rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
– Это мы еще посмотрим, – истерически расхохоталась Натэлла.
В своего рода налоговое управление. А потом неожиданно все изменилось.
Его украшала славянская каллиграфия очередной цитаты.
Не было даже указано, кто я свидетель, ответчик или пострадавший. Не было даже номера комнаты.
Изредка он появлялся в Ленинграде. Однажды вдруг зашел ко мне. Увидел мою собаку и говорит.
Ясно, что это не так. Только одинокие голоса мы слышим. Только солисты внушают доверие.
– Глеб! Раньше ты был нищим. Сейчас ты богач. И к тому же не пьешь. У тебя полкуска авторских ежемесячно.
Там Пахапиль охотился, глушил рыбу, спал на еловых ветках. Короче – жил, пока русские не выгнали оккупантов.
Я не делал утренней гимнастики. Не обливался ледяной водой. И вообще ненавидел резкие движения.
Я даже гордился этим решением. Я скинул теннисную рубашку и брюки.
Марк Александрович Поповский родился в тысяча девятьсот двадцать втором году на Украине.
У Головкера возникла прямо‑таки навязчивая идея. Причем не исподволь, а сразу. В один прекрасный день.
Затем она кокетливо взмахнула холщовым мешком с изображением Джеймса Бонда и удалилась. Я направился в Сосново.
Зал был небольшой, прохладный. Фильм особенного впечатления не произвел.
«Танго при свечах» в особняке Дохини Грейстоун. Так было сказано в программе конференции.
Туристы окружили камень и начали жадно его фотографировать. Я закурил. Таня подошла ко мне.
А если мне хамили, шел на компромисс. Впрочем, меня оскорбляли довольно редко. За всю жизнь раза три.
Нары были завалены матрасами, из которых торчало сено. В углу лежали сырые, грязные подушки.
Головкер даже помнил, когда именно это случилось.
Горбачев побывал на спектакле Марка Захарова. Поздно вечером звонит режиссеру – Поздравляю! Спектакль отличный!
Людей, далеких от бокса, мой вид способен разочаровать.
Верни деньги за машинку. Хотя бы рублей сто. – Верну, – хмуро сказал Горбовский. Прошло еще два года.
Учился в Военно‑медицинской академии, на фронте был медиком.
И все три раза – мой дядя. – Интеллигент! – кричал он. – Баба! Дохлый шпак!..
Дорога тянулась к вершине холма, огибая унылое поле. По краям его бесформенными грудами темнели валуны.
Только – время и дата. Я знал, что такие повестки недействительны. Меня научил этому Игорь Ефимов.
Второе. Усовершенствовав свой язык, ты сможешь больше общаться с американцами, лучше понять эту замечательную страну и быстрее почувствовать себя полноценным человеком.
А ты ее в болонку превратил… Давай заберу ее в охотничье хозяйство. А месяца через два привезу обратно.
А когда немцы ушли, Пахапиль вернулся. Он появился в Раквере, где советский капитан наградил его медалью.
На вопрос, кто его любимый писатель, дядя быстро отвечал – Мартин Иден.
День был солнечный, ветреный, нежаркий. Нас догоняла растянувшаяся вдоль берега группа. Надо было спешить.
Стрельбой и гонками американских зрителей не удивишь. Зато потом их угостили водкой с бутербродами.
Слева зиял поросший кустами овраг. Спускаясь под гору, я увидел несколько изб, окруженных березами.
А толстовец Цыбин, сидя на Битове верхом, молотит его пудовыми кулаками. В молодости Битов держался агрессивно.
Кто такая эта самая Дохини, выяснить не удалось. В той же программе говорилось
О своих кулачных подвигах рассказывал часами. Причем довольно много фантазировал.
Им кажется, что спортсмен должен быть наделен рельефной мускулатурой.
Как правило, они выдвигают два главных довода
Медаль была украшена четырьмя непонятными словами, фигурой и восклицательным знаком.
В стороне бродили одноцветные коровы, плоские, как театральные декорации.
Ко мне подошел толстяк с блокнотом – Виноват, как звали сыновей Пушкина? – Александр и Григорий. – Старший был…
Терпенью наступил конец. Успенский снял трубку и отчеканил – Глеб!
После войны окончил филологический факультет МГУ и стал профессиональным литератором.
Рябчук потрогал матрасы и сказал – Это не пух… Затем коснулся наволочек и добавил – Это не батист…
«Зачем эстонцу медаль?» – долго раздумывал Пахапиль.
Между часом и двумя семнадцатого августа восемьдесят шестого года. Головкер ехал на машине в офис.
Это – пердуха! Захаров несколько смутился и думает «Может, у номенклатуры такой грубоватый жаргон?
Такие показатели, как объем грудной клетки, эти люди игнорируют.
Грязные овцы с декадентскими физиономиями вяло щипали траву. Над крышами летали галки.
Мы подумали – отчего бы и нет? Должны же у собаки развиваться природные инстинкты…
– Александр, – говорю. – А по отчеству? – Александрович, естественно. – А младший? – Что – младший?
Когда же я расспрашивал его о войне, дядя упорно молчал. Не любил говорить об этом. Не знаю, почему…
«Плата за вход чисто символическая». И далее, мельчайшими буквами «Ориентировочно – тридцать долларов с человека».
И я кинул повестку в мусорный бак… Милиция затем приходила еще раза четыре. И я всегда узнавал об этом заранее.
Особенно в нетрезвом состоянии. И как‑то раз он ударил поэта Вознесенского.
Слух относительно шампанского не подтвердился. К Мусе подошел довольно симпатичный тип лет сорока. Назвался
Я шел по деревне, надеясь кого‑то встретить. Некрашеные серые дома выглядели убого.
У меня в архиве около двухсот твоих ранних стихотворений.
И все‑таки бережно укрепил ее на лацкане шевиотового пиджака.
Только что завершилась выгодная операция. Комиссионные составили двенадцать тысяч.
– Как отчество младшего? Я беспомощно взглянул на Таню. Моя жена не улыбалась, печальная и сосредоточенная.
Потом он забил вход изнутри. Поломал грубый стол, на котором была вырезана однообразная матерщина.
Колья покосившихся изгородей были увенчаны глиняными сосудами.
Если им что‑то нравится, они говорят «Пердуха! Настоящая пердуха!» А Горбачев твердит свое – Пердуха! Пердуха!
– Логинов Олег Вадимович. Поговорили о кино. Затем о жизни вообще. Олег Вадимович пожаловался на дороговизну.
У него были дети от Сухаревой Анны Григорьевны. Мальчик и девочка. Дядя регулярно навещал их.
Что именно символизировали эти тридцать долларов, я не понял. – Ты деньги внес? – спросила Тася. – Еще нет.
– Ах да, – спохватился турист. Надо было спешить.
Меня предупреждал алкоголик Смирнов. Гена Смирнов был опустившимся журналистом. Он жил напротив моего дома.
