rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Дай то, дай это… Обязанностей никаких, а прав до черта… Эх, батьки Сталина нет… Порядок был, порядок… Опоздал на минуту под суд!
Хочешь сделать мне предложение? (Юмор с примесью желчи.) Будь я серьезным человеком запросто.
Трофимкин, в свою очередь.
Я заканчиваю работу над книгой «Секс при тоталитаризме». В этой связи мной опрошено более четырехсот женщин.
Там фигурирует зверь. Ну. Это что же получается? Выходит, эстонец зверь? Я зверь?
Позвольте, говорит Никитин, что вам, собственно, угодно?
Мы обязаны выступить на тему советско-афганского конфликта!
И затем, обращаясь к нам, с едва заметным бешенством
Прямо скажу нелегко. Права свои знает.
Это для вас зажигали мы первые огоньки новостроек. А потом все запевают «Интернационал».
В десять часов утра его разбудил сменщик. Он пришел с мороза, краснолицый и злой.
Мы передали рукопись вашим товарищам.
Потом разглядел две пары часов с металлическими браслетами. Мы поехали дальше. За Нарвой пейзаж изменился.
Он не был комми. И даже не был красным. Просто – образованный человек. Знал латынь… Ты знаешь латынь? – Нет.
Вновь подавал голос загадочный религиозный деятель Лемкус.
Не пугайся. Я должен выступить на похоронах. Ильвес умер. Ильвес? С телевидения? Кошмар… Ты ел?
Обращайтесь к ним.
Последовал длительный тяжелый неуспех.
Их возраст колеблется от шестнадцати до пятидесяти семи лет. Данные обработаны и приведены в систему.
Литература вне нашей компетенции.
Дроздов заинтересованно приподнялся
Вы просто идиоты!
Когда-то он был евреем, выехал по израильским документам.
Вызывает меня Сахарнов
Я, инструктор Центрального Комитета партии, зверь?! Это же сказка, условность. Там есть иллюстрация.
А сейчас… Разболтался народ, разболтался… Сатирики, понимаешь, кругом… Эх, нету батьки…
Разудалов соответствовал всем Марусиным требованиям. Он был красив, талантлив, популярен, много зарабатывал.
Природа выглядела теперь менее беспорядочно. Дома более аккуратно и строго. Шаблинский выпил и задремал.
Бунин нахально родился в тысяча восемьсот тридцать седьмом году.
Значит, вы одобряете культ личности? тихо спросила Агапова.
На чьей стороне?..
Короче – я буду задавать вопросы. Отвечайте просто и без ложной застенчивости.
Как говорится, в едином порыве… Что вы на это скажете? – Ничего, – говорю. – А что я могу сказать?
Я хотел выявить конкретное лицо, распорядившееся моей судьбой.
Вы эту рукопись читали?
Ребятишки повстречали медведя. У медведя доброе, симпатичное лицо. Он положительный…
И Губин, мне кажется, сдался.
Культ, культ… Культ есть и будет… Личность нужна, понимаете, личность!
Алиханов тоже достал сигарету и пригладил волосы. Целый день он проведет в изоляторе.
Человек готов нам помочь.
По-моему, дрянь.
Не помню. Я Ильвеса в глаза не видел. Есть бульон с пирожками и утка. Давай. Может сбегать? На донышке…
– И я не знаю. И мои дети не будут знать. А жаль… Я думаю, латынь и Род Стюарт несовместимы.
Обнаружить реальный первоисточник моей неудачи.
А главное – жил весело, легко и беззаботно.
Но в Риме его охмурили баптисты, посулив какие-то материальные льготы.
Знаете, кто автор?
Почти одновременно с товарищем Лениным.
А я все думал зачем? Куда и зачем я еду? Что меня ожидает? И до чего же глупо складывается жизнь!..
Он хочет, чтобы газета была еврейской.
Лева Дроздов говорил
Владимир Иванович разгорячился, опьянел. Теперь он жестикулировал, наваливался и размахивал вилкой.
Думаю, вы понимаете, что это – сугубо научное исследование. Мещанские предрассудки здесь неуместны. Садитесь.
Оставил литературные попытки.
Кажется, весьма незначительные.
Иконы, самовары, Нефертити… Какие‑то многозначительные черепки… Уйма книг, и все новенькие… А водки на донышке.
За что все так ненавидят евреев?
Зачем он говорит по‑эстонски? Пусть говорит на языке одной из капиталистических стран. Не понял.
Какой-то Володичев.
Поговорить, наконец, с человеком, обладающим безоговорочной исполнительной властью.
Жизнь я нелегкую прожил. Всякое бывало. Низко падал, высоко залетал… Я ведь, между нами, был женат…
Юбилей вождя мирового пролетариата, конечно же, затмил юбилей белоэмигранта.
За стеной будет ходить из угла в угол рецидивист Анаги, позвякивая наручниками…
Чем он занимается в Америке, было неясно.
По-моему, румыны и китайцы еще хуже.
Укажем сбоку микроскопическими буквами Еврейская газета на русском языке, и все.
– Кто такой Род Стюарт? – Шизофреник с гитарой. Желаешь рюмку водки? – Давай. – Я принесу сэндвичи.
Короче, ваш изысканный Бунин провалился.
Почему между нами? удивилась Лида. На племяннице Якира, шепотом добавил Владимир Иванович.
Маруся ему тоже понравилась, она была стройная, веселая и легкомысленная.
Но это лицо оставалось во мраке.
Наконец мы подъехали к Таллинну. Миновали безликие кирпичные пригороды.
Или Владимиров.
Иногда в газете Слово и дело появлялись корреспонденции Лемкуса.
Зарецкий вытащил портфель. Достал оттуда магнитофон, блокнот и авторучку.
Сейчас он чиновник Ленгаза, неизменно приветливый, добрый, веселый.
Серьезная пьеса. – Вы человек культурный, образованный. Мы решили привлечь вас к этому делу.
Знаю я эти культурные дома. Вечно на донышке. И откуда она берется? Кто‑то принес? Не допил?
Якира? Того самого? Ну. Ребенок был у нас. Мальчишка… И где они сейчас? Не знаю. Потерял из виду.
Ларри Швейцер в редакции появлялся не часто.
Например Как узреть Бога, Свет истины, Задумайтесь, маловеры!
– Обстановка напряженная, – говорил сменщик, раздеваясь. – Мой тебе совет – возьми Гаруна.
Фамилия автора Рамзес.
Мой неотесанный Шолохов оплачен и запускается в производство.
Да что тебе объяснять! Не созрел ты для партийной газеты, не созрел… Час спустя заглянул редактор
Будем раз в год давать материалы по еврейской истории.
Ваш Евгений Рейн.
За всем этим чувствуется драма.
Отмечать большие праздники.
Корпус магнитофона был перетянут изоляционной лентой. – Внимание, – сказал Зарецкий, – начали.
– Это лишнее. – Ты прав… Из Вены я написал Леопольду. Мой дядя позвонил в гостиницу.
Первые месяцы вел себя деликатнейшим образом.
