Специфика русской власти в толкованиях науки

РОККАНОВСКИЕ ЛЕКЦИИ

Ю.С. Пивоваров

СПЕЦИФИКА РУССКОЙ ВЛАСТИ В ТОЛКОВАНИЯХ НАУКИ

В 1921 г. известный ученый Р.Ю. Виппер подводил итоги свершившихся событий. «Произошло все как раз наоборот предвидению теории, -мы притягивали историю для объяснения того, как выросло Русское государство и чем оно держится. Теперь факт падения России, наукой весьма плохо предусмотренный, заставляет... проверить свои суждения. Он властно требует объяснения, надо найти его предвестия, его глубокие причины, надо неизбежно изменить толкования. науки» [Виппер, 1921]. С тех пор с «Русским государством» произошло еще много чего - оно возрождалось, вновь «падало», вновь пыталось возродиться. Однако «толкования науки» так и не изменились. То есть до сих пор мы не удосужились разработать методологию, с помощью которой можно адекватно описывать, изучать, анализировать феномен русского государства. Более того, большинство исследователей даже не подозревают, что «Русское государство» есть нечто в высшей степени специфическое. И оно весьма отличается от того, что мы привыкли называть государством.

Дело в том, что в современной науке под псевдонимом «государство» скрываются различные, по своей природе очень далекие друг от друга типы власти. Государство Древнего Рима, государство инков, государство Китая и т.д. Говорят: да, все это - государства, хотя и несхожие. С этим можно было бы, наверное, согласиться, если бы не одно обстоятельство. Есть среди названий государства одно, которое мощно вошло в обиход мировой политики и политической науки.

Государство как состояние

На всех основных европейских языках «государство» звучит одинаково: state, Staat, etat, stati, estado (от латинского status). Этот термин возник относительно недавно - четыре столетия назад. Раньше для обозначения властного устройства европейцы использовали другие понятия: polis,

277

respublica, civitas, regnum, imperium и т.д. В XVI-XVII вв. в европейском самосознании и природе европейского социума происходят фундаментальные сдвиги. Реформация, гуманизм, созревание капитализма, возникновение наций, постепенное разрушение сословной организации, рождение идеи прав человека и вообще нового понятия о праве - в определенном смысле все это события одного ряда, свидетельствующие о наступлении принципиально новой эпохи. Государство (state) - также «событие» из этого ряда. Оно, повторяю, не есть форма организации власти вообще, но -того типа власти, который характерен для Западной Европы начиная с XVI-XVII столетий (а затем и «дочерних предприятий» фаустовской цивилизации по всему свету). А «state» есть понятие, с помощью которого описывается этот (и никакой другой!) тип власти.

По поводу происхождения и природы государства (state) очень важные наблюдения были сделаны Карлом Шмиттом. «Государство (Staat)... есть в высшей степени единичное, конкретное, обусловленное временем явление, которое следует датировать эпохой с XVI по ХХ столетие христианского эона и которое вышло из этих четырех веков, из Ренессанса, Гуманизма, Реформации и Контрреформации; оно есть нейтрализация конфессиональной гражданской войны, а также специфическое достижение западного рационализма и т. д. Государство есть по преимуществу продукт религиозной гражданской войны, ее преодоление посредством нейтрализации и секуляризации конфессиональных фронтов, т.е. детеоло-гизация» [Schmitt, 1991].

Ту же мысль Стейн Роккан выразил бы иначе. Он сказал бы, что государство-состояние стало результатом преодоления религиозной войны через размежевание власти и церкви. Размежевания, разумеется, не натуралистического, а аналитического, образования автономных и способных на сосуществование порядков.

Итак, государство (state) явилось (во многом) и результатом, и способом выхода из полуторастолетнего кровавого конфессионального конфликта. Причем результатом и способом весьма своеобразным. Ни одна из конфессий не одержала победу. Однако не победила и «дружба» между католиками и протестантами. Компромисс был достигнут путем выхода из сферы религиозного. Произошла, по словам К. Шмитта, «детеологизация». Детеологизация сознания и социума. Самоидентификация человека не только по конфессиональному, но и по вообще религиозному принципу уступила место самоидентификации по принципу государственно-политическому (или национально-государственному). Религиозное как таковое вытеснялось из сферы властных отношений. Строилась новая Вселенная - антропоцентричная. Теоцентричный мир был отправлен на свалку истории. State и есть властное измерение антропоцентричной европейской цивилизации последних четырех веков.

