rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Убийца видит свою жертву.
С тревожным чувством берусь я за перо.
Он был зажиточный?
Так он еще и старый большевик?
Ну, разумеется.
Кого интересуют признания литературного неудачника?
Поэтому ему доступно чувство сострадания.
Он был лорд.
Что поучительного в его исповеди?
Я встретился с грузинами.
У него был замок.
Да и жизнь моя лишена внешнего трагизма.
Володе Рамзесу лет сорок, но он, повторяю, ведает заграничными командировками.
Заказывали монтажные верстаки и компьютеры с русской программой.
какие-то странные вопросы.
Зарецкий спрашивал Дроздова
СОЛО НА УНДЕРВУДЕ
Вели переговоры с будущими авторами.
В результате я стал на авторов как-то иначе поглядывать.
У меня есть любящая родня.
В критическую секунду он может прозреть.
И последний вопрос насчет Байрона.
Они внимательно читали текст, передавая друг другу страницы.
Однажды Швейцер пришел в редакцию и говорит
Целыми днями разъезжаете по улицам.
С кадрами проблем не ожидалось.
Он был талантливый?
Приезжал к нам один из Мурманска Яковлев.
Со мной поступили иначе.
А в гробу лежит посторонний мужик… Живой? спросила Белла. Почему живой?
Ты бывал в капстранах? Нет. Меня и в соц‑то не пустили. Я в Болгарию подавал… А я даже в Югославии был.
Привез рассказ.
Скажите, у вас есть хоть какие-нибудь моральные принципы?
Наконец Джон сказал
Вы расходуете слишком много фотобумаги.
Неустроенных интеллектуалов было вполне достаточно.
Байрон величайший поэт Англии!
Самые минимальные?
И тем не менее он здесь… по собственному выбору…» Я слышал тихий нарастающий ропот.
Я не понимаю, в чем дело?!
Из одних докторов наук можно было сколотить приличную футбольную команду.
Натурально, мертвый, как положено. Только не Ильвес. Оказывается, трупы в морге перепутали…
Он замер, как сеттер на болоте, вырвавшийся из городского плена… К десяти часам окончательно стемнеет.
Сейчас поймешь.
Убийца и в глаза меня не видел.
Цуриков перестал кашлять, снял трубку и задумался еще глубже. Из зала ободряюще крикнули
Причем игнорируя светофоры.
Она дорогая.
Хороший сценарий.
И я его не видел.
Вот посмотри на Байрона.
И, естественно, попадая в аварии.
Даже не знал его имени.
Десятки журналистов предлагали нам свои услуги.
О нас заговорили.
Предположим, вы могли бы донести на собственного отца?
Не хуже того, что был.
Он был молодой, красивый, зажиточный и талантливый.
На тему собака Друг человека.
Наконец, вас таранит роскошный лимузин.
Чем же все это кончилось? спросила Белла. Тем и кончилось. Похоронили чужого мужика.
Югославия почти что кап… Я звоню из клиники. У тебя сын родился. Мать твою! воскликнул Штейн.
Причем не только с любовью.
Что, если делать снимки на обычном картоне?
И он был пессимист.
Ну, а за тысячу рублей?
В лимузине сидит нефтяной король.
То есть палач был избавлен от укоров совести.
Я молчал, молчал, а потом говорю
Мне всегда готовы предоставить работу, которая обеспечит нормальное биологическое существование.
А за двадцать тысяч могли бы?
Вы угрожаете ему судебной процедурой.
Мать твою!.. Теппе протянул мне листок с каракулями.
Не прерывать же трансляцию. А ночью поменяли гробы… И вообще, какая разница?!
Изловить самоуверенную птицу будет делом минуты. Ощипанный лебедь может вполне сойти за гуся.
А ты старый, нищий, уродливый и бездарный.
Нефтяной король приходит в ужас.
Дроздов отвечал
Мы изумились
И от страха мщения.
И ты оптимист!
В русской колонии циркулировали тревожные слухи.
Интересно, в Мурманске есть копченая рыба?
Ко мне Зарецкий относился чуть получше.
Его время стоит огромных денег.
То есть как?!
Рост, говорю, пятьдесят шесть, вес три девятьсот. Лена чувствует себя нормально.
Гранин сказал
– Давай, Мотыль, не тяни резину. Тут появился Ленин с огромным желтым чемоданом в руке.
Из приглушенных обрывков складывалось «Что он говорит?..» Кто‑то тронул меня за рукав. Я шевельнул плечом.
От всего того, что называется мерзким словом эксцессы.
Я посвящаю его тебе, Гриша!
Мало того, я обладаю преимуществами.
Хотя, разумеется, презирал меня.
Одно дело треснуть врага по голове алебардой.
Автор засуетился, портфель расстегнул.
как и всех остальных.
Суть одна, только разные… как бы это выразиться? Ипостаси, подсказал я. Жбанков погрозил мне кулаком.
Заговорил быстрее «…О чем я думаю, стоя у этой могилы? О тайнах человеческой души.
Попробовать-то можно настаивал Швейцер..
Или пронзить штыком.
Литератор должен публиковаться.
Десять тысяч минута.
Например, о том, что деньги мы получили в кэгэбэ.
Достает копченого леща.
Кошмар, сказала Белла.
А я тебе, Джон!
О преодолении смерти и душевного горя.
Мать твою, не унимался Штейн, сейчас приеду. Такси возьму. Теперь нужно было вызвать фотографа.
Напечатали.
– Здравствуйте, Феликс Эдмундович. – Здрасьте, – не вставая, ответил Дзержинский.
А с целым гусем Буш не пропадет. В любой компании будет желанным гостем… Буш преобразился.
Разумеется, не в ущерб своему таланту.
Его редкие комплименты звучали примерно так
– Да здравствует махрово‑реакционная клика Имре Надя! – поддержал его второй…
Я рассказал об этом Мокеру.
Ему гораздо проще откупиться на месте.
Мне без труда удается располагать к себе людей.
Собака Друг человека.
Звоните, звоните, сказал Теппе. Я позвонил Жбанкову. Трубку взяла Лера.
Есть такая щель между совестью и подлостью.
О законах бытия, которые родились в глубине тысячелетий и проживут до угасания солнца…»
Виля страшно обрадовался
Выписать чек и ехать по своим делам.
Еще не то бывает, воодушевился Жбанков, я расскажу, как один повесился… Только выпьем сначала.
Я пробежал вашу статью.
Какие тут могут быть возражения?..
Совсем другое нажать, предположим, кнопку в Азии и уничтожить Британские острова.
Личные распри влияли на производственные отношения.
Опубликовал Нину Катерли.
Мы отвезли сценарий на Ленфильм.
Дежурный тронул брата за плечо – Боб, извини, тебе пора… Мы попрощались. Я пожал брату руку через амбразуру.
А Бог тебя за это не покарает?
В общем, круг замкнулся.
В эту щель необходимо проникнуть.
Гурин опустил чемодан и, хитро прищурившись, спросил – Знаете, Феликс Эдмундович, что это такое?
