rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Договор был составлен традиционно Олеша сказал – Меня такая форма не устраивает.
– С тех пор как вы ее уволили, она живет нормально. Заболел старый писатель Родион Березов.
Это непереводимое слово – «хамство» С хамством же все иначе.
– Что именно вас не устраивает, Юрий Карлович?
Нет сомнения, что лучшие из нас по обе стороны железного занавеса рано или поздно встретятся в одной антологии.
Не веришь? Анеле зовут. Любит меня – страшно. – А ты? – И я ее уважаю. – То есть как? – Что тебя в ней привлекает?
Француженка занималась не только моими делами. Ей многим обязаны десятки русских литераторов и журналистов.
Перенес тяжелую операцию. В русскоязычной газете появилось сообщение на эту тему. Заметка называлась
– Меня не устраивает такая форма «Юрий Карлович Олеша, именуемый в дальнейшем „автор”». – А как же вы хотите?
Я говорю, отчего ты полюбил именно ее, эту Анеле? Балодис подумал и сказал
Из Союза француженка увозила рукописи, письма, документы. Туда везла книги, газеты, журналы.
«Состояние Родиона Березова». Там же появилась информация «Случай на углу Бродвея и Четырнадцатой.
– Я хочу по‑другому. – Ну так как же? – Я хочу так «Юрий Карлович Олеша, именуемый в дальнейшем – „Юра”».
Шестилетняя девочка, ехавшая на велосипеде, СВАЛИЛАСЬ под мчавшийся автобус…»
Не скажу, что я соскучился по нему, но все же задумываюсь – почему это так грубые люди при всем американском национальном, я бы сказал, добродушии попадаются, наглые и нахальные – тоже, особенно, извините, в русских районах, но хамства, вот такого настоящего, самоупоенного, заведомо безнаказанного, – в Нью‑Йорке практически нет.
Порой – десятки экземпляров. Как‑то раз в ленинградском аэропорту она не могла подняться с дивана…
Году в тридцать шестом, если не ошибаюсь, умер Ильф. Через некоторое время Петрову дали орден Ленина.
Сложные и несколько экстравагантные отношения крупнейшего советского поэта Владимира Маяковского с центральной героиней и вдохновительницей его поэтического творчества, многолетней возлюбленной и верным другом – Лилей Юрьевной Брик, а также с ее мужем, видным теоретиком футуризма Осипом Бриком, издавна привлекали внимание серьезных исследователей русской культуры и досужих сплетников, причем едва ли не в одинаковой степени.
По этому случаю была организована вечеринка. Присутствовал Юрий Олеша.
Все, что угодно, может произойти здесь с вами, а хамства все‑таки нет.
В заметке чувствуется некоторое удовлетворение. В той же газете «На юге Франции разбился пассажирский самолет.
Так проникает на Запад русская литература. Я думаю, этим можно гордиться.
Он рисовал себе гнусные подробности этой вакханалии и не мог уснуть. Пробило двенадцать, в казарме уже спали.
Он много выпил и держался несколько по‑хамски. Петров обратился к нему – Юра! Как ты можешь оскорблять людей?!
Так начался год. Алиханов поднялся и выключил репродуктор… Солдаты возвращались поодиночке.
Наши сочинения приравниваются к оружию, к взрывчатке… Я хочу вручить эту пленку Илье Левину для его музея.
Здесь вас могут ограбить, но дверью перед вашей физиономией не хлопнут, а это немаловажно.
Не потому, что мои рукописи так уж ценны. Вовсе нет.
В ответ прозвучало – А как ты можешь носить орден покойника?! Моя тетка встретила писателя Косцинского.
К СЧАСТЬЮ, из трехсот человек, летевших этим рейсом, погибло двенадцать!» Заголовок в той же газете
Он был пьян и небрит. Тетка сказала – Кирилл! Тебе не стыдно?! Косцинский приосанился и ответил
Я считаю эту пленку крошечным обелиском нашего безумного времени.
«За небольшие деньги имеете самое лучшее аборт, противозачаточные таблетки, установление внематочной беременности!»
В сознании почитателей и соратников Маяковского, друзей и единомышленников Лили и Осипа Бриков – этот «любовный треугольник» был отважным революционно‑бытовым экспериментом, попыткой создания новых, невиданных в истории отношений, свободных от ревности, мещанского благополучия и обветшалой буржуазной морали.
– Советская власть не заслужила, чтобы я брился! Шла как‑то раз моя тетка по улице. Встретила Зощенко.
Памятником нашего унижения, нашей жизнестойкости и нашего триумфа… Я начал писать рассказы в шестидесятом году.
«Забастовка собаки». Рекламное объявление там же Траурное извещение «ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ кончина Гарри Либмана».
Официальное же советское культуроведение не может рассматривать эту связь иначе, как пример грязной декадентской безнравственности и авангардистского упадничества.
В самый разгар хрущевской оттепели. Многие люди печатались тогда в советских журналах.
Тетка догнала его и спрашивает – Отчего вы со мной не поздоровались? Зощенко ответил – Извините.
Знаменитый артист Борис Сичкин жил в русской гостинице «Пайн» около Монтиселло.
Как это получалось, как выходило, что вот иду я по улице – тучный, взрослый и даже временами в свою очередь нахальный мужчина, во всяком случае явно не из робких, бывший, между прочим, военнослужащий охраны в лагерях особого режима, закончивший службу в Советской Армии с чем‑то вроде медали – «За отвагу, проявленную в конвойных войсках», – и вот иду я по мирной и родной своей улице Рубинштейна в Ленинграде, захожу в гастроном, дожидаюсь своей очереди, и тут со мной происходит что‑то странное я начинаю как‑то жалобно закатывать глаза, изгибать широкую поясницу, делать какие‑то роющие движения правой ногой, и в голосе моем появляется что‑то родственное фальцету малолетнего попрошайки из кинофильма «Путевка в жизнь».
Издавали прогрессивные книжки. Это было модно. Я мечтал опубликоваться в журнале «Юность». Или в «Новом мире».
Я помогаю друзьям не здороваться со мной. Николай Тихонов был редактором альманаха.
Как‑то мы встретились на берегу озера. Я сказал – Мы с женой хотели бы к вам заехать. – Отлично. Когда?
Или, на худой конец, – в «Авроре». Короче, я мечтал опубликоваться где угодно.
В первом случае любовная история Маяковского превращается в идеализированный футуристический миф, в котором ретушируются теневые и драматические стороны личной жизни поэта, официальная же советская версия (в той мере, в какой она предана гласности), мягко выражаясь, грешит неточностями.
– Сегодня вечером. Только как мы вас найдем? – Что значит – как вы меня найдете? В чем проблема?