У них получилось что‑то вроде гражданского брака. Разудалов часто ездил на гастроли.
В очередной заметке Лемкуса говорилось
Занялся более важными делами? Ревновать я не имею права. Жена, алименты… Долго рассказывать.
Что значит Рамзес?!
Он на третьем блокпосту. Спокойнее, когда пес рядом… – Это еще зачем? – спросил Алиханов. – То есть как?
Затем промелькнула какая‑то готика. И вот мы на Ратушной площади. Звякнула бутылка под сиденьем.
Сам он говорит, что писать не бросил.
Что же тут плохого?
Вместо него действовали марионетки, призраки, тени.
В тридцать девятом году… Владимир Иванович замолчал, ушел в себя.
Казалось, газета его совершенно не интересует.
ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК
Как замечательно выразился Иисус Христос.  Далее следовала цитата из Нагорной проповеди.
Жюри штрафует вас на два очка. Какое еще жюри? Вы забыли, что продолжается конкурс.
– Я же не имею отношения к театру. – А я, думаете, имею? И ничего, справляюсь. Но без помощника трудно.
Не пугайте меня!
Он скороговоркой произнес в микрофон – Объект четыреста тридцать девять.
Так Лемкус похвалил способного автора.
Мне хочется этому верить.
В конце концов, большинство из нас действительно евреи.
Важно, что она есть.
Композиция рухнет… Откуда водка? спрашиваю. Кто здесь был? Я не ревную, мне безразлично.
Лемкус творчески развивал свои же идеи
А главное, иначе денег не получим.
Машина затормозила. Шаблинский проснулся. Вот мы и дома, сказал он. Я выбрался из автомобиля.
Мне позвонил драматург Александр Володин
Фигурирует в соответствующих документах.
Марамзин говорил
Лично мне все равно, отозвался Дроздов.
Собака, я думаю, это мелко.
Баскин махнул рукой.
Авторы хороших материалов будут премированы. Лучший из лучших удостоится поездки на Запад, в гэдээр. Логично.
Есть в правлении такой Рамзес.
Это у нас игра такая. Эдик заходил. У него депрессия. Имеется в виду поэт Богатыреев.
Извини, Ларри!
Сергей, хотите заработать?
Сказал, что прилетит в конце недели. Точнее – в субботу. Остановится в «Колизеуме».
Мои друзья уже рвутся в бой.
Есть более эффективные методы.
Если дать рукописи Брежневу, он прочитает и скажет
Обсуждают конкретные творческие проблемы.
Очень, сказал я.
Долго Лида ждала, потом, волнуясь, краснея, спросила То есть как это потерял из виду?
Мне-то лично нравится.
И все-таки я думаю, что Губин переступил рубеж благотворного уединения.
Нам кажется, еврейская газета должна быть яркой, талантливой, увлекательной.
Володя Рамзес.
Может, ты Анаги не боишься? – Боюсь, – сказал Алиханов, – очень даже боюсь… Но все равно Гарун страшнее…
А вот что подумают наверху?!
Марусе нравилось его сопровождать. Сначала она просто находилась рядом. Вечерами сидела на его концертах.
Для чего ему газета, я так и не понял.
Например, вы покупаете старую машину.
Шестнадцатое апреля восемьдесят пятого года. Форест‑Хиллс, Нью‑Йорк, Соединенные Штаты Америки.
Повело, говорю, кота на блядки!
Жду вас на Ленфильме.
Что? заинтересовался Ларри.
Накинув телогрейку, Алиханов пошел в столовую. Повар Балодис выдал ему тарелку голубоватой овсяной каши.
А худший из худших на Восток? Что вы этим хотите сказать? Ничего. Я пошутил. Разве гэдээр это Запад?
Затянувшаяся фамилия, очки, безумный хохот. Видел я книгу его стихов.
Я спросил Акселя Тамма
Едете в Голливуд.
Затем он стал более придирчивым.
Владимиров его псевдоним.
Как можно потерять из виду свою жену? Как можно потерять из виду собственного ребенка?
Мостовая отражала расплывчатые неоновые буквы. Плоские фасады сурово выступали из мрака.
Артисты наши – сами знаете… Ленина играет вор с ропчинской пересылки. Потомственный щипач в законе.
Пусть это звучит банально литературная среда необходима.
Приехали двое из Тбилиси.
Просит меня в субботу не завтракать. – Я угощу тебя в хорошем ресторане, – сказал он…
Непереводимая игра слов, быстро пояснил Мокер.
На краю желтело пятнышко растаявшего масла. Надзиратель огляделся. Выцветшие обои, линолеум, мокрые столы…
А что же это, по‑вашему? Вот Япония это Запад! Что?! испуганно вскричал Туронок.
Или в Хьюстон, где полно миллионеров.
Значит, сказал Ларри Швейцер, в общих чертах мы договорились.
Видимо, у него появились советники и консультанты.
Беседу ведет Натан Зарецкий. И дальше, повернувшись к Марусе – Сколько вам лет? – Тридцать четыре. – Замужем?
И этот Рамзес, между прочим, ведает заграничными командировками.
В ДЖУНГЛЯХ КАПИТАЛА
Есть мнение, что он активно готовится к побегу… Я промолчал.
Он захватил алюминиевую ложку с перекрученным стеблем. Сел лицом к окну. Вяло начал есть.
Члены цека комсомола Грузии.
Пейзаж напоминал иллюстрации к Андерсену. Шаблинский протянул мне руку Звони. Я не понял. Тогда он сказал
Тут же вспомнил минувшую ночь.
То ли «Гипотенуза добра», то ли «Биссектриса сердца». Что‑то в этом роде. Белые стихи. А может, я ошибаюсь.
На следующее утро мы получили деньги.
Писатель не может бросить свое занятие.
Так что будем печатать.
Для начала шесть с половиной тысяч.
Время было суровое, Лидочка, грозовое, суровое время. Семьи рушились, вековые устои рушились…
Подумал о том, что ждет его впереди… И спокойная торжествующая улыбка преобразила его лицо.
Тогда нам казалось, что это гигантская сумма.
Не рассказывать же было замполиту о происшествии в лесу. Хуриев продолжал
В идейном смысле, добавил я. Тень безграничной усталости омрачила лицо редактора.
От кого лично вы получили инструкцию?
Как-то раз мы давали израильский путевой очерк.
Рано утром я сидел в холле «Колизеума». Выглядела эта гостиница куда шикарнее нашей.
А впрочем, так оно и было.
Мир стал живым и безопасным, как на холсте. Он приглядывался к надзирателю без гнева и укоризны.
Это неизбежно привело бы к искажению его личности.
Окончили в Москве сценарные курсы.
Например, такие Мы рядом шли, как две слезы, И не могли соединиться…
Мы открыли счет в банке.
И казалось, чего‑то ждал от него… Мой старший брат Жизнь превратила моего двоюродного брата в уголовника.
Нелька волнуется. Тут я по‑настоящему растерялся. Я даже спросил от безнадежности Какая Нелька?