Среди них есть весьма талантливые, дерзкие и, мягко говоря, аполитичные.
Это был уже не первый случай такого рода. Битова привлекли к товарищескому суду. Плохи были его дела.
Зато непомерно развитые бицепсы внушают им священный трепет. Девушка между тем свободно расположилась на одеяле.
Этот пиджак Калью надевал только раз – в магазине Лансмана. Так он жил и работал стекольщиком.
Прошло два месяца, три, четыре… Бобров не появлялся. Я написал ему в охотничье хозяйство. Ответа не последовало.
Наконец Захаров сообразил «Пир духа!» Вот что подразумевал генеральный секретарь.
Просматривал школьные тетради, расписывался в дневнике. И неизменно повторял
Сказал, что качество в Америке – ужасно дорогая штука. Платите больше или я уволюсь».
При самых упорных занятиях английским языком я в лучшем случае смогу следить за развитием сюжета в книгах американских и английских писателей, а также понимать высказываемые ими мысли и идеи.
– Пойдемте, товарищи, – бодро выкрикнул я, – шагом марш до следующей цитаты!..
Автомобиль легко скользил по гудронированному шоссе. Головкер был в светло‑зеленом фланелевом костюме.
– Внеси. – Успею. – Как ты думаешь, могу я уплатить через «Америкен экспресс»? – Я уплачу, не беспокойся.
Не привезешь деньги – я отправлю стихи в «Континент». Уверяю тебя, их сразу же опубликуют.
Растопил им печь. И зажил до утра. Всю ночь из трубы шел дым. Всю ночь желтели окна казармы. Солдаты не могли уснуть.
Но когда русские объявили мобилизацию, Пахапиль снова исчез.
Целыми днями пил у окна шартрез. И с любопытством поглядывал на улицу.
Мне оставалось лишь сесть на горячий песок.
– Это неудобно. – Почему? Ведь ты идешь со мной. Иными словами – я тебя приглашаю.
Мама все повторяла – Без Глаши скучно. Дочка несколько раз плакала. Наконец жена мне говорит
В накрытых полиэтиленом загонах суетились цыплята. Нервной мультипликационной походкой выступали куры.
Долгие годы Поповский принадлежал к числу так называемых прогрессивных советских писателей, которые хорошо изучили структуру пропагандистской системы и умело пользовались ее слабостями, чтобы, сохраняя внешнюю лояльность, рассказывать читателям о людях и фактах, насильственно вычеркнутых из нашей культурной истории.
За последствия не отвечаю… Через полчаса Глеб привез деньги. Мрачно попрощался и уехал на какой‑то юбилей.
– В здоровом теле – соответствующий дух! Как‑то раз Анна Григорьевна возилась на кухне. Дети играли с отцом.
– Чем же это кончилось? – спросила Муся. – Компромиссом. Зарплату он мне так и не прибавил.
– Знаешь, что мне в тебе нравится? – Ну, что? – Ты расчетлив, но в меру.
Знали, что в двух шагах под холодным брезентом торжествуют отвага и удаль.
В Тригорском экскурсия шла легко и даже с подъемом.
В левой руке его дымилась сигарета «Кент». И вдруг он увидел себя чужими глазами. Это бывает.
И тогда Битов произнес речь. Он сказал – Выслушайте меня и примите объективное решение.
Его талантливые стихи все еще не опубликованы. Ждут своего часа. Дождутся ли… Сентябрь. Вена.
А я жил в глубине двора на пятом этаже без лифта. От ворот до нашего подъезда было метров сто.
Безграничная нежность южанина и упорство гвардейца…
Отвечая на эти доводы, я, в порядке оправдания, выдвигаю следующие контрсоображения.
Соблюдаешь хоть какие‑то минимальные приличия. – Многие, – говорю, – называют это интеллигентностью.
На тумбочке моей стопка книг и журналов. (Первые дни, уходя, механически соображал, куда бы запрятать.
Неожиданно мой дядя пукнул. Дети стали хохотать. На шум пришла Анна Григорьевна.
Во избежание ненужной близости, которая противоречила моим спартанским установкам. Наступило молчание.
Не дай бог, горничная увидит. Вот до чего сознание исковеркано.) Есть и последний номер «Континента».
Разумеется, Поповский ощущал на себе давление цензуры, ограничивался намеками там, где нельзя было говорить полным голосом, уступал нажиму бдительных редакторов и цензоров.
В ответ прозвучало – Ты всегда был интеллигентом. Помнишь, как ты добровольно ходил в филармонию?.. Я спросил
Если во двор заходил наряд милиции, Смирнов отодвигал бутылку.
Звонко тявкали лохматые приземистые собаки. Я пересек деревню, вернулся. Помедлил возле одного из домов.
Зато я решил, что не уволюсь. Муся засмеялась. Олег Вадимович казался ей веселым человеком. Она даже спросила
– Поезжай и забери собаку. Наш друг Валерий Грубин поехал со мной. К семи часам мы были в Подпорожье.
Я не интересуюсь тем, что пишут обо мне. Я обижаюсь, когда не пишут. Из студенческого капустника ЛГУ (тычяча девятьсот шестьдесят два)
Чему, повторяю, в значительной мере способствовали характер и логика эскпозиции.
Остановилась в дверях, сложила руки на груди и значительно произнесла – Все‑таки детям нужен отец!
– Здесь должны жить эстонцы, – сказал он, уходя, – а ванькам, фрицам и различным гренланам тут не место!..
Через неделю он поедет в Ленинград со знакомым иностранцем. В Ленинграде его очень ждут. Сентябрь тысяча девьсот семьдесят восьмого года Вена
А именно глазами своей бывшей жены. Совесть его чиста, бумажник набит деньгами.
– Куда же мы денем щенка? – Оставим в гостинице. Видишь, какой он послушный и умный.
Он звонил мне по телефону и четко выговаривал единственную фразу – Бляди идут!
В Союзе вышли четырнадцать книг Марка Поповского, посвященных в основном деятелям науки.
Как они весело играют, шутят, смеются… У дяди Романа была жена – Галина Павловна.
Только сначала выслушайте, как было дело. Я расскажу, как это случилось, и тогда вы поймете меня.
Рыжий Поэты, как известно, любят одиночество. Еще больше любят поговорить на эту тему в хорошей компании.
Наутро Рябчук оторвал доски и вышел, шатаясь, бледный и слабый.
До охотничьего хозяйства Ровское – тринадцать километров. Без всякого транспорта.
Таксы вообще невероятно умные… Только он будет скучать…
Затем Тася неуверенно выговорила – Такой прекрасный день может закончиться грозой.
– Почему среди людей гораздо больше мрачных, чем веселых? Логинов ответил – Мрачным легче притворяться.
Полчища сплоченных анахоретов бродят из одной компании в другую… Уфлянд любит одиночество без притворства.
Хлопнула дверь, и на крыльце появился мужчина в застиранной железнодорожной гимнастерке.
