rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Таксист поглядел на меня в зеркало и спрашивает – Земляк, ты в Устьвымлаге попкой не служил? Году в шестидесятом?
Мы выпили по стакану бренди. – Можно здесь и переночевать, – сказал он, – только диваны узкие.
Чествовали, главным образом, моего брата. Но и меня помянули добрым словом.
– Вы рисуете? – Смотря что, – ответила Маруся. Рубинчик пояснил – Надо ретушировать цветные фотографии.
Галину Тимофеевну он развязно называл – «мамуля». Шутки у него были весьма сомнительные.
Иногда в нем отчетливо проступал чей‑то голос. То и дело раздавался звук передвигаемого стула.
– Как это – ретушировать? – Подкрасить губы, щеки… В общем, чтобы клиенты были довольны.
Это считалось подозрительным, хотя карта висела открыто. Гурин разглядывал спортивные кубки.
Жаль только, лица Марусиного он не разглядел. На этом выступление закончилось.
Посещая спектакли других театров.
Я думаю, Тася случайно обнаружила ее в моем кармане. Она плакала, когда я вернулся с работы. Я говорю – Перестань.
Доносилось позвякивание упавшего ножа. Вдруг стало шумно. Все заговорили о пишущих машинках.
Ведь Буш не только критиковал существующие порядки. Буш отрицал саму историческую реальность.
Церемония начнется ровно в три. И еще, скажите Альтмяэ, что фон должен быть контрастным. Он знает…
– Мне доводилось спать в гинекологическом кресле. Рейнхард поглядел на меня с еще большим уважением.
По дороге в Тригорское любовно смотрят на овец. Очевидно, различают в них потенциальный шашлык.
– Рекомендую довоенные американские модели.
Маруся подумала – дело знакомое. – А сколько мне будут платить? – Три доллара в час. Рубинчик обещал позвонить.
Вернее, не заплакал, а перестал сдерживаться. Иду, повторяю «Господи! Господи!
Это сказал незнакомый толстяк, вылавливая из банки ускользающий маринованный помидор.
Но Муся уже вышла с Левушкой под дождь. Увидела, что Рафаэль сидит в машине. Села рядом. Рафа говорит
– Продолжим, – сказал Хуриев. Артисты потушили сигареты. – На очереди Тимофей и Полина. Сцена в приемной ЧК.
Религиозный деятель Лемкус тоже заинтересовался Марусей. Сначала он подарил ей Библию на английском языке.
Глубокой истине противостоит другая истина, не менее глубокая.
Например, он говорил Марусиному папе – Дядя Федя, ты со мною не шути! Ведь если разобраться, ты – никто.
Мы оделись, сели в лифт. Быковер сказал Вот я и пригодился. Внизу стоял грузовик с фургоном.
Вам дано задание. Материал должен быть готов к среде. И правда, думаю, зачем?.. Спустился в бар, заказал джина.
Дядя Роман высказался следующим образом – Есть люди, которые напоминают пресмыкающихся.
Мы снова выпили. – Я не буду менять линолеум, – сказал он. – Я передумал, ибо мир обречен.
Затем сказал, что Бог предпочитает неустроенных и одиноких.
Консервы он, вероятно, привез из города. Что меня несколько удивило. Вмешался Женя Рябов
– Служил. Не попкой, а контролером штрафного изолятора. – Второй лагпункт, двенадцать километров от Иоссера?
Звукооператор Альтмяэ дремал в кабине.
Тимофей дежурит у коммутатора. Входит Полина. Начали! Геша сел на табуретку и задумался.
В частности победу над фашистской Германией. Он твердил, что бесплатной медицины не существует.
– Допустим. – Потрясающе! А я там свой червонец оттянул. Какая встреча, гражданин начальник!
А я, между прочим, зять самого Татаровича!..
– Я ждал тебя и чуть не плакал. – Вот еще! – Я думал, ты уедешь с этим русским. – С кем же я оставлю попугая?!
– Мой идеал – «Олимпия» сороковых годов. Сплошное железо. Никакой синтетики.
А то я буду думать, что еще не все потеряно. Тася говорит – Ужасно, когда люди прощаются с облегчением.
Наконец, пообещал хорошие условия в иной, загробной жизни. – Когда это будет! – вздыхала Маруся.
– Это верно, – сказал я. – Семь ангелов, имеющие семь труб, уже приготовились. Кто‑то постучал в дверь.
Лебедева шагнула к нему, обмахиваясь розовым платочком – Тимоша! А Тимоша! Тимофей – Зачем пришла?
Мои друзья были одержимы ясными истинами.
Делился сомнениями относительно нашего приоритета в космосе. После третьей рюмки Буш выкрикивал
Здорово, Оскар, говорю, имей в виду, фон должен быть контрастным. Какой еще фон? удивился Альтмяэ.
Таксист, как выяснилось, отбыл срок за развращение несовершеннолетней. Потом женился на еврейке, эмигрировал.
И только на спектаклях моего любимого Вахтанговского театра, говорит В. Сильд, я забываю о том, что я модельер, и слежу за развитием пьесы верный признак того, что костюмеры в этом театре работают безукоризненно.
Выпив коньяка с шампанским и оставив пачку мятых денег, Разудалов убегал. Бремя отцовства его не тяготило.
Вижу, сидит не очень трезвый фотокорреспондент Жбанков. Я помахал ему рукой.
– Синтетика давно уже не в моде, – рассеянно подтвердила Тася. – Что тебя не устраивает в «Оптиме»?
– На то Господня воля, – опускал ресницы Лемкус. Он же любил повторять, что деньги – зло.
Они живут в болотах… И есть люди, которые напоминают горных орлов.
– Он так замечательно поет. – Лоло? – Да не Лоло, а этот русский тип. Он мог бы заменить тут Леннона и даже Пресли.
Купил медальон на такси. – Жизнью своей, – говорит, – я в общем‑то доволен. Работаю, женат, имею дочь.
– Не открывай, – сказал Рейнхард, – это конь бледный… И всадник, которому имя – смерть. Мы снова выпили.
За что мне такое наказание?!» И сам же думаю «Как за что? Да за все. За всю твою грязную, ленивую, беспечную жизнь…»
Гагарин в космос не летал! И Титов не летал!..
Вольдемар Хендрикович с профессиональной взыскательностью обращает внимание на то. как одеты персонажи.
Или дома что неладно? – Не могу я без тебя, голубь сизокрылый… Тимофей – Иди домой, Поля.
– повернулся к Рябову Гага Смирнов. – Цена! – ответили ему все чуть ли не хором.
Целуя сына, он приговаривал – Надеюсь, ты вырастешь человеком большой души…
Ты знаешь. Что я знаю? Девица просила сказать. Какая девица? Ладно, говорю, спи.
Если задают вопросы, то совершенно неожиданные. Например «Из‑за чего была дуэль у Пушкина с Лермонтовым?»
Я зачем‑то спросил – Несовершеннолетнюю? – Мишелочка в четвертом классе… У меня такси, жена – бухгалтер.
– За такую вещь и двести пятьдесят рублей отдать не жалко.