Я завалил редакции своими произведениями. И получил не менее ста отказов. Это было странно.
Тетка моя была секретарем этого издания. Тихонов попросил ее взять у Бориса Корнилова стихи.
– Да ведь отель, – говорю, – большой. Сичкин еще больше поразился
Давняя антипатия к Лиле и Осипу Брикам со стороны функционеров от искусства, точнее – отвращение к их роли в жизни Маяковского, объясняется несколькими достаточно ясными факторами.
Я не был мятежным автором. Не интересовался политикой. Не допускал в своих писаниях чрезмерного эротизма.
– Это как прийти в Мавзолей и спросить «Где здесь находится Владимир Ильич Ленин?»
Корнилов дать стихи отказался. – Клал я на вашего Тихонова с прибором, – заявил он.
Сичкин попал в автомобильную катастрофу. Оказался в госпитале. Там его навестил сын Эмиль.
Не затрагивал еврейской проблемы. Мне казалось, я пишу историю человеческого сердца. И все.
Тетка вернулась и сообщает главному редактору – Корнилов стихов не дает. Клал, говорит, я на вас с ПРОБОРОМ.
Отношения с Лилей Юрьевной и ее мужем разрушают бронзовый монумент поэта революции, выявляют истинный психологический и творческий облик Маяковского, не укладывающийся в узко‑идеологические рамки толкования его личности.
И вот они стали прощаться. Эмиль наклонился, чтобы поцеловать отца. Боря ощутил легкий запах спиртного. Он сказал
Я говорю продавщице, женщине лет шестидесяти «Девушка, миленькая, будьте добречки, свесьте мне маслица граммчиков сто и колбаски такой, знаете, нежирненькой, граммчиков двести…» И я произношу эти уменьшительные суффиксы, изо всех сил стараясь понравиться этой тетке, которая, между прочим, только что прикрепила к своему бидону записку для своей сменщицы, что‑то вроде «Зина, сметану не разбавляй, я уже разбавила…», и вот я изгибаюсь перед ней в ожидании хамства, потому что у нее есть колбаса, а у меня еще нет, потому что меня – много, а ее – одна, потому что я, в общем‑то, с известными оговорками, – интеллигент, а она торгует разбавленной сметаной…
Я писал о страданиях молодого вохровца, которого хорошо знал. Об уголовном лагере.
– С прибором, – раздраженно исправил Тихонов, – с прибором. Неужели трудно запомнить?!
– Эмиль, ты выпил. Я расстраиваюсь, когда ты пьешь. Сын начал оправдываться Боря тихим голосом спросил
О спившихся низах большого города. О мелких фарцовщиках и литературной богеме…
– Что же ты праздновал, сынок?
В двадцатые годы моя покойная тетка была начинающим редактором. И вот она как‑то раз бежала по лестнице.
И так же угодливо я всю жизнь разговаривал с официантами, швейцарами, водителями такси, канцелярскими служащими, инспекторами домоуправления – со всеми, кого мы называем «сферой обслуживания».
Кроме того, официальная концепция Маяковского‑реалиста требует, по возможности, оторвать его от футуристического окружения, выделить из пестрой литературной среды двадцатых годов, в которой Лиля и Осип Брик занимали достойное и яркое место.
Я не был антисоветским писателем, и все же меня не публиковали. Я все думал – почему? И наконец понял.
И, представьте себе, неожиданно ударилась головой в живот Алексея Толстого.
Из узкой, неразличимой от пьянства комнаты вырвались звуки старомодного танго. Алиханов, щурясь от света, вошел.
Едем как‑то в машине Сичкин, Фима Берзон, жена Берзона – Алиса и я. Берзон – лопоухий, маленький и злобный.
Сбоку косо возвышалась елка, украшенная мандаринами и продуктовыми этикетками. – Пей! – сказал электромонтер.
Алиса говорит Сичкину – Ответьте мне, Боря, как это женщины соглашаются работать в публичных домах?
Того, о чем я пишу, не существует. То есть в жизни оно, конечно, имеется. А в литературе не существует.
– Ого, – сказал Толстой, – а если бы здесь находился глаз?! Умер Алексей Толстой. Коллеги собрались на похороны.
Власти притворяются, что этой жизни нет. При этом явно антисоветские книги издавались громадными тиражами.
Он подвинул надзирателю фужер и тарелку с дрогнувшим холодцом. – Пей, душегуб! Закусывай, сучья твоя порода!
Обслуживают всех без разбора. Ведь это так негигиенично! И никакого удовольствия. Сичкин перебил ее
Моя тетка спросила писателя Чумандрина – Миша, вы идете на похороны Толстого? Чумандрин ответил
Среди них попадались, конечно, милые и вежливые люди, но на всякий случай изначально я мобилизовывал все уменьшительные суффиксы, потому что эти люди могли сделать мне что‑то большое, хорошее, важное, вроде двухсот граммов колбасы, а могли – наоборот – не сделать, и это было бы совершенно естественно, нормально и безнаказанно.
Например, произведения Бубеннова, Кочетова или Софронова.
Электромонтер положил голову на клеенку, видимо совершенно обессилев. – Премного благодарен, – сказал Алиханов.
– Я так прикинул. Допустим, умер не Толстой, а я, Чумандрин. Явился бы Толстой на мои похороны? Вряд ли.
Это были книги, восстанавливающие читателей против советского режима. Вызывающие отвращение к нему.
Именно поэтому в начале семидесятых годов был закрыт музей в Гендриковском переулке, где Маяковский и Брики проживали совместно с тысяча девятьсот двадцать шестого года и где четырнадцатого апреля тысяча девятьсот тридцатого года раздался выстрел, оборвавший жизнь поэта, и вместо этого был открыт новый музей в переулке Серова (бывший Лубянский проезд), где у Маяковского была рабочая комната, иначе говоря – творческая мастерская.
– Думаешь, они так уж стараются? Всем отдаются с душой? Ну, первый клиент еще, может быть, туда‑сюда.
Вот и я не пойду. Писатель Чумандрин страдал запорами. В своей уборной он повесил транспарант
Через пять минут Тонечка сунула ему бутылку вина, обернутую клубной афишей. Он вышел. Грохнула дверь за спиной.
Тем не менее их печатали. А меня – нет. Наконец я совершенно разочаровался в этих попытках.
А остальные у них там идут, как Фима Берзон! Лет тридцать назад Евтушенко приехал в Америку. Поселился в гостинице.
«Трудно – не означает невозможно!» Мейлах работал в ленинградском Доме кино. Вернее, подрабатывал.
Мгновенно исчезла с забора нелепая, длинная тень Алиханова. И вновь темнота упала под ноги.