В глубине его души звучал охотничий рожок. Он чувствовал, как тверд его небритый подбородок.
ехидно спрашивал Мокер.
Михаил Владимирович нездоров, сказала она. Пьяный, что ли? спрашиваю. Как свинья.
Принесла мне батарейки для транзистора.
Я набрался храбрости и сказал
Не думаю, отвечал Лемкус, маловероятно.
Ничего подобного. И вообще, я на работе. Ну, прости. Звоню Малкиэлю.
Я совершил десятки поступков, уголовно наказуемых и оставшихся безнаказанными.
Комитет просигналил Туронку.
Иван Сабило устроил мою дочку в плавательный бассейн.
Это прекрасно, что нас считают агентами кэгэбэ.
Кто‑то отвел меня в сторону. Я не понял, сказал Альтмяэ, что ты имел в виду?
Через несколько дней позвонил Володин
Латиноамериканцев больше. Для нас это загадочные люди с транзисторами. Мы их не знаем.
В общем, дело пошло.
Приезжай, ребенка сфотографировать в юбилейный номер. У Штейна сын родился.
Я дважды был женат, и оба раза счастливо.
Бог любит страждущих и неимущих.
Я разлил остатки коньяка. Эви прикрыла рюмку ладонью Уже пьяная. Никаких! сказал Жбанков.
Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен.
Однажды в редакцию приехала сожительница Дроздова Марина.
В ней упомянуты Толстой и Достоевский.
Туронок, одержимый рвением холуя, устроил весь этот спектакль.
Наконец, у меня есть собака.
не унимался Мокер.
– Чемодан, Владимир Ильич. – А для чего он, вы знаете? – Понятия не имею.
Неизвестно, чем бы все это кончилось.
Я сам не понял, говорю, какой‑то хаос вокруг. Я все узнал, сказал Быковер.
Сергей, я вас жутко подвел.
Наступила тягостная пауза.
Оказывается, вы читаете книги.
Тетка молча глядела на сына. Лиза вдруг заплакала, разбудив уснувшую было Наташу. Та подняла крик.
Издательство умыло руки.
Доисторическая сила пробудилась в Буше… И тут произошло чудо. На берегу появилась стареющая женщина.
Девушки тоже закурили. Жбанков дождался тишины и продолжал А как один повесился это чистая хохма.
Выносили его с трудом.
Пусть думают, что за нами стоит могущественная организация.
Что им готовый типографский набор?!
А это уже излишество.
Так, не дай Господь, и в люди пробиться можно.
Гонорар, между прочим, двойной… Ты хочешь об этом ребенке писать? А что? А то, что Штейн еврей.
Однако на всякий случай презираем и боимся. Косая Фрида выражает недовольство Сама Фрида родом из города Шклова.
Я попрощался и вышел.
Непредвиденная история.
Без единого звука она плюнула в нашу секретаршу Эмму.
Мы вышли и стали ловить такси… Прошло около года. Брат писал, что все идет хорошо.
Подумаешь, убытки.
Взять у богатого не грех, реагировал Лемкус.
Прошло недели две.
Но у Зарецкого была своя аудитория.
Цуриков даже слегка отвернулся, демонстрируя полное равнодушие. Из зала крикнули еще раз
Жить предпочитает в Нью‑Йорке…
Вот и Ленин так думал.
Мужик по‑черному гудел. Жена, естественно, пилит с утра до ночи. И вот он решил повеситься.
Государство не обеднеет.
Тогда почему же я ощущаю себя на грани физической катастрофы?
А каждого еврея нужно согласовывать. Ты фантастически наивен, Серж. Я писал о Каплане и не согласовывал.
За это старику многое прощалось.
Чьи-то жены работали.
Та сейчас же плеснула в Марину горячим кофе.
Он работал хлеборезом, а когда Дерябин ушел на пенсию, стал электромонтером.
Тут, к счастью, Галина позвонила, истекал ее декретный отпуск.
Это повысит наш кредит.
Грузины оказались самозванцами, мошенниками.
Его лицо озарилось светом лукавой причастности к тайне. Это бухгалтер рыболовецкого колхоза Гаспль.
У него можно красть до бесконечности.
Я узнал, что мои рассказы будут обсуждаться в Союзе писателей.
Прощай, Костер!
То есть дичь, которую Буш чуял на огромном расстоянии. Вовек не узнают черные лебеди, кто спас им жизнь!
Если хотите познакомиться с нашим районом, то встаньте около канцелярского магазина.
Ты еще скажи о Гликмане. Каплан член бюро обкома. О нем двести раз писали.
Женщины начали зло и беспомощно драться.
Дроздов питался у знакомых, студию ему оплачивала НАЙАНА.
Я пошел к Григорию Михайловичу Скульскому.
В ежемесячной программе Дома имени Маяковского напечатали анонс.
Откуда у меня чувство безнадежной жизненной непригодности?
– Встань, Мотылина! Как ты с паханом базаришь? – Ша! – ответил Цуриков.
Лемкуса подкармливали баптисты.
Не совсем, а фиктивно. Короче завернуть поганку. Жена пошла на работу.
Кроме того, он был прямой и честный грубиян.
Девять лет спустя взволнованно перелистываю голубую книжечку.
Ты Каплана со Штейном не равняй… Я и не равняю. Штейн куда симпатичнее. Тем хуже для него. Ясно.
Затем моего брата разыскал представитель УВД. Было решено создать документальный фильм о лагерях.
В чем причина моей тоски?
Это на перекрестке Сто восьмой и Шестьдесят четвертой. Приходите как можно раньше.
Бывший космополит, ветеран эстонской литературы мог дать полезный совет.
Их разнимали все, кроме Дроздова.
Однако мы все же предприняли небольшое расследование.
Ильвеса под видом Гаспля хоронят сейчас на кладбище Меривялья. Там невероятный скандал.
Женщина была стройна и прекрасна. Над головой ее кружились бабочки. В руках она держала книгу.
Потом он говорил
Фамилии были напечатаны одинаковым шрифтом.
Прощай, гибнущий журнал с инквизиторским названием!
То есть, они действительно члены цека комсомола.
Вот разъезжаются наши таксисты Лева Баранов, Перцович, Еселевский. Все они коренастые, хмурые, решительные.
Григорий Михайлович сказал
Далеко не худший тип российского интеллигента.
Ирина Гольц обнаружила в Кливленде богатого родственника.
Только что звонили… Семья в истерике… Решено хоронить как есть…
– Разберемся… Много вас тут шибко грамотных. Он неохотно приподнялся. Гурин дождался тишины и продолжал
А он подтяжками за люстру уцепился и висит. Слышит шаги. Жена с работы возвращается. Мужик глаза закатил.
Леве Баранову за шестьдесят. Он бывший художник‑молотовист.
Поклонники Гейне собрались на втором этаже.
Постоянно думаю об этом.
Женские дела меня не касаются.
О том, что советские лагеря – наиболее гуманные в мире. Фильм предназначался для внутреннего использования.
Вам надо покаяться.
Выяснилось, что легенды о нас распространяет Слово и дело.