Он пересел ко мне с фужером водки. Отломил половину моего бутерброда.
– Пора, – говорю, – мама волнуется. – Будь здоров, – с трудом выговорил Рейнхард, – чао.
А мы прощаемся с горечью. У нас остаются воспоминания. Но я сказал ей, точнее, крикнул – Зачем мне воспоминания?!
– Да, конечно. Мог бы. Если бы он умер вместо них… Тут появился Разудалов с оркестрантами.
А все советские ракеты это огромные консервные банки, наполненные глиной…
Тут ведь не изба‑читальня. Лебедева сжала виски кулаками, издав тяжелый пронзительный рев
– Отдать‑то можно, – согласился Рябов, – проблема, где их взять. – Предпочитаю «Оливетти», – высказался Клейн.
Безукоризненно работает и сам Вольдемар Сильд, портной. художник, человек театра».
Зарабатываем больше тысячи в неделю. Через день по ресторанам ходим.
Мы залезли в кузов. Быковер радовался Хорошо, что я могу быть полезен. Ильвес нужный человек.
– Особенно те, – соглашалась Маруся, – которых нет… Хозяин магазина «Днепр» Зяма Пивоваров иногда шептал ей
Мы говорили о свободе творчества, о праве на информацию, об уважении к человеческому достоинству.
Шел бы ты домой, говорю, в конторе полно начальства… Жбанков опрокинул фужер и сказал
Кто нужный человек? поразился я. Младший Ильвес, сын. А чем он занимается?
На летучке материал похвалили. Довлатов умеет живо писать о всякой ерунде. И заголовок эффектный…
Ибо сон – бездеятельность. А бездеятельность – единственное нравственное состояние.
Позади шла моя жена, далекая, решительная и храбрая. И не такая уж глупая, как выяснилось…
– У «Оливетти» горизонтальная тяга. – Это еще что такое? – А то, что ее в починку не берут…
Что хотим заказываем сациви, бастурму, шашлык на ребрышках… – Не похоже, – говорю, – вы тощий.
Работает в отделе пропаганды. Садись, говорю, поближе, здесь меньше трясет.
Что касается соотечественников, то их необходимо дифференцировать. Работягам излагать коротко и просто.
– Чужая я тебе, немилая… Загубил ты мои лучшие годы… Бросил ты меня одну, как во поле рябину…
Временами Маруся испытывала полное отчаяние. Угрожала Разудалову самоубийством.
Их поджидало два автомобиля. Синий лимузин и голубой микроавтобус. Разудалов выглядел смущенным, озабоченным.
Они парят выше солнца, широко расправив крылья… Выпьем же за Борю, нашего горного орла!..
Казалось бы, такому человеку не место в советской журналистике. Тем не менее Буш выбрал именно это занятие.
Слова откуда‑то берет аксессуары… Назавтра вызывает меня редактор Туронок. Садитесь. Сел.
Нами владел скептицизм по отношению к государству.
Неподалеку от меня сидела девушка в бордовом платье. Я увидел ее желтые от никотина пальцы на ручке кресла.
Любая жизнедеятельность есть гниение… Чао!.. – Прощай, – сказал я, – жизнь абсурдна!
Меня везде одинаково трясет. Когда‑то я был лагерным надзирателем.
Ты мне нужна. И больше никто. Я отвернулся, пошел в уборную и заплакал. Вернее, ощутил, что плачу.
Лебедева с трудом подавляла рыдания. Глаза ее покраснели. Тушь стекала по мокрым щекам…
Я, понимаешь, натурально осрамился. Видел мой снимок к Фединому очерку? Я газет не читаю.
К служащим быть повнимательнее. Среди них попадаются весьма эрудированные.
Таксист снова поглядел на меня – Так ведь я кушаю. Но и меня кушают… Я подумал вот тебе и Дальний Запад!
Именно тогда в его репертуаре появился шлягер Если ты пойдешь к реке топиться, приходи со мной,
Марусе показалось – он кого‑то ищет. Что‑то отвечает невпопад своим поклонникам.
– Получены свежие булочки. Точная копия – вы… Торговец недвижимостью Лернер приглашал
Жизнь абсурдна уже потому, что немец мне ближе родного дяди…
Разговор будет неприятный. «Как все разговоры с тобой, идиот», подумал я. Что за рубрика у вас?
Тимофей, наоборот, держался почти глумливо. – Такая уж работа, – цедил он.
Мы поднялись на вершину холма. Я указал ей дом, в котором живу. Из трубы вертикально поднимался дымок.
Решительный нонконформизм уживался в нем с абсолютной беспринципностью. Это бывает.
Вот она уронила столбик пепла на колени. Я с трудом отвел глаза. – Здравствуй, Тарзан! – сказала девушка. Я молчал.
«Человек и профессия». Нас интересуют люди редких профессий. А также неожиданные аспекты…
У Феди был очерк в «Молодежке». Вернее, зарисовка. «Трое против шторма». Про водолазов.
– Уехать бы на край земли! – выла Полина. – К Врангелю, что ли? – настораживался Геша.
Выпьем, чтобы тучи остались позади!.. – Браво! – закричали родственники. – Молодец, орел, джигит!..
со мной проститься! Эх, я тебя до речки провожу и поглубже место укажу… Тут как в сказке появился Цехновицер.
Всюду наши люди. К одиннадцати часам я более или менее разобрался в ситуации.
Возил заключенных в таком же металлическом фургоне. Машина называлась автозак.
Теперь я думал, что все несчастья из‑за этой гнусной повестки. До нее все было так прекрасно.
А может быть, ребятам из посольства. Вдруг она даже подумала – не Жора ли сидит там за рулем микроавтобуса.
Мы были стихийными, физиологическими атеистами.
– Отлично, – повторял Хуриев. – Лебедева, не выпячивайте зад. Чмыхалов, не заслоняйте героиню.
Честно говоря, я даже не знаю, как он проник в этот рассказ. Речь‑то шла совсем о другом человеке.
Знаете, какая профессия у этого вашего Сильда? Знаю. Портной. Театральный портной. Неожиданный аспект…
Так уж нас воспитали.
Начитавшиеся Пикуля, Рождественского, Мейлаха. Почерпнувшие дикие сведения у Новикова…
В ней помимо общего «салона» имелись два тесных железных шкафа. Их называли стаканами.
Симпозиум «Новая Россия» организован Калифорнийским институтом гражданских прав.
(Так я узнал Гешину фамилию – Чмыхалов.) Поехали… Входит Дзержинский… А, молодое поколение?!.
Значит, хозяин на месте. Мы шли деревенской улицей, и все приветливо здоровались с нами.
– Здравствуй, дитя природы! Я заметил, что она совершенно пьяная. – Как поживаешь, Тарзан? Где твои пампасы?
Он дал Марусе почитать «Архипелаг ГУЛАГ» и настоятельно советовал ей эмигрировать. Он говорил
Это сейчас. А раньше? Раньше не знаю. Так знайте же, в войну он был палачом. Служил у немцев.
В творческой манере Буша сказывались уроки немецкого экспрессионизма.