Но подчеркнем: Бог не был изгнан из этого brave new world. Он «лишь» перестал быть смысловым центром этого мира. Государство

278

(state) лишь отчасти пришло ему на смену; как мы понимаем, ни о какой полной «смене вех» не может быть и речи. К. Шмитт роняет: «государство: от христианской веры к объективному разуму» [Schmitt, 1991, S. 19] «Левиафан - смертный Бог, Deus mortalis» [Ibid, S. 39] - «объективный разум» и «смертный Бог» - два лика нового универсума. За «объективным разумом» стоят европейская наука, Гегель со всей его проблематикой, включая апологию государства (state), социальные революции и т.д. «Deus mortalis» - это ужас перед неотвратимой бездной смерти («то вечности жерлом пожрется»), которая открылась после детеологизации мира. Это ужас похотей человеческих, сбросивших державшую их в узде Высшую Волю. Похотей, ведущих к смерти. «Desire of power that ceaseth only in death»1.

Государство (state) и становится «защитой» от этого страха смерти. Фасадом перед ее «лицом». Одновременно государство есть результат страха, охватившего европейцев в холодной неуютности победившего гуманизма. Это позже сентиментализм и романтизм сделают этот мир более теплым и приятным. И западный конституционализм во многом явится плодом этих (разумеется, и других) коллизий, новаций, «необходимостей». Тот же К. Шмитт фиксирует: «... право на религиозное заблуждение стало основой современного конституционного права» [Schmitt, 1991, S. 6]. То есть конституции рождаются там и тогда, где и когда «религиозное» в социальном отношении становится относительным. Конституционное государство - это примета мировоззренчески релятивистского мира. Но оно невозможно (по сути, а не как прикрытие чего-то иного) в социумах тео-центричных и атеистических.

Constitutional state возникает в обществе посюстороннего консенсуса, где религия - частное внутреннее дело человека. Это и есть роккановское размежевание, его результат. «Выдвинув положение о том, что человек не нуждается в посредниках для общения с Богом, он (Лютер. - Ю. П.) заложил основы европейской демократии, ибо тезис "Каждый сам себе священник" - это и есть демократия» [Манн, 1961, с. 317]. В этих словах «схвачено» содержание современного Запада - христианская полисубъект-ность, полагающая отношения человека с Богом делом сугубо внутренним, личностным, интимным. И потому общественный договор, социальный консенсус строится здесь относительно ценностей «предпоследних» (политических, правовых, экономических и т.д.). Религиозно-метафизическое выведено за пределы социального порядка, выведено за штат (дословно: за Staat, state, etat).

Потому-то главный субъект западных конституций - гражданин, гражданское общество, нация. Последняя является способом, средством, путем интеграции всех элементов гражданского общества в политическое единство - государство. Именно с этой целью (интеграция) нация создает

1 «Желание власти, которое прекращается лишь со смертью» (англ.). - Известные слова Гоббса из «Левиафана».

279

конституцию. Но в основе всего, скажем об этом еще раз, человек - гражданин, живущий в секуляризированном, антропоцентричном мире, поделенном на публичную и частную сферы. Это - homo occidentalis. Или homo modernus.

Подчеркнем: современное государство (state) есть по преимуществу государство конституционное, живущее по духу и букве Основного закона! Поэтому его природа и зашифрована в конституционных текстах. Следовательно, необходимо четко представлять себе, чем является современная Конституция. Сделаем это, опираясь на воззрения двух классиков социальной мысли ХХ столетия (кстати, антагонистов) - Карла Шмитта и Ганса Кельзена.

Конституция непременно соответствует императиву гражданских свобод и содержит твердые гарантии этих свобод. Причем под свободой здесь прежде всего имеется в виду гарантированная законом свобода индивида от государства. В Конституции подобная свобода закрепляется следующим образом: признаются основные права, фиксируются принципы разделения властей и участия народа в законодательном процессе. Провозглашение в Конституции основных прав означает, что общество усвоило идею свободы. Осуществление же принципа разделения властей свидетельствует о том, что идея свободы получила организационные гарантии против возможных злоупотреблений властью со стороны государства.

Главная цель Конституции - защита свободы гражданина от власти государства. В связи с этим в основе Конституции лежат два постулата: распределительный и организационный. Распределительный постулат подразумевает, что свобода индивида принципиально не ограничена, в то время как возможность государства вторгаться в сферу индивидуальной свободы принципиально ограничена. В соответствии с этим индивид обладает правами, имеющими над- или метаполитическую природу. Организационный постулат обеспечивает реализацию распределительного. Суть организационного постулата заключается в том, что власть государства принципиально ограничена - разделена на три ветви. Таким образом становится возможным контроль за госаппаратом.

Конституционное государство есть законническое государство в том смысле, что единственной формой его вмешательства в сферу свободы индивида является вмешательство, основанное на законах. Да и оно рассматривается как исключение. В подобном государстве правят законы, а не люди. Администрация же руководит только в том смысле, что компетентным образом следует существующим позитивным нормам. Легитимность конституционного государства обусловлена законностью всех действий его властей.