Зарегистрировали нашу корпорацию.
От своего прямого начальника.
Не может быть! Еще раз перечитываю – «Гастроли Бронислава Разудалова. Нью‑Йорк, Чикаго, Филадельфия, Детройт.
Днем ходила по комиссионным магазинам. Затем у нее появились какие‑то обязанности. Маруся заказывала афиши.
Довлатов, произнес он, с вами невозможно разговаривать! Запомните, мое терпение имеет пределы…
Сопроводили его картой Иерусалима.
Мне кажется, ему повезло. Иначе он неминуемо стал бы крупным партийным функционером.
Да жена, сказал Шаблинский, забыл? Ты же первый и отключился на свадьбе…
– В разводе. – Имели половые сношения до брака? – До брака? – Иными словами – когда подверглись дефлорации?
Но это совершенно безграмотная рукопись!
Организовывала положительные рецензии в местных газетах.
Компромисс пятый «ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ.
В сопровождении ансамбля…» Я сказал шоферу – Дайте‑ка газету на минуточку. Маруся спрашивает – Что там?
К этому имелось множество самых разнообразных предпосылок. Однако не будем забегать вперед…
И дальше указание «Ночь двадцать первое - двадцать второе декабря. Скорый поезд Ленинград Таллинн».
Отправились в Манхеттен снимать помещение.
Шаблинский давно уже работал в партийной газете. Положение функционера не слишком его тяготило.
Вот почему я думаю о Губине с тревогой и надеждой.
В нем даже сохранилось какое‑то обаяние.
Перепишите.
По залу разгуливали изысканные собаки. Гардеробщик был похож на киноактера.
Имеют предписание снять дипломную художественную короткометражку на Ленфильме.
– В роли Дзержинского – Цуриков, по кличке Мотыль, из четвертой бригады.
При чем тут вековые устои?! неожиданно крикнула Лида. Я не маленькая. И все знаю.
И даже вела бухгалтерию, что не требовало особого профессионализма.
А я-то при чем?
Покушение на Рейгана? Война с большевиками? – На, – говорю, – читай… – О Господи! – я слышу.
Он скажет идите к Акселю Тамму.
На следующее утро в редакции появился Швейцер
Мы вам аккордно заплатим.
Сценарий ужасный.
– Этого мне только не хватало!.. Операция «Песня» Гастроли Разудалова должны были продлиться три недели.
Ловко придумано.
Тетка моя была известным литературным редактором. Муж ее – Арон – заведовал военным госпиталем.
Фабрики и заводы, колхозы и машинно‑тракторные станции рапортуют государству о достигнутых высоких показателях.
Ровно в одиннадцать спустился дядя. Я сразу узнал его.
В тот же день мы заняли две комнаты на углу Бродвея и Четырнадцатой.
Начинались они в Бруклине, шестнадцатого. Далее шел Квинс.
У него всегда депрессия. Рабочее состояние. А у Буша рабочее состояние запой… Не будь злым! Ладно…
В моих записных книжках имеется о нем единственное упоминание.
По делу у него совращение малолетних. Срок – шесть лет.
Помимо этого он читал лекции и коллекционировал марки. Это была дружная, хорошая семья…
Надо его переписать.
Что вы себе позволяете, ребята?
Затем, по расписанию, – Чикаго, Филадельфия, Детройт и, кажется, Торонто. На афишах было выведено
Вообще я заметил, что человеческое обаяние истребить довольно трудно.
Мой старший брат родился при довольно загадочных обстоятельствах. До замужества у тетки был роман.
Ежегодный праздник День освобождения широко отмечается в республике.
– Чему? – Когда потеряли невинность? – А‑а… Мне послышалось – декларация… Маруся слегка раскраснелась.
«Песня остается с человеком». Ниже красовалась фотография мужчины в бархатном зеленом пиджаке.
Она полюбила заместителя Сергея Мироновича Кирова. Звали его – Александр Угаров.
Он был похож на страшно истаскавшегося юношу.
Строго напротив публичного дома Веселые устрицы.
Тут уже составляют договор.
Хочешь посмотреть, что я в дневнике написала? Относительно тебя. Марина принесла вишневого цвета блокнот.
Что это за гнусная антисемитская карта?!
Ведь ей приходилось только складывать и умножать. До ее появления Разудалов конферировал сам.
У нас есть специальный фонд Литобработка мемуаров деятелей революции.
Якира арестовали, и вы подло бросили жену с ребенком. Вы… Вы… Вы неинтересный человек!
Старики ленинградцы помнят этого видного обкомовского деятеля. У него была семья.
И еще один необычный рубеж преодолен в эти дни.
Володя Губин человек не светский.
Есть данные, что он – плановой… В роли Тимофея – Геша, придурок из санчасти.
А тетку он любил помимо брака. И тетка оказалась в положении. Наконец пришло время рожать.
Вы будете третьим соавтором.
У ограды фотографировались туристы. Их улыбающиеся лица показались мне отвратительными.
Такие лица – наглые, беспечные, решительные – запомнились мне у послевоенных второгодников.
Леопольд был так похож на моего отца – высокий, элегантный, с красивыми искусственными зубами.
Ее увезли в больницу. Мать поехала в Смольный. Добилась приема.
Население эстонской столицы достигло четыреста тысяч человек.
Куда труднее, чем разум, принципы или убеждения. Иногда десятилетия партийной работы оказываются бессильны.
Там обозначены крестиками православные церкви.
Зарецкий внушал ей страх и уважение. Вдруг он сочтет ее мещанкой? – Не помню, – сказала Маруся. – Что – не помню?
Заработаете рублей четыреста.
Неподалеку в сквере шла бойкая торговля марихуаной.
Баскин сказал
До чего красивые жены у моих приятелей.
Я попросил бы, сказал Владимир Иванович, я попросил бы… Такими словами не бросаются…
Напомнила заместителю Кирова о сестре и ее проблемах. Угаров хмуро сделал несколько распоряжений.
– Как вам нравится заповедник? – спросил Потоцкий. – Есть чудные места. Вид на Савкину Горку, аллея Керн…
Обкомовская челядь строем понесла в родильный дом цветы и фрукты.
Честь, бывает, полностью утрачена, но обаяние сохранилось.
Ему нравилось беседовать со зрителями, особенно в провинции. Он, например, говорил, предваряя свое выступление
Рядом шла моложавая женщина. Я знал, что должен обнять этого, в сущности, незнакомого человека. Мы обнялись.
И все-таки мы были счастливы.
А в теткино жилище был доставлен миниатюрный инкрустированный ломберный столик.
Я приехал на Ленфильм.
Пассивный гомосек… В роли Полины – Томка Лебедева из АХЧ. Такая бикса, хуже зечки… Короче, публика еще та.
– До или после. Скорее все‑таки – до. – До или после чего? – Вы спросили – до или после замужества.
Рядом устроились двое неудачников с мольбертами. Я положил цветы и ушел.
На обложке золотые буквы «Делегату Таллиннской партийной конференции». Здесь не читай. И здесь не читай.