– Поедем как‑нибудь в Атлантик‑Сити. Выиграешь тысяч двадцать. Реализовать свою идею Лернеру пока не удавалось.
Разумно ли бросаться ей при всех к советскому артисту? Да еще с ребенком. Незачем компрометировать его.
Цуриков откашлялся и хмуро произнес – А, блядь, молодое поколение?!.
Там, упираясь в стены локтями и коленями, мог поместиться один человек. Конвой находился снаружи.
– Что это за слова‑паразиты? – вмешался Хуриев. – А, молодое поколение?!
Целый год я вел себя нелепым образом. Был чем‑то недоволен. На что‑то жаловался. Кого‑то обвинял.
Во главе проекта стоит известный общественный деятель мистер Хиггинс.
О моем дяде Лео… Да, линолеум он все‑таки заменил… Леопольда я больше не видел.
Вешал советских патриотов. За что и отсидел двенадцать лет. О Господи! сказал я.
В железной двери была проделана узкая смотровая щель.
– Здравия желаю, Феликс Эдмундович, – приподнялся Геша. – Ты должен смутиться, – подсказал Хуриев.
Я уловил в дядиной речи мотивы горьковской «Песни о Соколе»… Роман слегка понизил голос и добавил
Некоторое время переписывался с ним. Затем мы уехали в Штаты. Переписка заглохла.
– Поженимся фиктивно и уедем в качестве евреев. – Куда? – спрашивала Маруся. – Я, например, в Израиль.
Захочет – позвонит. Маруся обратилась к сыну – Посмотри на этого задумчивого дяденьку с цветами.
Как они ищут, понимаешь, затонувший ценный груз. К тому же шторм надвигается. Ну, и мой снимок.
Если мы и говорили о Боге, то в состоянии позы, кокетства, демарша.
Зачем ты их покинул? Тася неожиданно и громко уточнила – Джунгли. Видимо, она прислушивалась к этому разговору.
Одна из его корреспонденций начиналась так «Настал звездный час для крупного рогатого скота.
Я давно заметил, что вместе мы симпатичны окружающим. Когда я один, все совсем по‑другому.
– Я думаю, ему надо вскочить, – посоветовал Гурин. Геша вскочил, опрокинув табуретку.
Надо бы послать ему открытку к Рождеству… Виноград
– Выпьем и за Сережу, нашего орленка! Правда, он еще молод, крылья его не окрепли.
Казалось бы, люби и все. Гордись, что Бог послал тебе непрошеную милость.
Заключенные называли это устройство «Я тебя вижу, ты меня нет».
Он ленился даже записать Марусин телефон. Так пролетело месяца четыре.
Ему удалось получить на это дело многотысячную субсидию.
Понимаете, что вы наделали?! Прославили изменника Родины! Навсегда скомпрометировали интересную рубрику!
Идея Бога казалась нам знаком особой творческой притязательности.
Интеллигенция наиболее придирчива и коварна. Готовясь к туристскому вояжу, интеллигент штудирует пособия.
Два мужика сидят на бревне. И шланг из воды торчит. То есть ихний подельник на дне шурует.
Единственный в моей жизни сексуальный шок я пережил на овощном комбинате имени Тельмана.
А тут Надежда Федоровна сказала – Утром за молоком приходите…
Участники съезда ветеринаров приступили к работе. Пахнущие молоком и навозом ораторы сменяют друг друга…»
Затем отдал честь, прикоснувшись ладонью к бритому лбу. – Здравия желаю! – крикнул он.
Но и его ждут широкие просторы!.. – Боже упаси! – довольно громко сказала мама.
Я вдруг почувствовал, как это неуютно ехать в железном стакане. А ведь прошло шестнадцать лет…
Знаешь, кто это такой? Ответа не последовало. Мальчик спал, уткнувшись в поясницу Рафаэля Чикориллио Гонзалеса.
Я был тогда студентом первого курса ЛГУ.
Наиболее высокой по классу эмблемой художественного изобилия.
Сначала Буш работал в провинциальной газете. Но захолустье ему быстро наскучило.
Читая гениальные стихи, не думай, какие обороты больше или меньше удались автору. Бери, пока дают, и радуйся.
Девушка враждебно посмотрела на Тасю и отвернулась. Потом я услышал – Вот, например, Хемингуэй…
Какой‑нибудь третьестепенный факт западает ему в душу. Момент отдаленного родства.
Приглашено не менее девяноста участников из Америки, Европы, Канады. Даже из Австралии.
Но мне его рекомендовал директор театра. Директор театра бывший обер‑лейтенант СС.
Я, натурально, отснял, пристегнул шестерик и забыл про это дело. Иду как‑то в порт, люди смеются.
Бог становился чем-то вроде положительного литературного героя.
Дни тянулись одинаковые, как мешки из супермаркета… Те же и Гонзалес
Таню забавляли петухи, лохматые дворовые собачонки, а когда мы увидели индюка, восторгу ее не было границ
Ты – в Америку. Или во Францию… Маруся вздыхала – Зачем мне Франция, когда есть папа…
Бродского волновали глубокие истины.
И нас, значит, командировали в распоряжение дирекции этой самой плодоовощной базы.
Дядя укоризненно поглядел в ее сторону… Снова тетка звонила разным людям.
Дзержинский брезгливо пожал ему руку. Педерастов в зоне не любили. Особенно пассивных. – Динамичнее!
По металлической крыше фургона зашуршали ветки. Нас качнуло, грузовик затормозил. Мы вылезли на свет.
Курьезная выходка, реплика, случай… Малосущественная цитата… И так далее.
– Какой апломб! Какое самомнение!.. При довольно гнусной внешности.
– Поехали домой, – сказала Маруся. Разудалов позвонил в час ночи из гостиницы.
Понятие души в его литературном и жизненном обиходе было решающим, центральным.
В том числе – русские ученые, литераторы, священнослужители.
Или, может, овощехранилища, не помню. Было нас в группе человек пятнадцать. Всех распределили по бригадам.
В чем дело, понимаешь? И выясняется такая история. Есть там начальник вспомогательного цеха Мироненко.
– Средний писатель, – вставил Гольц. – Какое свинство, – вдруг рассердился поэт. – Хемингуэй умер.
Кроме того, он голубой. Что значит голубой? Так раньше называли гомосексуалистов.
Для небольшого северного городка он был чересчур крупной личностью. Два года назад Буш переехал в Таллинн.
К этому времени я уже года полтора был натурализованным американцем. Жил в основном на литературные заработки.
Человека по три в каждую. До этого мы получили инструкции. Представитель месткома сказал
Не говоря об американских политологах, историках, славистах.
За деревьями желтели стены прозекторской. Справа от двери звонок. Я позвонил.
Благодари судьбу. Любить эту девушку – все, что мне оставалось. Разве этого недостаточно?
Будни нашего государства воспринимались им как умирание покинутого душой тела.
Сначала повторил раз двадцать «Маша, Маша, Маша…» Лишь потом заговорил дрожащим тихим голосом.