Мои на третьем.
Спасибо, что предупредил. Говорю Теппе Оказывается, и Штейн не подходит. У меня были сомнения.
А мы все строили планы.
Политические обзоры вел Гуревич.
Но все остальное липа.
В начале своей карьеры Лева рисовал исключительно Молотова.
Мои клянусь!
– Чемоданчик для вас, Феликс Эдмундович. Чтобы вы, батенька, срочно поехали отдыхать.
Потомок Джордано Бруно легко расстается с тобой.
Для понта, естественно. А это была не жена. Соседка лет восьмидесяти, по делу. Заходит висит мужик…
Прижимала ее к груди наподобие молитвенника. Дальнозоркий Буш легко прочитал заглавие «Ахматова. Стихи».
Пока однажды Мокер не сказал
Назывался он суховато «Методы охраны исправительно‑трудовых колоний строгого режима».
значительно преобладали.
Можно завтра или даже сегодня вечером поменять надгробия, сказал Альтмяэ.
Мечтаю и надеюсь вызвать признак счастья.
А кто меня, спрашивается, разбудил? Я разбудил. Но сомнения у меня были. Что же делать?
– Не могу, Владимир Ильич, контрреволюция повсюду.
Уходя и прикрывая расцарапанную щеку, Марина выкрикнула
Главное в чем-то покаяться.
Обсуждение прошло хорошо.
Ужас, сказала Белла. Старуха железная оказалась.
Они не заканчивали сценарных курсов.
А я, представьте себе, знаю, что мы будем делать.
Что-то признать.
Боголюбов в разговоре с посетителями делал таинственные намеки.
Отнюдь, возразил Быковер, Ильвес номенклатурный работник.
Мне жаль, что прозвучало это слово.
Дроздов заранее кивнул.
Брат разъезжал по отдаленным лагерным точкам. Ему предоставили казенную машину «ГАЗ‑61».
Если о тебе говорят целый вечер дурное или хорошее это приятно.
Меньшевики, эсеры, – Цуриков сердито оглядел притихший зал, – буржуазные… как их?
Это был скромный добросовестный и компетентный человек.
Не то что в обморок… Подошла к мужику, стала карманы шмонать. А ему‑то щекотно. Он и засмеялся.
Скоро еще одна родит. А может, уже родила. Я сейчас позвоню. А я выйду, прогуляюсь.
Не такой уж вы ангел.
И выбрался я на свет Божий.
Его работы экспонировались в бесчисленных домоуправлениях, поликлиниках, месткомах.
Эрик Баскин недоверчиво прищурился.
Я совсем не ангел.
Выдали соответствующую аппаратуру. Его неизменно сопровождали двое конвоиров – Годеридзе и Осипенко.
Хоть бы сгорела эта поганая редакция!..
Он должен быть захоронен на привилегированном кладбище. Существует железный порядок.
Вот и покайтесь.
В унылом больничном сквере разгуливали кошки. Резко скрипели облетевшие черные тополя.
Он выплюнул травинку и сильным глуховатым баритоном произнес Они летят, они еще в дороге,
Я вдруг почувствовал странное беспокойство.
У них фальшивые справки, дипломы, предписания.
Правда, ему не хватало творческой смелости.
У каждого есть в чем покаяться.
С резкой критикой выступил лишь один человек писатель Борис Иванов.
Брату удавалось часто заезжать домой. Несколько раз он побывал у меня. К лету фильм был готов.
Даже на стенах бывших церквей.
Гуревич был слишком осторожен в прогнозах.
И пришел к тому, с чего начал.
Появилась, мол, в Нью-Йорке группа авантюристов.
Помедлив несколько секунд, Мокер торжествующе выговорил
Я вдруг утратил чувство реальности. В открывшемся мире не было перспективы. Будущее толпилось за плечами.
Ведь представления, которые оно рождает, безграничны до нуля.
Обстановка в газете стала фантастической.
Через несколько месяцев его выгнали из партии.
Брат выполнял одновременно функции – кинооператора, режиссера и диктора. В июне состоялся просмотр.
Чуть ли не все его политические обзоры закапчивались словами Будущее покажет.
Пережитое заслоняло горизонт.
Баранов до тонкостей изучил наружность этого министра с лицом квалифицированного рабочего.
Я тут ни при чем.
Тут старуха раз и выключилась. И с концами. А он висит. Отцепиться не может. Приходит жена.
Наконец я ему сказал
Мы будем издавать вторую русскую газету!
В зале сидели генералы и полковники. На обсуждении фильма генерал Шурепов сказал
Худой, сутулый юноша, грохоча, катил телегу с баком. Застиранный голубой халат делал его похожим на старуху.
Будь чуточку нахальнее.
СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ МАРШ
Долги, перо, бумага, свет в неведомом окошке.
Мне стало казаться, что гармонию выдумали поэты, желая тронуть людские сердца…
Слова освобожденья и любви, А я уже в божественной тревоге, И холоднее льда уста мои…
– Лазутчики? – переспросил Гурин. – Во‑во… – Ваше здоровье, Феликс Эдмундович, принадлежит революции.
Видно, он критиковал не только меня.
Подсознательно каждый из нас мечтал о русской газете.
Выскажи какую-нибудь спорную политическую гипотезу.
– Хорошая, нужная картина… Смотрится, как «Тысяча и одна ночь»… Борю похвалили.
А Ленфильм без особых предписаний короткометражек не снимает.
Видит такое дело. Бабка с концами и муж повесивши.
Из‑за поворота вышел Штейн. Ну, поздравляю. Спасибо, дед, спасибо.
Курение есть вредная, легкомысленная привычка.
На пари рисовал Молотова за десять секунд. Причем рисовал с завязанными глазами. Потом Молотова сняли.
Это был некий симбиоз коммунизма и варварства.
Намерена вроде бы издавать коммунистический еженедельник.
Вот и напишите
Пошли, сказал Быковер, надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись…
Ошибайся, черт возьми, но будь смелее.
двадцать третьего апреля семьдесят шестого года.
ПЕРВАЯ РЕЦЕНЗИЯ
Еда была общая.
Лева пытался рисовать Хрущева, но тщетно. Черты зажиточного крестьянина оказались ему не по силам.
Раннее утро.
Мы с товарищами посовещались и решили – вы должны отдохнуть. Говорю вам это как предсовнаркома…
Гуревич сказал
Ведь журналистика была нашей единственной профессией.
К сентябрю его должны были освободить. Наконец‑то я уловил самую главную черту в характере моего брата.
Но деньги вы получите.
Только что Ленке передачу отправил… Состояние какое‑то необыкновенное! Надо бы выпить по этому случаю.
Жена берет трубку, звонит «Вася, у меня дома тыща и одна ночь… Зато я теперь свободна.
Такая же история произошла с Брежневым. Физиономия оперного певца не давалась Баранову.
Компромисс двенадцатый «ПАМЯТЬ ГРОЗНОЕ ОРУЖИЕ! В греческой мифологии есть образ Леты, реки забвения.
Единственным любимым занятием.