Государство, построенное по канонам идеально-типической конституции, контролируется обществом, занимает по отношению к нему служебное и подчиненное положение, отождествляется с системой норм. «Это - нормы или процедуры и больше ничего» (К. Шмитт). «Государство

280

понимается как правопорядок»; «государство есть относительно централизованный правопорядок» (Г. Кельзен). Важнейшей организационной характеристикой такой государственности является независимая судебная система.

В основу такого государства положена идея противостояния злу, которое власть может причинить человеку. Содержание конституционной государственности оказывается во многом отрицательным: нечто направленное против того-то и того-то. Главная цель этого конституционализма состоит в институционализации системы защиты индивида от злоупотреблений со стороны власти.

Наряду с этой традицией - либерального конституционализма (у истоков Локк и Кант) - в Европе существует и другая, представленная прежде всего именами Макиавелли и Гоббса. Она опирается на идею утверждения властной монополии государства. Гоббсовское властное государство есть инстиционализированная монополия аппарата на разрешение конфликтов внутри страны (в ХХ в. этот мотив развивал М. Вебер1). Оно - политический аспект современного государства. В то время как либеральный конституционализм - правовой. Цель конституционного государства состоит в ограничении, обуздании, обязывании властного государства посредством правовых норм.

Это шмиттовско-кельзеновское понимание «идеи» Конституции необходимо дополнить следующим. Задача Основного закона состоит не только и не столько в «освящении» той или иной властной структуры, а в упорядочении открытого (по своей природе) политического процесса. Видеть в Конституции нормативное закрепление определенной формы правления - значит обеднять ее содержание. Это - открытая норма, в рамках которой возможна как сегодняшняя политическая система, так и некие другие ее варианты в будущем. «Любая конституция рисует не одну, а множество схем правления, построение которых зависит от расстановки сил в данный момент. Различные политические режимы могут. функционировать в одних и тех же юридических рамках», - писал 25 лет назад Морис Дюверже [Биуе^ег, 1978, р. 10].

Конституция как норма, упорядочивающая политическую жизнь, имеет два измерения. Первое: сила, организующая и регулирующая институциональную систему правления. Второе: регулятор своего собственного изменения, а следовательно, и этой системы. Соответственно, конституционные нормы должны иметь различную степень жесткости. Наиболее жесткие, наиболее трудно изменяемые - это нормы, в наименьшей мере предопределяющие политическую деятельность (например, регулирующие права человека). Самые гибкие - нормы, регулирующие про-

1 «.Государство есть то человеческое сообщество, которое внутри определенной области. претендует. на монополию легитимного физического насилия» [Вебер, 1990, с. 645].

281

цесс отправления власти, т.е. нормы, в рамках которых совершается выбор в пользу конкретной организационной формулы.

Кроме того, «идеально-типическая» Конституция обязательно закрепляет принцип функционального разделения власти на три ветви. Каждая из которых в большей или меньшей степени соответствует трем сферам жизнедеятельности современного социума: 1) гражданскому строю, т.е. области «субъективного» и гражданского права, личной свободы, частной автономии; 2) административному строю или системе - области централизации и сосредоточения государственной власти, социального обеспечения, авторитарного руководства; 3) конституционному строю, т.е. конституции, понимаемой одновременно и как пространство, в котором происходит самоограничение государственной власти, и как способ этого самоограничения - установление правильного соотношения (и в этом смысле равновесия) между различными государственными органами. Это - сфера децентрализации власти, ее непосредственного функционального разделения.

В соответствии с таким подходом орган народного представительства, власть законодательная, корреспондирует с конституционным строем, является главным его выразителем. Исполнительная власть, правительство (government) - с административным строем, а судебная власть - с гражданским (суды-то и существуют прежде всего для того, чтобы защищать субъективные права личности как от повреждения их другими гражданами, так и от нарушения их государством).

Весьма удачное, на мой взгляд, определение Конституции дал 85 пять лет назад русский юрист Е.В. Спекторский. По его словам, она «обещает много, но далеко не все. Она не устраняет социальной борьбы, религиозной, классовой и иной. Зато она вводит ее в культурную форму. Она не производит социальных реформ. Зато она создает для них законную возможность. Она вообще не разрешает по существу ни одного общественного вопроса, ибо она устанавливает пути для разрешения всяких общественных вопросов. Она носит, не столько принципиальный, сколько технический характер. Хорошая конституция - это все равно что хорошие пути сообщения. Кто заботится о них, тот не спрашивает, почему и зачем едут пассажиры, должны ли они вообще ехать, тот просто старается увеличить число поездов, ускорить их ход, удешевить проезд и т.п. Подобным же образом и конституция формальна. Она стремится всем обеспечить свободу передвижения, слова, веры, участия в государственных делах. И при этом она не читает в сердцах, не справляется об убеждениях, о принадлежности к той или иной партии. Вот почему, в свою очередь, все партии при всей своей борьбе по другим вопросам и могут и должны сойтись на вопросе о конституции, ибо она гарантирует общечеловеческие блага - свободу и порядок» [Спекторский, 1917, с. 15-16].