– попросил Хуриев. Геша заговорил быстрее. Потом еще быстрее. Он торопился, проглатывая слова
Назначили кем‑то вроде осветителя. А я поступил в многотиражку. И к тому же начал писать рассказы…
Всем нравились его романы, а затем мы их якобы переросли. Однако романы Хемингуэя не меняются. Меняешься ты сам.
На третий день работы женщина в очках спросила меня – Когда родился Бенкендорф?
Кроме официальных участников должны съехаться так называемые гости.
Он к вам не приставал? Приставал, думаю. Еще как приставал. Руку мне, журналисту, подал. То‑то я удивился…
Не тем, что пел с эстрады
Или как апатия сонного мира, где бодрствует только поэзия.
А я все жаловался и роптал.
Как‑то раз вышел из столовой, закурил у третьего причала. То, се. Бросил сигарету.
– Есть можете сколько угодно. Мой однокурсник Лебедев поинтересовался – А выносить? Нам пояснили
И все‑таки Муся стала задумываться об эмиграции. Во‑первых, это было модно.
Нам отворил мужчина в клеенчатом фартуке. Альтмяэ вынул документы и что‑то сказал по‑эстонски.
Это гнусно – взваливать на Хемингуэя ответственность за собственные перемены.
Книги мои издавались в хороших переводах. Не случайно один мой коллега любил повторять
Поселился у какой‑то стареющей женщины.
Тут я вспомнил разговор с одним французом. Речь зашла о гомосексуализме. У нас за это судят, похвастал я.
Рядом с Бродским другие молодые нонконформисты казались людьми иной профессии.
– Нас предупредили… Есть такое соглашение, что всех невозвращенцев будут отправлять домой… Маруся удивилась
Задача симпозиума – «попытка футурологического моделирования гражданского, культурного и духовного облика будущей России».
Петухи и гуси тоже важничают, но этот… Боже, как похож на Изаксона!.. Увидев нас, Михал Иваныч страшно оживился.
– Выносить можно лишь то, что уже съедено… Мы разошлись по бригадам. Я тут же получил задание.
Я напоминал садовника, который ежедневно вытаскивает цветок из земли, чтобы узнать, прижился ли он.
Харкнул, извини за выражение. И начисто выплюнул челюсть. Вставную, естественно.
Бродский создал неслыханную модель поведения.
– Может, и Ремарк хороший писатель? – Конечно. – И какой‑нибудь Жюль Верн? – Еще бы. – И этот? Как его? Майн‑Рид?
– Году в семидесятом, – ответил я. В допущенной мною инверсии звучала неуверенность.
А за геморрой у вас не судят? проворчал француз…
– Довлатов явно проигрывает в оригинале…
В Буше имелось то, что роковым образом действует на стареющих женщин.
Дежурный жестом пригласил нас следовать за ним. Я не пойду, сказал Быковер, я упаду в обморок.
Почти у каждого мыслящего человека хранился израильский вызов. То и дело уезжали знакомые деятели культуры.
Бригадир сказал мне – Пойди в четвертый холодильник. Запомни фамилию – Мищук.
– Разве ты невозвращенец? – Боже упаси! – перепугался Разудалов. – Я же член цека… Ну как ты? – Как?
А там у него золота колов на восемьсот с довеском.
Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа.
То есть самодеятельные журналисты, безработные филологи, всякого рода амбициозные праздношатающиеся личности.
Карьера моего брата развивалась в нарастающем темпе. Вскоре он стал лаборантом. Потом – диспетчером.
– Разумеется. – А кто же тогда плохой? – Да ты. – Не ссорьтесь, – попросила Тася и взяла меня за руку.
– Не знаю, как быть, Феликс Эдмундович… Полинка моя совсем одичала. Ревнует меня к службе, понял?
Да все нормально. Левушка здоров… Тут наступила маленькая пауза. Уже через секунду Разудалов говорил
И я, сказал Альтмяэ, мне будут потом кошмары сниться.
Он бежит к водолазам «Мужики, выручайте!» Те с ходу врубились «После работы найдем». «В долгу не останусь».
Страдальчески морщась, он застегнул рубаху на бурой шее. Да так, что загнулись мятые углы воротничка.
Я вас не обвиняю, сказал Туронок вы действовали как положено. То есть согласовали кандидатуру.
Уехал скульптор Неизвестный, чтобы осуществить в Америке грандиозный проект «Древо жизни».
А именно бедность, красота, саркастический юмор, но главное полное отсутствие характера.
Забери оттуда копии вчерашних накладных. Я спросил – А где это – четвертый холодильник? – За эстакадой.
– А точнее? – спросила женщина. – К сожалению, – говорю, – забыл… Зачем, думаю, я лгу?
Он не боролся с режимом.
Настал последний день. Я сказал Тасе – не провожай меня. Надел рюкзак. Спустился вниз по лестнице.
Объект внимания – таинственное багровое пятно на карте.
«Об чем разговор»… Кончили работу, стали шуровать. А тут Федька идет с задания. Видит, такое дело.
Уехал Савка Крамаров, одержимый внезапно прорезавшимся религиозным чувством.
Потом – старшим диспетчером. И наконец – заместителем директора картины.
Он его не замечал.
Помню… Мальчик, сын… Конечно помню… Рыженький такой… Ну как он? – Все нормально. – В школу ходит?
– Что такое? – спрашиваю. – Ничего. Идемте танцевать. Музыка, как назло, прекратилась. Но мы все равно ушли.
Пятно, я бы добавил, – размером с хорошую шкуру неубитого медведя. Разместили нас в гостинице «Хилтон».
Рецензенты мною восхищались, называли советским Керуаком, упоминая попутно Достоевского, Чехова, Гоголя.
Уехал гениальный Боря Сичкин, пытаясь избежать тюрьмы за левые концерты.
Хорошо вы устроились, говорю, надо было предупредить. Мы на тебя рассчитывали. Ты вон какой амбал.
– А где эстакада? – Между пищеблоком и узкоколейкой. Я хотел спросить «А где узкоколейка?» – но передумал.
И все‑таки надо быть осмотрительнее. Выбор героя серьезное дело, чрезвычайно серьезное…
За два года Буш обольстил четырех стареющих женщин. Галина Аркадьевна была пятой и самой любимой.
По одному человеку в номере. За исключением прозаика Белякова, которого неизменно сопровождает жена.
Мы бродили по дворцовым коридорам. Сидели на мягких атласных диванах.
Чем, мол, занимаетесь? Строку, понимаешь, гонит. А мужикам вроде бы неловко.
Уехал диссидентствующий поэт Купершток, в одном из стихотворений гордо заявивший Наследник Пушкина и Блока,
Торопиться мне было некуда. Найду. Выяснилось, что комбинат занимает огромную территорию.
В одной из рецензий говорилось
То есть лицом материально ответственным. Недаром в лагере мой брат так стремительно шел к исправлению.
(У Геши выходило – поэл.)…Скучаю, говорит… а ведь люблю я ее, Полинку‑то… Невеста она мне, поэл?
Я вдруг стал ужасно наблюдательным. Я прочитал ругательства на стенах. Заметил детский велосипед около лифта.