Видимо, реквизированный у классово чуждых элементов. Тетка родила здорового симпатичного мальчика Борю.
говорит он, это фантастика!
Мать решила снова поехать в обком. Добиться приема ей не удалось. И не потому, что Угаров зазнался.
И затем уже более миролюбиво Ведите себя поскромнее, Лидочка, поскромнее, поскромнее…
Мужчина был запечатлен на фоне колосящейся пшеницы или ржи. А может быть, овса.
Митрофанов вдруг напрягся. – Ы‑ы‑а, – проговорил он. – Что? – спросила моя жена.
У Бахтина красавица!
Скорее наоборот. За эти дни счастливого папашу арестовали как врага народа.
Вот это. «Он был праздником моего тела и гостем моей души.
Я даже знавал, представьте себе, обаятельного начальника тюрьмы в Мордовии…
Ведь это была наша редакция.
Кто же виноват? повысил голос Швейцер.
Я поцеловал Хелене руку, в которой она держала зонтик. – До чего ты огромный! – закричал Леопольд.
Шел тридцать восьмой год… Тетка осталась с младенцем. Хорошо, что Угаров не был ее мужем.
Возможно употребление наркотиков. А также недозволенные контакты с Лебедевой.
Грузины производили сильное впечатление.
В таллиннской больнице номер четыре у Майи и Григория Кузиных родился долгожданный первенец.
У Ефимова красавица!
Иначе бы тетку сослали. А так – сослали его жену и детей. Что, конечно, тоже неприятно.
– У некоторых певцов красивый голос. А некоторые, как говорится, поют душой. Так вот, голоса у меня нет…
– Так до или после? – Мне кажется – до. – До или после венгерских событий? – Что значит – венгерские события?
А у Довлатова.
Это вам не Аристархов!
Видимо, тетка сознавала, на что идет. Она была красивой, энергичной и независимой женщиной.
Милорд приподнял голову. Лида уже не слушала. Вскочила, сорвала курточку в прихожей и хлопнула дверью.
– Он говорит – «фикция», – разъяснил Потоцкий. – Он хочет сказать, что аллея Керн – это выдумка Гейченко.
По такому случаю мы организовали вечеринку.
Если она и боялась чего‑нибудь, то лишь партийной критики… К тому же появился Арон.
Ему‑то и суждено было оказаться четыреста тысечным жителем города.
Крестоносцы, ответил Баскин, они построили в Иерусалиме десятки церквей.
Ну такая красавица..
Короче, Шаблинский был нормальным человеком. Если и делал подлости, то без ненужного рвения.
Надо было посмотреть экспозицию Успенского собора. В прохладных каменных нишах звучало эхо.
Афиш у нас в районе появилось множество. В одном лишь магазине Зямы Пивоварова их было целых три.
Этой шкуре лишь бы возле зеков повертеться… Вы меня понимаете? – Чего же тут не понять? Наши люди…
– А где мама? – Она нездорова. – Как жаль! Я видел ее фотографии. Ты очень похож на мать.
Ночь девятнадцатое двадцатое августа тысяча девятьсот семдесят пятого года». Я прочел и содрогнулся.
Тогда Ларри Швейцер закричал
Видимо, он любил мою тетку. Он предложил ей руку и сердце. Арон был сыном владельца шляпной мастерской.
Замшевые куртки, джинсы, ковбойские сапожки.
Таких даже в метро не часто встретишь!..
– До или после разоблачения культа личности? – Вроде бы после. – Точнее? – После. – Хорошо.
Выпивали, сидя на полу, порожние бутылки ставили в угол.
При этом он не выглядел типичным евреем – близоруким, хилым, задумчивым.
Далее следовала короткая пауза. – И души тоже нет… Под смех и аплодисменты Разудалов заканчивал
Я с ним почти дружил. И вот теперь Звони, повторил он… В Таллинне я бывал и раньше.
То есть, аллея, конечно, имеется. Обыкновенная липовая аллея. А Керн тут ни при чем.
Один представился
Спортсменом будет, улыбается главный врач Михкелъ Теппе.
На лестнице было тихо и холодно. Тенью пронеслась невидимая кошка. Запах жареной рыбы наводил тоску.
Они появились в нашей редакции задолго до электрической лампы, телефона, календаря и наборной машины.
Это был высокий, сильный, мужественный человек. Бывший революционный студент, красноармеец и нэпман.
Под сводами дремали голуби. Храм был реален, приземист и грациозен.
У кассы, на дверях и под часами. Весь район наш был заинтригован.
– Ну, так приступайте. Очередная репетиция сегодня в шесть. Будете ассистентом режиссера.
Допивали в полной темноте.
Я протянул ему сверток. Там была икра, деревянные матрешки и холщовая скатерть. – Спасибо!
Второй сказал
Комнату заполнил нестерпимый жар. Голубые стены косо поползли вверх. Перед глазами раскачивались эстампы.
Пускай ваши засранные крестоносцы издают собственный еженедельник!
Впоследствии – административный работник. И, наконец, в преклонные годы – ревизионист и диссидент…
Губин рассказывает о себе
Мокер разливал вино на слух.
Счастливый отец неловко прячет грубые мозолистые руки.
Арон боготворил мою тетку. Ребенок называл его – папа… Началась война. Мы оказались в Новосибирске.
Теперь я понимаю это были лучшие дни моей жизни.
– Чем пою – сам удивляюсь!.. Постепенно Марусе стали доверять обязанности ведущего.
А мы будем издавать еврейскую газету.
Вы занимаетесь мастурбацией? – Раз в месяц, как положено. – Что – как положено? – Ну, это… Женские дела…
Но это были служебные командировки. То есть с необходимыми бумагами, деньгами и гостиницей.
Мы оставим вещи у портье. Я тоже имею подарки для вас… А сейчас мы пойдем в ресторан. Ты любишь рестораны?
Все прекрасно знали, что у Муси – сын от Разудалова. Что Муся – бывшая жена приезжей знаменитости.
Боре исполнилось три года. Он ходил в детский сад. Я был грудным младенцем. Боря приносил мне куски рафинада.
Лида спустилась вниз и пошла через двор. Влажные сумерки прятались за гаражами и около мусорных баков.
Назовем сына Лембитом, говорит он, пусть растет богатырем!..
Сценарием они были вполне довольны.
Без всяких православных крестов.
Он нес их за щекой. А дома вынимал и клал на блюдце. Я капризничал, сахар есть не хотел.
Дежурства на лесоповале отменяются. Капитана Токаря я предупрежу. – Не возражаю, – сказал я.
Маруся заказала себе три концертных платья. Научилась грациозно двигаться по сцене.
Приступ удушья вышвырнул меня за дверь. С шуршанием задевая обои, я устремился в ванную.
Может, она и близко к этой аллее не подходила.
Боря с тревогой говорил нашим родителям – Ведь сахар тает… Потом война кончилась.
В углу центрального зала тускло поблескивал разбитый колокол. Один из туристов звонко стучал по нему ключом…
– Я спрашиваю о мастурбации. – О Господи! – сказала Маруся.