И еще одна тема, важная для понимания природы constitutional state. Это тема принципиальной безличности современной государственной

282

власти. К примеру, М. Дюверже называет «правителей» - «слугами», «должностными лицами». По его мнению, государство тем совершеннее (т.е. тем больше оно государство), чем государство-«идея», государство-«абстракция» отдельнее, отдаленнее от конкретных носителей власти [Du-verger, 1960, p. 21].

Другой классик французской политической науки Жорис Бюрдо пишет: «Люди изобрели государство, чтобы не подчиняться другим людям» [Burdeu, 1970, p. 15]. Поначалу они не знали, кто имеет право командовать, а кто нет. И потому пришлось придать власти политическую и правовую форму. «Вместо того, чтобы считать, что власть является личной прерогативой лица, которое ее осуществляет, они разработали форму власти, которая независима от правителей. Эта форма и есть государство» [Burdeu, 1970, p. 15]. Согласно Бюрдо, государство возникает как абстрактный и постоянный носитель власти. По мере развития этого процесса правители все больше и больше предстают в глазах управляемых агентами государства, власть которых носит преходящий характер. Подобная трансформация (если угодно: эволюция) власти явилась в истории человечества огромным шагом вперед. «В этом смысле идея государства есть одна из тех идей, которые впечатляющим образом демонстрируют интеллектуально-культурный прогресс. Ведь отделение правителя, который командует, от права командовать позволило подчинить процесс управления заранее оговоренным условиям. В результате стало возможным оградить достоинство управляемых, которому мог наноситься ущерб при прямом подчинении какому-нибудь конкретному человеку» [Ibid, p. 12].

Конституция возможна, т.е. действенна и необходима, только при такой и для такой власти. Конституция является формулой и формой такой власти. Предпосылка (обязательная) конституции - возникновение абстрактно-безличностной власти. Суверенитет должен отделиться от лица - носителя власти, от лица - персонификатора власти.

Надо сказать, что в европейской истории процесс отделения суверенитета от властного лица нередко проходил в форме отделения головы этого лица от его туловища. Карл I Стюарт, Людовик XVI Бурбон. Современный американский исследователь А. Хардинг пишет: «Английская революция показала, что суверенитет, "сосредоточенный" в короле, может находиться и в другом месте. 19 мая 1649 года, в ходе пуританской революции, парламент провозгласил: "народ Англии. постановил быть политическим сообществом и свободным государством и отныне управляться как политическое сообщество и свободное государство высшей властью этой нации - представителями народа в парламенте". Джон Мильтон назвал короля "врагом народа"» [Harding, 1994, p. 70].

Таким образом, формирование государства (state) проходит обряд инициации - «обрезание» суверенитета в виде головы у монархической власти. Затем эта власть (монархическая) может быть даже восстановлена, но суверенитет к ней уже не вернется. Реставрация не осуществима в

283

принципе. «Не Робеспьер, но Меттерних разбил монаршью корону. Реставрация - это специфический метод уничтожения и разрушения реставрируемого» [Schmitt, 1991, s. 185]. Или: что упало, то пропало.

Из всего этого явствует: с помощью термина state нельзя описывать другие, незападные типы власти. State намертво закреплен за Западом, за его неповторимой и уникальной историей. Это касается и России; в ней человек, общество, власть развивались иначе. Иным оказался и результат. Русская власть никак не может быть описана и понята через призму концепции и реальности constitutional state (nation state). Термин же «государство» вполне подходящ. В нем, по крайней мере этимологически, отражены и природа генезиса, и природа функционирования этого особого типа власти.

Трудность лишь в том, что в мире и у нас господствует один-единственный тип научного познания, которому соответствует и универсальная терминология. За этими «универсалиями» скрывается принципиально различный опыт уникальных цивилизаций. Скрывается, а не отражается. Как не отражается и историческая неповторимость той или иной эпохи. Причем даже в рамках европейской культуры. Ведь «state» не применим не только к незападным обществам, но и к Европе, скажем, XII-XIII столетий.