Я и галстук‑то завязывать не умею.
– Да, конечно, ходит… В детский сад. – Прекрасно. Ну а ты? – Что я? – Ты как? – По‑разному. – Не вышла замуж? – Нет.
Мотивируется это тем, что она должна записывать каждое его слово.  Помню, Беляков сказал литературоведу Эткинду
И даже нетвердо знал о его существовании.
я – сын еврея Куперштока!.. Уезжали писатели, художники, артисты, музыканты. Причем уезжали не только евреи.
Хуё моё, отвечают, затонул ценный груз. А Федя без понятия «Тебя как зовут?
Об этом случае говорили в редакции недели две. Затем отличился мой коллега Буш.
Остальные сохранили к Бушу чувство признательности и восхищения. Злые языки называли Буша альфонсом.
Теперь он, видимо, не мог остановиться… Через месяц его фотография висела на Доске почета.
– Родители здоровы? – Это тебе лучше знать. – Ах да, конечно… Вроде бы здоровы… Почему бы нет?..
– С Борькой живем хорошо, – говорил он, – и насчет поведения, и вообще… В смысле – ни белого, ни красного, ни пива… Не говоря уж про одеколон… Он все книжки читает.
– Александр Христофорович Бенкендорф, – укоризненно произнесла дама, – родился в тысяча семьсот восемьдесят четвертом году.
Обычная наша жизнь была лишена всей этой роскоши, казавшейся театральной, предназначенной исключительно для счастливой минуты.
Я тебя научу, сказал Быковер, я научу тебя приему «кембриджский лотос».
«Персонажи Довлатова горят значительно ярче, чем у Солженицына, но в куда более легкомысленном аду».
Сердцем моим завладела, поэл?.. – Опять слова‑паразиты, – закричал Хуриев, – будьте внимательнее!
Особенно папаша… Я их года полтора не видел… – Я примерно столько же… А ты как? – Я? Да ничего.
Его неосведомленность в области советской жизни казалась притворной.
Прикасались к бархатным шторам и золоченым лепным украшениям.
– У меня от синтетики зуд по всему телу. И Дарья Владимировна тотчас же раскрыла записную книжку.
«Чем увлекаетесь в редкие минуты досуга?»… Музыкой, отвечают, живописью… «А почему так поздно на работе?»… Шторм, говорят, надвигается, спешим… Федя звонит мне в редакцию.
Его полюбили режиссеры, операторы и сам директор Ленфильма – Звонарев. Более того, его полюбили уборщицы…
Уезжали русские, грузины, молдаване, латыши, доказавшие наличие в себе еврейской крови.
Пою… Лауреат всего на свете… Язву приобрел… – Зачем она тебе понадобилась? – Как это? – Нет уж.
Ты здесь потренируешься, а на месте осуществишь.
Рецензии меня почти не интересовали. К тому, что пишут обо мне, я совершенно равнодушен.
Тебя как зовут?»… Мужики отвечают как положено.
К югу он тянулся до станции Пискаревка. Северная его граница проходила вдоль безымянной реки.
Белый край газеты в почтовом ящике. Плоские окурки возле батареи. Затем вышел на улицу и поднял глаза.
Сказать бы честно «А пес его знает!»… Не такая уж великая радость – появление на свет Бенкендорфа.
К часу на всех этажах гостиницы «Хилтон» зазвучала славянская речь.
Некоторые двери были заперты, и это тоже вызывало ощущение счастья. Потом заиграла невидимая музыка.
Взял интервью у капитана торгового судна феэргэ. Это было в канун годовщины Октябрьской революции.
Узы Гименея, извини, не для меня. Тем более что всех интересует лишь моя сберкнижка… Кстати, что там с алиментами?
Короче, проблема эмиграции широко обсуждалась в творческих кругах. И Маруся все чаще об этом задумывалась.
В любви к стареющим женщинам он руководствовался мотивами альтруистического порядка.
Ему обещали в недалеком будущем самостоятельную картину.
Лебедева, отвернувшись, подкрашивала губы. – Перерыв! – объявил замполит. – На сегодня достаточно.
Например, он был уверен, что Дзержинский жив.
– Да ладно… Спохватился… Ты лучше скажи, мы встретимся? И снова наступила пауза. Проснулся Рафа.
К двум по‑русски заговорила уже и местная хозобслуга. Портье, встречая очередного гостя, твердил
Девушка шагнула ко мне, и я положил ей руку на талию. – Да обнимите же меня как следует, – заявила она, – вот так.
Я обижаюсь, когда не пишут… И все‑таки мои романы продавались слабо. Коммерческого успеха не было.
В эмиграции было что‑то нереальное. Что‑то, напоминающее идею загробной жизни.
Я бы пошел, сказал Альтмяэ, но я чересчур впечатлительный. И вообще покойников не уважаю. А ты?
Деликатно поспешил в уборную. А Разудалов все молчал. Затем уныло произнес Тут есть кафе в отеле «Рома».
Уже лучше. Мы не должны игнорировать сексуальную природу танца. Я покраснел и говорю – Естественно…
Я приехал, отснял, не вникая… Главное, бассейн‑то внутренний, искусственный. Там и шторма быть не может…
Потом зачем‑то надел фуражку. Читает, читает, а дураком помрет, – неожиданно закончил Михал Иваныч.
Короче, я довольно быстро заблудился. Среди одинаковых кирпичных пакгаузов бродили люди.
Шестнадцать старых коммунистов Ленфильма готовы были дать ему рекомендацию в партию. Но брат колебался.
Капитан у Буша прославляет советскую власть. Выяснилось, что он беглый эстонец.
И что Коминтерн название музыкального ансамбля.
Буш милостиво разрешал им обрушивать на себя водопады горьких запоздалых эмоций.
Называется «Мариас»… – Это значит – «У Марии», «У Маруси». – Потрясающее совпадение.
Я кивнул, давая понять, что нахожу это сообщение ценным. С этой минуты она не переставала иронически улыбаться.
То есть можно было попытаться начать все сначала. Избавиться от бремени прошлого.
Известно, что американцы предпочитают собственную литературу.
– Добро пожалуйста! Добро пожалуйста! Добро пожалуйста!
– Жаль, – сказал Гурин, – у меня как раз появилось вдохновение. – Давайте подведем итоги.
Он напоминал Левина из «Анны Карениной».
О, если бы кто‑нибудь меня толкнул! Я бы затеял драку. Меня бы увели дружинники.
Тася смотрела на меня, прикрывшись занавеской. «Ну, все», – про себя говорю. Тася отрицательно покачала головой.
Он не узнавал членов Политбюро цека.
Покойники моя страсть, говорю. Гляди и учись, сказал Быковер, воспринимай зеркально.
Ты приезжай сюда к одиннадцати, завтра. Я тут сяду у окна. А вы пройдете мимо…
Я бы сидел в медпункте, где находился их пикет. Я бы спокойно давал показания и не краснел так мучительно.
Шел бы ты домой, говорю. Подожди, главное даже не это. Мне рассказывали, чем дело кончилось.
