rhasspy/piper-checkpoints huggingface dataset:
Одна такая ехидна, как молодой Воеводин, вместе со своим кретином‑папашей заслуживает внимания всех тех старых дураков, которые занимаются славистикой в американских университетах…»
Тогда Сагаловского называют циником, штукарем, безответственным критиканом и даже – антисемитом. Это – глупо.
– Вы можете хохотать, – застенчиво произнес Лейбович, – но я скажу. Мне кажется, еще не все потеряно…
Старайтесь не давать ему повода для хамства. Не сосредоточивайтесь целиком на еврейской теме. Началась лекция.
Вена была промежуточным этапом между Ленинградом и Америкой.
Может быть, на эти странички клюнет какой‑нибудь университет и пригласит меня.
Спрашивается, кто придумал все еврейские анекдоты? Вот именно… Сагаловский это знает.
Допустим, хороший поэт неожиданно выпускает том беллетристики.
Вертолет поднялся над землей. Тень от него становилась все прозрачнее.
Еврей возвращает российской словесности забытые преференции – легкость, изящество, тотальный юмор.
«Володя Марамзин обиделся на то, что я в силу своего легкомыслия дал разрешение журналу двадцать два опубликовать свое частное письмо редактору.
– Бонжур, месье, – приветливо сказал швейцар у входа. – Здравствуй, товарищ, – ответил филолог.
Доставалось от него и нашим современникам
Как правило, эта беллетристика гораздо хуже, чем можно было ожидать.
Лосев говорил об Америке. О свободе. О своих американских впечатлениях. Про евреев – ни звука. В конце он сказал
И мы глядели ему вслед, пока он не скрылся за бараками. Мищука освободили через три года, по звонку.
Таким же способом – представьте – написан «Домик в Коломне». И тем более – «Граф Нулин».
И тут же подарил швейцару золотые часы с монограммой.
Наверное, такое расстояние можно одолеть лишь в два прыжка. Наконец мы получили американские документы.
Я написал, что все русские журналы за рубежом отражают не подлинную жизнь какой‑то части русской интеллигенции, а ее вторичную, искусственную, потустороннюю жизнь.
Семь часов над океаном показались мне вечностью. Слишком мало интересного в пространстве как таковом.
Француз улыбнулся и не без колебаний преподнес в ответ зеленый талончик метрополитена. Красноперов прослезился.
Через множество поколений Сагаловский восходит к рассказчикам неандертальской эпохи.
Окунувшись в холодную пучину зеркал, друзья направились к широкой мраморной лестнице.
– Мы с женой купили дом. Сначала в этом доме было как‑то неуютно. И вдруг на территории стал появляться зайчик.
Самолет был американской территорией. Бортпроводницы держались независимо.
Пятнадцатилетний период между этими двумя событиями, ознаменовавшийся сложными культурными процессами, принято называть «хрущевской» или, с некоторой долей иронии – «кукурузной оттепелью», поскольку нововведения в общественной жизни Никита Хрущев сопровождал усиленной пропагандой выращивания кукурузы.
И наоборот, книга стихов хорошего прозаика всегда гораздо лучше, чем ожидалось. Семья – не ячейка государства.
Ковровая дорожка вывела их под своды центрального зала. В полумраке белели столы.
Покрышев к этому времени умер. О его смерти писали газеты. В аэропорт Мищука не допустили. Помешала судимость.
Он вспрыгивал на крыльцо. Бегал под окнами. Брал оставленную для него морковку…
Которым за байки и юмор разрешали не охотиться, а позднее не трудиться… Двадцать лет я проработал редактором.
Тени прятались в изгибах лепных карнизов.
Вдруг из последнего ряда донесся звонкий от сарказма голос – Что же было потом с этим зайчиком?
Семья – это государство и есть. Борьба за власть, экономические, творческие и культурные проблемы.
Он работал механиком в НИИ, женился, забыл блатной язык. Играл на мандолине, пил, старел и редко думал о будущем…
В аэропорту имени Кеннеди нас поджидали друзья. Известный фотограф Кулаков с женой и сыном.
Небось подстрелили и съели?!
Вышеуказанный период привлекает к себе внимание как в Союзе, так и на Западе, но при этом отношение к нему в кругах интеллигенции, а также среди критиков и историков литературы – далеко не однозначно.
Сагаловский – единственная награда за мои труды. Я его обнаружил. Вернее, он написал мне письмо.
Плечи женщин, манжеты кавалеров, глаза негритянских джазистов сверкали в темноте, утвердив ее и опровергнув.
Когда я читаю журналы, у меня создается впечатление, что вся нынешняя эмиграция (за исключением Бродского) не имеет собственной жизни, что вся она расположилась под дверью эссесээр и там, под запертой дверью, сыто хрюкает, скрежещет зубами, пророчествует, спорит, иронизирует по поводу чужой жизни, той, которая осталась в прошлом, той, которая проходит без их участия.
Поздоровавшись, они сразу начали ругать Америку.
А Дима Маркони разбился под Углегорском. Среди обломков его машины нашли пудовую канистру белужьей икры…
Эксплуатация, мечты о свободе, революционные настроения. И тому подобное. Все это и есть семья. Ленин произносил
Когда «Новый американец» окончательно превратился в еврейскую газету, там было запрещено упоминать свинину.
– Покупай «тойоту», старик, – говорил Кулаков, – а еще лучше – «фольксваген». Американские машины – дерьмо!..
И там, между прочим, говорилось …Поэты, пусть они и плохи, Необходимы нам, как свет, Поэт всегда – продукт эпохи,
Кларнетист Ред Барни напряженно сверлил тишину. У контрабаса вибрировал Оден Рафф.
Причем даже в материалах на сельскохозяйственные и экономические темы.
«Гавнодушие». По радио сообщили «Сегодня утром температура в Москве достигла двадцати восьми градусов.
При этом (что было наиболее глупо с моей стороны) я так охарактеризовал русские журналы «ожесточенные политики из „Континента“, инженерно‑мещанское самодовольство „Времени и мы“, радостно‑дошкольный инфантилизм „Эха“, стариковская благопристойность „Граней“, старые дураки из „Нового журнала“».
У одних сохранилось в памяти ощущение нарастающего праздника и своего рода «культурной революции», другие восприняли оттепель как эпоху манипулирования на грани дозволенной правды и в рамках не столько смягчившейся, сколько растерявшейся и одряхлевшей цензуры.
Двадцать третье февраля тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Нью‑Йорк Спасибо за письмо от восемьнадцатого. Я рад, что вам как будто по душе мои заметки.