И вот так я прожил тридцать шесть лет, и переехал в Америку, и одиннадцатый год живу в Нью‑Йорке, и сфера обслуживания здесь – не то пажеский корпус, не то институт благородных девиц, и все вам улыбаются настолько, что первые два года в Америке один мой знакомый писатель из Ленинграда то и дело попадал в неловкое положение, ему казалось, что все продавщицы в него с первого взгляда влюбляются и хотят с ним уединиться, но потом он к этому привык.
Ведь жизнь Маяковского в одной квартире с возлюбленной и ее официальным мужем с точки зрения советской (да и не только советской) морали – декадентская авантюра, способная горько разочаровать восторженных поклонников трибуна революции.
Я уже не стремился печататься. Знал, что это бесполезно. К этому времени хрущевская оттепель миновала.
Сидит раз в холле, ждет кого‑то.
Занимался синхронным переводом. И вот как‑то раз он переводил американский фильм.
Надзиратель положил бутылку в карман. Афишу он скомкал и выбросил. Было слышно, как она разворачивается, шурша.
Начались заморозки. На месте отцветающей прогрессивной литературы расцвел самиздат.
Видит, к дверям направляется очень знакомый старик борода, измятые штаны, армейская рубашка.
Когда Борис снова шел мимо вольеров, псы опять зарычали. На питомнике было тесно.
В этом смысле хочется процитировать несколько строк из послесловия к одному из бесчисленных изданий Маяковского в эссесээр
Действие там переносилось из Америки во Францию. И обратно. Причем в картине была использована несложная эмблема.
Этот выразительный, четкий неологизм полон глубокого значения. Пишем сами. Издаемся сами.
«Истоки новаторства Маяковского не в футуризме, а в его связи с коммунистической партией, с пролетарским освободительным движением в России…»
«Эрика» берет четыре копии… Самиздат распространился повсеместно.
Рядом были приклеены фотографии кинозвезд из журнала «Советский экран».
Несколько секунд Евтушенко был в шоке. Затем он понял, что это Хемингуэй. Кинулся за ним.
А именно, если герои оказывались в Париже, то мелькала Эйфелева башня. А если в Нью‑Йорке, то Бруклинский мост.
Если вам говорили «Дай что‑нибудь почитать», значит, речь шла о самиздате.
И все было бы замечательно, если бы какие‑то виды обслуживания – почта, например, или часть общественного транспорта – не находились и здесь в руках государства, что приближает их по типу к социалистическим предприятиям, и хотя до настоящего хамства здешняя почта еще не дошла, но именно здесь я видел молодую женщину за конторкой, с наушниками и с магнитофоном на поясе, которая, глядя на вас, как на целлофановый мешок, слушала одновременно рок‑песенки и даже как‑то слегка агонизировала в такт.
Но Хемингуэй успел сесть в поджидавшее его такси.
Попросить официальную книгу считалось неприличным.
Такого рода литературоведам нет никакого дела до того, что Маяковский действительно был крупнейшим российским футуристом, громогласно декларировавшим соответствующие идеи и подписавшим соответствующие манифесты, но при этом ни одного дня не состоял в коммунистической партии.
Каждый раз добросовестный Мейлах произносил – Нью‑Йорк… Париж… Нью‑Йорк… Париж…
Масштабы увлечения самиздатом достигали масштабов российского пьянства.
– Какая досада, – сказал Евтушенко швейцару, – ведь это был Хемингуэй! А я не сразу узнал его!
Наконец это показалось ему утомительным и глупым. Мейлах замолчал.
Теперь мы писали без определенной цели, движимые иррациональными силами. Видимо, так и должно быть.
Швейцар ответил деликатно – Не расстраивайтесь. Мистер Хемингуэй тоже не сразу узнал вас.
И тут в зале раздался голос с кавказским акцентом – Какая там следующая остановка?
Обожествление и монументализация поэта в эссесээр нарастают с каждым годом, и сейчас эта громоздкая безжизненная фигура следует в череде других гранитных, бронзовых и гипсовых идолов непосредственно за Владимиром Ильичом Лениным и Максимом Горьким.
Мейлах слегка растерялся и говорит – Нью‑Йорк. Тот же голос произнес – Стоп! Я выхожу.
Рассказывают, что на каком‑то собрании, перед отъездом за границу, Евтушенко возмущался
Я не буду говорить о том, для кого мы пишем. Этот вопрос заслуживает многотомного научного исследования.
У одного знаменитого режиссера был инфаркт.
С тех пор я чаще всего пользуюсь услугами частной почтовой компании «Юпиэс», и здесь мне девушки улыбаются так, что поневоле ждешь – вот она назначит тебе в конце разговора свидание, но даже после того, как этого, увы, не происходит, ты все равно оказываешься на улице более или менее довольный собой.
– Меня будут спрашивать о деле Буковского. Снова мне отдуваться? Снова говно хлебать?!
Лично я писал главным образом для моей бывшей жены. Пытаясь доказать ей, какого сокровища она лишилась.
Слегка оправившись, режиссер вновь начал ухаживать за молодыми женщинами. Одна из них деликатно спросила
И тогда я стал думать, припоминать при каких обстоятельствах мне хамили дома. Переводные картинки
Юнна Мориц посоветовала из зала – Раз в жизни объяви голодовку… Юнна Мориц в Грузии. Заказывает стакан вина.
– Сейчас, сейчас, все будет нормально, – шептал Алиханов, – все будет окей…
Единственным тормозом и препятствием на пути создания этого гигантского лживого мифа служит реальная биография Маяковского, сложного и противоречивого художника и человека, истинные детали которой все реже всплывают на поверхность в эссесээр и все полнее отражаются в исследованиях западных и русских славистов за пределами Союза.
– Разве вам ЭТО можно? Режиссер ответил – Можно… Но плавно… У Хрущева был верный соратник – Подгорный.
Там плавают мухи. Юнна жалуется торговцу‑грузину. Грузин восклицает – Где мухи – там жизнь!
В некоторых западных изданиях прочел о себе «Его произведения распространялись в самиздате…»
Те же и «Мадонна» Боттичелли Апрель тысяча девятьсот восьмидесятого года. Я сижу на террасе дешевого ресторана в Манхэттене.
Когда‑то он был нашим президентом. Через месяц после снятия все его забыли.
Я не совсем понимаю, что это значит. В огромном количестве тиражировались произведения Солженицына.
Алешковский рассказывал – Эмигрант Фалькович вывез из России огромное количество сувениров.
Одним из самых значительных трудов на эту тему представляется мне книга известного шведского филолога Бенгта Янгфельдта – «Владимир Маяковский и Лиля Брик.
А вот обычной посуды не захватил.
Жду свою переводчицу Энн Фридмен. Познакомил нас Иосиф Бродский. Точнее, организовал нашу встречу.