Довлатова недавно видели около советского посольства.
Авторучки, сигареты и портфели общие.
Прижала ладони к вискам. Книга, шелестя страницами, упала на траву. Буш продолжал
Спят волнистые попугайчики Федя и Клава.
Раскаиваясь в своем легкомыслии, я прошу. А дальше про книжку.
«Выпьешь, думаю, с тобой… Одно расстройство». Я не хотел его огорчать.
Он был неосознанным стихийным экзистенциалистом. Он мог действовать только в пограничных ситуациях.
воды которой уносили пережитые людьми земные страдания.
Я знал человека, всерьез утверждавшего, что он будет абсолютно счастлив, если жилконтора заменит ему фановую трубу.
Теперь его обзоры заканчивались словами
Грузины арестованы?
И тогда Лева с горя превратился в абстракциониста. Стал рисовать цветные пятна, линии и завитушки.
Покайтесь в туманной, загадочной форме.
Просто мы не знали, как это делается в США.
Зарплаты отсутствовали.
Декабрьским утром шестьдесят седьмого года я отослал целую пачку рассказов в журнал Новый мир.
На берегу Леты человек получал жалкую временную иллюзию счастья.
К тому же начал пить и дебоширить. Соседи жаловались на Леву участковому милиционеру
С вечера их клетку накрыли тяжелым платком.
Суетное чувство тревожит меня.
Не стал говорить, что его ребенок забракован. Но Штейн уже был в курсе дела. Юбилейный материал готовишь?
Поживем увидим.
А слухи распространяются быстро.
Приезжай…» А муж и говорит «Я ему приеду… Я ему, пидору, глаз выколю…» Тут и жена отключилась.
Напишите Кэбину.
Но отношения вконец испортились.
Карьеру делать – лишь в тюрьме. За жизнь бороться – только на краю пропасти… Наконец его освободили.
Откровенно говоря, я не питал иллюзий.
Дома все было очень просто.
Ага, подумают, возомнил себя непризнанным гением!
Пытаюсь. Хочешь нас прославить? Видишь ли, говорю, тут нужна рабоче‑крестьянская семья.
– Пьет, дебоширит, занимается каким‑то абстрактным цинизмом…
Цуриков молчал. – Вы меня поняли, Феликс Эдмундович? – Понял, – ответил Цуриков, глупо ухмыляясь.
А вам приходилось каяться?
Вот они и думают, что продолжается ночь.
Сколько угодно.
Все это меня удивило.
Запечатал, отослал и все.
Как известно, вражда это бывшая дружба.
Отдел театра и кино вела у нас супружеская пара Лисовских.
Грузины пьют коньяк в буфете.
Дальше я вынужден повторяться. Тетка позвонила Юрию Герману.
Там был обком, который все знал.
Это мое обычное состояние.
Хорошо им живется в неволе.
Толя и Рита.
А вы интеллигенты… Жаль. А я уже стих написал в такси. Конец такой На фабриках, в жерлах забоев,
И тоже с концами… Ужас, сказала Белла. Еще не такое бывает, сказал Жбанков, давайте выпьем!
Его наивный разум. лишенный опыта и воспоминаний. делал человека игрушкой в руках судьбы.
Денег я не получил.
Он явно забыл текст. Хуриев подошел к сцене и громко зашептал – Делайте что хотите…
Даже мы с Баскиным испытывали взаимное раздражение.
Новый мир тогда был очень популярен.
В том, что я готовил покушение на Уборевича.
В результате Лева эмигрировал, сел за баранку и успокоился. В свободные минуты он изображает Рейгана на лошади.
На дальних планетах иных Четыреста тысяч героев, И первенец мой среди них! Я сказал
О конкуренции я просто не думал.
А дальше свет невыносимо щедрый, Как сладкое, горячее вино… Уже душистым, раскаленным ветром
Вот и закончена книга, плохая, хорошая.
Брата взяли чернорабочим на студию документальных фильмов. Через два месяца он работал звукооператором.
К счастью, в этот момент Уборевича арестовали.
В этом-то и дело, что нет!
Какой же это первенец? У тебя есть взрослая дочь. От первого брака. А, говорю, тогда нормально.
В нем сотрудничали лучшие московские прозаики.
Баня готова, сказала Эви. Это что же, раздеваться? встревоженно спросил Жбанков, поправляя галстук.
Он считал меня бесхарактерным, вялым интеллигентом.
Но испокон века против течения Леты движется многоводная и неиссякаемая река человеческой памяти…
За покушение на Блюхера, если не ошибаюсь.
Дерево не может быть плохим или хорошим.
Еселевский был в Киеве преподавателем марксизма‑ленинизма. Защитил кандидатскую диссертацию.
– А чего мне хотеть? – таким же громким шепотом выговорил Цуриков. – Если память дырявая стала…
Штейн подумал и вдруг сказал Значит, антисемитизм все‑таки существует? Похоже на то.
Разумеется, мы знали, что в Америке существует конкуренция.
А Блюхера за покушение на Якира.
Толя был инфантильным, капризным, начитанным мальчиком с хорошим английским.
У любой газеты было помещение, штат и соответствующее оборудование.
Таллиннская эпопея завершилась.
В нем печатался Солженицын.
Расти, моя корявая сосенка!
Сознание мое опалено… Женщина молчала. Ее лицо выражало смятение и ужас.
Как это могло появиться у нас? У нас в стране, где, казалось бы… Я перебил его
А через полгода – начальником отдела снабжения. Примерно в эти же дни меня окончательно уволили с работы.
Я выслушал сотни, тысячи откликов на мои рассказы.
Зашел к руководителю Второго творческого объединения Дмитрию Молдавскому.
Рита обладала волевым и напористым характером.
Я уезжал в красивом ореоле политических гонений.
В стране, где основного мертвеца еще не похоронили… Само название которой лживо…
В городе Тарту открылся третий Республиканский слет бывших узников фашистских концентрационных лагерей.
– Делайте что хотите, – громче повторил замполит, – а службу я не брошу…
Да не бывать тебе корабельною мачтой!
Я думал, что ответа вообще не последует.
А я его прямолинейным, ограниченным тираном.
Какие-то люди украдкой жали мне руки
Естественно, сказала Белла. Ногу, говорю, можешь отстегнуть. Какую ногу? Деревянную.
Готовился стать доктором наук. Как‑то раз он познакомился с болгарским ученым.
Все необходимое предоставлялось государством.
Но это касалось производства автомобилей, ботинок, сигар.
Их лица одновременно праздничны и суровы.
Ты не один, старик!
Как ни странно, их брак получился удачным.
Я сочинял рассказы и жил на мамину пенсию…
По‑твоему, все ложь! Ложь в моей журналистике и в твоих паршивых стишках!
– Ясно, – сказал Цуриков, – не брошу… Ленин перебил его – Главное достояние революции – люди.
Меня просто не заметят.
Что? закричал Жбанков. Потом он нагнулся и высоко задрал обе штанины.
Что-то должно было случиться.
Словом, а не делом отвечаю я тем, кто замучил меня.