Я спросил – А где Лена и Катя? Кулаков протянул мне записку «Располагайтесь. Мы в Клубе здоровья.
Над барабанами парил Джо Морелло. Сам Чик Ланкастер падал на клавиши рояля.
В этом письме я довольно безответственно осудил все эмигрантские журналы.
Рекомендовалось заменять ее фаршированной щукой. Меттер говорил презираемой им сотруднице
Будем около восьми. Еда в холодильнике. Лена». Мы поехали домой, во Флашинг.
А без продуктов жизни нет… Я понял – это наш человек. Я притащил его в «Новый американец». Я давал ему советы.
Инструмент был чем‑то похож на хозяина. Лакеи скользили по залу, огибая танцующе.
За последние двести лет столь высокая майская температура наблюдалась единственный раз. В прошлом году».
Я тут подготовил еще несколько страниц. Напишите, какое они произведут впечатление. Отвечаю на вопросы.
Результат Марамзин, Максимов и Тарасова разорвали со мной отношения.
– Я тебя выгоню и даже не получу удовольствия. Дело происходило в газете «Новый американец».
Эткинд и Синявский обиделись, почему я не упомянул их как исключения. Самое грустное, что я все это заслужил.
Окружающий горизонтальный пейзаж напоминал изнанку Московского вокзала. Небоскребы отсутствовали.
Рубин и Меттер страшно враждовали. Рубин обвинял Меттера в профнепригодности.
«Кукольник» по‑лагерному – аферист. «Кукла» – афера. «Скокарь» означает – грабитель. «Скок» – грабеж.
Достаточно припомнить тот факт, что в начале шестидесятых годов, в пору триумфальной известности Евтушенко и Вознесенского, ленинградского поэта Иосифа Бродского ни больше ни меньше как судили за тунеядство и выслали в Архангельскую область, не говоря о десятках тех молодых поэтов и прозаиков, чьи литературные попытки властям удалось пресечь без лишнего шума.
Дело было в пивной. Привязался ко мне незнакомый алкаш. – Какой, – спрашивает, – у тебя рост? – Никакого, – говорю.
Друзья заняли столик под вечнозеленым растением из хлорвинила. Сразу же, как тайный помысел, возник гарсон.
(Которые он решительно игнорировал.) Мы вместе начинали. Вместе ушли из газеты. Так что судьба наша – общая…
Мать посмотрела в окно и говорит – Совсем пустая улица… – Это не улица, – возразил Кулаков, – это хайвей.
(Не без оснований.) Я пытался быть миротворцем. Я внушал Рубину – Женя! Необходим компромисс.
Тем более что все упомянутые журналы я читаю с большим интересом, а „Эхо“ просто люблю…»
Друзья заказали филе Россини, сыр Шарье и потроха а‑ля Канн.
(Поскольку этот вопрос мне давно надоел.) Слышу – Значит, ты пидараст?! – Что‑о?!
Ну, кажется, все. Я в тот раз остановился на ужасах лагерной жизни. Не важно, что происходит кругом.
– Что значит – хайвей? – спросила мать. – Большак, – ответил я.
То есть система взаимных уступок ради общего дела. Рубин отвечал – Я знаю, что такое компромисс.
– Ты скаламбурил, – ухмыльнулся пьянчуга, – и я скаламбурил! Понадобился мне железнодорожный билет до Москвы.
Таким образом, в литературоведении наметились две опасные крайности при оценке культурных явлений послесталинской эпохи.
– Сейчас бы молока парного и харьковских галушек, – неуверенно выговорил Дебоширин.
«Небольшой отрывок из моей последней книги я пошлю в „Часть речи“ и нисколько не обижусь, если вы мой отрывок швырнете в корзину.
Важно, как мы себя при этом чувствуем. Поскольку любой из нас есть то, чем себя ощущает.
Мемуарная литература пользуется спросом во всем мире, а у российского читателя, долгие годы насильственно отчуждаемого от собственной истории, жанр воспоминаний вызывает особый, жадный и неутолимый интерес.
Лена занимала первый этаж невысокого кирпичного дома. Кулаков помог нам внести чемодан. Затем сказал
Мой компромисс таков. Меттер приползает на коленях из Джерси‑сити. Моет в редакции полы. Выносит мусор.
Кассы пустые. Праздничный день. Иду к начальнику вокзала. Начальник говорит – Нет у меня билетов. Нету.
Я чувствовал себя лучше, нежели можно было предполагать. У меня началось раздвоение личности.
– Отдыхайте. В Европе уже ночь. А завтра я вам позвоню… И уехал.
Оркестр исполнял «Сентябрь в Париже». Песенку о любви, разлуке и умытых дождем тротуарах. О том, как двое полюбили.
Вообще имейте в виду, что вы как редактор газеты и член редколлегии альманаха можете отвергнуть любой мой материал, и я на вас не обижусь.
При этом увлекают нас не столько частные подробности жизни мемуариста (иной раз сами по себе весьма любопытные), сколько возможность найти в чужом душевном опыте разгадку нашей собственной драмы.
Я, конечно, не ждал, что меня будет встречать делегация американских писателей.
Бегает за кофе. Тогда я его, может, и прощу. Меттер называл Орлова «Толпа из одного человека».
Жизнь превратилась в сюжет. Я хорошо помню, как это случилось. Мое сознание вышло из привычной оболочки.
Только не знают – кого… Друзья подняли фужеры. Коктейль‑сюрприз напоминал об идеалах.
Но выбрать мне трудно, потому что любой кусок даже мне самому кажется вздорным и весьма сомнительным с точки зрения логики и здравого смысла, тем более – вырванный из контекста всей книги.
Сам верхом езжу. В психиатрической больнице содержался некий Муравьев. Он все хотел повеситься.
У Бори Меттера в доме – полный комплект электронного оборудования. Явно не хватает электрического стула.
Я начал думать о себе в третьем лице.
Но Лена приехать в аэропорт, я думаю, могла бы… Мы оказались в пустой квартире.
Здесь, в эмиграции, мы получили доступ к целым напластованиям мемуарной литературы, от записок бывших соратников Ленина и вождей Белой армии до дневников окололитературных дам и всевозможных претенциозных неудачников.
Сенсационной вестью озарял глубины. Окрашивал действительность в локальные и нежные тона.
К тому же и жанр моей книги совершенно неопределим это не рассказы, не эссе, не статьи, не заметки, не письма, во всяком случае – не беллетристика.