Мы покупали оборудование на распродажах.
Да, я не появляюсь в издательствах.
– Приходите без десяти шесть. До шести я бродил по казарме.
– Как‑то не задумывался. – Там приятная музыка, красивые женщины… Мы шли по направлению к центру.
Ну и мудак! сказал Баскин.
Темнели и поскрипывали ветки убогого сквера. На снегу валялся деревянный конь.
И мы уже больше не голодали… Мой брат рос красивым подростком западноевропейского типа.
А главное с ощущением пошлой, но разумной цели. А зачем я приехал сейчас? Из редакции меня уволили.
Попытку Ленфильма навязать им соавтора восприняли мужественно.
Раза два меня хотели куда‑то послать в составе оперативных групп.
У него были светлые глаза и темные курчавые волосы.
В ее голосе зазвучали чистые пионерские ноты. Маруся стремительно появлялась из‑за кулис.
– А мне нравится думать, что именно там Пушкин объяснился с этой женщиной.
Пишу ночами.
Что встреча Разудалова и Муси будет полной драматизма. Он – певец, лауреат, звезда советского искусства, член цека.
Склонился к раковине, опершись на ее холодные фаянсовые борта. Меня стошнило. Я сунул голову под кран.
Денег в кармане рублей шестнадцать. Единственный знакомый торопится к жене.
В южном приделе я увидел знаменитый рисунок Бруни. Здесь же белела посмертная маска.
Что такое нуйм удак?
К счастливым родителям обращается известный таллиннский поэт Борис Штейн На фабриках, в жерлах забоев,
Лида заглянула в почтовый ящик, достала «Экономическую газету». Поднялась и отворила дверь.
Вспоминаю, как я начинал писать для радио. Рецензировал новые книги. Назойливо демонстрировал свою эрудицию.
Что‑то мешало ей остановить или даже выпроводить Зарецкого. Что‑то заставляло ее смущенно бормотать
Леопольд говорил, не умолкая. Хелена молча улыбалась. – Посмотри, сколько машин!
Он напоминал юных героев прогрессивного итальянского кино. Так считали все наши родственники…
внезапно заинтересовался Швейцер.
Я отвечал, что нахожусь в распоряжении старшего лейтенанта Хуриева. И меня оставляли в покое.
В комнате мужа гудел телевизор. На вешалке алело Танино демисезонное пальто.
Это взятка, решили они, которую необходимо дать студии.
И достигаю таких вершин, о которых не мечтал!..
Гришаня и тот накануне ареста. Тут Шаблинский задумался и говорит Идея. Поезжай к Бушу.
Ледяная вода потекла за шиворот. Марина деликатно ждала в коридоре. Затем спросила Пил вчера?
– Она была куртизанкой, – сурово уточнил Потоцкий. – Фо‑фо ху‑ха, – добавил Митрофанов.
Лида разделась, кинула перчатки на зеркальный столик.
Идеалист, романтик, перевел Виля Мокер.
Две громадные картины воспроизводили тайный увоз и похороны. Александр Тургенев был похож на даму…
Повторяю, я хотел бы этому верить.
Она – безнравственная женщина на велфере. Захочет ли партийный Разудалов встретиться с Марусей?
Это был показательный советский мальчик. Пионер, отличник, футболист и собиратель металлического лома.
То есть все правильно.
В уборную, едва поздоровавшись, скользнул молодой человек.
Я употреблял такие слова, как «философема», «экстраполяция», «релевантный».
Ох, не приставай… Обидно наблюдать, как гибнет человек.
Замирала, ослепленная лучами прожекторов. Окидывала первые ряды сияющим взглядом. И наконец выкрикивала
Скажи, что ты от меня. Буш тебя охотно приютит. Кто такой Буш? Буш это нечто фантастическое.
Ты когда‑нибудь видел заграничные машины? – В Ленинграде много туристов… – Вена – маленький город.
В грузинских традициях.
На дальних планетах иных Четыреста тысяч героев, И первенец твой среди них… Хочется вспомнить слова Гете
Он вел дневник, куда записывал мудрые изречения. Посадил в своем дворе березу.
Только старшина поинтересовался – Что там у вас за дела? Поганку к юбилею заворачиваете?
Наконец редактор вызвал меня и говорит – Такие передачи и глушить не обязательно.
Думаю, он тебе понравится. Телефон четыре, два нуля, одиннадцать. Мы попрощались.
В драматическом кружке ему поручали роли молодогвардейцев… Я был младше, но хуже.
– Не знаю… Может быть… Пожалуй… С нарастающим воодушевлением Зарецкий говорил – Отбросить ложный стыд!
Подошла группа туристов. Я направился к выходу. Вслед доносилось
Все равно их понимают только аспиранты МГУ.
Но в сумеречные озарения поверить трудно.
Знаешь, говорю, проиграть в наших условиях, может быть, достойнее, чем выиграть.
Гришаня сидел в автомобиле. Шаблинский махнул ему рукой и быстро свернул за угол.
Я быстро прочитал сценарий.
Года три у нас проработал внештатным сотрудником загадочный религиозный деятель Лемкус.
Мне говорили – Боря хорошо учится, помогает родителям, занимается спортом… Боря стал победителем районной олимпиады… Боря вылечил раненого птенца… Боря собрал детекторный приемник.
Так и бросил меня в незнакомом городе.
– Ставим, – говорю, – революционную пьесу о Ленине. Силами местных артистов. – Знаю я ваших артистов.
Мой друг Изя Шапиро часто ездил в командировки по Америке.
– Володя хочет сказать – «просто шлюха». И, грубо выражаясь, он прав. Анна Петровна имела десятки любовников.
Вел регулярные передачи «Как узреть Бога?». Доказывал, что это не так уж сложно.
И его неизменно ставили мне в пример. Он был правдив, застенчив и начитан.
Удивительно, что неделю спустя мы будем работать в одной газете и почти дружить.
Ночь опасное время.
Действительно, жалкое произведение.
Тебе нравится чувствовать себя ущербным. Ты любуешься своими неудачами, кокетничаешь этим…
(Я до сих пор не знаю, что это такое…)
Тарасевич, поглядывая на Лемкуса, говорил – Может, и хорошо, что нас глушат. Иногда это даже полезно.
Им лишь бы на троих сообразить… Около шести я сидел в ленинской комнате.
Побывает ли у нас в районе? Как на все это посмотрит Рафаэль? Короче, все мы ожидали драматических событий.
Тут медленно опустилось стекло автомобиля и выглянул Гришаня. Может, тебе деньги нужны? спросил он.
– У микрофона – лауреат Всесоюзного конкурса артистов эстрады – Бронислав Разудалов!
И вдруг произошло нечто фантастическое… Не поддающееся описанию… У меня буквально не хватает слов…
Советские люди от этого только выигрывают. Лемкус обижался – Вы не понимаете, что такое религия.
«Рождается человек рождается целый мир!» Не знаю, кем ты станешь. Лембит?! Токарем или шахтером.