Мы же хотели выпускать демократическую независимую газету.
Начиная с типографии и кончая шариковыми авторучками.
Тот пригласил его на конференцию в Софию. Однако визы Еселевскому не дали.
Беречь их – дело архиважное… Так что собирайтесь, и в Крым, батенька, в Крым!
Словом, а не делом!
Хотя Рита была старше мужа лет на двадцать.
И вот я получаю большой маркированный конверт.
Дома был цензор.
(Если ужас может быть пылким и радостным чувством.) Затем, опустив глаза, женщина тихо проговорила
Где ты видел эстонца в космосе? Это же метафора. Метафора… У лжи десятки таких подпольных кличек!
Когда тетка заболела и умерла, в ее бумагах нашли портрет сероглазого обаятельного мужчины.
Начал ему объяснять, как и что, Молдавский рассеянно улыбался.
И никогда, ни в единой, самой убогой, самой фантастической петербургской компании меня не объявляли гением.
На груди у каждого скромный маленький значок красный треугольник и силуэт голубки.
То есть участвовать в культурной жизни.
Это был заместитель Кирова – Александр Иванович Угаров. Он напоминал моего брата.
В нем мои слегка помятые рассказы.
– Рано, Владимир Ильич, рано… Вот покончим с меньшевиками, обезглавим буржуазную кобру…
Было окошко, где вы регулярно получали зарплату.
Я с юности знал ее по Ленинграду.
Я даже хочу принести благодарность этим таинственным силам.
Можно подумать, один ты честный. А кто целую повесть написал о БАМе? Кто прославлял чекиста Тимофеева?
При этом, чем хуже складывались обстоятельства и русской газете, тем успешнее шли мои дела в американской литературе.
Хоть и выглядел значительно моложе. Боря и раньше знал, кто его отец. Сейчас на эту тему заговорили открыто.
Его могучие голубоватые икры были стянуты пестрыми немодными резинками.
Но скоро там, где жидкие березы, Прильнувши к окнам, сухо шелестят, Венцом червонным заплетутся розы,
Вдруг я заметил, что он меня рисует.
К ним прилагается рецензия знаменитой Инны Соловьевой.
нерасторжимые эмблемы пролитой крови и мира.
Ходили слухи, что я героически нес крамольный транспарант от Мустамяэ до здания цека.
– Не кобру, а гидру, – подсказал Хуриев. – Один черт, – махнул рукой Дзержинский.
Было начальство, которое давало руководящие указания.
Брошу я это дело. Увидишь, брошу… Тогда и не упрекай других. Не сердись.
В апреле со мной подписали договор на книгу.
Даже когда объявляли таковыми Горецкого и Харитоненко.
Видимо, не хотели посылать за границу еврея. У Еселевского первый раз в жизни испортилось настроение. Он сказал
Я в футбол до сих пор играю, не унимался Жбанков.
Ведь мне оказана большая честь пострадать за свою единственную любовь!
Просвещать наших многострадальных соотечественников.
Брат мог попытаться отыскать своих родственников. Однако не захотел. Он сказал
И довольно похоже.
В пять утра меня разбудил телефонный звонок.
Как-то мы завтракали с Лисовскими в пиццерии.
И далее короткое заключение отдела прозы.
Они собираются группами в просторных холлах театра «Ванемуйне». Приветствия, объятия, взволнованная речь…
Бодрый голос спросил
Пропагандировать серьезное искусство.
Вам оставалось только писать.
Вы из русской газеты?
Гита вышла позвонить.
– У меня есть ты, и больше никого… Потом задумался и добавил – Как странно! Я – наполовину русский.
Черт, настроение испортил… Будь здоров. Теппе встретил меня на пороге. Кузина родила из шестой палаты.
А я из полиции.
А кончу я последней записью из Соло на ундервуде
Я понял, что разговаривать с ним бесполезно, и ушел.
У нас там пустырь… Малолетки тренируются… Выйдешь, бывало, с похмелюги… Баня готова, сказала Эви.
Горецкий автор романа, представляющего собой девять листов засвеченной фотобумаги.
Дальше все шло более или менее гладко. Ленин уговаривал, Дзержинский не соглашался.
У вас там пожар!
При этом заранее было известно что именно.
Рассказывает Лазарь Борисович Слапак. инженер‑конструктор
Ты – наполовину еврей. Но оба любим водку с пивом… В семьдесят девятом году я решил эмигрировать.
Бороться за чистоту русского языка.
Воспроизвожу наиболее существенные отрывки из этих документов.
Володин говорил потом
И голоса незримо прозвучат… (У нее получилось «говоса».) Буш поднялся с земли. Вы любите Ахматову?
Брат сказал, что не поедет. Он снова начал пить и драться в ресторанах. Ему грозило увольнение с работы.
Вот данные. Сама эстонка, водитель автокары. Муж токарь на судостроительном заводе, русский, член КПСС.
Английского мы не знали.
В редакции газеты.
Толя вдруг покраснел и спрашивает
Качество цитируемых материалов на совести авторов.
Несколько раз Цуриков сильно повысил голос. Затем на сцену вышел Тимофей.
Знаете, я все понимаю.
Сначала я находился в лагере для военнопленных.
О РАССКАЗАХ С. ДОВЛАТОВА
Ребенок в пределах нормы. Слава богу, кажется, подходит. Позвоню на всякий случай. Туронок сказал
За исключением Вили Мокера, который объяснялся не без помощи жестов.
– Ах вот как?! Тогда я уеду в Америку! И уехал. На Западе Еселевский окончательно разочаровался в марксизме.
Срочно приезжайте к месту происшествия.
Мы оказались в предбаннике. На стенах висели экзотические плакаты. Девушки исчезли за ширмой.
Кожаный пиджак лейтенанта Рогачева напоминал чекистскую тужурку.
Самое большое несчастье моей жизни гибель Анны Карениной!
Этого еще не хватало!..
За антифашистскую пропаганду и организацию побегов был переведен в Штутгоф… Мы узнавали своих по глазам.
Я думаю, он мог жить только в неволе. На свободе он распускался и даже заболевал. Я сказал ему в последний раз
Вот и отлично. Договоритесь, чтобы ребенка назвали Лембитом.
Часть вторая.
Я натянул брюки и побежал к Эрику.
То, что эти жулики в цека, понимаю.
Тот уже все знал.
Я знаю все ее стихи наизусть, ответила женщина. Какое совпадение! Я тоже… А цветы? Вы любите цветы?
И, как неизменно добавлял Эрик Баскин, рассказывать миру правду о тоталитаризме.
О здешней газетной технологии не имели представления.
Невидимая газета
Главное же действующее лицо наиболее зрелого романа Харитоненко презерватив.
– Уедем. Он реагировал вяло и грустно – Все это не для меня. Ведь надо ходить по инстанциям.
по одному движению рук, по неуловимой улыбке… Человек не ощущает себя жертвой. если рядом товарищи. братья…
Он был в костюме и даже при галстуке.
Генрих Францевич, взмолился я, кто же назовет своего ребенка Лембитом! Уж очень старомодно.