На полу в двух комнатах лежали матрасы. Повсюду была разбросана одежда. Мать заглянула в холодильник и говорит
Если советские историки литературы вообще не замечают специфики хрущевской оттепели, изображая развитие нашей литературы как единый и гармоничный процесс от Фадеева и Эренбурга до Белова и Приставкина, то эмигрантские филологи порою склонны вообще отказывать кому бы то ни было из официальных советских поэтов и прозаиков – Евтушенко, Вознесенскому, Абрамову или Трифонову – в крупице творческого дарования, рисуя их исключительно – лицемерами, конформистами и трубадурами режима, то есть, в конечном счете, как это ни парадоксально, совпадая до некоторой степени во взглядах с казенным советским литературоведением.
Когда меня избивали около Ропчинской лесобиржи, сознание действовало почти невозмутимо
Сначала на галстуке. Потом на обувном шнурке. Вещи у него отбирали – ремень, подтяжки, шарф.
Орлова я, как говорится, раскусил. В Меттере же – разочаровался. Это совершенно разные вещи.
– Кого только не встретишь у «Максима», – сказал Дебоширин, – любую знаменитость. Весь цвет Парижа.
– Сыр почти такой же, как у нас… Вдруг я почувствовал безумную усталость. Лег поверх одеяла и закурил.
В «Капитанской дочке» не без сочувствия изображен Пугачев.
Сомневаюсь и в том, что она будет издана после моей смерти, так как, во‑первых, моя манера письма очень мало кому нравится, а во‑вторых, у меня нет физических сил подготовить эту маленькую рукопись, да и просто некому ее оставить…»
В общем потоке современной мемуаристики читатель выделяет те произведения, в которых сочетаются богатый опыт, интеллект, проницательность, способность к обобщениям, а главное – честный, свободный от эгоистического самолюбия подход к событиям.
Вилки ему не полагалось. Ножа – тем более. Даже авторучку он брал в присутствии медсестры.
«Человека избивают сапогами. Он прикрывает ребра и живот.
Контуры действительности расплывались. Кто я и откуда? Что с нами происходит? И чем все это кончится?..
Как‑то раз повстречал Владимира Максимова. Сидит, выпивает… Большие люди Красноперов избегал знаменитостей.
Он пассивен и старается не возбуждать ярость масс… Какие, однако, гнусные физиономии!
Впрочем, Дар и к себе относился без чрезмерного уважения Я уверен, что при жизни издать эту книгу мне не удастся.
Все равно как если бы сейчас положительно обрисовали Берию. Это и есть – «милость к падшим».
Новая жизнь казалась слишком обыденной для значительных перемен. Еще я подумал
Когда‑то, еще будучи аспирантом филфака, он напечатал статью.
И вот однажды приходит доктор. Спрашивает – Ну, как дела, Муравьев? – Ночью голос слышал. – Что же он тебе сказал?
У этого татарина видны свинцовые пломбы…» Кругом происходили жуткие вещи. Люди превращались в зверей.
Дело было лет пятнадцать назад. Судили некоего Лернера.
«…На письмо я вам не ответил по той причине, что не хочу навязывать совершенно лишнюю переписку со мною, хотя мне переписка с вами очень нужна и интересна.
В книге Альтшуллера и Дрыжаковой «Путь отречения» сосуществуют две тенденции – публицистическая и академическая, есть в ней нравственная притязательность, с одной стороны, и, с другой стороны – сдержанный научный анализ богатого фактического материала.
«Как возникает человеческая близость? Что нужно людям для ощущения родства?..» Я проснулся рано утром.
Это была рецензия на книгу молодого талантливого писателя. Рецензия получилась восторженная.
– Приятное сказал. – Что именно? – Да так, порадовал меня. – Ну, а все‑таки, что он сказал?
Того самого Лернера, который в шестьдесят девятом году был заметным активистом расправы над Бродским.
Мы теряли человеческий облик – голодные, униженные, измученные страхом. Мой плотский состав изнемогал.
Так на общем фоне более или менее значительных свидетельств выделяются полные трагизма мемуары Надежды Мандельштам и Евгении Гинзбург, фундаментальный труд Нины Берберовой «Курсив мой» и поразительная книга Солженицына «Бодался теленок с дубом» – история борьбы писателя с литературными функционерами и чинами кэгэбэ.
Должен сказать, что академизм при этом довольно явно преобладает над публицистикой, и этому, принимая во внимание все сказанное выше, можно только радоваться, ведь недостатка в самой острой публицистике эмигрантское литературоведение не испытывает.
И вот раздается телефонный звонок. – Да, – говорит Красноперов, – слушаю. – Извините, вас автор беспокоит.
– Он сказал «Хороши твои дела, Муравьев! Ох, хороши!..» Жил я как‑то в провинциальной гостинице.
И не потому, что вы печатаете меня в своей газете и хорошо отнеслись к моей последней книжке, а потому, что я совершенно одинокий семидесятилетний старик и ужасно нуждаюсь в доброжелательном, снисходительном и человеческом ко мне отношении.
За окном покачивалась ветка. Рядом кто‑то был. Я спросил – Кто это? – Лена, – ответил спокойный женский голос.
Судили его за что‑то позорное. Кажется, за подделку орденских документов. И вот объявлен приговор – четыре года.
Анн Арбор, тысяча девятьсот восемьдесят пять). Конец прекрасной эпохи
Хочу поблагодарить от всей души. Тонко вы о моей последней книге написали.
Сознание же обходилось без потрясений. Видимо, это была защитная реакция. Иначе я бы помер от страха.
Шел из уборной в одной пижаме. Заглянул в буфет. Спрашиваю – Спички есть? – Есть. – Тогда я сейчас вернусь.
И дальше – Как ты растолстел! Тебе нужно бегать по утрам.
И последнее, вы не можете себе представить, как много для меня значит то, что вам нравится (если это правда), как и что я пишу…»
Недавно к достойным образцам мемуарной литературы присоединились воспоминания одного из старейших и наиболее заслуженных прозаиков эмиграции Василия Семеновича Яновского «Поля Елисейские», выпущенные нью‑йоркским издательством «Серебряный век».
А я, признаться, и фамилии вашей раньше не слыхал. Рад познакомиться. – И мне чрезвычайно приятно.
И тогда произошло следующее. В зале суда присутствовал искусствовед Герасимов.
Буфетчица сказала мне вслед – Деньги пошел занимать. На экраны вышел кинофильм о Феликсе Дзержинском.
– Бежать, – говорю, – практически некуда… Я бы предпочел остаться здесь. Надеюсь, это возможно?.. – Конечно.
В сущности он был необычайно деликатен И вот он умер.
Когда на моих глазах под Ропчей задушили лагерного вора, сознание безотказно фиксировало детали.
– Не согласитесь ли вместе поужинать? Запросто, без церемоний. Да бросьте, Красноперов, я ведь от чистого сердца.