– История культуры не знает события, равного по трагизму… Самодержавие рукой великосветского шкоды…
Короче, мой брат помочился на директора школы. Случилось это после занятий.
Через минуту явился Хуриев с портфелем. – А где личный состав? – Придут, – говорю.
Забыть о ханжеской морали! Человеческая плоть священна! Советская власть лишает человека естественных радостей!
Деньги были нужны. Более того необходимы. И все‑таки я ответил Спасибо. Деньги есть.
Дорожная кутерьма с пощечинами.
Да и Брюссель тоже. В Америке машин гораздо больше. А какие там магазины! В Ленинграде есть большие магазины?
Во мраке так легко потерять ориентиры.
Религия для меня… – Понимаю, – жестом останавливал его Тарасевич. – Источник заработка.
Грязноватые локоны его были перевязаны коричневым сапожным шнурком. Плюшевые брюки ниспадали, как шлейф.
Лимон у тебя есть? Сейчас. Сижу жую лимон. Выражение лица соответствующее. А Марина твердит свое
Боря выпускал стенгазету к Дню физкультурника. Рядом толпились одноклассники. Кто‑то сказал, глядя в окно
И они, как говорится, не замедлили последовать.
Оказываясь в незнакомом городе, Изя первым делом брал телефонную книгу.
Впервые я разглядел Гришанино лицо. Он был похож на водолаза. Так же одинок и непроницаем.
Уцененный Чаплин.
Один товарищ Глинка чего стоит… А Никитенко? И вообще, путаться с цензором – это уже чересчур!
Мне захотелось сказать ему что‑то приятное. Меня поразило его благородство.
В коридоре мне попался диктор Лева Асмус. Лева обладал красивым низким баритоном удивительного тембра.
Итак, я поселился у Михал Иваныча. Пил он беспрерывно. До изумления, паралича и бреда.
– Легавый пошел… (Легавым звали директора школы – Чеботарева.) Далее – мой брат залез на подоконник.
Истинный талант когда‑нибудь пробьет себе дорогу. Рано или поздно состоится. Пиши, работай, добивайся…
Одалживать деньги перед арестом, что может быть изысканнее такого категорического неприятия судьбы?..
Читал он свои тексты просто, выразительно и без эмоций.
Затем роняла голову, подавленная величием минуты… Концерты Разудалова проходили с неизменным успехом.
Газета напечатала статью под заголовком – «Диверсант у микрофона».
офицером или ученым. Ясно одно родился Человек! Человек, обреченный на счастье!..»
Попросил девчонок отвернуться. Умело вычислил траекторию. И окатил Чеботарева с ног до головы…
– Цензура была другая, – сказала моя жена.
С той мерой равнодушия, которая отличает прирожденных дикторов. Асмус проработал на радио восемь лет.
Желаю удачи, сказал я. Чао, коротко ответил Гришаня. С работы меня уволили в начале октября.
Это было невероятно и дико. В это невозможно было поверить.
Картина будет немая, сказал Джон, в манере тридцатых годов.
Я добиваюсь. Я, кажется, уже добился. Меня обругал инструктор цека по культуре. Послушай, а где это самое?
– Наверное, в столовой задержались. Тут зашли Геша и Цуриков. Цурикова я знал по работе на отдельной точке.
Причем бредил он исключительно матом.
За эти годы у него появилась довольно странная черта. Он стал фанатиком пунктуации.
– Магазины‑то есть, – говорю. – Какой же ты огромный! Тебя, наверное, любят женщины? – Это скоро выяснится.
Через месяц некоторые из присутствующих сомневались, было ли это в действительности.
Татьяна, кто это? Допустим, Женя. Мы занимаемся. Чем? Допустим, немецким языком.
Его интересовало, много ли в городе жителей по фамилии Шапиро.
Конкретного повода не было. Меня, как говорится, выгнали «по совокупности».
Он не только следовал всем знакам препинания. Он их четко произносил вслух. Вот и теперь он сказал
Настолько чудовищно выглядела подобная сцена. Реакция директора Чеботарева тоже была весьма неожиданной.
Судьба Губина еще одно преступление наших литературных вохровцев.
Ты говорила на донышке… Марина принесла какую‑то чепуху в заграничной бутылке, два фужера.
Климакс при тоталитаризме наступает значительно раньше, чем в демократических странах!.. Маруся кивала
– Привет, запятая, старик, многоточие. Срочно к редактору, восклицательный знак. – Что случилось?
Он совершенно потерял лицо. И внезапно заголосил приблатненной лагерной скороговоркой
Включила проигрыватель. Естественно Вивальди. Давно ассоциируется с выпивкой…
– Открывается симпозиум в Лос‑Анджелесе, точка.
Если таковых было много, город Изе нравился.
Разудалова в статье именовали, например, «кремлевским жаворонком». А его гастроли – «политическим десантом».
Видимо, я позволял себе много лишнего. В журналистике каждому разрешается делать что‑то одно.
– Да я таких бушлатом по зоне гонял!.. Ты у меня дерьмо будешь хавать!.. Сучара ты бацильная!..
Знаешь, говорю, я мечтал побыть в нормальной обстановке.
Ты что‑нибудь имеешь против? Проследи, чтобы он вымыл руки, сказала Лида.
Репертуар у него был современный, камерный. В его песнях доминировала нота сдержанной интимности.
Зарецкий вдруг совсем преобразился. Начал как‑то странно шевелить плечами, обтянутыми лиловой бобочкой.
Гриша украдкой заглянул в какие-то бумаги, страшно напрягся и произнес
А матерился с тем же чувством, с каким пожилые интеллигентные люди вполголоса напевают.
Тема, двоеточие, кавычки, «Новая Россия», запятая, варианты и альтернативы. Короче говоря, тире, очередной базар.
Мне хочется видеть тебя сильным, ясным, целеустремленным. Это значит быть похожим на Шаблинского.
В директоре Чеботареве пробудился старый лагерный нарядчик. А ведь кто бы мог подумать?..
– Я понимаю. Твоя жена в Америке. Мы посетили ее в Риме. У нее был пластик вместо сумочки.
Это был мрачный, исхудавший зек с отвратительной привычкой чесаться. Геша работал в санчасти – шнырем.
В чем‑то одном нарушать принципы социалистической морали. То есть одному разрешается пить.
Зеленая фетровая шляпа, китайский мантель, туго набитый портфель…
Тебе придется ехать, многоточие. Этого мне только не хватало. Должен признаться, что я не совсем журналист.
Если мало, Изю охватывала тревога.
Марамзин сейчас человек известный, живет в Париже, редактирует Эхо.
Вдруг перешел на звучный шепот. Задыхаясь, говорил – О Маша! Ты – как сама Россия!
В рамках обусловленного молчания.
Встречаешь на улице знакомого и слышишь «Привет, а я тебя ищу…» Как будто дело происходит в учрежденческой столовой…
– Вся моя жизнь – это борьба с цензурой, – говорил он, – любая цензура – издевательство над художником… Цензура вызывает у меня алкогольный протест!..