После чего я лишний раз осматривал засовы и уходил на кухню. Подальше от входных дверей.
Как она себя называла – медработник. Дядя ее любил и уважал.
Правда, меня смутило требование одной дамы. Ей захотелось услышать романс «Я помню чудное мгновенье».
В уютной конторе его ждет миловидная секретарша. Здоровье у него великолепное. Гемоглобин?
– Если он такой умный, – говорю, – и ему нечего делать, пусть выстирает мои фланелевые брюки.
И не по дороге, а по замерзшей реке Свирь. Что делать? Какой‑то алкаш посоветовал – Наймите сани за трояк.
Пахапиль снова ушел в лес, только издали казавшийся непроходимым. И снова охотился, думал, молчал.
В трех метрах от палатки был расположен финиш ежегодного лыжного кросса. Желтела тумбочка с медикаментами.
Я не помню другого человека, столь мало заинтересованного в окружающих. Он и в гости‑то зовет своеобразно.
Поскольку она разделяла его философское кредо «В здоровом теле – соответствующий дух».
Он даже не знает, что это такое. У него все хорошо. Гладкая от лосьона кожа. Дорогие ботинки не жмут.
Когда милиция удалялась, я выглядывал из‑за портьеры. В далеком окне напротив маячил Смирнов.
Я ответил, что совершенно не умею петь. Дама настаивала. Выручил меня толстяк с блокнотом.
Так мы и поступили. Двое мальчишек подрядились нас отвезти. Всю дорогу ехали молча.
Огней немало золотых На улицах Саратова, Парней немало холостых, А я люблю Довлатова… О многих я слышал
Я поинтересовался, как найти Сорокина. – Толик меня зовут, – сказал он.
Однажды в их квартиру позвонили. Дядя был на работе. А Галина как раз зашла домой пообедать. И вот раздался звонок.
– Ты вечером свободен? – Да. А что? – Все равно должен явиться Охапкин (талантливый ленинградский поэт).
– Не остри, – сказала Тася. – Последний раз. Вот слушай.
А следовательно – простите. Потому что я не виноват. И сейчас это всем будет ясно.
Потом вдруг спрашивает – А могу ли я задать вопрос, что называется, приватный? – То есть?
Я приподнялся, чтобы узнать, не собираются ли тучи. Туч не было, о чем я с радостью и возвестил.
Он салютовал мне бутылкой… На одиннадцатые сутки у меня появились галлюцинации.
– Кто? – спросила Галина. Мужской голос ответил – Дайте попить беременной жене.
И вот Лиза смотрит на этого человека. И думает какое сокровище я потеряла!
Давайте, говорит, я спою… – Только не здесь, – попросил я, – в автобусе.
Приходи и ты… Мол, вечер испорчен, чего уж теперь… А встречает радушно.
Кобыла медленно и осторожно ступала по льду. Попытки разговориться с мальчиками успеха не имели.
Рядом толпились офицеры. В руках подполковника Гречнева сиял хронометр. Андрей Рябчук вернулся, пятясь.
В его официальных трудах не было (и не могло быть) всей правды, но все, что уцелело в книгах Поповского, было правдой, хоть и неполной, но зачастую многозначительной и горькой…
Более всего мне дорога в литературе ее внеаналитическая сторона, ее звуковая гамма, ее аромат, ее градус, ее цветовая и фонетическая структура, в общем, то, что мы обычно называем необъяснимой привлекательностью.
Так и появилась у Головкера навязчивая идея. А именно он должен встретиться с женой. Она поймет и убедится.
И выпивки хватает (явление при нынешнем алкогольном размахе – уникальное).
Грубин спросил одного – Папа и мама в колхозе работают? Тот долго молчал.
Но русские предприняли облаву. Лес огласился криком. Он стал тесным, и Пахапиля арестовали.
Отворилась дверь, и в прихожую шагнул рослый человек.
Иначе его книги просто не увидели бы света.
Такса – это… Такса – это сеттер, побывавший в автомобильной катастрофе. В ответ прозвучало – Ты деградируешь.
Это были не черти, а примитивные кошки. Белые и серые, несколько штук. Затем на меня пролился дождь из червячков.
(На обратом пути толстяк действительно запел. У этого болвана оказался замечательный тенор…)
«Под напускной его грубостью скрывалась доброта…» Зачем ее скрывать? Да еще так упорно?
Его обнаружили через неделю. – Прощайся с шалавой и едем на гауптвахту! – кричал майор Анохин. Марина не плакала.
И на рынке успел побывать – малосольные огурцы, капуста… И все‑таки чуткий услышит
А он только спросит «Ну, как?» – и все. И больше ни единого слова… «Ну, как?..»
Потом многозначительно и туманно ответил – Эх… Поплыли муды да по глыбкой воды…
Главное, выслушайте, как было дело. – Ну, и как было дело? – поинтересовались судьи. – Дело было так.
– Проще говоря – нескромный… Как это случилось, уважаемая Мария Федоровна, что вы на Западе?
Она только махала Андрею рукой. Грубость ее не задела.
И снова наступила тишина. Я молчал, потому что родился в бедном семействе. А значит, я буду небрежным и сдержанным.
– Ехать в Беверли‑Хиллс рановато, – сказала Тася. – Давай закажем кофе. Просто выпьем кофе.
Я представился и еще раз объяснил, что мне нужен Сорокин. – А где он живет? – спросил Толик. – В деревне Сосново.
Если сани подбрасывало на ухабах, второй мальчишка глухо бормотал – Вот тебе и пьянки‑хуянки…
Но мысли, идеи и тем более сюжет – это как раз то, что меня интересует в литературе меньше всего.
Рябчук направлялся к военной машине, без шапки, с поцарапанным лицом. Вид у него был счастливый и хамский.
«С тобой, брат, хорошо, а одному лучше…» Я об Уфлянде слышал давно. С пятьдесят восьмого года.
На животе образовались розовые пятна. Кожа на ладонях стала шелушиться. Выпивка кончилась. Деньги кончились.
Захожу в «Континенталь». Стоит Андрей Вознесенский.
У доктора Маклина был перстень. Из этого перстня выпал драгоценный камешек.
Я заметил, что Таня устала. Решил игнорировать Тригорский парк. Мне и раньше случалось это делать.
Наконец лошадка остановилась. – Тут на горке и будет Ровское… Мы расплатились и полезли в гору.
Он достал заточенный рашпиль и без единого слова ударил хозяйку в живот. Она рванулась к телефону.
Его судили как дезертира, били, плевали в лицо. Особенно старался капитан, подаривший ему медаль.
И прежде чем действовать, буду узнавать – во сколько мне это обойдется?
Головкер представлял себе момент возвращения. Вот он прилетает. Едет в гостиницу. Берет напрокат машину.
Даже конвоиры завидовали ему. Рябчук прошел мимо, едва не задев Красноперова.
Из темноты донеслось – Но‑о, блядина, я кому сказал?!. Было совсем темно. Ни огонька кругом, ни звука.