По какому‑то дикому, фантастическому недоразумению его обозначили в главкинопрокате «Наш Калиныч».
Если ты нас любишь… – Полковник говорит – люблю. – Любишь – так оставайся. Мы не против…
В нем заложена идея отречения от фальшивых ценностей сталинской эпохи, и в то же время слышится горькая нота, связанная с последующей частичной капитуляцией целого ряда писателей под воздействием наступивших вскоре идеологических заморозков…
Вздорный и нелепый, добрый и заносчивый, умный и прекрасный человек. Может быть, последний российский чудак.
Лысый может причесываться, не снимая шляпы. Мог бы Наполеон стать учителем фехтования?
Конечно, в этом есть значительная доля аморализма.
Конечно! Ну вот и прекрасно! Потом они сидели в «Метрополе». Писатель разливал коньяк. Благодарил.
К сожалению, имя Василия Яновского до странности мало говорит современным русским читателям, хотя Яновский бесспорно принадлежит к числу самых талантливых, глубоких и уж во всяком случае – наиболее оригинальных прозаиков первой эмигрантской волны.
– При чем тут любовь? – сказал я. Затем добавил
Это был человек, пишущий стихи лишь в минуты абсолютной душевной гармонии. То есть очень редко.
Характерно в своей многозначности само название книги Альтшуллера и Дрыжаковой – «Путь отречения».
– Любовь – это для подростков… Тут уже не любовь, а судьба… Между прочим, где Катя?
Знакомил Красноперова с друзьями. Даже поцеловал украдкой. Но ближе к закрытию вдруг опьянел. Стал мрачнеть.
Таково любое действие, в основе которого лежит защитная реакция.
Алкоголизм излечим, пьянство – нет. У Чехова все доктора симпатичные. Ему определенно нравились врачи.
Выступления на конференции «Третья волна русской литературы в эмиграции (Тысяча девятьсот восемьдесят один)» Две литературы или одна?
– На циновке рядом с бабушкой… Затем Лена сказала – Отвернись. Я накрыл физиономию американской газетой.
Услышав приговор, он встал. Сосредоточился. Затем отчетливо и громко выкрикнул Бродский в Мичигане,
Сунул очки в боковой карман. Взглянул на филолога побелевшими глазами и тихим шепотом молвил
Лернер в Магадане! Двадцать пять лет назад вышел сборник Галчинского.
То есть люди одной с ним профессии. Тигры, например, уважают львов, слонов и гиппопотамов. Мандавошки – никого!
Речь должна идти не о литературе, а о литературном процессе, о различных формах, уровнях и тенденциях литературного процесса.
Юношей оказавшись в эмиграции, Яновский сформировался как литератор в предвоенном Париже, где дебютировал в тысяча девятьсот тридцатом году повестью «Колесо».
Когда я замерзал, сознание регистрировало этот факт. Причем в художественной форме «Птицы замерзали на лету…»
– Ты зачем это, сволочь, донос написал? – Вы перепутали, – сказал Красноперов, – я наоборот…
Четыре стихотворения в нем перевел Иосиф Бродский. Раздобыл я эту книжку. Встретил Бродского.
Лена встала, надела халат и спрашивает – Тебе чаю или кофе? Тут появилась Катя. Но это уже другая тема…
Две грубиянки – Сцилла Ефимовна и Харибда Абрамовна. Рожденный ползать летать… не хочет!
Тема нашей беседы – две литературы или одна. Мне кажется, вопрос сформулирован недостаточно четко.
Альтшуллер был в Советском Союзе специалистом по русской поэзии допушкинской эпохи, Дрыжакова занималась творчеством Герцена, оба напечатали в советских научных изданиях множество статей, после эмиграции преподавали в нескольких американских университетах, печатаясь как по‑русски, так и по‑английски.
– Убью! – замахиваясь, крикнул писатель. Красноперов охнул. Ноги его царапнули скатерть.
Глава двенадцатая Когда‑то ее не было совсем. Хотя представить себе этого я не могу.
Как я ни мучился, как ни проклинал эту жизнь, сознание функционировало безотказно.
Попросил его сделать автограф. Иосиф вынул ручку и задумался. Потом он без напряжения сочинил экспромт
Кошмар сталинизма даже не в том, что погибли миллионы. Кошмар сталинизма в том, что была развращена целая нация.
И вообще, можно ли представить себе то, чего не было? Затем ее принесли домой.
Против течения Леты Затем одна за другой выходили его книги – «Мир», «Любовь вторая», «Портативное бессмертие».
Розовый, неожиданно легкий пакет с кружевами. Любопытно отметить – Катино детство я помню хуже, чем свое.
Двести восемь польских строчек Дарит Сержу переводчик. Я был польщен.
Мы же, собравшиеся здесь журналисты, беллетристы, критики, издатели, независимо от разряда дарования, являемся участниками литературного процесса.
Огромная люстра косо рванулась вбок. Дюралевый стульчик выпорхнул, как гусь из‑под телеги.
Если мне предстояло жестокое испытание, сознание тихо радовалось. В его распоряжении оказывался новый материал.
Жены предавали мужей. Дети проклинали родителей. Сынишка репрессированного коминтерновца Пятницкого говорил
Влиятельные критики быстро оценили дарование молодого Яновского.
Помню, она серьезно болела. Кажется, это было воспаление легких. Ее увезли в больницу.
В книге Альтшуллера и Дрыжаковой семь разделов, каждый из них ограничен хронологическими рамками и соответствует определенному этапу в общем процессе культурного ренессанса.
На моих глазах было создано короткое изящное стихотворение. Захожу вечером к Найману.
Через секунду появился милиционер. Филолог прижимал к губам салфетку.
Мать и бабушку туда не пускали. Положение было угрожающее. Мы не знали, что делать.
Показываю книжечку и надпись. Найман достает свой экземпляр. На первой странице читаю
Требовательный и даже придирчивый Георгий Адамович назвал его «серьезным писателем».
– Мама! Купи мне ружье! Я застрелю врага народа – папку!.. Кто же открыто противостоял сталинизму?
Плоть и дух существовали раздельно. И чем сильнее была угнетена моя плоть, тем нахальнее резвился дух.
Двести восемь польских строчек Дарит Толе переводчик. У Евгения Рейна, в свою очередь, был экземпляр с надписью
Доброжелательный, но строгий Михаил Осоргин говорил
В этом процессе сосуществуют различные тенденции, их не одна и не две, как указано в программе, а, мне кажется, целых три, как в сказке.