Мой брат совершил этот поступок за неделю до окончания школы. Лишив себя таким образом золотой медали.
Мы уединились, чтобы все обсудить.
Я с детства мечтал о литературе. Опубликовал на Западе четыре книги. Жить на литературные заработки трудно.
Вовсе нет. Будь естественным. Вероятно, для меня естественно быть неестественным.
Другому хулиганить. Третьему рассказывать политические анекдоты. Четвертому быть евреем.
Убирал помещение, ходил за больными. Крал для паханов таблетки, витамины и лекарства на спирту.
В одном техасском городке Изя, представляясь хозяину фирмы, сказал
То есть для себя, без расчета на одобрение или протест. Трезвым я его видел дважды.
Родители с трудом уговорили директора выдать Боре аттестат зрелости… Я тогда спросил у брата
Оскверненная монголами, изнасилованная большевиками, ты чудом сохранила девственность!..
Звучало это все примерно так Ты сказала – нет, Я услышал – да… Затерялся след у того пруда.  Ты сказала – да,
Джон и Гриша вели себя миролюбиво.
Я подарил ей хорошую сумку за шестьдесят долларов… Стоп! Здесь мы позавтракаем.
– Зачем ты это сделал? Брат ответил – Я сделал то, о чем мечтает втайне каждый школьник.
Как ты любишь все опошлить! ненавидящим шепотом выговорила дочь… Лида позвонила мне в час ночи.
Вот я и подрабатывал на радио. Среди эмигрантских писателей я занимаю какое‑то место. Увы, далеко не первое.
Автор, между прочим, восклицал «О чем поет заезжий гастролер, товарищ Разудалов? О трагедии еврейского народа?
Пятому беспартийным. Шестому вести аморальную жизнь. И так далее.
И, к счастью, не последнее. Я думаю, именно такое, откуда хорошо видно, что значит – настоящая литература.
Увидев Легавого, я понял – сейчас или никогда! Я сделаю это!.. Или перестану себя уважать…
В эти парадоксальные дни Михал Иваныч запускал одновременно радио и телевизор.
Я Изя Шапиро.
Ходил он, чуть заметно приплясывая. Повинуясь какому‑то неуловимому ритму.
Таллинн город маленький, интимный. Короче, я поразился, узнав, сколько в Таллинне жителей. Было так.
Когда мы познакомились, он уже был знаменитым скандалистом.
Моя жена – квалифицированная наборщица, по‑здешнему – тайпистка.
Ты все чрезмерно усложняешь. Быть порядочным человеком не такое уж достижение. А ты попробуй.
Я был неотвратимым злом, той данью, которую гений вынужден платить современному обществу.
Она набирала для издательств все мои произведения. А значит, читать мои рассказы ей уже не обязательно.
– На фасаде вашей школы через сто лет повесят мемориальную доску «Здесь учился Борис Довлатов… с вытекающими отсюда неожиданными последствиями…»
Что это значит?  удивился бизнесмен.
Он зарабатывал на жизнь теми эмоциями, которыми другие люди выражают чувство безграничной радости и полного самозабвения.
По‑моему, это хороший ресторан. Мы вошли, разделись, сели у окна. Заиграла негромкая музыка общего типа.
С нами заключили договор.
Уже тогда я был довольно злым подростком. Я сказал моему брату
Ее голос звучал встревоженно и приглушенно Не разбудила? Нет, говорю, хуже… Ты не один? Один.
О, пусти меня в свою зеленую долину! Зарецкий двинулся вперед. От его кримпленовых штанов летели искры.
Ложился в брюках, доставал коробку из‑под торта «Сказка». И начинал читать открытки, полученные за всю жизнь.
Должен признаться, что меня это слегка травмирует. Я спрашиваю – Ты читала мой рассказ «Судьба»?
– Любая цензура – преступление, – ухватился Стасик за близкую ему тему. Он снова выпил и еще более разгорячился.
И все-таки дело шло.
– Конечно, ведь я же набирала его для альманаха «Перепутье». Тогда я задаю еще один вопрос
Дикий поступок моего брата обсуждался несколько месяцев. Затем Борис поступил в театральный институт.
Редактор Туронок вызвал меня и говорит Есть конструктивная идея. Может получиться эффектный репортаж.
Красивых женщин я что‑то не заметил.
О томящейся в узилище Ирине Ратушинской? О загубленной большевиками экономике? А может, о карательной психиатрии?
Но каждому, повторяю, дозволено что‑то одно. Нельзя быть одновременно евреем и пьяницей.
Я., взял экземпляр сценария, чтобы дома его переписать.
С Мариной… Ты можешь разговаривать серьезно? Разумеется.
О нас писали крупнейшие американские газеты.
На прощание грузины сказали
Паханы в жилой зоне гоняли его от костра… – Ровно шесть, – выговорил Цуриков и, не сгибаясь, почесал колено.
Хамить не обязательно. И правда, думаю, чего это я… Красивая женщина. Стоит руку протянуть. Протянул.
– А что ты сейчас набираешь? – Булгакова для «Ардиса». – Почему же ты не смеешься?
Он решил стать искусствоведом. О его преступлении начали забывать. Тем более что занимался он великолепно.
Желаю тебе успехов в работе… Успехов желает, едри твою мать… Остаюсь вечно твой Радик… Вечно твой, вечно твой… Да на хрен ты мне сдался?..»
Я услышал – нет… И тому подобное. Разудалов был веселым человеком. Он пел, танцевал и выкрикивал разные глупости.
Обсудим детали. Только не грубите… Чего грубить?.. Это бесполезно…
Был секретарем комсомольской организации. А также – донором, редактором стенной газеты и вратарем…
Смелый, талантливый и расчетливый, Марамзин, я уверен, давно шел к намеченной цели.
Глаза сверкали наподобие хирургических юпитеров. Магнитофон затих, тихонько щелкнув.
Мы по своим убеждениям джасис-сс-с.
Давайте выпьем за отмену цензуры! Стасик еще раз выпил и таинственно понизил голос – Антр ну! Между нами!
Джасис-сс-с.
Моя жена удивленно приподнимает брови – Потому что я набираю совершенно автоматически.
Возмужав, он стал еще красивее. Он был похож на итальянского киноактера.
Хулиганом и беспартийным… Я же был пагубно универсален. То есть разрешал себе всего понемногу.
Геша сооружал козью ножку. Появился Гурин, без робы, в застиранной нижней сорочке.
Читал и комментировал «…Здравствуй, папа крестный!.. Ну, здравствуй, здравствуй, выблядок овечий!..
Навстречу мне спешит экономический обозреватель Чобур. Девятый год он курит мои сигареты.
Девицы преследовали его с нескрываемым энтузиазмом. При этом он был целомудренным и застенчивым юношей.
Я растерялся Джазисты, что ли?..
Девятый год я слышу от него при встрече братское «Закурим!»
Нет ли у тебя в поле зрения интересного человека? Есть. И он тебе кланяется. Перестань.