Все это надо иметь в виду, когда мы говорим и о «государстве». И, конечно, в 1921 г. Р.Ю. Виппер думал о таких новых «толкованиях науки», которые могли бы объяснить именно «Русское государство», а не «государство вообще». Здесь уместно вспомнить двух гениальных и очень разных русских людей, оказавшихся по волне судьбы в самой гуще современной западной культуры. Их нельзя заподозрить в плоском и провинциально затхлом и бесплодном русском «самобытничестве». Напротив, оба этих деятеля подчеркнуто всемирны. Илья Пригожин: «Мир слишком богат, чтобы быть выраженным на одном-единственном языке». Иосиф Бродский: «Любой опыт, исходящий из России, даже отраженный с фотографической точностью, просто отскакивает от английского языка, не оставляя видимого следа на его поверхности. Безусловно, память одной цивилизации не может и, наверное, не должна стать памятью другой. Но когда язык не в состоянии воспроизвести реалии другой культуры, может возникнуть наихудшая из тавтологий».

Государство как господство

Теперь же обратимся к России. Специфика нашего развития отразилась и в особом характере русской власти. Об этом хорошо сказано у Р. Пайпса. «Каждый, кто изучает политические системы незападных обществ, скоро обнаружит, что в них разграничительная линия между суверенитетом и собственностью либо вообще не существует, либо столь расплывчата, что теряет всякий смысл. В условиях первобытного общества

284

власть над людьми сочетается с властью над вещами, и понадобилась чрезвычайно сложная эволюция права и институтов (начавшаяся в Древнем Риме), чтобы она разделилась на власть, отправляемую как суверенитет, и власть, отправляемую как собственность. Мой центральный тезис состоит в том, что в России такое разделение случилось с большим запозданием и приняло весьма несовершенную форму. Россия принадлежит parexellence к той категории государств, которые, обычно определяют как "вотчинные" (patrimonial). В таких государствах политическая власть мыслится и отправляется как продолжение права собственности и властитель (властители) является одновременно сувереном государства и его собственником» [Пайпс,1993, с. 10-11].

Конечно, термины «политическая система» и «политическая власть» не вполне корректны при описании обществ незападного типа, конечно, весь этот понятийный аппарат несколько устарел, но в целом и по существу Ричард Пайпс прав. Власть (а именно ее, а не «государство» - state имеет в виду американский исследователь) в России по своей природе вотчинная (патримониальная). На протяжении многих столетий разделительная линия между властью и собственностью почти не проглядывается (это было в Новгороде и Пскове, но московско-ордынские Даниловичи пожрали этот «анзеатический» Остланд). Великие князья и цари Московской Руси были действительно в полной мере хозяевами своей страны. Как отмечал Н.Н. Алексеев, «у Петра I, если не совсем, то в значительной степени можно считать. изжитыми те патримониальные представления о государстве, которые владели старыми московскими князьями. До Петра. в ходячем политическом сознании народа идея государства сливалась с лицом государя, как в частном общежитии домохозяин юридически сливается со своим домом» [Алексеев, 1958, с. 14].

Это все так, хотя образ Петра в значительной мере «модернизирован». На самом деле власть и представления о ней перестают быть патримониальными лишь в ходе пореформенной (после 1861 г.) эволюции российского социума. Да и к 1914 г. власть еще далеко не окончательно потеряла вотчинное измерение. Этот тезис весьма убедительно развивает в своей знаменитой книге В.В. Леонтович. Причем тему патримониального характера власти он напрямую связывает с темой конституции. «Я неоднократно подчеркивал, что считаю неправильным называть Конституцию 23 апреля 1906 г. лже-конституцией. Но если бы даже можно было так ее определить, то уж во всяком случае не потому, что в России не было парламентского строя или не было всеобщего голосования, и не потому, что царь не присягал на Конституции, а только потому, что конституционный строй в России не был основан на развитом гражданском строе, который вообще всегда является необходимой основой для всякой либеральной конституции. (А настоящая конституция ведь по сути своей не может быть не либеральной.) Как раз неразвитость гражданского строя, гражданской

285

свободы и повела к исчезновению политической свободы, к крушению конституционного строя в России» [Леонтович, 1980, с. 539].

Под «неразвитостью гражданского строя» ученый-эмигрант полагал то обстоятельство, что к началу первой мировой войны еще не был закончен «процесс распространения на крестьян гражданского строя» (в крестьянской стране!). Или, иными словами, «не был превзойден старомосковский принцип верховной собственности государства на землю» [там же, с. 301].

Следовательно, к 1917 г. у нас еще не было закончено строительство, формирование государства в смысле «state» (хотя прогресс очевиден). В немецкой науке той эпохи по отношению к России применялась такая квалификация: «конституционная монархия, под самодержавным царем». В этом определении очень важна разделительная запятая, устанавливающая подлинную властную иерархию (очень странную для западного сознания) в поздней петербургской империи.