– По глупости, – ответила Маруся. – Папаша ваш – солидная фигура. Мать – ответственный работник.
И все, что слышал, казалось невероятным. …Уфлянд (вес пятьдесят два кг) избил нескольких милиционеров…
Я обращался к туристам «Кто из присутствующих уже бывал в заповеднике?» Как правило, таковых не оказывалось.
Роняя на будущего филолога отблеск чужой, замечательной и таинственной жизни. С тех пор они не виделись.
Передвигаться и действовать не было сил. Что мне оставалось делать? Лечь в постель, укрыться с головой и ждать.
Пошли наугад вдоль реки. Неожиданно Грубин исчез. Кричу – Ты где? В ответ – загробный голос
Как тогда в студенческом буфете. Я позвонил. Через три минуты явился официант с подносом. Спрашивает
А теперь ответьте, – воскликнул Битов, – мог ли я не дать ему по физиономии?! Явился раз Битов к Голявкину.
Требовалась небольшая ювелирная работа. И появляется вдруг у Маклина больной. Ювелир по специальности.
Рябчука увезли на гауптвахту. А Красноперов через несколько дней был откомандирован в Ленинград.
Тася вынула из сумочки маленький приемник без чехла. Раздались звуки джаза, и мы почувствовали себя естественнее.
– Так это Сосново и есть. – Я знаю. Как же мне его найти? – Тимоху, что ли, Сорокина? – Его зовут Михал Иваныч.
Если какие‑нибудь материалы отдела науки казались редакционным цензорам непроходимыми, если герои научных очерков вызывали сомнение у начальства, сотрудники отдела бежали звонить в Москву Марку Поповскому, рассчитывая на его авторитет и связи, на его умение «проталкивать» сомнительные статьи и корреспонденции.
Теряя сознание, крикнула – Рома! Спаси! Убивают… Дядя приехал тридцать минут спустя на грузовой автомашине.
…Уфлянд разрушил капитальную стену и вмонтировал туда холодильник… …Дрессирует аквариумных рыб…
– Тут… Я в заброшенный колодец провалился. Я пошел на звук. Обнаружил квадратную черную яму.
Меняет по курсу тысячу долларов. А может быть – две. Или три. Потом звонит ей «Лиза? Это я… Что значит – кто?
Его назначили завклубом при штабе. Совсем, совсем черный Возле самолета белели окурки.
Значит, я могу нарушить программу без риска… Мои туристы бегом спустились под гору.
Теперь узнала?.. Да, проездом.
А затем Пахапиля сослали на юг, где живут казахи. Там он вскоре и умер. Наверное, от голода и чужой земли…
На площадке трапа царила стюардесса. ТУ‑сто двадцать четыре был ей к лицу.
И даже вроде бы хозяин ювелирного магазина. Разглядывает перстень и говорит – Доктор!
– Тимоха помер год назад. Замерз поддавши… – Мне бы Сорокина разыскать. – Видно, мало поддал. А то бы выжил…
Как будто невидимая рука деликатно убавила свет. Я встал и направился к морю.
Мы умоляли Поповского о содействии, и, надо сказать, во многих случаях таковая апелляция завершалась успешным результатом.
Лег на снег и осторожно заглянул вниз. В глубине ямы брезжил свет. Грубин закуривал. – Тут сыро, – пожаловался он.
Через минуту она шла вдоль кресел, проверяя, застегнуты ли ремни. Слушаться ее было приятно.
Тот говорит – А, здравствуй, рад тебя видеть. Затем вынимает из тайника «маленькую».
…Пошил собственными руками элегантный костюм… …Работает в географическом музее… экспонатом…
Многие выдающиеся русские писатели и поэты, не имея возможности писать и публиковать по цензурным соображениям собственные книги, начинали, в поисках средств к существованию, заниматься переводами.
Я, откровенно говоря, довольно‑таки бизи… Хотя сегодня, в общем, фри… Извини, что перехожу на английский…»
У стюардессы были манеры кинозвезды. Голубое форменное платье казалось случайной обузой.
– Мне бы Сорокина… – Не Мишку случайно? – Его зовут Михал Иваныч. – Так это Мишка и есть. Долихи зять.
Сами вы неплохо зарабатывали. Алиментов, извиняюсь, выходило ежемесячно рублей по сто… – Не в деньгах счастье.
…Выучился играть на клавесине… Экспонирует свои рисунки в Эрмитаже… Ну и, конечно, цитировались его стихи.
Я отполз. Выбрал трехметровое деревце. Терзал его около часа. Наконец с помощью топора изготовил шест.
Они сидят в хорошем ресторане. Головкер заказывает. Лизе – дичь. Себе что‑нибудь легкое.
Его сын Густав окончил мореходную школу в Таллинне, на улице Луизе, и получил диплом радиста.
К этому времени Галину увезла «скорая помощь». Бандита задержали соседи. Когда ему заламывали руки, он смеялся.
Битов раскрывает портфель и тоже достает «маленькую». Голявкин молча прячет свою обратно в тайник.
Уфлянда можно читать по‑разному. На разных уровнях. Во‑первых, его стихи забавны.
Вытащил приятеля наружу. Грубин поблагодарил меня и сказал – Я там спички оставил…
Думаю, Тася восприняла это как желание охладить свой пыл. Что, в общем‑то, соответствовало действительности.
Вы меня спасли от радикулита. Разрешите и мне оказать вам услугу? Я это кольцо починю. Причем бесплатно…
Рано или поздно все это должно было кончиться. Сердце у меня здоровое.
Немного спаржи, мусс… Коньяк? Предпочитаю «Кордон блё». Армянский? Ну, давайте… Головкер провожает Лизу домой.
– Полностью согласен… В чем же? От политики вы были далеки. Материально вам хватало.
Кроме того, у меня на родине очень хорошо, как это ни странно, поставлено переводческое дело.
В Ровское мы попали только утром. Оказывается, мальчишки высадили нас за четыре километра до цели…
(Это для так называемого широкого читателя.) Написаны энергично и просто. И подтекст в них едва уловим
Знаете Долиху, криво повязанную? – Я приезжий. – Не с Опочки? – Из Ленинграда. – А, знаю, слышал…
Выходит из машины. Распахивает дверцу. «Ну, прощай». И затем «Ах да, тут сувениры».
– Заказывали виски? Это был уже второй такой случай. Какая‑то странная путаница. Тася сказала
Жили беззаботно… Родственников захотелось повидать?
О, крестьянские дети, воспетые Некрасовым. До чего же вы переменились!
Красноперов заглянул в иллюминатор. Лопасти винта образовали мерцающий круг. Трава пригнулась к земле.
…В целом люди прекрасны. Одеты по моде. Основная их масса Живет на свободе…
Сделав несколько шагов по усеянному камнями дну, я окунулся. Вскоре мне удалось достичь первого буйка.