В три часа мистер Хиггинс провел организационное собрание. К этому времени я уже повидал десяток знакомых.
Постепенно о Буше начали складываться легенды. Он беспрерывно попадал в истории.
Я спрашивал у некоторых – где четвертый холодильник? Ответы звучали невнятно и рассеянно.
Левина накануне брака смущала утраченная в молодые годы девственность. Брата мучила аналогичная проблема.
Творческая жизнь у Маруси не складывалась. Замуж она, по существу, так и не вышла.
Я решил каким‑то образом его нейтрализовать. Отозвал в прихожую – Миша, тебе деньги нужны? – Кого? Это… Давай…
Переводные книги здесь довольно редко становятся бестселлерами. Библия – исключительный случай.
Так, словно мое равнодушие к Бенкендорфу говорило о полной духовной нищете… Итак, я приступил к работе.
Узкий сюда, широкий сюда. Оборачиваем дважды. Кончик вытаскиваем.
Рванул летом шестьдесят девятого года на байдарке в Финляндию. Оттуда в Швецию. И так далее.
«Господи, – подумала Маруся, – лауреат, заслуженный артист, к тому же член всего на свете… Сына повидать боится.
Однако все как будто сговорились и не задевали меня. Да и в комнате мы были совершенно одни. Тася была рядом.
Хуриев вынул блокнот и продолжал – Ленин более или менее похож на человека. Тимофей – четверка с минусом.
А именно, можно ли быть коммунистом с уголовным прошлым? Старые коммунисты уверяли его, что можно…
Когда на фасаде его дома укрепили шестиметровый портрет Мжаванадзе, Бродский сказал
Потом еще ближе. И я уже не мог говорить. А она продолжала – Допустим, вы танцуете с женщиной.
Это ж надо!» – Ладно, – согласилась Муся, – я приеду. – Угол Тридцать пятой и Седьмой. В одиннадцать.
Первую экскурсию методисты обычно не слушают. Дают тебе возможность освоиться, почувствовать себя увереннее.
Однажды Буш поздно ночью шел через Кадриорг. К нему подошли трое. Один из них мрачно выговорил
Многочисленные друзья вызывали у нее зависть или презрение.
Водолазы челюсть тогда нашли. Мироненко счастлив до упора. Тащит их в кабак. Заказывает водки. Кирнули.
Позднее я узнал, что на этой базе царит тотальное государственное хищение в особо крупных размерах.
Я сунул ему трешку. – «Витязь» до одиннадцати, – сказал Михал Иваныч, – успею.
– Договорились. Слушай… – Ну? – Я синий бант надену, чтобы ты меня узнал. – Договорились… Что?..
Похож на Уильяма Блэйка.
Это не значит, что вы обязательно станете ее любовником. Однако сама эта мысль не должна быть вам противна.
Буш выдумал это интервью от начала до конца. Случай имел резонанс, и про меня забыли… Компромисс восьмой
Подвергся объятиям Лемкуса. Выслушал какую‑то грубость от Юзовского. Дал прикурить Самсонову.
Литературный агент говорил мне – Напиши об Америке. Возьми какой‑нибудь сюжет из американской жизни.
Да я тебя отлично помню. – Пошутить нельзя?.. – Учти, я тоже изменился. – То есть? – Зубы вставил…
Я направился к зданию военкомата. Шел и повторял несколько цифр семь‑три‑два‑девять‑ноль‑четыре. Это был номер телефона.
Брат резко выделялся на моем унылом фоне. Он был веселым, динамичным и немногословным.
У родителей Муся чувствовала себя как в доме престарелых.
Вот тут придерживаем и медленно затягиваем. Смотри. Правда, красиво? Ничего, говорю.
Вам не противна эта мысль? – Нет, что вы! – говорю, изнемогая от стыда. Тут меня все же задели.
Это меня и спасло. А произошло вот что. Я благополучно миновал прихожую.
Полдень в центре города. Горланящая пестрая толпа. Водовороты у дверей кафе и магазинов. Резкие гудки.
Дай закурить. Как в этой ситуации поступает нормальный человек?
А то кобылу у Лехи возьму… Эх, где же вы раньше‑то были?
Крали все. Все без исключения. И потому у всех были такие отрешенные, задумчивые лица.
Вернее, я сам задел плечом какую‑то бамбуковую ширму. Музыка прекратилась.
Полина лучше, чем я думал, откровенно говоря. А вот Дзержинский – неубедителен, явно неубедителен.
Ведь ты живешь здесь много лет. Он заблуждался. Я жил не в Америке. Я жил в русской колонии.
То есть жила на всем готовом без какой‑либо реальной перспективы.
«МОСКВА. КРЕМЛЬ. Л.И.БРЕЖНЕВУ. ТЕЛЕГРАММА. Дорогой и многоуважаемый Леонид Ильич!
Назойливые крики торгашей и зазывал. Дым от жаровен. Запах карамели… Угол Тридцать пятой и Седьмой.
Преимущество «кембриджского лотоса» в том, что узел легко развязывается.
Я обнаружил, что стою в центре комнаты, под люстрой. Тася ждала меня у двери.
Его посылали в ответственные командировки. Все прочили ему блестящую административную карьеру.
Своим поведением Бродский нарушал какую-то чрезвычайно важную установку.
Помог дотащить чемодан сионисту Гурфинкелю. Обнял старика Панаева.
Фрукты уносили в карманах и за пазухой. В подвязанных снизу шароварах.
Какие уж тут американские сюжеты! Взять, например, такую историю.
Брезентовый навес. Распахнутые окна кафетерия при маленькой гостинице. Бумажные салфетки чуть трепещут на ветру.
Невозможно было поверить, что он сидел в тюрьме.
В микрорайоне «Яблочное» по рупь четырнадцать… Ну, я пошел. Сало там берите, лук, – уже на пороге выкрикнул он.
Я задумался – могла ли она только что переодеться у всех на глазах? А может, она и раньше была в этом платье?
И его сослали в Архангельскую губернию.
Орлы, говорит, передовики, стахановцы… За одним столиком челюсть разглядывают, за другим… Швейцар подошел взглянуть… Тромбонист из ансамбля… Официантки головами качают… А Мироненко шестую бутылку давит с водолазами.
Сон, телевизор, дефицитные продукты из распределителя.
Есть три варианта сравнительно разумного поведения. Невозмутимо и бесстрашно протянуть хулигану сигареты.
Достаточно потянуть за этот кончик, и все. Ильвес будет в восторге, сказал Альтмяэ.
В футлярах от музыкальных инструментов. Набивали ими вместительные учрежденческие портфели.
За столиком – мужчина лет пятидесяти. Тщательно отглаженные брюки. Портсигар с изображением Кремля.
Единственная интересующая меня комбинация в бесконечном разнообразии чисел. Вот телефонная будка.
Просто я не заметил? Затем мы шли рядом по лестнице. Я долго искал алюминиевый номерок в раздевалке.
Панаев вытащил карманные часы размером с десертное блюдце.