Первый раздел, «Оттепель», содержит анализ первых ростков свободомыслия в произведениях поэтов Твардовского, Слуцкого, Ольги Берггольц и прозаиков – Эренбурга, Дудинцева, Гранина.
Писатель размахивал удостоверением члена союза. Посетители испуганно молчали.
Даже когда я физически страдал, мне было хорошо.
Наконец меня вызвал главный врач. Это был неопрятный и даже выпивший человек. Он сказал
Двести восемь польских строчек Дарит Жене переводчик. Все равно он гений.
Голод, боль, тоска – все становилось материалом неутомимого сознания. Фактически я уже писал.
Помню, Иосиф Бродский высказался следующим образом – Ирония есть нисходящая метафора. Я удивился
Марк Альтшуллер и Елена Дрыжакова – муж и жена, бывшие ленинградцы, эмигрировавшие на Запад в семьдесятм году.
Увы, не Якир, Тухачевский, Егоров или Блюхер. Открыто противостоял сталинизму девятилетний Максим Шостакович.
Для него литература – не случайность, и он умеет работать, вероятно, без легкости, может быть, даже с большим трудом, но и с уверенностью».
Красноперов положил салфетку и вышел. Она разворачивалась, шурша и вздрагивая. Богиня слева
– Не оставляйте жену и мамашу. Будьте рядом… – Вы хотите сказать?.. – Сделаем все, что можно, – ответил доктор.
– Что это значит – нисходящая метафора? – Объясняю, – сказал Иосиф, – вот послушайте.
Моя литература стала дополнением к жизни. Дополнением, без которого жизнь оказывалась совершенно непотребной.
Шел сорок восьмой год. Было опубликовано знаменитое постановление цека. Шостаковича окончательно заклеймили как формалиста.
То есть, официальная верноподданническая тенденция в Советском Союзе, либерально‑демократическая там же, и зарубежная часть литературного процесса плюс самиздат, поскольку самиздат тяготеет к литературе в изгнании.
«Ее глаза как бирюза» – это восходящая метафора. А «ее глаза как тормоза» – это нисходящая метафора.
Отметим, что народные массы при этом искренне ликовали. И как обычно, выражали свое ликование путем хулиганства.
Оставалось перенести все это на бумагу. Я пытался найти слова…
Бродский перенес тяжелую операцию на сердце. Я навестил его в госпитале.
Яновский заявил о себе не как бытописатель, не как злободневный политический публицист и не как поставщик увлекательного семейного чтива.
Литература – это то, о чем пишут в школьных учебниках.
Попросту говоря, били стекла на даче Шостаковича. И тогда девятилетний Максим Шостакович соорудил рогатку.
В третьем разделе, «На гребне хрущевского либерализма», содержатся короткие монографические исследования творчества Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Окуджавы и других известных поэтов, триумфально заявивших о себе в эпоху послесталинской либерализации.
Залез на дерево. И начал стрелять в марксистско‑ленинскую эстетику. Писатель Демиденко – страшный грубиян.
Должен сказать, что Бродский меня и в нормальной обстановке подавляет. А тут я совсем растерялся.
Сейчас эти тенденции кажутся нам антагонистическими, взаимоисключающими.
Рядом, почти напротив, буквально в десяти шагах… (И как это сразу он мог не заметить!..) Над скатертью и над хрустальным блеском… Над шорохом танцующих, над их дыханием, над последним, высоким, мучительным звуком рояля… Даже выше мечты и надежды – увидал Красноперов артистку Лорен!
Лежит Иосиф – бледный, чуть живой. Кругом аппаратура, провода и циферблаты.
Его проза лишена поверхностного косметического изящества, в ней нет той завораживающей легкости, которая нередко сопутствует ординарному содержанию.
Очень полезно было бы взглянуть на сегодняшнюю ситуацию через двести лет.
Матерные слова вставляет куда попало. Помню, я спросил его – Какая у тебя пишущая машинка? Какой марки?
И вот я произнес что‑то совсем неуместное – Вы тут болеете, и зря.
Демиденко сосредоточился, вспомнил заграничное название «Рейнметалл» и говорит – Рейн, блядь, металл, на хер!
Яновский оперирует глобальными метафизическими идеями и понятиями, коллизии в его романах разрешаются на уровне высших нравственных ценностей, что и требует от писателя многоплановой композиции и сложной, разнородной художественной ткани.
– Взгляните налево, – сказал Дебоширин. Красноперов рассеянно огляделся. Поблекли феи на сводах зала.
Это сделать невозможно, но можно поступить иначе, можно поступить наоборот.
Четвертый раздел целиком отведен Солженицыну, причем речь идет именно о Солженицыне‑художнике, в то время как за последние годы Солженицын стал объектом анализа почти исключительно как публицист, историк и общественный деятель, что несколько искажает представление об этом писателе.
А Евтушенко между тем выступает против колхозов… Действительно, что‑то подобное имело место.
Потускнели алебастровые кущи. Все посетители неожиданно оказались статистами.
Расположились мы как‑то с писателем Демиденко на ящиках около винной лавки. Ждем открытия.
Можно взглянуть отсюда на литературу столетней давности, и тогда сразу возникнут впечатляющие аналогии.
Герои Яновского часто оказываются в невероятных, жестоких и трагических обстоятельствах, в его романах есть элементы фантастики и сюрреалистического гротеска, земное и обыденное соседствует в них с мистическим и астральным…
Китайские фаянсовые вазы по углам держались скромнее мусорных баков.
Выступление Евтушенко на московском писательском съезде было довольно решительным. Вот я и сказал
Изысканная роспись стен превратилась в аляповатый фон.
Отхлынуло великолепие салона, уступив место единственной и главной красоте.
«Нельзя не признать в Яновском ясно выраженной и при этом какой‑то особой, напористой талантливости.
Имела место охранительная тенденция, например Лесков, либерально‑обличительная – Щедрин, самиздатовская – Чернышевский и литература в изгнании – Герцен.
– Евтушенко выступил против колхозов… Бродский еле слышно ответил – Если он против, я – за.
Мимо проходит алкаш, запущенный такой. Обращается к нам – Сколько время? Демиденко отвечает – Нет часов. И затем
В пятом разделе, «Разрушение социалистического реализма», анализируется проза «Нового мира» в эпоху расцвета этого журнала, а также дается монографический очерк творчества Василия Аксенова – может быть, самого типичного представителя литературного поколения, сформировавшегося в послесталинский период.
«Что есть жизнь? – подумал Красноперов. – Что есть жизнь без любви?! Что стоят все мои обиды?
Впоследствии его книги выходили в Европе и в Америке, а рассказы, повести и эссе публиковались в лучших эмигрантских периодических изданиях.