Головкер протягивает Лизе сапфировое ожерелье. «Ведь это твой камень».
Выяснить мотивы его действий так и не удалось. Возможно, это был маньяк… Мой дядя тогда целый вечер плакал.
Ведь протащило же оно меня через сотню запоев. Мотор хороший. Жаль, что нету тормозов.
При таких доходах родственников можно было выписать из‑за границы – к нам… – Не знаю… Дура я была…
Отныне и присно нарекаю вас – колхозные дети!.. Леша Бобров стоял на пороге и застенчиво улыбался.
Каждый торопился сесть в автобус первым, хотя мест было достаточно и они были заранее распределены.
Есть такое филологическое понятие – сказ.
Однако лишь много лет спустя выяснилось, что официальная деятельность Поповского, его репутация чуточку строптивого, но в целом лояльного советского писателя была лишь частью его жизни, его человеческого и творческого облика.
И пропадает. Месяц не звонит, два, три. Маклин решил – кольцо пропало. И не стал расстраиваться. Украли, ну и ладно…
Михаила Светлова я видел единственный раз. А именно – в буфете Союза писателей на улице Воинова.
По вечерам он сидел в Мюнди‑баре и говорил легкомысленным девушкам – Настоящий эстонец должен жить в Канаде!
– Так как бы Михал Иваныча разыскать? – Мишку‑то? – Вот именно. Толик откровенно и деловито помочился с крыльца.
Затем – пластиковый мешок с голубой канадской дубленкой. Учебный компьютер для Оли. Пакет с шерстяными вещами.
Это когда писатель создает лирического героя и от его имени высказывается. Так писал Зощенко (не всегда).
Глаша с воем бросилась ко мне, лохматая и похудевшая. – Замерзли? – спросил Бобров. – Хотите выпить?..
Алый раскаленный бок его покачивался над водой. Я встал. Легкие волны катились по отмели. Ударяли меня ниже пояса.
Через минуту самолет поднялся. Мой друг увидел странно неподвижное крыло его.
Две пары сапог. Затем он мягко спрашивает – Могу я оставить тебе немного денег? Буквально – полторы‑две тысячи.
– Опять же полностью согласен. Тем не менее какие ваши планы? – В смысле? – Как вы собираетесь жить дальше?
Так пишет Уфлянд. Его лирический герой – простодушный усердный балбес, вполне довольный жизнью
Его окружала почтительная свита. Светлов заказывал. Он достал из кармана сотню.
– Дело в твоем гнусном произношении. Мы выпили. Я расчувствовался и говорю – Знаешь, что главное в жизни?
Проходит месяца четыре. Вдруг звонит этот больной‑ювелир. – Простите, доктор, я был очень занят.
Тут можно назвать массу замечательных имен, начиная с Пастернака и Ахматовой и кончая Бродским и Ахмадулиной.
Как бы ни злился российский человек, предложи ему выпить, и он тотчас добреет… За столом Леша рассказал
Затем приоткрыл дверь и скомандовал – Але! Раздолбай Иваныч! К тебе пришли. И, подмигнув, добавил
Признаться, я готов был дисквалифицировать весь Финский залив.
…Каждый Богу помогает, Исполняя свой обряд. Люди сена избегают, Кони мяса не едят. Гости пьют вино с закуской.
В Канаде, и больше нигде… Летом его призвали в охрану. Учебный пункт был расположен на станции Иоссер.
Чисто символически… Он мягко и настойчиво протягивает ей конверт. Она – Зайдешь?
А когда Галина вышла из больницы, приобрел овчарку. Звали ее Голда.
– Как‑нибудь. Тут Муся спохватилась – Я Америку не хаю. Мне здесь нравится.
– Я был в Ленинграде дважды. Хотел вернуть собаку – не могу. Привык…
Пока мы осматривали Тригорское, наши шоферы успели выкупаться. Волосы у них были мокрые.
Можно лишь догадываться, как смешно я выглядел, покоряя эту грозную стихию.
– Прости, у меня завтра утром деловое свидание. Подумываю о скромной концессии. Что‑нибудь типа хлопка.
То есть дореформенную, внушительных размеров банкноту с изображением Кремля.
Тот под лавку загудел. Тот – еврей. Тот, вроде, – русский. (Каждый свой избрал удел…)
– С милиции, за алиментами… Тотчас высунулась багровая рожа, щедро украшенная синими глазами – Это… Кому?..
Останавливаюсь я только в кювете… Я укрылся с головой и затих. Во мраке звенели непонятные бубенчики.
Укрываясь маской дерзкого, но в глубине души правоверного литератора, Поповский годами собирал материалы для своих главных книг, которые невозможно было издать в советских условиях, вел образ жизни конспиратора и заговорщика, правдами и неправдами получая доступ к самым секретным источникам, черпая из них якобы лишь косвенные штрихи и детали для своих официальных книг.
Колечко ваше я обязательно починю. Причем бесплатно. Занесу его в четверг. А вы уж решили – пропал Шендерович?..
Все делалось по команде сон, обед, разговоры. Говорили про водку, про хлеб, про коней, про шахтерские заработки.
Мы узнали, что Глаша совершила несколько подвигов. Во‑первых, спасла щенка, который тонул. Вытащила его из лужи.
– Еще бы, – поддержал товарищ Логинов. – Великая страна! Да мы‑то здесь чужие, независимо от убеждений.
А может, займусь электроникой. Меня интересует рынок. Лиза – Рынок? Некрасовский или Кузнечный?
Вы насчет ружья? – Мне говорили, у вас сдается комната.
Он разгладил ее, подмигнул кому‑то и говорит – Ну, что, друзья, пропьем этот ландшафт?
Стихию, расстилавшуюся на уровне моих довольно тощих бедер. Я оглянулся. Было неясно, щурится Тася или смеется.
В сфере досужих интересов героя – политика, народное хозяйство …Неверностью итогов в каждой смете,
Кроме того, первая взяла след медведя‑шатуна. И наконец, задушила лисицу.
Соседом оказался негр в замшевых туфлях и малиновом клубном пиджаке. – Вы откуда? – спросил Красноперов.
На лице Михал Иваныча выразилось сильнейшее замешательство.
Головкер улыбается – Я говорю о рынке сбыта… Вечером Лиза сидит у него в гостинице. Головкер снимает трубку
Главное то, что жизнь одна. Прошла минута, и конец. Другой не будет… Вот мы пьем бренди… – Виски.
Кстати, может, вам на этом перстне гравировку сделать? – Спасибо, – Маклин отвечает, – гравировка – это лишнее.
В этом сказывались дядино остроумие и едва заметный привкус антисемитизма.
– Поехали в монастырь, – говорю, – от стоянки налево… Молодой водитель кивнул и спрашивает
заведомо неправильными данными, не бюрократы ль извели до смерти товарищей Калинина и Жданова?..
Все это Густав ненавидел и разговаривал только по‑своему. Только по‑эстонски. Даже с караульными псами.