И женихи – подчиненные Федора Макаровича, которые в основном старались нравиться ему.
Помните, Дзержинский – это совесть революции. Рыцарь без страха и упрека.
Между прачечной и банком грузин Дариташвили торгует шашлыками. Какая‑то женщина выражает ему свои претензии
Советская власть обидчивая дама.
Их циферблат был украшен витиеватой неразборчивой монограммой.
За деревянным барьером женщины в синих халатах пили из термоса чай. У них были хмурые лица.
Перебираюсь в комнату Арины Родионовны… «Единственным по‑настоящему близким человеком оказалась крепостная няня…» Все, как положено… «…Была одновременно – снисходительна и ворчлива, простодушно религиозна и чрезвычайно деловита…» Барельеф работы Серякова… «Предлагали вольную – отказалась…»
Маруся чувствовала еще три года – и все потеряно навсегда…
Быстро пройти мимо, а еще лучше стремительно убежать.
Ты понял, как это делается? Вроде бы да, говорю. Попробуй.
Более решительно действовали шоферы грузовиков. Порожняя машина заезжала на базу.
Обшитая стеклярусом рубашка, купленная на Диленси. Низкие седеющие бакенбарды. Он заказывает кофе.
Мироненко начал всем свою челюсть демонстрировать. Спасибо, говорит, ребята выручили, нашли.
Я вгляделся и прочитал сделанную каллиграфическими буквами надпись
Цехновицер так настойчиво говорил о фиктивном, именно фиктивном браке, что Маруся сказала ему
Мы остались вдвоем. Таня с испугом оглядела помещение – Ты уверен, что это жилая комната?
Многие из числа не очень близких знакомых думали, что в тюрьме сидел я… И снова что‑то произошло.
Нерешительно отодвигает в сторону меню. Валюту надо экономить. Папиросы у него советские.
Чье‑то имя нацарапано гвоздем. В глубине – металлический ящик с диском и цифрами.
Музыка сюда почти не доносилась. Тася оделась и спрашивает – А где ваш плащ? Мы шли по выщербленным ступеням.
Худо тому, кто ее оскорбляет.
А у вас получается какой‑то рецидивист… – Я постараюсь, – равнодушно заверил Цуриков.
Ее загоняли на специальную платформу и взвешивали. На обратном пути груженую машину взвешивали снова.
– Почему вы дали господину Лернеру большой шашлык, а мне – совсем крошечный? – Э‑э, – машет рукой грузин.
– Раньше ты любил меня как женщину. Цехновицер ответил – Сейчас я воспринимаю тебя как человека.
И последнее нокаутировав того, кто ближе, срочно ретироваться.
Я надоила с одной коровы рекордное число молока. И еще одно радостное событие произошло в моей жизни.
Оказались в сыром и теплом парке. В ночи сияли распахнутые окна дворца. Музыка теперь звучала отчетливо и громко.
Быковер с готовностью подставил дряблую шею, залепленную в четырех местах лейкопластырем.
Разницу заносили в накладные. Что делали шоферы? Заезжали на комбинат. Взвешивались.
«Пора опохмелиться!!!» И три восклицательных знака. Панаев объяснил
Хотя не сразу, а постепенно. Начались какие‑то странные перебои.
Но гораздо хуже тому, кто ее игнорирует.
К мужчине приближается девица в униформе – Извините, здесь нельзя курить траву. Полиция кругом. – Не понимаю.
Музыка и свет как будто объединились в эту ночь против холодной тишины.  Мы обогнули пруд.
Продемонстрировал рисунок землемера Иванова. Рассказал о первой ссылке. Затем о второй. И наконец
Буш избрал самый губительный, самый нестандартный вариант.
– Было время – сомневался. Я здесь порядок навел. Посмотрела бы, что раньше творилось. – Крыша дырявая.
Маруся не знала – огорчаться ей или радоваться. И все‑таки огорчилась.
Хватился, нету челюсти, увели. Кричит «Верните, гады!» Разве найдешь… Тут и водолазы не помогут…
Отгоняли машину в сторону. Доставали из‑под сиденья металлический брусок килограммов на шестьдесят.
– Здесь нельзя курить траву. Вы понимаете – «траву»! Мужчина не силен в английском.
Ладно, говорю, я запомнил. В морге было прохладно и гулко.
– Знаете, что говорил Станиславский? – продолжал Хуриев. – Станиславский говорил – не верю!
Подошли к чугунной ограде. Остановились в зеленой тьме на краю парка. Я услышал – Ну что ты? Совсем неловкий, да?
Видно, так устроены женщины – не любят они терять поклонников. Даже таких, как Цехновицер…
Коммунисты нашей фермы дружно избрали меня своим членом! Обещаю Вам.
Наверное, я мог бы вспомнить об этих людях что-то плохое.
На словах эмиграция казалась реальностью. На деле – сразу возникало множество проблем. Что будет с родителями?
Ты достаешь монету – плоский железный кружок с рельефом, едва заметным на ощупь. Опускаешь ее в узкую косую щель.
Прятали его в овраге. И увозили с овощехранилища шестьдесят килограммов лишнего груза.
– Поэт то и дело обращался к няне в стихах. Всем известны такие, например, задушевные строки…
Как будто торжественное звучание «Аппассионаты» нарушилось режущими воплями саксофона.
Что подумают люди? А главное – что она будет делать на Западе?.. В загс пойти с Цехновицером – уже проблема.
Ладно, говорю, мне пора… В родильный дом ехать не хотелось.
– В хорошую погоду это незаметно. А дождей вроде бы не предвидится. – И щели в полу. – Сейчас еще ничего.
Но и это все были мелочи. Основное хищение происходило на бумаге.
В ответ на грубое требование Буш изысканно произнес Что значит дай? Разве мы пили с вами на брудершафт?!
– Это у меня еще с войны – подарок друга, гвардии рядового Мурашко. Уникальный был специалист по части выпивки.
Однако делать этого принципиально не желаю.
Кусочек металла, замерев на секунду, проваливается внутрь.
– И все‑таки почему? – Э‑э‑э, – повторяет грузин. – Я настаиваю, я буду жаловаться! Я этого так не оставлю!
В тишине административно‑хозяйственных помещений. В толще приходо‑расходных книг.
У жениха, вероятно, и костюма‑то соответствующего нет. Не скажешь ведь инспектору, что брак фиктивный…
Коричневые стены, цемент, доска МПВО, огнетушитель вызывающе алый. Этот, показал дежурный.
Если артист фальшивил, Станиславский прерывал репетицию и говорил – не верю!..
Леонид Ильич, впредь трудиться с еще большим подъемом. ЛИНДА ПЕЙПС». «Эстонская ССР. ПАЙДЕСКИЙ РАЙОН.
А пока что бродил среди каких‑то некрашеных вагончиков. День был облачный и влажный.
Уж лучше бы он заговорил стихами. Его могли бы принять за опасного сумасшедшего.
Тем не менее он понимает, что курить запрещено. При том, что окружающие курят.
Не хочу быть объективным.
А потом начались какие‑то встречи около синагоги. Какие‑то «Памятки для отъезжающих».