– Такова селяви. Алкаш оглядел его презрительно – Такова селяви? Да не такова селяви, а таково селяви.
Разница между Кушнером и Бродским есть разница между печалью и тоской, страхом и ужасом.
Это были своеобразные люди.
Все былые муки и нечаянные радости? Все горькие прозрения, улыбки женщин, мятые трамвайные билеты?
Издалека литература прошлого кажется ровной и спокойной, и в ней как будто царит относительный порядок, однако, при ближайшем рассмотрении выясняется, что и ту литературу сотрясали невероятные катаклизмы.
Все ливни и снега, которые тащил я на плечах? Вся эта жизнь – ничто!
Кажется парадоксальным, что наиболее значительные романы Яновского («По ту сторону времени», «Кимвал бряцающий», «Великое переселение») появились на английском языке и до сих пор не изданы по‑русски.
Печаль и страх – реакция на время. Тоска и ужас – реакция на вечность. Печаль и страх обращены вниз.
В двух последних разделах речь идет о творчестве Евгении Гинзбург, Юрия Домбровского, Варлама Шаламова, Василия Гроссмана – то есть о писателях, которые так и не смогли, несмотря на весь хрущевский либерализм, опубликовать на родине свои главные произведения.
Это же средний род, мудила! Демиденко потом восхищался – У нас даже алкаши могут преподавать французский язык!
Есть лишь тропинка, вьющаяся между запыленных кустов и хижин. Есть лишь тропинка, устремленная в гору.
У моего дяди были ребятишки от некой Людмилы Ефремовны. Мой дядя с этой женщиной развелся. Платил алименты.
Второй раздел, «Выжидательное пятилетие» (тысяча девятьсот пятьдесят семь–тысяча девятьсот шестьдесят один), посвящен в основном Борису Пастернаку и его Нобелевской эпопее.
А там, в конце пути, не монумент, не знамя и не орден.
Тоска и ужас – к небу. Иосиф Бродский говорил мне – Вкус бывает только у портных.
Как ни странно, это удавалось многим. Тут действовало нечто противоположное естественному отбору.
Как‑то он зашел навестить детей. А Людмила Ефремовна вышла на кухню. И вдруг мой дядя неожиданно пукнул.
Поэтому‑то имя Яновского больше говорит сейчас американской читающей публике, чем нынешнему поколению русских в Нью‑Йорке, не говоря о Москве, Ленинграде или Новосибирске.
Для Бродского Евтушенко – человек другой профессии. Конечно, Бродским восхищаются на Западе.
Пушкин добивался издания «Бориса Годунова», если не ошибаюсь, шесть лет, «Скупого рыцаря» – десять лет, а «Медный всадник» так и не был опубликован при жизни автора, его, кажется, дописал и издал Жуковский.
Там – мраморные плечи, диковатые глаза, невыносимый рот Софи…» – Кто я такой? – вскричал филолог.
Альтшуллер и Дрыжакова утверждают, что ни одно стихотворение Иосифа Бродского не было опубликовано в Советском Союзе.
Дети стали громко хохотать. Людмила Ефремовна вернулась с кухни и говорит – Все‑таки детям нужен отец.
Конечно, Евтушенко вызывает недовольство, а Бродский – зависть и любовь.
– Захламленный пустырь? Обломок граммофонного диска? Ржавый велосипедный насос с помойки?
Следует отметить, что уважительное предисловие к роману Яновского «По ту сторону времени» было написано крупнейшим англоязычным поэтом Уистеном Оденом, отдававшим должное не только захватывающей проблематике этой книги, но и ее формально‑эстетическим качествам.
Однако недовольство Евтушенко гораздо значительнее по размерам, чем восхищение Бродским.
В эссесээр опубликовано не менее семи оригинальных стихотворений Бродского, а также несколько его переводов, что, конечно же, не меняет существа дела Бродский был и остается у себя на родине запрещенным поэтом.
Как чудно они играют, шутят, смеются! Яша Фрухтман руководил хором старых большевиков. Говорил при этом
Завоевав известность во Франции, Яновский в тысяча девятьсот сорок втором году перебрался в Соединенные Штаты.
Может, дело в том, что негативные эмоции принципиально сильнее?..
То, что он выжил, является показателем качественным. Нельзя сказать, что он был мужественным или хладнокровным.
Бутылочка из‑под микстуры? Окаменевший башмак, который зиму пролежал во рву?
Белинский и Добролюбов не видели своих книг при жизни, «Горе от ума» вышло через несколько десятилетий после гибели автора, «Философические письма» Чаадаева, по‑моему, изданы в тысяча девьсот седьмом году.
Кстати, именно в этих разделах мне удалось обнаружить ряд мелких неточностей. Приведу одну из них. Это ошибка.
Заканчивает Оден свое предисловие такими словами
– Сочиняю мемуары под заглавием «Я видел тех, кто видел Ленина!»
Когда горбачевская оттепель приобрела довольно‑таки явные формы, Бродский сказал – Знаете, в чем тут опасность?
Оказывается, тройственный процесс существовал всегда.
Опасность в том, что Рейн может передумать жениться на итальянке.
Березовый лист, прилипший к ягодице инвалида? Инвентарный жетон на спинке кресла в партере Мариинского театра?
Помимо катаклизмов имели место также вопиющие несуразности.
«…Хотя вторжение советских танков в Чехословакию означало возвращение советского государства к жесткому тоталитарному курсу, повернуть назад к сталинскому террору и заставить литературу писать по лживым стандартам социалистического реализма – КПСС не удалось».
Яша Фрухтман взял себе красивый псевдоним – Дубравин. Очень им гордился.
В своих мемуарах Яновский скупыми и точными штрихами воссоздает атмосферу литературного Парижа тридцатых годов, насыщенного творческими флюидами, томимого бедностью и предчувствием грядущей катастрофы.
Бродский говорил, что любит метафизику и сплетни. И добавлял «Что в принципе одно и то же».
Бывший в употреблении пластырь?.. Я – безработный крысовед. А кто она? Богиня!
Неутомимый обличитель режима Салтыков‑Щедрин был, как известно, губернатором.
Однако шутники на радио его фамилию в платежных документах указывали «Дуб‑раввин». Плакат на берегу
Это такая же дикость, как если бы «Чонкина» написал, например, Андропов.
Красноперов поднялся, едва не опрокинув фужеры. Вышел из‑за стола, оставляя позади тревожный шепот Дебоширина.
Врачи запретили Бродскому курить. Это его очень тяготило. Он говорил – Выпить утром чашку кофе и не закурить?!