Мне было как‑то неприятно, что Глаша умертвила живое существо. Но что поделаешь – инстинкт…
Впоследствии я убедился, что это – его обычная реакция на любое, самое безобидное заявление. – Комнату?..
– Из Южной Родезии, – ответил чернокожий, доставая портсигар.
Маруся вежливо кивнула. Ей понравилось размашистое «мы», которым Логинов объединил их эмигрантку с дипломатом.
Камень укрепите, и все. – Не беспокойтесь, – говорит ювелир, – в четверг увидимся. И пропадает.
По одеялу строем маршировали цифры и буквы. Временами из них составлялись короткие предложения.
Герой не чужд искусству Что делать, если ты художник слабый? Учиться в Лондоне, Берлине или Риме?
К Пановой зашел ее лечащий врач – Савелий Дембо. Она сказала мужу – Надо, чтобы Дембо выслушал заодно и тебя.
Я пошел вперед. Наконец уровень воды достиг подбородка. Песчаное дно круто устремилось вниз.
Сигарета, как тонкая белая леди, поникла в его огромных руках.
Тут я вспомнил одну давнюю историю. Обедали мы с приятелем в ресторане «Балтика». Разговорились с официанткой.
– Шампанского. Затем – Ты полистай журналы, я должен сделать несколько звонков. Хэлло, мистер Беляефф!
Многие армяне (особенно грузинские армяне) недолюбливают евреев.
Это… Зачем? – Я работаю в заповеднике. Хочу снять комнату. Временно. До осени. Есть у вас лишняя комната?
Так или иначе в великолепных русских переводах существует Джойс, Оруэлл, Киплинг, Хемингуэй, Фолкнер, Колдуэлл, Томас Вулф, Стейнбек, Воннегут, Апдайк, Сэлинджер и многие, многие другие выдающиеся англоязычные писатели.
Я поплыл, ориентируясь на четкие силуэты Кронштадта. С криком проносились чайки.
– Может, я обратно попрошусь. Скажу – простите меня, дуру несознательную… Логинов подумал, усмехнулся и сказал
Что делать, если не хватает славы? Жениться на известной балерине?.. Личная жизнь героя многогранна
Кто‑то, может быть, назовет это «двойной жизнью» или «опасной игрой», а самые целомудренные читатели, возможно, усмотрят здесь и долю лицемерия, но так или иначе – лишь благодаря уму, ловкости, бесстрашию или хитрости Поповского (называйте это как угодно) в нашем распоряжении – многие подлинные и неопровержимые свидетельства, которые хранились, что называется, за семью печатями и казались советским властям – навеки похороненными… На этих документах построена лучшая книга Марка Поповского – «Дело академика Вавилова».
Кроме того, в одиночестве – пил, если мешали – дрался. А также допускал – «инциденты женского порядка».
– Ну, хорошо, виски. Вот ты посмотрела на меня. О чем‑то подумала. И все – прошла минута.
– Долго там пробудете? – Полчаса, не больше. В монастыре я познакомил Таню с хранителем Логиновым.
Угостили ее коньяком. И все это дружески, без малейшей корысти. Она же затем поступила довольно странно.
– О, Южная Родезия, – повторил Красноперов, – там неспокойно? – Еще как, – ответил негр, – просто жуть!
Теперь уже навсегда. Доктор Маклин, когда рассказывал эту историю, все удивлялся – Зачем он позвонил?..
Головкер спикинг. Представитель «Дорал эдженси»… Шампанское выпито. Лиза спрашивает – Мне остаться? Он – мягко
– Дом‑то маткин. На мать записан. А матка во Пскове. У ей ноги распухши… – То есть вы комнату не сдаете?
– Зачем, – отмахнулся Давид Яковлевич, – чего ради? С таким же успехом и я могу его выслушать.
Поговаривали, что Николай Владимирович религиозен и даже соблюдает обряды.
– Прощение, Мария Федоровна, надо заслужить… Маруся поднялась и отряхнула юбку.
– Не стоит. В этой пуританской стране… Лиза перебивает его – Ты меня больше не любишь? Головкер
На воде мелькали их дрожащие колеблющиеся тени. Я заплывал все дальше, с радостью преодолевая усталость.
Хотя куда логичнее бы им недолюбливать русских, грузин или турок. Евреи тоже не питают к армянам особых чувств.
…Она меня за жадность презирает, поэтому‑то я с другой живу. Когда моя жена белье стирает,
– Давай не поедем в Беверли‑Хиллс, – сказала Тася. Этого мне только не хватало.
Однажды я ехал на мопеде к своей девчонке. А из джунглей как выскочит тигр! Да как бросится на меня!..
На душе было спокойно и весело. Очертания рыболовных судов на горизонте казались плоскими.
Обсчитала меня рублей на шесть. Откровенно говоря, я немного растерялся.
С Квинс‑бульвара доносился гул автомашин. Над крышами бледнело догорающее солнце.
«Непоправима только смерть!..» Не такая уж глупая мысль, если вдуматься… И в этот момент зазвонил телефон.
И действительно – зачем? Л. Я. Гинзбург пишет «Надо быть, как все». И даже настаивает «Быть, как все…»
(По выражению замполита Хуриева.) – До чего вы эгоцентричный, Пахапиль! – осторожно корил его замполит.
Рецензируя серьезные книги, написанные к тому же увлекательно и динамично, принято говорить, что они читаются наподобие подлинных детективов.
Мне хотелось побеседовать с ним о вере, и я ждал удобного случая.
я повторяю, глядя на жену «Ты женщина. Ты любишь из‑за денег. Поэтому глаза твои темны.
Приятно было разглядывать их с огромным вниманием. Я заплыл далеко.
Худого не скажу, люди культурные… Ни тебе политуры, ни одеколона… А только – белое, красное и пиво… Лично я евреев уважаю.
Слова, которыми тебя заденешь, еще людьми не изобретены…»
Тут позвонил Абрикосов и спрашивает – У тебя случайно нет моего папы? – Нет, – говорю, – а что? – Пропал.
И снова достиг Красноперова отголосок чужой, непонятной, таинственной жизни.
Мне кажется, это и есть гордыня. Мы и есть, как все. Самое удивительное, что и Толстой был, как все.
– Не спрашивай меня об этом. Слишком поздно… Вот они идут по набережной. Заходят в Эрмитаж.
Вера Федоровна миролюбиво предложила – Ну, так и выслушайте друг друга. Беседовали мы с Пановой.
Не денег, естественно, жаль – за человека обидно. А приятель говорит – Чему ты удивляешься?!
Неожиданно ощутил под собой бесконечную толщу воды.
– Прошлый год евреи жили. – Они Христа распяли, – вмешался Толик.
Видимо, изгои не склонны любить других отверженных. Им больше нравится любить хозяев. Или на худой конец – себя…
В тень от пресвитерианских башен налетела мошкара. Я тоже встал – Так чем же это кончилось? – Они мне позвонили.