Мой брат по‑прежнему делал карьеру. Произносил на собраниях речи. Ездил в командировки.
Над горизонтом розовела широкая дымчатая полоса.
Хочешь, все будет очень просто? У тебя есть пиджак? Только не будь грубым… Мы подошли к автобусной остановке.
ЛИНДЕ ПЕЙПС. ТЕЛЕГРАММА. Дорогая Линда Пейпс!
У окна на кумачовом постаменте возвышался гроб.
И мужчина не задумываясь тушит папиросу.
Поэт, художник… – Рановато, – говорю. Панаев усмехнулся – Ну и молодежь пошла. Затем добавил
Больничная атмосфера на меня удручающе действует. Одни фикусы чего стоят… Захожу в отдел к Марине. Слышу
Остановились под фонарем. Я заметил у себя на коленях пятна от мокрой травы. Пиджак был в глине.
Какие‑то разговоры с иностранными журналистами. Маруся стала ходить на выставки левой живописи.
Тут я на секунду забылся. И вздрогнул, услышав собственный голос Ты еще жива, моя старушка,
Я люблю моих товарищей.
– То же самое и менты говорят, – заметил Цуриков. – Что? – не понял замполит.
На траве около пожарного стенда лежали, как ветошь, четыре беспризорные собаки.
Он блуждает среди невидимых контактов, затем щелчок – из пустоты выплывает хрипловатый Тасин голос – Алло!..
Я хотел свернуть его, но передумал и выбросил. Тася спросила – Я аморальная, да? Это плохо?
Но параллельно стал выпивать. И ухаживать за женщинами. Причем с неожиданным энтузиазмом.
А раньше через эти щели ко мне заходили бездомные собаки. – Щели так и не заделаны. – Зато я приручил собак…
А так Буша до полусмерти избили. Наверное, хулиганов взбесило таинственное слово «брудершафт».
Почему? Грузин с трагической физиономией воздевает руки к небу – Почему? Да потому, что он мне нравится!..
– Менты, говорю, то же самое повторяют.
Горожане отнеслись ко мне благосклонно.
– Нет, – говорю, – что ты! Это как раз хорошо! Подошел автобус. Оттуда выскочил мужчина с документами.
Негр в щегольской одежде гангстера или чечеточника дружески ему подмигивает. Ты, мол, не робей.
Вдруг я услышал женский голос – Эй, раздолбай с Покровки! Помоги‑ка! «Раздолбай» явно относилось ко мне.
А, это ты… Прости, работы много. Что‑нибудь случилось? Что могло случиться? Дела… Что еще за дела?
– У меня есть граммов двести водки. Не здесь, а в Париже. За телевизор спрятана.
Не обыденно коричневый (под цвет несгораемого шкафа), а черный, с галунами из фольги.
Его стали замечать в подозрительных компаниях.
Я хотел было пройти не оглядываясь. Вечно я реагирую на самые фантастические оклики.
Алло!.. О господи, алло!.. Я и не подозревал, что в городе столько телефонных будок.
На минуту исчез в фанерной будке. Пожилая женщина в форменной шинели дремала у окна.
Перепечатывала на своей «Олимпии» запрещенные рассказы Шаламова и Домбровского.
Таня коснулась рукой одеяла – Боже, чем ты укрываешься! – Сейчас, – говорю, – тепло. Можно совсем не укрываться.
Самоотверженный труд на благо Родины возвышает человеческую жизнь ощущением причастности к борьбе за достижение коммунистических идеалов.
Не верю… Не верю… Повязали меня однажды в Ростове, а следователь был мудак…
На груди ее висели катушки с розовыми и желтыми билетами. Помню Тасино отражение в черном стекле напротив.
Чьи‑то лица проплывали мимо, строгие и безучастные, как утренние газеты.
Теряя сознание, Буш шептал Ликуйте, смерды! Зрю на ваших лицах грубое торжество плоти!..
Поверьте, я физически чувствую, как она там нагревается. Панаев был классиком советской литературы.
Ильвес выглядел абсолютно мертвым. Безжизненным, как муляж. Я показал дежурному галстук.
По‑моему, это готовый сюжет. Только что в нем американского?.. И вот однажды раздается телефонный звонок.
– Не забывайтесь! – прикрикнул замполит. – И еще при даме, – вставил Гурин.
Это был лучший день моей жизни. Вернее – ночь. В город мы приехали к утру.
Желая вернуть литературе черты изящной словесности, они настойчиво акцентировали языковые приемы.
Марихуана – двигатель прогресса! Разудалов улыбается и поднимает чашку. Налицо единство мирового пролетариата…
– Я вам не дама, – повысил голос Хуриев, – я офицер регулярной армии!
Неделю он пролежал в больнице. У него были сломаны ребра и вывихнут палец.
Юбилей и все такое. Мы же люди серые, романов не пишем… Чего ты злишься? А чего мне радоваться?
Тебе по крайней мере. – Это комплимент? – Что‑то вроде. – А ты похудел. – Хожу много. – Тебе идет.
У подруги была отдельная квартира, набитая латышскими эстампами, фальшивой хохломой, заграничными грампластинками и альбомами репродукций.
Жив и я, привет тебе, привет! Пусть струится над твоей избушкой… Я обмер. Сейчас кто‑нибудь выкрикнет
Причем с какой‑то особенной готовностью. Тем не менее я огляделся. Увидел приоткрытую дверь сарая.
В сорок шестом году он написал роман «Победа». В романе не упоминалось имени Сталина.
Вряд ли хоть одно из них было отмечено печатью гения. А впрочем, знаков обреченности я не увидел тоже.
Выяснилось, что он хорошо говорит по‑русски. Я приподниму, а вы затягивайте.
На лбу появился романтический шрам… Буш работал в «Советской Эстонии».
Тасина подруга жила на Кронверкской улице в дореволюционном особняке с балконами.
Пыталась читать в оригинале Хемингуэя. Ее родители о чем‑то догадывались, но молчали.
– Я не про вас, – объяснил Гурин, – я насчет Лебедевой. – А‑а, – сказал Хуриев. Затем он повернулся ко мне
Его окружали пьяницы, фарцовщики, какие‑то неясные ветераны Халхин‑Гола. Протрезвев, он бежал на собрание.
Даже в уборной стояла крашеная гипсовая Нефертити. Подруга взглянула на меня и ушла заваривать кофе.
Года полтора его держали внештатным корреспондентом. Шли разговоры о том, чтобы дать ему постоянное место.
Оттуда выглядывала накрашенная девица. – Ты, ты, – я услышал. И затем Я зашел в сарай.
Даже строгий Ефимов баловался всяческой орнаменталистикой.
– Кроме того, у меня довольно большие глаза… – Ужасно глупый разговор, – сказала Таня. – Вот и прекрасно.
Слышу голос Муси Татарович – Принеси мне сигареты. Можешь? – Что‑нибудь случилось? – Ничего особенного.
– В следующий раз будьте активнее.
Главный редактор, улыбаясь, поглядывал в его сторону. Сотрудники прилично к нему относились.