«Если какаешь в реке, Уноси говно в руке!» Лида Потапова говорила
От всей души мне хотелось бы разделить это чувство сдержанного оптимизма, но боюсь, что его не разделяют ни Ирина Ратушинская, ни Виктор Некипелов, ни Анатолий Марченко, ни Лев Тимофеев, ни Леонид Бородин, ни другие писатели, находящиеся в тюрьмах, лагерях и ссылках, преступление которых заключается именно в нежелании писать по лживым стандартам.
Главный самиздатовский автор – Грибоедов, был дипломатом вроде Добрынина.
Перед нами проходит вереница как весьма замечательных, так и вполне заурядных деятелей эмиграции, от Бунина и Мережковского до Злобина и Проценко, и каждое, самое ординарное лицо запечатлевается в нашей памяти благодаря ярким, выразительным деталям, которые использует автор.
Тогда и просыпаться незачем! Шмаков говорил о Бродском – Мало того, что он гений.
– Мой Игорь утверждает, что литература должна быть орудием партии.
И далее – огромными шагами пересек безмолвный зал. Софи держала косточку в руке.
Жан Маре что‑то, наклонившись, говорил ей. Бельмондо задумался, опустив палец в суп. Кардинале стригла ногти.
Вообразите, например, что сейчас в Москве переиздали «Звездный билет» Аксенова и уплатили Аксенову законный большой гонорар.
За последние годы в советской, да и в эмигрантской прессе выработались определенные стереотипы и клише – «казарменный социализм», «административно‑командная система» и в более общем смысле – «эпоха застоя».
Он еще и весьма способный человек. – Способный? Например, к чему? – Да ко всему. К языкам, к авторождению, к спорту.
А я утверждаю, что литература не должна быть орудием партии. Кто же из нас прав? Бобышев рассердился
Внутренняя задача мемуаров Яновского состоит в том, чтобы превратить субъективное художественное творение – в объективный исторический документ, и потому не случайно книге предпослан эпиграф из Вольтера «О мертвых мы обязаны говорить только правду», и уж тем более не случайно – дополнительное предуведомление Яновского
Анук Эме катала хлебный шарик. Ив Монтан кормил под столом ангорского кота. Софи подняла глаза.
Революционер Герцен, призывавший к цареубийству, жил в Лондоне на доходы от собственного российского поместья.
«В романе „По ту сторону“ есть сцены, которые я буду помнить всю свою жизнь».
– Нет такой проблемы! Что тут обсуждать?! Может, еще обсудим – красть или не красть в гостях серебряные ложки?!
Заканчивают Альтшуллер и Дрыжакова свою книгу сдержанно‑оптимистической нотой Мы начинали в эпоху застоя
И в этих двух заброшенных колодцах увидел наш филолог многое. Далекие огни матриархата! Стыдливый зов!
Вот какие вещи происходили. Кто сейчас задумывается об этих вещах, об этих несуразностях и катаклизмах?
По радио объявили «На экранах – третья серия «Войны и мира». Фильм по одноименному роману Толстого.
Но жизнь, как известно, и в том числе – культурная жизнь страны, шире и многозначнее любого, самого выразительного стереотипа.
Иосиф Бродский любит повторять – Жизнь коротка и печальна. Ты заметил, чем она вообще кончается?
Покорное могущество! Короче говоря, все то, что преображает самого последнего лентяя и неряху.
В ходе этой картины зрители могут ознакомиться с дальнейшей биографией полюбившихся им героев».
Время сглаживает политические разногласия, заглушает социальные мотивы и, в конечном счете, наводит порядок.
Так что и в эпоху застоя, на которую пришлось начало моих литературных занятий, встречал я людей, достойных любви, внимания и благодарности.
Ростропович собирался на гастроли в Швецию. Хотел, чтобы с ним поехала жена. Начальство возражало.
Бродский обратился ко мне с довольно неожиданной просьбой – Зайдите в свою библиотеку на радио «Либерти».
Белинского и Гоголя мы сейчас легко упоминаем через запятую, а ведь разногласия между ними достигали такой степени, что за одно лишь цитирование письма Белинского – Гоголю Достоевского чуть не расстреляли…
Ростропович начал ходить по инстанциям. На каком‑то этапе ему посоветовали – Напишите докладную.
Ожиревшего смолоду чиновника. Жалкого лакея и медбрата собственной нездоровой печени. Чемпиона кроссвордов.
Коллекционера изношенных шлепанцев. Сидячего витязя, порожденного телевизионным рабством.
«Ввиду неважного здоровья прошу, чтобы меня сопровождала жена». Что‑то в этом духе.
Взаимоисключающие тенденции образуют единый поток.
Сделайте копии оглавлений всех номеров журнала «Юность» за последние десять лет. Пришлите мне.
Кому‑то мемуары Яновского покажутся резкими и даже злыми, но ни один компетентный и непредвзятый читатель не обнаружит в них ни попытки сведения счетов, ни выражения личных обид или запоздалых частных претензий к именитым покойникам – воспоминания продиктованы стремлением к правде, той окончательной, выверенной временем правде, каковая доступна лишь умному, внимательному и тонкому очевидцу.
После войны в Ленинграде было создано Центральное литературное объединение при Союзе писателей, которое возглавляли два человека – прозаик Леонид Николаевич Рахманов и моя любимая тетка Маргарита Степановна Довлатова, в те годы – старший редактор издательства «Молодая гвардия».
Делает его – воином, охотником, мужчиной! Все посмотрели на Красноперова.
Я это дело просмотрю и выберу, что там есть хорошего. И вы опять мне сделаете копии. Я пошел в библиотеку.
Над его чердачным окном висел бледно‑розовый застиранный флаг. За казармой на питомнике глухо лаяли овчарки.
Ростропович взял лист бумаги и написал «Ввиду безукоризненного здоровья прошу, чтобы меня сопровождала жена».
Время перемещает какие‑то акценты, ретуширует контуры, отодвигает на задний план минутные исторические реалии.
Овчарок дрессировали Воликов и Пахапиль. Месяцами они учили собак ненавидеть людей в полосатых бушлатах.
– Агм… чха… бп… тсс, – простонал Красноперов, – ртха… сть… удств… лямб… нг…
И для убедительности прибавил «Галина Вишневская». Это подействовало даже на советских чиновников.
Взял сто двадцать (сто двадцать!) номеров журнала «Юность». Скопировал все оглавления.
Таким образом, Яновский избегает как «хрестоматийного глянца», так и злорадного, торжествующего очернительства, пренебрегает как розовыми, так и черными тонами, находя в каждом цвете все оттенки спектра.
– Красив, злодей, – шепнула Софи Лорен.