Кстати, вотчинный характер самодержавия (русской власти), его принципиальную несовместимость с частной собственностью на землю и -по логике вещей - с утверждением в России гражданского строя (гражданского общества), а на его фундаменте - конституционного государства, очень глубоко понимал Л.Н. Толстой. В августе 1865 г. ему приснился сон (по гениальной пронзительности напоминающий сны Декарта), содержание которого он зафиксировал в записной книжке. «Всемирно-народная задача России состоит в том, чтобы внести в мир идею общественного устройства без поземельной собственности. "La propriété c'est le vol"1 останется большей истиной, чем истина английской конституции, до тех пор, пока будет существовать род людской. Эта истина абсолютная, но есть и вытекающие из нее истины относительные. Первая из этих относительных истин есть воззрение русского народа на собственность. Русский народ отрицает собственность самую прочную, самую независимую от труда (т.е. частную собственность вообще, как институт. - Ю. П.) и. собственность поземельную (частную - на землю. - Ю. П.). Эта истина не есть мечта - она факт, выразившийся в общинах крестьян, в общинах казаков. Эту истину понимает одинаково ученый русский и мужик. Эта идея имеет будущность. Русская революция не будет против царя и деспотизма, а против поземельной собственности. Самодержавие не мешает, а способствует этому порядку вещей (выделено мною. - Ю. П.)» [Толстой, 1985, с. 259-260].

Самый органический русский гений с непревзойденной точностью выразил то, что сложилось в ходе тысячелетней русской истории. Он дал почти математическое соотношение власти - собственности - конституции по-русски. И объяснил причины мощного антиконституционализма русской мысли. Особенно той ее части, которая, подобно Льву Николаевичу, имела абсолютный слух на «русское». Следовательно, прав был и

1 «Собственность - кража» (франц.).

286

В.И. Ленин с его «зеркалом русской революции». Эта самая революция полностью подтвердила предчувствия Толстого...

Но не только, конечно, патримониальный характер власти и соответствующий тип ее понимания стали преградой на пути укоренения у нас конституционализма. Можно назвать еще целый ряд природных черт русской власти, которые также препятствовали формированию конституционной государственности.

К ним относится унаследованная от Византии модель взаимоотношений государства и церкви по типу симфонии. Эта модель не предполагала никакого ограничения или разделения светской власти. В отличие, скажем, от модели «двух мечей» (папы и императора), господствовавшей в средневековой Европе. Там церковная и светская власть были разделены изначально (в том числе - и это немаловажно - они были отделены друг от друга и географически), и тем самым были ограничены сферы их компетенций. «Два меча» - это уже, хоть и интенционально, начало плюрализма.

Далее, тягловый характер русского социума. Если на Западе сословия отличались друг от друга объемом и типом повинностей и свобод, то у нас -только повинностей (тягла). Следовательно, проблематика автономии индивида, прав человека возникнуть здесь не могла. Как, впрочем, и основы для формирования правового государства. Вместо Rechtsstaat строится «государство правды», которое, по словам евразийца М. Шахматова, проникнуто стремлением «соблюсти изначальную истину, покорить человеческую волю, человеческое "самочинение" религиозно-государственной правде» [Шахматов, 1925, с. 270]. В идеале «государство правды» есть подчинение «государства началу вечности». Первостепенное значение для него имеет «вопрос о преемстве благодати от Бога». Цель «государства правды» -спасение душ подданных, защита чистоты православия. «Государство правды» - институт не только и не столько внешний, но «внутри нас есть» [там же, с. 291-305]. П.Б. Струве весьма удачно квалифицировал это государство как литургическое.

В принципе нет ничего специфического в том, что на определенных этапах своего развития русская власть имела яркое и глубокое религиозное измерение. Это знала и Европа. Своеобразие заключено в категории «правда», которая - до известной степени - подменила у нас «право». И заблокировала на столетия возможность его появления (речь идет о «праве» в европейском смысле слова; «русское право» существовало, но содержательно это был иной феномен). Ведь «правда», как этому еще в XI в. учил митрополит Иларион, есть и истина, и добродетель, и справедливость, и закон. Религиозно-нравственное начало растворяет в себе начало юридическое. Или, точнее, - не дает этому последнему кристаллизоваться.