Хотя формально он был много лет главой советского правительства. Впрочем, речь не об этом.
Материалы процесса над Синявским и Даниэлем. Письма Жореса Медведева и Эрнста Генри.
И многие другие знаменитые тексты.
В результате семейство Фалькович долго ело куриный бульон из палехских шкатулок. Алешковскии уверял
Мы договорились, что я буду ждать ее на углу Лексингтон и Сорок шестой. Энн предупредила
В шестьдесят третьем году он посетил легендарный крейсер «Аврора». Долго его осматривал. Беседовал с экипажем.
Вряд ли кто‑то специально перепечатывал мои рассказы или рассказы моих друзей.
– У меня в руках будет коричневая сумочка. – А меня часто путают с небоскребом «Утюг». Я пришел около семи.
Оставил запись в книге почетных гостей. Написал дословно следующее «Посетил боевой корабль.
«В Москве репетируется балет, где среди действующих лиц есть Крупская.
Ее лицо выражало чрезвычайную сосредоточенность. Несколько секунд молчали оба. – Это что? – спросила женщина.
Закончив рассказ, я сам перепечатывал его в нескольких экземплярах. И потом раздавал знакомым.
Заказал стакан пепси‑колы. Вынул сигареты. Мимо двигалась нескончаемая толпа.
В голосе ее звучало кокетство, подавляемое нетрезвой дремотой. – «Пино‑гри», – сказал Алиханов.
Перед балериной, исполняющей эту роль, стоит нелегкая хореографическая задача.
– Чего? – удивилась женщина.
Произвел неизгладимое впечатление!» Одного нашего знакомого спросили – Что ты больше любишь – водку или спирт?
В ней явно преобладали молодые женщины с коричневыми сумочками.
Янгфельдту удалось собрать ценнейшие материалы, послужившие основой для содержательного предисловия и пространных, четко аргументированных комментариев, не говоря о множестве неопубликованных в Союзе писем и телеграмм в книге воспроизводится четыреста шестнадцать документов, из них – весемьдесят ранее неизвестных и тридцать семь впервые опубликованных полностью писем и телеграмм Маяковского, а также сто девяносто четыре обращения Лили Брик к поэту и пять телеграмм к нему Осипа Брика.
А они – своим знакомым, если те проявляли интерес. Это и есть самиздат в наиболее точном значении. Сам пишешь.
А именно, средствами пластики выразить – базедову болезнь».
Сам даешь знакомым. А порой – и сам читаешь в гордом одиночестве.
Тот ответил – Ой, даже не знаю. И то и другое настолько вкусно!.. Академик Козырев сидел лет десять.
Томас Венцлова договаривался о своей университетской лекции – У меня есть три разные лекции.
В семидесятые годы начали эмигрировать мои друзья. Я тогда и не думал об эмиграции.
Хорошо, меня заранее предупредили, что Энн Фридмен красавица. Иосиф сказал «Похожа на „Мадонну“ Боттичелли».
Хотя, может быть, идея развивалась в подсознании. В те годы подсознание стало необычайно людным местом.
Обвиняли его в попытке угнать реку Волгу. То есть буквально угнать из России – на Запад.
За одну я беру триста долларов. За вторую – двести пятьдесят. За третью – сто. Но эту, третью, я вам не рекомендую.
Мировую живопись я знаю слабо. Точнее говоря, не знаю совершенно. Но имя Боттичелли, естественно, слышал.
Кроме того, Бенгт Янгфельдт проделал трудоемкую исследовательскую работу, связанную с установлением мест проживания Маяковского и супругов Брик, поскольку официальным литературоведением, вытесняющим Бриков из биографии Маяковского, были уничтожены следы их территориального сожительства вплоть до ретуширования старых фотографий.
Козырев потом рассказывал – Я уже был тогда грамотным физиком.
В Нью‑Йорке гостил поэт Соснора. Помнится, я, критикуя Америку, сказал ему
На этой арене разворачивались все главные события человеческой биографии. Короче, я не собирался уезжать.
Ассоциаций не вызывает. Так мне казалось. И вдруг я ее узнал, причем безошибочно, сразу. Настолько, что окликнул.
Алиханов шагнул, наклонился, содрогаясь от запаха мокрых тряпок, водки и лосьона. – Все нормально, – сказал он.
Наверное, Боттичелли скромно таился в моем подсознании. И когда потребовалось, благополучно выплыл.
Поэтому, когда сформулировали обвинение, я рассмеялся. Зато, когда объявляли приговор, мне было не до смеха.
Янгфельдт представляет во введении и комментариях огромное количество фактов, включая адреса и мелкие бытовые детали, ведь лишь скрупулезное описание быта может пролить свет на истинные взаимоотношения всех участников драмы.
Я чего‑то ждал. Мне в общем‑то известно, чего я ждал. Я ждал, когда меня издадут в «Ардисе»… Вот как это произошло.
– Здесь полно еды, одежды, развлечений, и – никаких мыслей! Соснора ответил Про еду, про одежду и про развлечения.
Огромная янтарная брошка царапала ему лицо. – Ах ты, сволочь! – последнее, что услышал надзиратель…
По ленинградскому телевидению демонстрировался боксерский матч.
В издательство попала рукопись моей «Невидимой книги». На двух языках.
Знакомясь с материалами Янгфельдта, мы убеждаемся, что близость Маяковского с Лилей и Осипом Брик не была ни футуристической идиллией, ни обывательской «любовью втроем».
Действительно, Мадонна. Приветливая улыбка, ясный взгляд. Казалось бы, ну что особенного?
Негр, черный, как вакса, дрался с белокурым поляком. Диктор пояснил
Он сидел в канцелярии, не зажигая лампы. Потом выпрямился, уронив руки. Звякнули пуговицы на манжетах.
Оказался я в больнице. Диагноз – цирроз печени. Правда, в начальной стадии. Хотя она же вроде бы и конечная.
Летом семьдесят шестого года я узнал, что Проффер в Ленинграде. Выяснилось, что я могу его повидать. Я страшно волновался.
А в жизни это попадается так редко. Затем состоялся примерно такой диалог – Хэлло! Я Энн Фридмен. – Очень приятно.
– Негритянского боксера вы можете отличить по светло‑голубой каемке на трусах.
После этого мои собутыльники на радио «Либерти» запели Цирроз‑воевода дозором Обходит владенья свои…
Я тоже… Видно, я здорово растерялся. Неужели все это происходит со мной – Америка, литература, юная блондинка?!
Янгфельдт доказывает, что супружеские отношения Лили и Осипа Брик прекратились до того, как Лиля Юрьевна стала возлюбленной и гражданской женой Маяковского.