Мой армянский дедушка был знаменит весьма суровым нравом.
Причем основная идеологическая нагрузка ложилась именно на нее, поскольку Рахманов был беспартийным, а моя тетка – давним и более‑менее убежденным членом партии.
Дело Нечаева забыто, оно интересует специалистов, историков, а фигура Степана Трофимовича Верховенского, например, преисполнена жизни.
Отослал все это Бродскому первым классом. Жду. Проходит неделя. Вторая. Звоню ему – Бандероль мою получили?
– Не робей, старик, – произнес Маре, – зови меня Жаном, усаживайся и глуши шампозу.
Даже на Кавказе его считали безумно вспыльчивым человеком.
– Ах да, получил. – Ну и что же там интересного? – Ничего.
Рахманов был известен как очень культурный, благородный и доброжелательный человек, а о своей близкой родственнице мне говорить куда сложнее.
– Я хочу пойти с этим человеком на травку, – заявила Кардинале. Красноперов присел с горящим лицом.
От любой мелочи дед приходил в ярость и страшным голосом кричал «Абанамат!»
Иосиф Бродский (на книге стихов, подаренной Михаилу Барышникову) Пусть я – аид, а он – всего лишь – гой,
К ценнейшим преимуществам Яновского относится еще и то, что, будучи писателем‑интеллектуалом, он не только воссоздает жизненный материал в бытовой плоскости, не только рисует характеры деятелей эмиграции в их житейских проявлениях, но и легко ориентируется в религиозных, философских, нравственных проблемах, то есть в духовной атмосфере русского Парижа.
Герцен создавал «Былое и думы» как политические мемуары, отображая многообразные социальные коллизии и прибегая к тончайшей идеологической нюансировке, мы же читаем «Былое и думы» как великолепную прозу.
Глаза Софи, два миномета, держали его на прицеле. Настольный теннис Красноперов знал, что его не любят женщины.
Мама и ее сестры очень боялись дедушку. Таинственное слово «абанамат» приводило их в ужас.
Ночью Алиханов дежурил в изоляторе, а потом целые сутки отдыхал. Он мог курить, сидя на гимнастических брусьях.
Он к этому привык. Когда‑то, еще в школьные годы, он жил на даче с братом Левушкой.
Значения этого слова мать так и не узнала до преклонных лет. Она рассказывала мне про деда.
И профиль у него совсем другой, И все же я не сделаю рукой Того, что может сделать он – ногой! О Бродском
Играть в домино под хриплые звуки репродуктора.
Родители сняли им комнату в запущенном поселке.
Сам инструмент Василия Яновского по существу интеллектуален, его воспоминания ценны не количеством фактов, не объемом материалов, не линейной полнотой изложения, а «вертикальным» (по его собственному выражению), выборочным, осмысленным подходом к жизненной реальности.
Я знаю, что она была из числа так называемых «прогрессивных редакторов», старалась удержаться в своей работе на грани дозволенной правды, восхищалась Пастернаком и Ахматовой, дружила с Зощенко, который в свою очередь относился к ней весьма дружески, о чем свидетельствуют уважительные и даже ласковые автографы на его книгах.
Четко выговаривала его любимое слово «абанамат», похожее на заклинание. Говорила, что не знает его смысла.
Если перечитать через двести лет солженицынского «Теленка», мне кажется, никого уже не будет интересовать личность Тевекеляна или подробности взаимоотношений Литфонда с Оргкомитетом цека, останется великолепная, замечательная проза.
Поселок лежал около безымянной горы, на вершине которой темнели руины старинного замка.
«Он не первый. Он, к сожалению, единственный». У Бродского есть дружеский шарж на меня. По‑моему, чудный рисунок.
Сразу же представляется нечто мрачное, беспросветное, лишенное каких бы то ни было светлых оттенков.
Знакомство с событиями прошлого, выхваченными из мрака добросовестным, талантливым свидетелем, дают нам возможность лучше разобраться в настоящем, уловить в нем прогноз на будущее.
Я показал его своему редактору‑американцу. Он сказал – У тебя нос другой.
А затем я вырос. Окончил школу. Поступил в университет. И лишь тогда вдруг понял, как расшифровать это слово.
«Я должен вас предупредить, чтобы вы не удивлялись, если я буду о мертвых повествовать, как о живых».
Живописные, бесформенные развалины и пена сирени над косыми заборами дружно оспаривали его убогое, модное величие.
Через двести лет «Иванькиада» останется как замечательная трагикомедия, а Куперштока, скажем, не будет, и он перестанет кого бы то ни было интересовать.
Однако маме не сказал. Зачем? Отправил я как‑то рукопись в «Литературную газету».
Центр поселка был ознаменован новым трехэтажным зданием универмага.
Может быть, сказывалось российское почтение к иностранцам? Почтение без особой воли…
Зощенко встретился с ней и сказал «Маро, напишите за меня письмо Сталину, а то я совершенно не знаю вашей терминологии».
В семидесятые годы я был писателем‑нонконформистом с большими претензиями и без единой опубликованной строчки, не считая журнально‑газетной халтуры.
– Значит, надо, – говорю, – сделать пластическую операцию. Помню, раздобыл я книгу Бродского шестьдесят четвёртого года.
Достоевский написал «Бесы» как идеологический памфлет, а сейчас мы читаем «Бесы» как изумительный роман.
Получил такой фантастический ответ «Ваш рассказ нам очень понравился. Используем в апреле нынешнего года.
Уплатил как за библиографическую редкость приличные деньги. Долларов, если не ошибаюсь, пятьдесят.
Братья часто ходили в семью Мешкевицер, где три загорелые насмешливые дочки явно радовались их приходу.
Хотя надежды мало. С приветом – Цитриняк». Однажды я техреда Льва Захаровича назвал случайно Львом Абрамовичем.
Мои амбиции были обратно пропорциональны возможностям, то есть отсутствие возможностей давало мне право считать себя непризнанным гением.
Дочки звали пить чай, купаться, играть в настольный теннис.
Особняком, скажем, возвышался Лев Толстой с нравственными и духовными поисками, сейчас эту территорию занимает, допустим, Битов или покойный Трифонов.
Сообщил об этом Иосифу. Слышу – А у меня такого сборника нет. Я говорю – Хотите, подарю вам? Иосиф удивился
В заседаниях ЛИТО при Союзе писателей я, будучи хоть и развитым, но все‑таки младенцем, не участвовал, но иногда присутствовал на них просто потому, что заканчивались они нередко в квартире моей тетки, у которой и я был частым гостем.
И тот вдруг смертельно обиделся. А я все думал, что же могло показаться ему столь уж оскорбительным?