Эти небольшие рассказы читаешь с каким-то двойным интересом.
Это правда, что вы ухаживали за моей женой?
И вдруг такое отношение.
Из фольклора… Пусть назовут. Какая им разница?!
А выступал не то за легализацию бриджа, не то за освобождение штангиста Мейуса, который из ревности придушил свою жену.
ПРЕДИСЛОВИЕ
То, что бездарные, понимаю.
Мало того, успел побриться, старый щеголь.
– К Врангелю, что ли? – спрашивал жених и хватался за несуществующий маузер. Из зала кричали
Я мягко ответил
Ну, Серж, понеслась душа в рай! бормотал Жбанков. Он разделся быстро, по‑солдатски.
Слет продолжался два дня. Два дня воспоминаний. дружбы. верности пережитому. Делегаты и гости разъехались.
Надо всех уверять, что ты еврей… Мне неудобно… Вот если бы с похмелья – раз, и ты на Капитолийском холме…
Лембит хорошо, мужественно и символично звучит… В юбилейном номере это будет смотреться.
Тринадцать лет назад я взялся за перо.
Пятый год я разгуливаю вверх ногами.
Но это было за год до вашего рождения.
– Шнырь, заходи с червей! Тащи ее в койку! Докажи, что у тебя в штанах еще кудахчет!..
У лифта нам встретился Мокер.
Интерес вызывает личная авторская нота, тот характер отношения к жизни, в котором преобладает стыд.
Позже мы убедимся, что Америка не рай.
Кроме того, подозревали, что вся затея эта стоит немалых денег.
Я убедился, что все бесполезно.
То, что у них фальшивые бумаги, понимаю.
Ему уже тоже позвонили.
Это моя свабость!.. А птицы? Что вы скажете о птицах? Буш кинул взгляд на черных лебедей, помедлил и сказал
Начал публиковать в эмигрантских газетах запальчивые статьи. Но затем он разочаровался и в эмигрантских газетах.
В аэропорту мой брат заплакал. Видно, он постарел. Кроме того, уезжать всегда гораздо легче, чем оставаться…
Вы могли бы назвать своего ребенка Бовой? Или Микулой? Не занимайтесь демагогией. Вам дано задание.
Лебедева гневно топала ногой, одергивала бархатное платье. И вновь подступала к Тимофею
Купил билет до Ленинграда.
пополнив драгоценный и вечный архив человеческой памяти.
И это будет нашим главным открытием.
Дроздов жил в соседнем крыле.
С того дня, как мы перелетели через океан.
Статьи они писали быстро и талантливо.
Остался в просторных сатиновых трусах. На груди его синела пороховая татуировка.
То, что Ленфильм вам не заплатил, понимаю.
Перед отъездом написал Кэбину.
Написал роман, семь повестей и четыреста коротких вещей.
К среде материал должен быть готов. Откажутся назвать Лембитом посулите им денег. Сколько?
И вообще, поинтересовался Баскин, кто нам даст разрешение?
Мы решили для быстроты пройти через крышу.
Ах, чайка ли за облаком кружится, Малиновки ли носятся вокруг… О незнакомка! Я хочу быть птицей,
Четвертый год я живу в Нью‑Йорке. Четвертый год шлю посылки в Ленинград.
Если верить, что земля действительно круглая.
Я одного понять не в силах.
Мы ведь даже гражданства не имеем.
Бутылка с рюмкой, женский профиль и червовый туз.
и мы вслед за ними произносим торжественно и сурово, как предостережение.
– Загубил ты мои лучшие годы! Бросил ты меня одну, как во поле рябину!.. Но публика сочувствовала Тимофею.
Лева открыл нам сонный, в майке и трусах.
Первому секретарю цека КП Эстонии
На ощупь побольше, чем Гоголь!
Беспощадный дар наблюдательности вооружает писателя сильным биноклем малое он различает до подробностей, большое не заслоняет его горизонтов.
И вдруг приходит бандероль – оттуда. Я вскрыл ее на почте.
Отделом юмора заведовал Соколовский.
Телефон он ночью выключает.
Мы убедимся, что свобода равно благосклонна к дурному и хорошему.
Куда вы его тащите?
В ней лежала голубая трикотажная фуфайка с эмблемой олимпийских игр.
Выходит, каждый поц может издавать газету?
Мы это наше безумное семейство, где каждый вечно прав.
клятву и заповедь мира „Никто не забыт и. ничто не забыто!”» В Тарту мы приехали рано утром.
от корреспондента Советской Эстонии
Ему оставалось только сесть за баранку… Что касается Перцовича, то он и в Москве был шофером.
зашумела Марина.
Чтобы клевать зерно из ваших рук… Вы поэт? спросила женщина.
Жбанков всю дорогу ремонтировал фотоаппарат.
Бессовестные!
Программным видится у автора демонстративный, чуть заносчивый отказ от выводов, от морали.
И еще – тяжелый металлический штопор усовершенствованной конструкции.
С. Довлатова
Одно мне кажется совершенно непонятным!
Он и так работает круглые сутки.
А посредине надпись славянской вязью «Вот что меня сгубило!» Пошли, говорю.
Рублей двадцать пять. Фотографа я пришлю. Как фамилия новорожденного? Кузин. Шестая палата.
А что, если мы начнем подрывать устои капитализма?
В конце семьдесят девятого года мы дружно эмигрировали.
Из зала доносилось – Ишь как шерудит, профура! Видит, что ее свеча догорает… Другие возражали
Один из самых ярких людей в эмиграции.
Я задумался – что было у меня в жизни самого дорогого?
Уважаемый Иван Густавович!
Вчера явился около трех часов ночи.
В ход пошли канцелярские скрепки, изоляционная лента, маленький осколок зеркала…
Даже тень ее кажется принудит Довлатова замкнуться, ощетиниться.
Под ее лучами одинаково быстро расцветают гладиолусы и марихуана.
Я убежден, что мы с Гоголем обладаем равными авторскими правами.
Вернее сегодня.
– Не пугайте артистку, козлы! Дайте сеансу набраться!
Но Мокер, как выяснилось, располагал подробной информацией.
И понял четыре куска рафинада, японские сигареты «Хи лайт», голубая фуфайка да еще вот этот штопор…
Решаюсь обратиться к вам в связи с личным делом, исключительно важным для меня.
Хотя атмосфера взаимной правоты не очень-то располагает к совместным действиям.
Лембит Кузин. Прекрасно звучит. Действуйте. Я спросил у Теппе Как найти отца? А вон.
Пишу кое‑что между строк, застенчиво ответил Буш… День остывал. Тени лип становились длиннее.
И на вопросы отвечал без запинки
Но мы уже спускались вниз.
Дорога в новую квартиру
Вот его суть.
То, что эти мошенники осмелились не угостить вас коньяком!..
Писал он с необычайной легкостью и мастерством.
Обязанности разные.
Все это мы узнаем позже.
Таким образом, в жизни его мало что изменилось. Правда, зарабатывать он стал гораздо больше.