Созданная на обломках Святой Руси петербургская империя также была сущностно враждебна идее конституционализма. Полицейское государство, регламентирующее государство, воспитательная диктатура - так называют устройство послепетровской власти. Но еще это государство

287

было «оформлением», формой, которая стягивала распавшуюся на две субкультуры страну [об этом см.: Пивоваров, 1994, с. 109-137]. Такая форма оказалась неизбежно деспотической. Однако в деспотизме новой государственности таились и сила репрессивно-подавляющая, охранительно-удерживающая, и сила просвещеннически-реформистская, про-грессистски-революционаристская (недаром Пушкин скажет, что «все Романовы - революционеры»). То есть отечественная государственность ХУШ-Х1Х столетий имела принципиально двуосновный характер. В определенном отношении все цари-императоры были папой и Лютером в одном лице.

Государство как компромисс

Важно подчеркнуть: обе эти силы, как правило, реализовывали себя деспотически, насильственно. И реформы, и контрреформы, и прямая реакция, и действия, смахивающие на «крутую» революцию, - все это осуществлялось именно так (за некоторыми, разумеется, исключениями). Причем речь идет не о властных технологиях, а о самом характере власти. Не о насилии «внешнем», но - сущностном. Не о том, в белых ли перчатках и «бархатно» действует власть или, напротив, ведет себя так, словно ведет боевые действия.

Да, русская власть после Петра была одновременно и папой, и Лютером. И в этом коренилось страшное ее противоречие. Однако было нечто, в значительной мере это противоречие «снимающее». Это «нечто» -та самая изначальная природа власти. Насильственно-деспотическая. Она и позволяла Романовым быть то Лютером, то папой. Позволяла быть функциональным Лютером и функциональным папой. Все зависело от того, кем для самосохранения и господства надо было быть в данный момент. Какую стратегию избрать. Стратегию Сперанского или Аракчеева?

Исторически известно несколько вариантов. После реакционного царствования наступает реформистское, и наоборот. В рамках одного и того же царствования «период Сперанского» сменяется «периодом Аракчеева» (а вот наоборот не бывало; но бывало в такой последовательности: «Сперанский» -«Аракчеев» - «Сперанский»). А при Александре III весьма органично уживались Витте и Победоносцев. Вообще-то все эти «варианты» и «стратегии» носят скорее идеально-типический, типологический характер. В реальной жизни все было сложнее, перемешаннее, хаотичнее.

И все-таки до конца - в силу целого ряда причин, о которых в этой работе мы говорить не будем, - эта изначальная природа власти это ее же коренное противоречие не «снимала». Так и оставались Романовы о двух лицах, а монархическая государственность их - двуосновной.

Соответственно, и идеологии, с изобилием возникавшие в русском обществе в XIX в., - славянофильство, официальная народность, западни-

288

чество, шестидесятничество, почвенничество, либерализм, народничество и т.д. - самоопределялись во многом в процессе выработки отношения к этому типу государственности. То есть идентичность приверженцев той или иной идеологии строилась на особом, лишь им присущем восприятии власти. Но при особости отношения все эти идеологии можно разделить на две группы. Те, кто относился к первой, принимали лишь одну (для нас сейчас неважно, какую) «компоненту» двусложного петербургского самодержавия, ее хотели совершенствовать, а другую - отменить. Идеологии, входившие во вторую группу, вообще отрицали этот тип государственности.

Результатом всего этого - и типа власти, и типов ее осмысления, и многого другого, о чем в этой статье не сказано, - и явилась весьма своеобразная Конституция 1906 г. Она была компромиссом различных элитных групп по поводу именно власти. Но не консенсусом относительно прав человека, который, как уже отмечалось, лежит в основе западных либеральных конституций. Причем подчеркиваем: основные государственные законы 23 апреля 1906 г. суть компромисс, а не консенсус. Последний-то как раз и не был достигнут, заключен.

Скажем еще несколько слов - последних в этой части работы - о специфике русской власти. Точнее, о существе ее перестроек. Это ведь вообще любимое занятие наших правителей - постоянно что-то менять в деятельности властного механизма. Правда, при этом существо власти практически не трансформируется. И в конечном счете все возвращается на свои круги. Затем начинаются новые перемены.

Вообще-то реформы, как и контрреформы, дело нормальное, исторически будничное и вполне прогнозируемое. На Западе кардинальные изменения власти обычно фиксируются в конституциях, а их реализация обеспечивается функционированием институтов управления. У нас происходит по-другому. И с конституцией, как мы знаем, в России по-своему, и с институциональной системой тоже.

Во-первых, практически всем верховным российским начальникам конституции или какие-то сопоставимые с ними «основные законы» всегда узковаты. А потому и преодолеваются; так сказать, из конституционного поля осуществляется трансцендирование в поле властно-волевое, властно-силовое.