Соловей заливается не потому, что ему весело.
Ломоносов, Достоевский, Минаев, Саша Черный, группа Обэриу… Мрачные весельчаки обериуты долго ждали своих исследователей.
Я сразу понял, кто это. Я знал, что это – Таня. Знал, и все. Я поднял трубку. Из хаоса выплыл спокойный Танин голос
– Конечно, – говорю, – я против антисемитизма.
Перевернулся на спину, выбрав ориентиром легкую розоватую тучку.
Он казался веселым и спокойным, а мне этого так не хватало… Я закончил экскурсию в южном приделе у рисунка Бруни.
– Кто – они? – Два типа из советского посольства. Я сказал – Идем, расскажешь по дороге.
Густав смущался, просил лист бумаги и коряво выводил «Вчера, сего года, я злоупотребил алкогольный напиток.
Он расслышал грохот накаленных солнцем барабанов. Увидел пробковые шлемы, блестящую от крокодилов воду Замбези.
У могилы финал выглядел бы эффектнее, но я предпочел отпустить группу.
Но книга Поповского «Дело академика Вавилова» и есть детектив в самом высоком и точном значении этого слова, детектив – как расследование преступления, преступления самородка Лысенко и его мракобесов‑коллег, которые при поддержке властей и самого Сталина загубили великого ученого и затормозили на долгие годы развитие нашей науки.
Снобизм – это единственное растение, которое цветет даже в пустыне.  Самая кровавая дуэль – бой призраков.
– Так это когда было! – закричал Михал Иваныч. – Это еще до революции было… – Комнату, – говорю, – сдаете или нет?
Овчарку звали Голда. Сначала она была прелестным косолапым щенком.
Он просто не может иначе… Соловей поет, официантка ворует… Просто иначе не может… Природа такая, инстинкт…
Разглядывают полотна итальянцев. Головкер произносит – Я бы купил этого зеленоватого Тинторетто.
Моя жена постояла у ограды и скоро вернулась. – Все это нелепо и грустно, – сказала она.
В общем, сказ, ирония, подвох… Изнанка пафоса… Знакомая традиция, великие учителя.
Но ключевые должности в российском государстве имеют право занимать русские люди.
На берег я вышел с приятным чувством усталости и равнодушия. Тася помахала мне рукой.
Может, выпьем кофе где‑нибудь?  Маруся рассердилась – А киселя ты мне не хочешь предложить?..
И полосатых тигров, грациозных, хищных, самоуверенных, как девушки на фестивале мод.
Я не спросил, что имеется в виду. Я устал. Вернее, чувствовал себя очень напряженно.
Что же касается личных контактов, то я не располагаю большим досугом, и если вижусь с людьми, то, как правило, эти встречи связаны с делом, с литературой, а в этом смысле наибольший интерес для меня представляют американские слависты и переводчики, да и я в первую очередь очень могу быть интересен переводчикам и славистам, то есть людям, говорящим по‑русски, таким, например, как мои ближайшие среди американцев друзья – профессор русской филологии Карл Проффер и переводчица Энн Фридмен, чей русский язык не хуже моего.
Как сквозь землю провалился. И где разыскивать его, не знаю. Я даже фамилии его не запомнил. Кстати, о фамилиях…
Я знал, что она не случайно приехала. – Давай, – говорю, – поужинаем в «Лукоморье»?
«Чужая жизнь, – подумал Красноперов, – тайна». Нищий Это было сразу после войны. В квартиру постучался нищий.
Кажется, дождались (Мейлах, Эрль). Дождется и Уфлянд. Я не филолог, мне это трудно…
После чего уронил в грязь солдатское достоинство. Впредь обещаю. Рядовой Пахапиль».
Ее купальник потемнел от воды. Значит, она выкупалась у берега.
– Вы слышали, Моргулис заболел! – Интересно, зачем ему это понадобилось? Божий дар как сокровище.
Надо спросить – может, у большевиков есть что‑то для продажи?.. Мысли о встрече с женой не покидали Головкера.
– Проводи человека, – распорядился Толик, застегивая ширинку. Мы шли втроем по деревенской улице.
Разумеется, все это лишь отговорки и попытки оправдать свое легкомыслие, и потому я еще раз прошу вас извинить меня за то, что эта лекция звучит по‑русски.
Затем подросла, ее демонстрировали на выставке. Она даже получила какую‑то второстепенную медаль.
У изгороди стояла тетка в мужском пиджаке с орденом Красной Звезды на лацкане.
Конечно, детективным элементом не исчерпываются достоинства новой работы Поповского, которая представляет собой одновременно классическую монографию, историко‑социальный памфлет, психологическую драму.
Повторяю, Уфлянд человек загадочный. Порою мне кажется, ему открыт доступ в иные миры.
Мы оказались в баре на Семидесятой. Там грохотала музыка. Пришлось идти через дорогу к мексиканцам. Я спросил
– Продай собаку, – говорит Бобров. – Как тебе не стыдно! – Ну тогда подари. Здесь ей будет лучше. – Ей‑то – да.
Тасино лицо казалось немного взволнованным и гордым. Как будто муж пришел с войны, а жена дежурит у околицы.
– Привет! Мы в Австрии. У нас все хорошо… Ты выпил? Я рассердился – Да за кого ты меня принимаешь?!.
– Зин, одолжи пятерочку! – выкрикнул Михал Иваныч. Тетка отмахнулась
Накануне праздновали мамин день рождения. Все решили, что вернулся Мухолович доедать заливное.
– Это и есть антисемитизм, – сказала Панова. – ? – То, что вы говорите, – это и есть антисемитизм.
Недаром он так любит читать астрономические книги. Все говорят – экстраверт, интроверт.
А нам?.. Мы еще немного выпили и ушли спать. Проснулись к обеду. В столовой застали четверых незнакомых мужчин.
Читателя привлекает богатейшая научная эрудиция автора, его публицистический темперамент, сила художественных приемов.
– Угоришь с вина… Слыхал, постановление вышло? Всех алкашей повесить на тросу!..
– Я бы даже выпила немного, – сказала Таня… В зале было пустынно и душно.
Это было странно. Все должно быть иначе. Первые годы человек тоскует о близких.
Экстраверт – это значит – душа нараспашку. Интроверт – все пуговицы застегнуты.
Мама отворила дверь, растерялась. С тревогой оставила нищего в прихожей, где лежали меховые шапки.
После некоторого раздумья он всегда добавлял «Прошу не отказать». Затем приходили деньги от тетушки Рээт.
– Так что же было дальше? Муся попрощалась с Логиновым в холле. Думала, что он захочет проводить ее.
– Куда?! – расхохотался Михал Иваныч. – Железа не хватит. Всей нашей металлургии придет хана… Потом добавил
А затем без всякого повода жестоко искусала Галину. Мой дядя хотел застрелить собаку, но жена его отговорила.