Затем распахнулась дверь сарая и опер Борташевич крикнул – Судебный конвой, на выход!
С тесяча девятьсяот шестьдесят пятого года я занимаюсь журналистикой.
Дроздов застегивал на ходу брезентовую куртку.
В тесной, стилизованной под избу коробке было нестерпимо жарко. Термометр показывал девяносто градусов.
Специального разрешения не требуется.
А я вдруг подумал надо уезжать из Ленинграда.
Сначала хотели послать Малкиэля, но Жбанков запротестовал Я, между прочим, фронтовик, имейте совесть!
Решили ловить такси.
В ясный солнечный полдень около кирпичного дома на улице Чкалова затормозил грузовой автомобиль.
ВЕРТИКАЛЬНЫЙ ГОРОД
Как минимум, одним неотъемлемым правом.
Под окнами сидит на газоне. Я спустился вниз. Але, говорю, вы Кузин?
У нас были разнообразные претензии к советской власти.
А тогда я был наивным младенцем.
Мы просто регистрируем нашу корпорацию, и все.
Чаще всего это были стихотворные фельетоны.
Правом обнародовать написанное.
До метро от нас больше километра.
Вода утрачивала блеск. В кустах бродили сумерки. Хотите кофе? предложила женщина.
Любченко, Гусев, Корались, получите оружие! Сержант Лахно – бегом за документами!..
С шестьдесят восьмого член Союза.
Раскаленные доски пришлось окатить холодной водой.
Или миниатюры примерно такого содержания
Шофер, оглядевшись, достал папиросы. К нему подбежала молодая женщина, заговорила быстро и виновато.
Машину удалось поймать только возле Квинс-бульвара.
Мать страдала от бедности и хамства.
Редактор Туронок пытался настаивать Там собираются узники, а вовсе не фронтовики.
Я следовал принципу обратной логики.
Трещит на улице мороз,
Четверо конвойных потянулись к выходу. – Извиняюсь, – сказал Борташевич.
Таллинн называют искусственным, кукольным, бутафорским.
Кузин‑то Кузин, сказал он, а что толку?! Видимо, настрой у товарища Кузина был философский.
Подъехали к редакции минут через сорок.
Снежинки белые летают,
По дороге водителю нужно было заправиться.
То есть правом бессмертия или неудачи.
Затем снимаем недорогое помещение в Манхеттене.
– Давайте в темпе, – прервал ее шофер. – Буквально три минуты! Женщина исчезла в подъезде.
Замерзли уши, мерзнет нос.
С лета семьдесят третьего года корреспондент Советской Эстонии.
– Продолжайте, – махнул рукой Хуриев. Представление шло к финальной сцене.
Я жил там и знаю, что все это настоящее.
На девушках были яркие современные купальники, по две узеньких волнующих тряпицы.
Жена единственная христианка в басурманской семье ненавидела антисемитизм.
Разрешите, говорю, вас поздравить. Ваш ребенок оказался четыреста тысячным жителем нашего города.
Впрочем, сама демонстративность авторского невмешательства, акцентированность его молчания становится формой присутствия, системой безжалостного зрения.
Замерзло все.
Как будто я не узник! возвысил голос Жбанков. Вытрезвитель не считается, едко заметил редактор.
Значит, для Таллинна естественно быть чуточку искусственным.
Заказываем русскую наборную машину.
То, что плохо у нас, должно быть замечательно в Америке.
Мой дом совсем близко. Извините, поинтересовался Буш, а колбасы у вас нет? В ответ прозвучало
А деньги тают
Эстонскую культуру называют внешней.
Чемоданчик был спрятан до лучших времен. Феликс Дзержинский остался на боевом посту.
Крамольные взгляды дочери были незначительной частью ее полного отрицания мира.
В сентябре семьдесят третьего года я представил в издательство Ээсти раамат сборник под общим названием Городские рассказы.
Невдалеке среди листвы темнел высокий памятник. У постамента хлопотали фиолетовые голуби.
Там цензура и портвейн, здесь свобода и коньяк.
Да и такси здесь у него было собственное… Вот идет хозяин фотоателье Евсей Рубинчик.
Жбанков не уступал. В резерве у него имелось действенное средство.
Сам я из редакции. Хочу написать о вашей семье. Чего писать‑то? Ну, о вашей жизни…
Правила знаете? улыбнулась Белла. Металлические вещи нужно снять. Может быть ожог…
Дешевых типографий в Нью-Йорке сколько угодно.
Я жаловался, что меня не печатают.
У меня есть все, что нужно одинокому сердцу… Три недели я прожил у Буша с Галиной.
Технология в Штатах более современная, а значит простая.
Кроме журналистов в редакции постоянно находились самые загадочные личности.
Книга была положительно отрецензирована, со мной заключили договор.
У подъезда стояли два красных фургона.
А что, живем неплохо… Трудимся, как положено… Расширяем свой кругозор… Пользуемся авторитетом…
Женщина вернулась, на этот раз – с чемоданом. – Уже несут.
Последний год в Союзе был довольно оживленным.
Америка была для нас идеей рая.
А ругают внешнюю культуру, я думаю, именно потому, что ее так заметно не хватает гостям эстонской столицы.
Купеческая дочь забыла о своих притязаниях… Хуриев отыскал меня глазами и с удовлетворением кивнул.
Если Мишу явно притесняли, он намекал, что запьет. Он не говорил об этом прямо. Он только спрашивал
Вместо цинковых клише используются фотостаты.
Надо бы куда‑то зайти, побеседовать. В смысле поддать? оживился Кузин.
К нам тянулись все обездоленные, праздные, разочарованные, запутавшиеся люди.
Рядом курили пожарные в шлемах и болотных сапогах.
Девять лет назад он купил свое предприятие. С тех пор выплачивает долги.
Хочется еще сказать о блеске стиля, о некотором щегольстве резкостью, о легкой браваде в обнаружении прямого знакомства автора с уникальным жизненным материалом, для других невероятным и пугающим.
В Эстонии нарядные дети.
Поскольку рай это, в сущности, то, чего мы лишены.
Какие вещи? спросил Жбанков. Шпильки, заколки, булавки… А зубы? спросил Жбанков.
Это был высокий человек с гранитным подбородком и детскими невинными ресницами.
В первом ряду довольно щурился майор Амосов. Наконец Владимир Ильич шагнул к микрофону.
Вместо свинцового набора компьютерные машины.
Впереди, обняв громадную, набитую слежавшейся землей кастрюлю, шел режиссер Малиновский.
Это были странные, наполненные безумием дни. Утро начиналось с тихого, взволнованного пения.
К началу семьдесят пятого года она прошла все инстанции, была набрана и одобрена в цека КПЭ.
Жена уволилась еще раньше, нагрубив чиновнику-антисемиту с подозрительной фамилией Миркин.
Тем более что рабочий день у нас, как правило, заканчивался выпивкой.
Несколько секунд он молчал. Затем его лицо озарилось светом исторического предвидения.
В Эстонии нет бездомных собак.