Борис Раевский сочинил повесть из дореволюционной жизни. В ней была такая фраза (речь шла о горничной)
Ведь это был мой первый издатель. Да еще – американец. После шестнадцати лет ожидания. Я готовился. Я репетировал.
Сцена в больнице. Меня везут на процедуру. На груди у меня лежит том Достоевского.
Около тридцати долларов в кармане. Точнее, двадцать восемь пятьдесят… Мы шли по Сороковой улице.
Я прямо‑таки слышал его низкий доброжелательный голос «Ах вот ты какой! Ну, прямо вылитый Хемингуэй!..»
Мне только что принесла его Нина Аловерт. Врач‑американец спрашивает – Что это за книга? – Достоевский.
Я распахнул дверь полутемного бара. Приблизился к стойке – Джин энд тоник. – Сколько? – Четыре двойных?!
Наконец встреча состоялась. На диване сидел утомленный мужчина в приличном костюме.
– «Идиот»? – Нет, «Подросток». – Таков обычай? – интересуется врач. – Да, – говорю, – таков обычай.
Однако все трое были уже так тесно связаны и творчески, и житейски, так явно дополняли друг друга и были друг другу столь необходимы, что они решили никогда не расставаться, испытывая полное взаимное доверие и чувство любви в более глубоком, христианском (если такое выражение применимо к атеистам) значении этого слова.
– Вы кого‑нибудь ждете? – поинтересовался бармен.
Он с заметным усилием приподнял веки. Затем вновь опустил их. – Вы издаете мою книгу? – спросил я. Проффер кивнул.
Русские писатели умирают с томом Достоевского на груди. Американец спрашивает – Ноу Байбл? (Не Библия?)
Точнее, слегка качнулся в мою сторону. И снова замер, обессилев полностью. – Когда она выйдет? – спросил я.
– Да, – ответила моя новая знакомая, – скоро явится вся баскетбольная команда. Я выпил, заказал еще.
Любящий и уважающий вас Сергей Довлатов Переписка из двух углов Переписка».
– Нет, – говорю, – именно том Достоевского. Американец посмотрел на меня с интересом.
– Не знаю, – сказал он. – От чего это зависит? – спросил я. Ответ прозвучал туманно, но компетентно
Энн Фридмен молчала. Хотя в самом ее молчании было нечто конструктивное. Наша бы давно уже высказалась
Максималист во всем, поэт обожествлял свою возлюбленную, неустанно обращался к ней в стихах, буквально не мог без нее жить.
Когда выяснилось, что опухоль моя – не злокачественная, Лена сказала – «Рак пятится назад…» Вышел я из больницы.
– В России так много неопубликованных книг… Я не отставал. Тогда он наклонился ко мне и еле слышно произнес
– Закусывай. А то совсем хорош! Кстати, в американском баре и закусывать‑то нечем. Молчит и улыбается.
Долголетняя связь Маяковского с Лилей Брик никогда не была простой и безоблачной.
Вроде бы поправился. Но врачи запретили мне пить и курить.
– Я очень много пью. В России меня без конца заставляют пить. Я не могу больше разговаривать.
Его потребность в любви, поддержке, нежности – граничила с безумием. Давайте предоставим слово самой Лиле Брик
А также настоятельно рекомендовали ограничивать себя в пище. Я пожаловался на все это одному знакомому.
Надо ли говорить о том, что я сразу решил жениться? Забыв обо всем на свете. В том числе и о любимой жене.
Еще три фразы, и я упаду на пол… Потом я виделся с Карлом еще раз. Говорил с ним. И многое понял.
«Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня, это было нападение.
В конце говорю – Что мне в жизни еще остается? Только книжки читать?! Знакомый отвечает
Что может быть естественнее и разумнее – жениться на собственной переводчице?!
Вернее, многое узнал. Узнал, например, что в Америке даже знаменитые писатели – бедствуют.
– Ну, это пока зрение хорошее… Диссидентский романс «В оппозицию девушка провожала бойца…»
На следующих четырех двойных я подъехал к теме одиночества. Тема, как известно, неисчерпаемая.
Что они ради заработка вынуждены служить или, как минимум, – преподавать. Что русских авторов переводят мало.
Волков начинал как скрипач. Даже возглавлял струнный квартет. Как‑то обратился в Союз писателей
Чего другого, а вот одиночества хватает. Деньги у меня, скажем, быстро кончаются, одиночество – никогда.
– Мы хотели бы выступить перед Ахматовой. Как это сделать? Чиновники удивились – Почему же именно Ахматова?
Борис прижимает к себе Галю Водяницкую. На девушке мокрый купальник. Кожа у нее горячая, чуть шершавая от загара.
А девушка все молчала. Пока я не спросил о чем‑то. Пока не сказал чего‑то лишнего.
(Не в пример европейским и тем более – русским читателям.) Я узнал, что финансовое положение Бродского несколько идеализировано ленинградской молвой.
Лилия Юрьевна также питала к Маяковскому сильное чувство, но оно было гораздо более сдержанным и трезвым, чем его безумная страсть, и не заслоняло от нее всей жизни с обычными человеческими заботами и радостями, и в этом драматическом противоречии Бенгт Янгфельдт усматривает один из решающих факторов, побудивших Маяковского к самоубийству в возрасте тридцати семи лет и в расцвете славы, к самоубийству, которое все еще остается одной из трагических загадок нашей культурной истории.
Галин муж, аспирант, сидит на краю волейбольной площадки. Там, где место для судей.
Есть и более уважаемые писатели – Мирошниченко, Саянов, Кетлинская… Волков решил действовать самостоятельно.
Что американцы предпочитают собственную литературу – европейской.
Два с половиной года не было у меня спокойной минуты…» Чернеет парус одинокий Фельетон
Бывает, знаете ли, сидишь на перилах, тихонько раскачиваясь. Еще секунда – и окунешься в пустоту.
В его руке белеет свернутая газета. Галя – студентка индонезийского отделения.
Раскрываю газету «Комсомольская правда». Внимание останавливает рубрика «Встреча для вас».
Поехал с товарищами к Ахматовой на дачу. Исполнил новый квартет Шостаковича. Ахматова выслушала и сказала
Что издательства завалены рукописями, доходы от которых ничтожны. Что многие русские книги попросту убыточны.
Тут важно сразу же остановиться. И я остановился. Но еще раньше прозвучало и имя – Стивен.
Это значит – беседа с каким‑то замечательным человеком. Любопытно… Корреспондент задает человеку вопрос
– Я боялась только, что это когда‑нибудь закончится… Прошло несколько месяцев. Ахматова выехала на Запад.
Особенно – стихи, что является некоторым утешением для прозаика. И так далее. И тому подобное…
– Мне хотелось бы спросить вас вот о чем.
