, в детских садах и в зубоврачебных клиниках.
Галина представила меня двум лучшим, с ее точки зрения, экскурсоводам.
Откуда‑то доносилась прекрасная музыка. Соло на виолончели под аккомпанемент ритмической группы.
– Смотрите, – говорит приятель, – Толя и Эра опять вместе. Найман и один его знакомый смотрели телевизор.
– Вечером, – отвечаю, – я должен быть на Зимнем стадионе.
– Я есть не буду. – Дело ваше, – реагировал Балиев. Жора возмутился – Обижаешь, мать! Идешь на конфронтацию!
У пятого – душа. И лишь у самых беззаботных – просто фаллос. Член как таковой.
Рядом сидела Галина Павловна. На ее руках темнели шрамы от собачьих укусов.
Показывали фигурное катание.
Видимо, захотел охладить свой пыл. Или показать, каких трудов ему стоит удержаться от безрассудства.
А значит, создаешь очаг международной напряженности!.. Зачем?.. Давай поговорим!
Лиза, ты меня узнаешь? – Погоди, – слышит он, – я выключу чайник. И дальше – тишина на целую минуту.
А живого литературного процесса нет. Есть другой процесс.
– Любопытно, – говорит знакомый, – станут Белоусова и Протопопов в этот раз чемпионами мира?
Творчество Пушкина объявлено священным, как, впрочем, и творчество Ленина с Брежневым, но так было далеко не всегда.
Хозяин, нагнувшись, притирал клапана. – Как ехать в Париж? – спросил Дебоширин.
Готовим к спартакиаде одного тяжеловеса из «Буревестника». Тася сказала