Ему претило женское кокетство. Я помню записи в его студенческом дневнике
– Заказывай все, что хочешь, – предложил Леопольд, – может быть, стейк или дичь? – Мне все равно.
Выключил музыку. Опрокинул фужер… Слышу «Мишка, я сейчас умру!» И едва уловимый дребезжащий звук.
Кто? еще раз спрашиваю.
Когда я достаю мои неизменные «Голуаз» и зажигалку, Чобур уточняет «Спички есть». Иногда я часа на два опаздываю.
Я выпивал, скандалил, проявлял идеологическую близорукость.
Вы, собственно, уже нагрубили, помрачнел Туронок, вы беспрерывно грубите, Довлатов.
– О, дай мне власть, – шептал Зарецкий, – и я тебя прославлю! Маруся на секунду задумалась.
Давно вынашиваю планы эмиграции. Имею ровно одну тридцать вторую часть еврейской крови.
Нет! Слагает он другие гимны. О труде на благо родины. О пресловутой дружбе. О так называемой любви…
Две статьи вышли под одинаковыми заголовками Русские идут.
В деревне Михал Иваныча не любили, завидовали ему. Мол, и я бы запил! Ух, как запил бы, люди добрые!
За это ему хорошо платили. Она начала подозревать его в супружеских изменах. И не без оснований.
Завидев меня, Чобур с облегчением восклицает – Целый день не курил! Привык к одному сорту.
– Жара, – сказал он, – чистый Ташкент… И вообще не зона, а Дом культуры. Солдаты на «вы» обращаются.
«Главное в книге и в женщине – не форма, а содержание…»
Вы грубите даже на общих собраниях.
Кроме того, не состоял в партии и даже частично был евреем.
Джойсисты, последователи Джойса, объяснил сообразительный Володин.
На ваше усмотрение. – Говори мне, пожалуйста, – «ты». Я же твой дядя. – На твое усмотрение.
Втянулся, понимаешь… Закурим! Я спросил Чобура – Как дела? – Потрясающие новости, старик!
Это Марина далекой, свободной, невидимой, лишней рукой утвердила фужер… О Господи!..
Она находила в его карманах пудреницы и шпильки. Обнаруживала на его рубашках следы помады.
Вот уж не подумал бы, читая сценарии.
К нам приходили радио и тележурналисты.
Пользы от этого болтливого старика – не много. Радости – еще меньше. К тому же надо спешить за ребенком.
Дело очень серьезное. Мне в четверг передачу сдавать. О чем? Встреча с интересным человеком.
Мне дали наконец четырнадцатый грэйд в тарифной сетке. Это лишние две тысячи в год! Это новая жизнь, старик!
Уж как я запил бы, в гробину мать!.. Так ведь хозяйство… А ему что… Хозяйства у Михал Иваныча не было.
И дирижирует всем этим – комитет госбезопасности! Зачем нам гастролер с Лубянки? Кто за всем этим стоит?
Вытаскивала из дорожного несессера синтетические колготки.
И пайка клевая… Неужели здесь бывают побеги? – Бегут, – ответил Хуриев. – Сюда или отсюда?
Его замечательную, несколько манерную прозу украшают внезапные оазисы ясности и чистоты Я свободы не прошу.
Мечу на должность советника президента. Храню утраченный секрет изготовления тульских пряников…
Наконец, моя семейная жизнь все более запутывалась. И меня уволили. Вызвали на заседание парткома и сказали
Принципиально новая жизнь!.. Закурим по такому случаю. Напротив кабинета редактора сидит машинистка Полина.
Две худые собаки, которые порой надолго исчезали. Тощая яблоня и грядка зеленого лука…
– Что‑нибудь из деликатесов? Ты любишь деликатесы? – Не знаю. – Я очень люблю деликатесы.
Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался. Наутро текст моего выступления был готов. «Товарищи!
Когда‑то она работала в нашей франкфуртской секции. Познакомилась с немецким актером. Вышла замуж.
Начинался он так
Нами интересовались славистские кафедры.
Вы не грубите, только когда подолгу отсутствуете… Думаете, я такой уж серый? Одни газеты читаю?
Зачем мне свобода?
Зарецкий положил ей руки на талию. Это напоминало приглашение к старомодному бальному танцу. Маруся отступила.
Переехала с мужем в Нью‑Йорк. И вот этот Клаус сидит без работы. Я говорю Полине – Надо бы ему поехать в Голливуд.
Даже теперь, после бесчисленных жизненных разочарований, эта установка кажется мне скучноватой.
Большой вагон.
– Отсюда, – без улыбки реагировал замполит. – А я думал, с воли – на кичу.
Грустное обстоятельство привело нас сюда.
Он может играть эсэсовцев. – Разве Клаус похож на эсэсовца? – Я его так и не видел. На кого он похож? – На еврея.
Мы давали бесчисленные интервью.
Каким послужит целям заработанная им валюта?!.» И тому подобное. Статейка вызвала довольно много шума.
Сидит Гурам.
Нет ли у тебя подходящей кандидатуры? Лида, взмолился я, ты же знаешь мое окружение. Сплошные подонки!
– Он может играть евреев. Полина тяжело вздыхает – Здесь своих евреев более чем достаточно.
Хватит! Не забывайте, что журналистика передовая линия идеологического фронта.
И наконец, застала однажды в его гримуборной совершенно раздетую чревовещательницу Кисину.
Билета нет.
Но у меня больная печень. Я закажу тебе рыбный паштет и немного спаржи. – Отлично. – Что ты будешь пить?
– А‑а‑а, – сказал Митрофанов. – Что значит – «нажрался»? – возразил Потоцкий. – Да, я выпил.
Редактор Тарасевич приподнялся над столом, заваленным бумагами. – Входи, – говорит, – присаживайся. Я сел.
И мне по‑прежнему нравятся только красивые женщины. Более того, я наделен предрассудками.
Или прямо с капиталистических джунглей… – Пошутили, и хватит, – сказал Хуриев.
Как‑то дождливым вечером мы с ним разговорились – Миша, ты любил свою жену? – Кому?! Жену‑то? Бабу, в смысле?
Ученый человек, и так себя ведет. А главное, пора идти за Левой… Зарецкий был опытным ловеласом.
Мне кажется, например, что все толстые женщины – лгуньи.
Каждый день печатались все новые материалы. Целая дискуссия возникла.
Неделю я переписывал сценарий.
Зайдите как‑нибудь. Посмотрите, какая у меня библиотека. Есть, между прочим, дореволюционные издания…
– Тебе в Калифорнии бывать приходилось? – Трижды. – Ну и как? Понравилось? – Еще бы! Сказочное место.
Более того, у меня она, кажется, есть. Замечу, что это написано до эмиграции.
В особенности, если полнота сопровождается малым бюстом… Впрочем, речь идет не обо мне…
Скончался Хуберт Ильвес, видный администратор, партиец, человек долга…» Далее шло перечисление заслуг.
– Может быть, водку? – Слишком рано. Я думаю, – белое вино или чай. – Чай, – сказал я.