Стивен Диксон – муж или жених. Вскоре мы с ним познакомились.
Получила в Англии докторат. Встречалась с местной интеллигенцией.
После этого я собирал информацию два года. Мне хотелось знать всю правду. Покончить с иллюзиями.
Действовать разумно, трезво и практично. Я не торопился уезжать.
Ясный взгляд, открытое лицо и совершенно детская, почти младенческая улыбка. (Как это они все друг друга находят?!)
Англичане задавали ей разные вопросы – литература, живопись, музыка. Ахматова сказала
Какие черты этого стиля наиболее близки вам, какие из них представляются вам самыми современными именно сейчас, сегодня?
Наверху – бесформенный силуэт аспиранта Водяницкого. Потом – его растерянный окрик – Э, э?!.
Ладно, думаю. Ограничимся совместной творческой работой.
Хотя жизненные обстоятельства мои резко ухудшились. Я ждал, когда меня издадут в «Ардисе».
Мы часто говорим и пишем о ленинском стиле работы, о ленинских нормах отношения к людям и делу.
– Недавно я слушала потрясающий опус Шостаковича. Ко мне на дачу специально приезжал инструментальный ансамбль.
Замечательный человек отвечает – Неоценима роль Ленина в создании партии.
Не так обидно, если блондинка исчезает с хорошим человеком. Мы – соавторы Родители Энн Фридмен – польские евреи.
Ведь пока я живу в Союзе, у меня больше шансов для этого. И все‑таки пришлось уехать.
Англичане поразились – Неужели в эссесээр так уважают писателей? Ахматова подумала и говорит – В общем, да…
Отец два года провел в советском лагере. Более или менее свободно говорит по‑русски. Но с акцентом, разумеется.
Ему принадлежит гениальная идея образования эссесээр. А идея об электрификации страны!..
Миша Юпп сказал издателю Поляку – У меня есть неизвестная фотография Ахматовой. Поляк заволновался
Некоторые происшествия сделали мой отъезд безотлагательным… С февраля семьдесят девятого года мы живем в Нью‑Йорке.
Однако вот что удивительно когда Грегори переходит на лагерную «феню», акцент без следа исчезает.
Интересовался всем новым, и если это новое сулило пользу народу, он немедленно требовал внедрения новшества в жизнь.
Этот город – серьезное испытание воли, характера, душевной прочности.
И матом он ругается без всякого акцента. По‑моему, тут есть над чем задуматься.
Ленин был необыкновенно современный по духу человек. Я думаю, что надо читать Ленина и больше знать о его жизни.
Здесь у тебя нет ощущения гостя, приезжего, чужестранца. И нет ощущения дома, пристанища, жилья.
Энн Фридмен родилась уже в Нью‑Йорке. Занималась на славистском отделении.
– Что за фотография? – Я же сказал – фото Ахматовой. – Какого года? – Что – какого года? – Какого года фотография?
А теперь, дорогие читатели, угадайте, кому принадлежат эти раболепные, избитые, почти юмористические в своем идейном рвении слова?
– Ну, семьдесят четвертого. А может, семьдесят шестого. Я не помню. – Задолго до этого она умерла.
Написала потрясающую диссертацию о Чехове. И вот ей рекомендовали заняться моими сочинениями.
Есть ощущение сумасшедшего корабля, набитого миллионами пассажиров. Где все равны…
Энн позвонила, и я выслал ей тяжелую бандероль. Затем она надолго исчезла.
Если хочешь здесь жить, надо что‑то полюбить в Америке. Мне в этом смысле повезло.
Слова, которые сейчас не произнес бы от души ни один квалифицированный рабочий, ни один разумный грамотный крестьянин, не говоря о скептически настроенной интеллигенции.
Ленинская биография – это кладезь ответов на множество вопросов.
Я полюбил Америку раньше, чем ее увидел. С детства я любил американскую прозу.
Месяца через два позвонила снова и говорит – Скоро будет готов черновой вариант. Я пришлю вам копию. – Зачем?
За демократизм и отсутствие сословных барьеров. За великую силу недосказанности. За юмор.
Я же не читаю по‑английски. – Разве вас не интересует перевод? Вы сможете показать его знакомым.
Может быть, дали высказаться какому‑нибудь уцелевшему сталинисту, отставному майору лагерной охраны или, наконец, только что восстановленному в партии Молотову?
За сочувствие ходу жизни в целом. За внятные и достижимые нравственные ориентиры.
(Как будто мои знакомые – Хемингуэй и Фолкнер.) Откровенно говоря, я не питал иллюзий.
Еще раньше я полюбил американские трофейные фильмы. За ощущение тождества усилий и результата.
Вряд ли перевод окажется хорошим. Ведь герои моих рассказов – зеки, фарцовщики, спившаяся богема.
Этот унизительный лакейский гимн пропел не кто иной, как Валентин Петрович Катаев, один из самых популярных и (будем объективны) один из самых талантливых русских прозаиков наших дней.
Все они разговаривают на диком жаргоне. Большую часть всего этого даже моя жена не понимает.
Так что же говорить о молодой интеллигентной американке?
Что же заставило этого почтенного, знаменитого, богатого, европейски образованного человека произнести слова, от которых смущенно зарделись бы «и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей – калмык»?
Как, например, можно перевести такое выражение – «Игруля с Бомбиловки»? Или – «Фиговатый конь породы»?
Так чей же это жалкий, верноподданнический, угодливый лепет? Ничего подобного.
И так далее. И вообще, молодая блондинка, к тому же хорошая переводчица – это слишком. Так не бывает.
Может быть, Катаева пытали, угрожали ему психбольницей, держали в качестве заложников ближайшую родню?
Убежден, что ничего подобного не было и быть не могло.
Энн Фридмен сдержанно прибавила – Мне кажется, перевод хороший. Я думал, что ослышался.
Нет, именно так и сказала – «перевод хороший». То есть небрежно похвалила собственную работу.
Белые хлопья косо падали на стекло из темноты. – Летом так просто казаться влюбленным, – шептал надзиратель.
Все‑таки тридцать седьмой и сорок девятый годы остались позади, и сталинские нравы во всей их кровавой полноте – невосстановимы.
Впоследствии я убедился – так принято. Скромность в Америке не является первоочередной добродетелью.
Полусонный ефрейтор брел коридором, с шуршанием задевая обои. «Летом так просто казаться влюбленным…»
А ложная скромность – тем более.
Алиханов испытывал тихую радость. Он любовно перечеркнул два слова и написал
Даже в анкетах при трудоустройстве есть графа «Как вы оцениваете собственные профессиональные качества?»
«Летом… непросто казаться влюбленным…» Жизнь стала податливой.