Я лег рядом, и Тася сказала – Какой вы холодный!.. Ее лицо помолодело без косметики.
Но как часто убогие секреты рядятся в полиэтиленовые одежды молчаливой сдержанности.
То есть буквально – как деньги. Или – ценные бумаги. А может, ювелирное изделие. Отсюда – боязнь лишиться.
Потом начинает медленно их забывать. И наконец остаются лишь контуры воспоминаний.
Абрикосов – поэт. И голова у него работает по‑своему – Кстати, о фамилиях. Ответь мне на такой вопрос.
Ключевые должности в российском государстве имеют право занимать ДОСТОЙНЫЕ люди.
– Нас встретили. Тут много знакомых. Все тебе кланяются… Я стоял босой у телефона и молчал.
Дрожащими руками налила стакан «Алабашлы». Нищий ждал. Он был в рваном плаще. Следов увечья не было заметно.
Леша отозвал меня в сторону – Эти ребята – из кэгэбэ. Завтра на лося пойдут. – Лось‑то при чем? – говорю.
В этой связи я хотел бы остановиться лишь на одном из качеств, чрезвычайно редко встречающемся в монографиях общего типа.
В результате уровень переводов явно повысился за счет уровня литературы в целом. Вернемся к теме нашей лекции.
Расплывчатые контуры на горизонте памяти, и все. У Головкера все было по‑другому.
Почему Рубашкиных сколько угодно, а Брючниковых, например, единицы?
Два огромных вентилятора бездействовали. Стены были украшены деревянными рельефами.
– Мало им нашего брата? – Да они ничего, – шептал Бобров, – они после работы меняются. – В какую сторону?
И даже приготовилась к не слишком энергичному отпору. Но Олег Вадимович сказал – Если хотите, я вам позвоню…
Нищий молчал, заполнив собой все пространство отдельной квартиры. Гнетущая тишина опустилась на плечи.
– Вот курва старая. Ты у меня еще дров попросишь… Я в лесничестве работаю – дружбист! – Кто? – не понял я.
Явились к Пановой гости на день рождения. Крупные чиновники Союза писателей. Начальство.
Страх, что украдут. Тревога, что обесценится со временем. И еще – что умрешь, так и не потратив.
Сначала он не вспоминал про Лизу. Затем стал изредка подумывать о ней.
Пахапиль брал в магазине литр шартреза и отправлялся на кладбище. Там в зеленом полумраке белели кресты.
Мы пролежали без единого слова целую вечность. Наконец я достал часы из кармана брюк. Было около четырех.
Немногочисленные посетители составляли две группы.
– Бензопила у меня… «Дружба»… Хуяк – и червонец в кармане.
За окном грохотал перфоратор. В зеркале отражалось старое пальто. Я только спросил – Мы еще встретимся?
Тишина давила, обжигала лицо. От этой тишины ныл крестец. Мама вынесла стакан на чайном блюдце.
Голду отдали на питомник. Дядя Роман все еще занимался утренней гимнастикой, был подтянутым и стройным.
Мальчики из органов выглядели сильно. Что‑то было в них общее, типовое.
И наконец стал думать о бывшей жене постоянно. С волнением, которое его удивляло. Которое пугало его самого.
Мещане – это люди, которые уверены, что им должно быть хорошо. Судят за черты характера.
А истинные тайны носят броню откровенности и простодушия… Семейная драма Уфлянда тоже неординарна.
Огурцовы встречаются на каждом шагу, а где, извини меня, Помидоровы? Он на секунду задумался и продолжал
Нищий, так же глядя в пол, сказал – Я не пью, мамаша. Дайте хлеба… Потом Красноперов часто видел нищих.
Возможно, думала Маруся, он боится своего начальства. Или же меня не хочет подводить. Домой Маруся ехала в сабвее.
Он мог сесть на ходу в трамвай и урезонить любого хулигана.
Заезжая аристократия в джинсах и местная публика куда более серого вида. Приезжие обедали. Местные пили.
Причем не о любви задумывался Головкер. И не о раскаянии бывшей жены своей.
Серийные, гладкие лица, проборы, шерстяная одежда. Один подсел ко мне. Заговорил отрывисто и четко.
Свернув одеяло, мы босиком направились к шоссе.
Как‑то раз в пригородную электричку зашел человек. Он развернул бесстыжие меха гармошки и запел
– Дружбист, – ворчала тетка, – с винищем дружишь… До смерти не опейся…
– Да… Если ты нас любишь… Я даже не спросил – где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю.
Головкер думал о торжестве справедливости, логики и порядка. Вот он идет по Невскому.
Дальше, на краю водоема, была запущенная могила и рядом – фанерный обелиск.
Вас пятнадцать копеек не устроят, Мне же это – доход трудовой… Это был фальшивый нищий, почти артист.
Целый час себя корила за ненужную, пустую откровенность.
Потому что рай – это и есть место встречи. И больше ничего.
Панова, обращаясь к мужу, сказала – Мне кажется, у нас душно. – Обыкновенный советский воздух, дорогая.
Заходит в кооперативный ресторан. Оглядывается. Пробегает глазами меню. Затем негромко произносит
А вот того парня, без следов увечья, Красноперов запомнил. И тишину в коридоре. И обмерших зажиточных родителей…
Прохожие разглядывали мою девушку с бросающимся в глаза интересом.
Жена его, добрая милая Галя, попрекает мужа трудолюбием – Все пишет, пишет… Хоть бы напился!..
Мы сели у окна. – Я забыл спросить, как ты добралась? Вернее, не успел. – Очень просто, ночным автобусом.
Однако хулиганы ему не попадались, а трамваев в городе совсем мало…
– Почему Столяровых миллионы, а Фрезеровщиковых – ни одного? Еще одна короткая пауза, и затем
Поповский не идеализирует своего героя, не делает из него мифического богатыря, рыцаря без страха и упрека, писатель рисует образ не только выдающегося ученого, но и живого человека со слабостями и недостатками, человека, то и дело принимавшего условия игры, навязанные ему партийными властями, образ тактика и стратега, прикрывающегося порой в интересах любимой науки ширмами советской пропагандистской риторики, но при этом всегда остававшегося в личном плане – честным, мужественным, благородным, а главное – преданным своему делу…
Пахапиль грузно садился на холмик, выпивал и курил.
– Трудно, – как будто даже посетовал Михал Иваныч. Это был широкоплечий, статный человек.
– Пошли отсюда! И все. «Пошли отсюда». И больше ни единого слова… Мысль о России становилась неотступной.
В этот момент пилот обернулся и спросил – Налево? Направо? Мгновение был слышен четкий пульс компьютеров.
Камера общего типа, где можно встретить близкого человека… Вдруг я увидел мир как единое целое.
Я хорошо помню обстановку в редакции газеты «Советская Эстония», где мне довелось работать в начале семидесятых годов.
Да и мысль о возвращении на родину казалась ей теперь абсурдной. Вдруг посадят? Вдруг заставят каяться?