Во-вторых, результатом этого преодоления является создание новой, неинституциональной системы управления. Органы этой системы можно условно назвать чрезвычайными комиссиями1 (никакой аллюзии на ЧК Дзержинского у автора в данном случае нет). Они образуются для решения каких-то специальных задач. Такое мы можем наблюдать все последние пять столетий отечественной истории. У истоков чрезвычайных комиссий стоит Иван Грозный со своей опричниной. Далее это петровская гвардия, Канцелярия Его Императорского Величества, Коммунистическая

1 Впервые А.И. Фурсов и я писали об этом в «Русской Системе».

289

партия (номенклатурное ядро прежде всего). При типологической схожести судьба чрезвычайных комиссий различна. Одни, выполнив (или не выполнив) определенную задачу, отмирают, другие сосуществуют с институтами, третьи оттесняют их на периферию социальной жизни, четвертые подменяют собой. Разумеется, возможно и некое смешение вариантов.

В-третьих, конечно, не исключено, что со временем чрезвычайные комиссии становятся чем-то схожим с институтами. Хотя это происходит редко. В-четвертых, чрезвычайные комиссии могут существовать довольно долго. При этом их цели и методы видоизменяются.

Однако, со всеми оговорками, наличие такого рода комиссий подрывает конституционные устои, принцип разделения властей и институциональную систему. Подчеркнем: здесь принципиальное отличие традиционных российских реформ власти от конституционных и институционных реформ европейского (западного типа).

Безусловно, все это не только не случайно, но и коренным образом связано с природой российской власти.

Список литературы

Алексеев Н.Н. Российская империя в ее исторических истоках и идеологических предпосылках. - Женева, 1958. Вебер М. Избранные произведения. - М. Прогресс, 1990. - 808 с. Виппер Р.Ю. Кризис исторической науки. - Казань, 1921. - 37 с.

Леонтович В.В. История либерализма в России: 17б2-1914. - Париж: YMCA-Press, 1980. - 550 c. Манн Т. Собрание сочинений в 10-ти т. - М.: Государственное издательство художественной литературы, 19б1. - Т. 10. - б9б с. Пайпс Р. Россия при старом режиме. - М.: НГ, 1993. - 424 с.

Пивоваров Ю.С. Политическая культура пореформенной России. - М.: ИНИОН РАН, 1994. - 217 с.

Спекторский Е. Что такое конституция. - М., 1917. - 1б с. Толстой Л.Н. Собр. соч. в 22-х т. - М., 1985. - Т. 21. - 57б с.

Шахматов М. Государство правды: (Опыт по истории государственных идеалов в России) //

Евразийский временник. - Кн. 4. - Берлин, 1925. - С. 2б8-305. Burdeu G. L'Etat. - P.: édition du Seuil, 1970. - 41б р.

DuvergerM. Institutiones politiques et droit constitutione! - P.: PUF, Presses universitaires de France, 19б0. - 818 p.

Harding A. The origins of the concept of the state // History of political thought. - Exeter, Spring,

1994. - Vol. XV. - N 1. - P. 57-72. Schmitt C. Glossarium: Aufzeihnungen der Jahre 1947-1951. - B.: Duncker & Humblot, 1991. -3б4 S.

290

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ АРХИВ НА ЗАВТРА

Американский логик Чарльз Пирс именовал отношения сходства «петлями для врат математики». Он обращал внимание на то, что построенный на отношениях подобия (иконический) способ представления знаний играет важную роль, например, в алгебре. Ведь по сути в ней всякое уравнение показывает с помощью алгебраических знаков (которые сами иконическими не являются) отношения между затрагиваемыми величинами [Пирс, 2000, с. 204-205].

Говоря об иконах (т.е. знаках, функционирующих в силу подобия), Пирс выделял два их подкласса: образы и диаграммы. В образах означающее представляет «простые качества» означаемого. В диаграммах -сходство между означающим и означаемым касается только отношений их частей [Пирс, 2000, с. 202].

Главное отличительное свойство иконы, как отмечал Пирс, заключается в том, что посредством ее прямого наблюдения могут быть обнаружены истины, совершенно отличные от тех, которые были использованы при ее построении. Например, с помощью двух фотографий может быть нарисована карта. При этом если нам дан конвенциональный знак объекта (символ), то чтобы вывести какую-либо истину, отличную от той, которую он уже обозначает, необходимо в любом случае заменить этот знак на икону [Пирс, 2000, с. 203].

В своей статье 1966 г. «В поисках сущности языка» («Quest for the Essence of Language») Роман Якобсон также обращается к вопросу о механизмах представления знаний по принципу подобия. Как показывает Якобсон, даже в естественных языках способы оформления знаний о мире не всегда основываются на условных договоренностях - в целом ряде случаев язык образно отражает действительность (в силу сходства), а не обозначает ее символически (в силу конвенции).

И. В. Фомин

291