Когда литературные чиновники, все эти софроновы, вороновы, грибачевы, эльяшевичи, которых никто не читает и которые в любой другой стране вынуждены были бы зарабатывать на жизнь нелегким физическим трудом, когда ОНИ изощряются в партийном рвении, – это более или менее понятно и естественно.
Энн Фридмен сказала – перевод хороший. И перевод действительно оказался хорошим.
Мои друзья, прекрасно знающие английский, говорили – Читая ее переводы, мы слышим твой голос.
Когда молодой писатель среднего дарования пробивает себе дорогу в официальную литературу и механически произносит с трибуны верноподданнические речи, цинично подмигивая сидящим в зале приятелям, – это в известной мере доступно пониманию.
Я у Бродского спросил по телефону – Вы мой рассказ читали? – Читал. – А перевод читали? – Читал. – Ну и как?
– Перевод замечательный. Затем он то ли уточнил, то ли исправился – Адекватный.
Но Катаев, общепризнанный талант, прозаик европейского уровня, глубокий старик, достигший всех мыслимых высот признания и благополучия, – что могло заставить его пойти на такое всенародное унижение?!
Позже я буду дружить с очаровательной неглупой Лайзой Такер.
Поэтому нет сомнения в том, что свою холуйскую тираду Катаев произнес добровольно, от чистого сердца…
Которая также изъявит желание заняться моими рассказами. И я спрошу ее – Вы что‑то уже переводили с русского?
– Да, – ответит Лайза, – я перевела стихи Цветаевой. И добавит
Когда Бориса Пастернака исключали из Союза советских писателей, многие видные писатели сказались больными, чтобы хоть не участвовать в этом постыдном мероприятии, если уж не хватает мужества голосовать против исключения.
– В моих переводах они звучат лучше, чем в оригинале. Вот этого я уже перенести не смогу.
Поневоле начинаешь задумываться о таинственном феномене этой личности…
И дружба наша, к сожалению, прервется. Я сказал Энн Фридмен – Мы должны обсудить некоторые финансовые проблемы.
Платить вам я не в состоянии. – Да, знаю. Мне говорили. – Если хотите, будем соавторами.
Когда из того же Союза писателей исключали Лидию Корнеевну Чуковскую, Катаев приехал и голосовал за исключение, хотя был действительно и весьма серьезно болен, причем настолько, что любое сильное переживание, по мнению врачей, могло иметь для Катаева самые роковые последствия.
В случае успеха гонорары делим пополам. Предложение было нахальное. Какие уж там гонорары!
Если даже Набоков был вынужден преподавать. Энн согласилась.
Но Валентин Катаев не испытал сильных переживаний, спокойно проголосовав за гражданскую казнь дочери Чуковского, ближайшей подруги Ахматовой, талантливой писательницы и журналистки…
Кстати, это был единственный трезвый и дальновидный финансовый шаг, который я предпринял в Америке.
Что такое «Ньюйоркер»? И вот она звонит – Я отослала перевод Иосифу. Он передал рукопись в «Ньюйоркер».
Какие силы заставляют этого человека добровольно совершить то, от чего всеми правдами и неправдами уклоняются другие, причем – не диссиденты, не герои, а нормальные рядовые люди, которые не желают быть пугалом в глазах окружающих.
Им понравилось. Через два‑три месяца рассказ будет напечатан. Я спросил – «Ньюйоркер» – это газета? Или журнал?
Катаев же всегда действовал строго противоположным образом. Я долго размышлял над загадкой личности Катаева.
Барышня даже растерялась от моего невежества.
Я пребывал в недоумении, пока один из друзей‑литераторов не объяснил мне.
С таким же успехом я мог бы поинтересоваться «Нью‑Йорк – это, простите, город иди деревня?» Слышу
Когда он участвует в травле Солженицына или Сахарова, он действует, как это ни жутко звучит, по велению сердца… Сделай опыт, – продолжал мой друг, – поставь себя на место Катаева.
– «Ньюйоркер» – самый престижный журнал в Америке. Они заплатят вам несколько тысяч. – Ого!
– Пойми, – сказал он, – Катаев действует искренне.
Откровенно говоря, я даже не слишком удивился. Наверное, потому, что слишком долго всего этого ждал.
Ведь он рассуждает примерно так «Литературных дарований у меня от природы не меньше, чем у Солженицына.
Мармеладовая роза Линда Ашер – заведующая отделом прозы в «Ньюйоркере».
Она же с восьмидесятого года мой постоянный редактор. Линда позвонила мне в конце июля.
Пригласила на ланч в ресторан «Алгонкуин», угол Сорок третьей и Шестой.
Я почему‑то сразу догадался, что это шикарный ресторан. Звоню Энн Фридмен, спрашиваю – Как я должен быть одет?
Слышу – Ведь ты же писатель, артист. Ты можешь одеваться как угодно. А днем – тем более.
При этом Солженицын лет восемь сидел в тюрьме, переболел раком, писал что ему вздумается, клал на все литературное начальство, и в результате – у него мировая известность, Нобелевская премия, поместье в Вермонте, и фотографии этого типа красуются на первых страницах западных газет, а я, Катаев, всю жизнь служил режиму, коверкал свои произведения, наступал на горло собственной песне, сочинял всякое конъюнктурное барахло вроде романа «Время, вперед!», и в результате, что у меня есть?
Во всяком случае наши таланты соизмеримы.
Так что не обязательно являться в смокинге. Можно и в обыкновенном светлом костюме. Неплохо, думаю.
Коллекция зажигалок, машина и дача в Переделкине, которую в любой момент начальство может отобрать!..
Вот и подумай, – продолжал мой друг, – как ему не ненавидеть Солженицына?! Ведь это явная несправедливость!
У меня и пиджака‑то человеческого нет. Есть свитер, вязаный жилет и джинсовая куртка. Звоню поэту Льву Халифу.
Солженицыну, понимаешь, все, а мне, Катаеву, ничего?!. Так я хотя бы в «Правде» оттяну его как следует…
Благо мы с ним одинаковой комплекции. Халиф мне уступает голубой пиджак, который ему дали в синагоге.
И галстук цвета вянущей настурции. Как я и предполагал, «Алгонкуин» – самое дорогое место в этой части Нью‑Йорка.
Еще Иван Алексеевич Бунин, ценя дарование молодого Катаева, с изумлением восклицал, пораженный его воинствующей бездуховностью
Интерьер в старинном духе бронзовые канделябры, гобелены, мельхиоровая посуда.
Вероятно, мой друг близок к истине. Катаев с юности был циничным прагматиком.
Линда Ашер – маленькая стройная женщина, пренебрегающая косметикой. Она, естественно, не говорит по‑русски.