Живо поднялся с газона, отряхнул колени. Мы направились в «Космос», сели у окна. Зал еще не был переполнен.
В Союзе меня не печатали.
За что же моя рядовая, честная, единственная склонность подавляется бесчисленными органами, лицами, институтами великого государства??
Лицо его слабо белело в зарослях фикуса. Режиссер устал.
Одновременно готовилось издание небольшой детской повести.
Далее Мокер засыпал нас терминами айбиэм, процессор, селектрик-композер…
Возле нашего подъезда бродили загадочные личности.
– Кто это?! – воскликнул Гурин. – Кто это?! Из темноты глядели на вождя худые, бледные физиономии. – Кто это?
Под ногами извивались черные блестящие шланги.
Зубы можно оставить, улыбнулась Белла и добавила Расскажите еще что‑нибудь. Это в момент.
Заходил эстрадник Беленький, который так и не смог получить работу.
В Эстонии можно увидеть такелажников, пьющих шерри-бренди из крошечных рюмок.
Дочка бросила школу.
Денег восемь рублей, сказал Кузин, плюс живая бутылка отравы.
Я должен это понять.
Чьи это счастливые юные лица? Чьи это веселые блестящие глаза? Неужели это молодежь семидесятых?..
Значит, тут я превращусь в Арта Бухвальда.
Зато успел пристраститься к марихуане.
Трудно выразить, как много значит для начинающего автора первая книга.
Галина мальчишеским тенором выводила Эх, истомилась, устала я, Ночью и днем… Только о нем…
Почему я отправился именно в Таллинн?
Не буду утруждать себя композицией.
Он достал из портфеля бутылку кубинского рома. Замаскировал оконной портьерой.
Наше уважание к Мокеру росло.
Два пролета он тащил эмалированную кастрюлю на вытянутых руках. Затем обнял, прижал ее к груди.
Мы боялись выпускать ее из дома.
Почему не в Москву?
В голосе артиста зазвенели романтические нотки. Речь его была окрашена неподдельным волнением.
Он продолжал
Оставшиеся деньги уходят на приобретение современной техники. Десятый год Евсей питается макаронами.
Заезжал на споем радиофицированном такси бывший фарцовщик Акула.
Ее возлюбленный откликался низким, простуженным баритоном Эх, утону ль я в Северной Двине,
Ведь я ждал ее более десяти лет.
А что, касса взаимопомощи еще открыта? Это означало, что Миша намерен раздобыть денег.
Возле двери стоял полицейский.
Но в то же время на рассказах Довлатова лежит особый узнаваемый лоск прозы для своих.
Я расскажу, как один свадьбу в дерьме утопил… Девушки испуганно притихли.
Чуть позже – к животу. Наконец, утопая в листве, Малиновский изящно подумал
Он жестикулировал. Его сильная, покрытая татуировкой кисть указывала в небо.
Возьмем для понта граммов триста? И пива, говорю, если холодное…
Рассказывал о ночных похождениях в Гарлеме и Бронксе.
Почему не в Киев, где у меня есть влиятельные друзья?..
Например, он говорил
К нему мы и обратились.
«Ну прямо Христос в Гефсиманском саду!» Следом двое мужчин энергично тащили комод.
– Неужели это те, ради кого мы возводили баррикады? Неужели это славные внуки революции?..
Рукописи были отклонены.
Разумные мотивы отсутствовали.
Дружок мой на ассенизационном грузовике работал. Выгребал это самое дело.
Что же касается устоев, то их веками подрывают десятки экстремистских газет.
Америка любит сильных, мужественных и хладнокровных.
Была попутная машина.
И все-таки это письмо меня обнадежило.
И вот оба сборника один из них совершенно готовый к печати, запрещены.
Мы заказали триста граммов водки, два салата и по котлете. Нарезик копченый желаете? спросил официант.
Мы говорили, уезжая Я выбрал свободу!  При этом наши глаза взволнованно блестели.
Руководил майор Кузьменко, брюнет лет сорока в застиранной офицерской гимнастерке.
Ведь главное для меня написать что-то стоящее.
А может, сгину как‑нибудь иначе… Страна не зарыдает обо мне, Но обо мне товарищи заплачут…
Не волнуйтесь, ребята.
Отдохнешь! реагировал Кузин. В зале было пустынно. На возвышении расположились четверо музыкантов.
Сначала неуверенно засмеялись в первом ряду. Через секунду хохотали все.
Студент Гена Лосик прислушивался к его указаниям. – Вывешивай! Я говорю – вывешивай! Теперь – на ход!
Дела мои зашли в тупик.
Пожар ликвидирован.
Вот уже год я занимаюсь каратэ.
Если газета легальная, то все остальное не имеет значения.
Ибо свободу мы понимали как абсолютное и неоспоримое благо.
Сумбурно, длинно и невнятно попытаюсь изложить свою творческую биографию.
Рояль, гитара, контрабас и ударные. Дубовые пюпитры были украшены лирами из жести.
Потом меня неожиданно забрали и отвезли в Каляевский спецприемник.
Долги, семейные неурядицы, чувство безнадежности.
Под сиденьем у меня хранится браунинг.
Тем более что мы намерены придерживаться консервативной линии.
Я говорю – на ход! Спокойно! М‑мм, нога! Ага, торцом! Чуть‑чуть левее! Боком! Стоп!..
Как нечто обратное тоталитарной зоне.
Дело в том, что месяца три назад я передал часть моих рукописей некоему В. Котельникову.
Десятый год таскает он армейские ботинки на литой резине. Десятый год его жена мечтает побывать в кино.
В кармане нож.
А если не удастся, то пропить казенный импортный фотоувеличитель. Как правило, ему уступали.
Мы должны рассказать американцам правду о тоталитаризме, ввернул Эрик Баскин.
Мы выехали около часу дня.
Гитарист украдкой вытер ботинки носовым платком. Затем подошел к микрофону и объявил
В общем хоре слышался бас майора Амосова. Тонко вскрикивала Лебедева.
Комод был шире лестничной площадки. Вынесли его чудом. Майор подмигнул Лосику и сказал
Случалось, они по утрам танцевали на кухне. При этом каждый напевал что‑то свое. За чаем Галина объявляла
Мои нервы превратились в стальные тросы.
Вам повезло, что напротив бордель.
А здесь . беспощадный дар наблюдательности., . уникальный жизненный материал. .
– Принцип «Не хочешь – заставим!» Высказывался он немного загадочно.
Мне все равно, какой линии придерживаться, объявил Дроздов.
Как-то останавливают меня двое черных.
Это будут приключения моих рукописей.
с которым не был достаточно хорошо знаком.
Двадцать шесть рублей в кармане, журналистское удостоверение, авторучка.
А деньги? спросил я.
Что-то говорят по-своему.
Тем не менее запивал он часто. Сама мысль о запое была его предвестием…
Мокер не смутился
Шофер, не оборачиваясь, посмотрел в сияющее круглое зеркальце. – Пока ложите так, – сказал он.
Я обвинялся в тунеядстве, притонодержательстве и распространении нелегальной литературы.