Ваш покорный слуга, что менее естественно, так и не овладел английским.
При этом как‑то мы с ней все же объясняемся. Каким‑то непонятным образом беседуем между собой.
Может быть, дело в категорической американской установке на понимание?
Здесь так говорите ясно, медленно, отчетливо – и вас поймут. На каком бы языке вы ни изъяснялись.
Мама в супермаркете то и дело заговаривает по‑грузински. Просто от смущения и растерянности. И ее понимают.
Я с испугом листаю меню. Читаю его, как Тору, справа налево. Шестнадцать долларов – «Потроха а‑ля Канн».
Восемнадцать девяносто – «Фрикасе эскарго с шампиньонами».
Двадцать четыре пятьдесят – какое‑то «Филе Россини». «Лобстер по‑генуэзски» – цена фантастическая.
Прямо так и сказано – «цена фантастическая». Это у них юмор такой. Хватает совести шутить. Листаю меню.
Стараюсь угадать какое‑нибудь технически простое блюдо.
Что‑нибудь туго оформленное, сухое и легко попадающееся дроблению. Вроде биточков.
Останавливаюсь на каком‑то загадочном «Соте эрб де Прованс». Мне приносят нечто тягучее, рыхлое и бесформенное.
Но с мармеладовой розочкой в центре. Коснешься вилкой – пружинит. Тронешь ножом – выделяется жир.
Тот самый, который вскоре окажется на голубом пиджаке Льва Халифа. От ужаса я теряю способность есть.
То есть буквально не могу разжать зубы. Как бультерьер с его ужасной мертвой хваткой.
Сижу, курю, пью минеральную воду. Коньяк, джин, виски отвергаю, причем с негодованием.
В кармане у меня новенькая стодолларовая бумажка. Я слышу, как она шуршит.
А моя дама чуть ли не шестой коктейль себе заказывает. А я, стало быть, из экономии пью «Виши».
За спиной у меня какой‑то господин во фраке. Зажигалку мне протягивает, воду наливает.
Одет, естественно, лучше меня. И лицо на зависть благородное. Такое ощущение, что Гарвард закончил.
От всего этого меня едва не парализовало.
Слышу, Линда говорит о моих рассказах, которые «Ньюйоркер» вроде бы хочет и дальше печатать. Я в ответ киваю.
Достаю из пачки сигарету. Тянусь к бутылке «Виши». Господин делает шаг вперед. Щелкает зажигалкой. Наливает воду.
Так… Русский писатель близок к обмороку. Тут я не выдержал и сказал – Линда! Позвольте вам кое‑что объяснить.
Я в чужой стране. Фактически не говорю по‑английски. Не привык к дорогим ресторанам.
На мне пиджак Халифа… Халиф – это не фирма, а мой товарищ. Не перебивайте!.. Линда! Я чувствую себя идиотом.
Вам это понятно? Линда Ашер выпила коктейль, подумала и говорит с обидой – Все это даже американке понятно.
Затем принесли счет. Я к нему честно рванулся.
Однако Линда решительно вытащила из моих неплотно сжатых пальцев коричневую бумажку, увенчанную цифрой – двесьти девять, четырнадцать.
Мягко и настойчиво произнесла – Это слишком дорогой ресторан. Вам он не по карману. И мне он не по карману.
А это значит – платить должен мой босс, хозяин «Ньюйоркера».
И Линда небрежно предъявила официанту какой‑то маленький глянцевый документ. Продается роман
К осени в моей жизни появилась новая таинственная инстанция. Мне позвонил литературный агент Эндрю Уайли.
Он просто сказал – Вы мне нравитесь. Я хотел бы заняться вашими делами. Вероятно, я должен кое‑что объяснить.
Кто такой литературный агент? Чем он вообще занимается? Пушкин написал когда‑то «Не продается вдохновенье…»
Однако тут же добавил «Но можно рукопись продать…» Вот и произошло на Западе разделение труда.
Вдохновение – удел писателей. Продажей рукописи занимается литературный агент.
На Западе максимально усовершенствована и отработана косметика человеческих связей.
Американцы страшно не любят оказываться в щекотливых, двойственных, неловких положениях.
И, естественно, не желают ставить в такие положения других. А теперь представьте себе – вы автор романа.
Вы напряженно беседуете с редактором. Хвастаете лестными отзывами о себе. Выпячиваете достоинства своей книги.
Требуете максимальных гонораров. То есть ведете себя унизительным и неприличным образом.
Я знаю, что один советский поэт начинал разговоры в издательствах
– В силу моего таланта, осмелюсь думать – немалого…
А теперь представьте себе, что редактора не интересует ваша книга.
Значит, он должен говорить вам что‑то неприятное. Он пытается вести себя уклончиво, лавирует.
Произносит какие‑то дикие фразы «Я‑то рад бы, а вот что подумают наверху?!» У вас портится настроение.
Вы испытываете досаду. Вам хочется убить редактора. Или как минимум поджечь его бороду.
И тогда на залитый светом просцениум выходит литературный агент. Промежуточное звено между редактором и автором.
Вам неловко расхваливать собственное произведение? Агент это проделывает с величайшей беззастенчивостью.
Вам неловко доставать из портфеля хвалебные рецензии? Агент цитирует их наизусть.
Вам неловко требовать солидного гонорара? Агент будет торговаться из‑за каждого доллара.
Кроме того, агент хорошо ориентируется в издательском мире. Он знает, что и куда предлагать.
В числе его разнообразных дарований – способность открывать таланты. Он бойко и напористо внедряет свой товар.
Причем товаром в данном случае, хоть это и обидно, являются ваши бесценные рукописи.
Наше, как говорится, творчество. Литературный агент – довольно странная профессия.
Он должен быть наделен безошибочным знанием рынка. Психологическим и литературным чутьем.
Эрудицией, обаянием, способностью налаживать контакты.
Артистизмом, эстетическим вкусом, красноречием, чувством юмора, известным нахальством.
Среди литературных агентов есть неудачники, таланты, гении.
Плохой агент и хороший так же несравнимы, как Достоевский и Шундик.
Есть международные агентства, которые берут пятьсот долларов лишь за то, чтобы ознакомиться с вашей рукописью.
И так далее. Первым моим литературным агентом стал Иосиф Бродский. Он рекомендовал меня «Ньюйоркеру».
Так уж получилось. Об этом даже писали в «Нью‑Йорк таймс». Вторым, и последним, моим агентом стал Эндрю Уайли.
Должен сказать, что я сразу полюбил его.
Во‑первых, за то, что он не слишком аккуратно ел. И даже мягкую пищу часто брал руками.
С Эндрю мне всегда было легко, хоть он и не говорил по‑русски. Уж не знаю, как это достигается.