Завершилась ли в России «великая капиталистическая революция»?

ЗАВЕРШИЛАСЬ ЛИ В РОССИИ

«ВЕЛИКАЯ

КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ

РЕВОЛЮЦИЯ»?

Соловей В.Д.

Статья рассматривает применение нового поколения теории революций к современной российской ситуации. Анализируется сформированность основных структурных факторов революционной ситуации в России. Делается вывод, что в стране высока вероятность масштабного государственного кризиса, потенциальная динамика и результаты которого принципиально непредсказуемы.

Ключевые слова: Россия, революция, революционная ситуация, государственный кризис Keywords: Russia, revolution, revolutionary situation, government crisis

Не будет преувеличением утверждение, что современный российский дискурс во многом тематизирован глобальным экономическим кризисом.Что, в общем, естественно: люди не могут не думать о том, что поставило под угрозу их повседневное существование - и без того, честно говоря, не очень обильное. Между тем глобальный кризис, пусть даже с уточнением «экономический», не может исчерпываться одной лишь экономикой, неизбежно включая не менее важные социополитическое и социокультурное измерения и последствия.

К сожалению, отечественная рефлексия на кризис довольно бедна, а то и откровенно примитивна. В собственно экономическом аспекте она зачастую не выходит за рамки банализирующих, восходя-щихеще к Марксу, схем цикличности капиталистической экономики. В социополитическом все сводится к рассуждениям типа «рванет или нет», «либерализируется режим или нет». И это дискурс профессиональных интеллектуалов!

Впрочем, каким он еще может быть, если в дискуссиях отсутствует всякая теоретическая

перспектива и методологическая основа. А ведь если вне теории не существует даже научных фактов, то осмысление масштабных процессов просто вопиет о ней.

Для начала следует разграничить - хотя бы в идеально-типическом плане - кризисы отечественный и мировой. Из их взаимосвязи и даже частичного пересечения вовсе не следует тождественность их природы. Отчетливые кризисные симптомы - снижение объемов промышленного производства, рост безработицы и т.д. - в России проявились еще весной 2008 г., когда о мировом кризисе никто не заикался, а сырьевые цены били рекорды.

Поскольку происходящее в нашем богоспасаемом Отечестве вряд ли можно представить лишь эпифеноменом мировых событий, то и для его понимания нужна теоретико-методологическая перспектива, рассматривающая России автономно (автономность здесь подразумевается в идеально-типическом виде). Такую перспективу, на мой взгляд, открывает четвертое поколение теории революций.

Соловей Валерий Дмитриевич - доктор исторических наук, профессор, заведующий Кафедрой связей с общественностью МГИМО (У) МИД России, e-mail: dpr@jour.mgimo.ru.

Натренированный слух постсоветского интеллектуала в самом этом названии уловит если не откровенный карбонарский призыв, то крамольные реминисценции с марксизмом. Хотя теория революций действительно вышла из марксистской шинели, ее современные версии далеко отошли от «всесильного учения». Это направление макро-исторической социологии весьма влиятельно на современном Западе, но, увы, практически неизвестно в России1.

Почему, собственно, в качестве методологической рамки выбрана теория революций, а не, скажем, транзитологическая парадигма? Потому, что именно концепт «революции» обеспечивает наиболее адекватное теоретическое прочтение постсоветского развития - не только России, но и всего постсоветского пространства.

Конвенциональное определение революции в современной социологии следующее: «это попытка преобразовать политические институты и дать новое обоснование политической власти в обществе, сопровождаемая формальной или неформальной мобилизацией масс и такими не-институционализированными действиями, которые подрывают существующую власть»2. Характерно, что в определении ничего не говорится о содержании революции и ее последствиях: социально-политическом характере нового строя, постреволюционном экономическом развитии, социальной эмансипации и т.д.

Дело в том, что подобные вопросы никоим образом не влияют на классификацию конкретноисторического процесса/феномена как революционного. События в Италии 1923 г., Германии 1933 г. и Иране 1979 г были полноправными и весьма масштабными революциями, хотя отнюдь не про-грессистскоготипа. Убеждение, будто революции непременно должны вести, в конечном счете, к прогрессу человечества, не имеет ровно никаких теоретических и конкретно-исторических подтверждений.

Все с точностью наоборот. История свидетельствует, что, за несколькими исключениями, практически все революции вели не к экономическому и социальному прогрессу, а к длительному упадку. Форсированное экономическое развитие, порою воспоследовавшее за этим упадком, как, например, в СССР и красном Китае, невозможно непосредственно вывести из революции. После этого не значит вследствие этого. Весьма вероятно, хотя недоказуемо, что такое развитие могло иметь место и без революции. Не говорю уже, что цена такого развития может оказаться столь высокой, что ведет к гибели нового государства, как это, в конечном счете, и случилось с Советским Союзом,

где социалистическая модернизация надорвала силы русского народа - станового хребта государства и главного источника ускоренного развития3. Так или иначе, ни один революционный режим не сумел «обеспечить массовых экономических инноваций и активного предпринимательства, необходимых для стремительного и непрерывного экономического роста»4.

В России концаXX в. произошла отнюдь не рядовая, а системная революция. Начавшись, как классическая революция сверху

В контексте заявленного теоретического подхода проблема переживаемого Россией социоэ-кономического кризиса (еще не проявившего полностью свой масштаб и глубину) приобретает принципиально новое звучание. Из вопроса финансово-экономического она превращается в вопрос преимущественно политический, более того, в вопрос исторической перспективы России вообще. Ведь потенции кризиса объективно революционны - как сами по себе, так и, особенно, в ситуации незавершившейся революции.

А капиталистическую революцию в России вряд ли можно считать завершившейся. Вообще вопрос о завершении революции открывает возможность для изощренной теоретической казуистики. В теории революций выделяют так называемые «слабый» и «сильный» варианты определения финальной точки революции. В слабом варианте революция заканчивается тогда, когда «важнейшим институтам нового режима уже не грозит активный вызов со стороны революционных или контрреволюционных сил»5. Исходя из этого, Великая французская революция завершилась в термидоре 1799 г., когда Наполеон захватил власть; Великая русская революция - победой большевиков над белыми армиями и консолидацией политической власти в 1921 г Первая русская революция - Смута, скорее всего, завершилась между 1613 г, когда Земский собор избрал новую династию, и 1618 г, когда согласно Деу-линскому перемирию поляки в обмен на территориальные уступки прекратили военные действия против России.

Правда, постреволюционное состояние общества нельзя назвать нормальным; оно сравнимо стя-желейшим похмельем после кровавого (в прямом и переносном смыслах) пира или постепенным выходом человека из тяжелейшей болезни. Судя по отечественному опыту, на выздоровление после революции могут уйти десятки лет.

И здесь мы переходим к сильному определению: «революция заканчивается лишь тогда, когда ключевые политические и экономические институты отвердели в формах, которые в целом остаются неизменными в течение значительного периода, допустим, 20 лет»6. Эта формулировка не только развивает, но и пересматривает слабое определение. Получается, что французская революция завершилась лишь с провозглашением в 1871 г. Третьей республики; Великая русская революция - в 1930-е гг, когда Иосиф Сталин консолидировал политическую власть, а под большевистскую диктатуру было подведено экономическое и социальное основание в виде модернизации страны. Более того, окончательное признание коммунистического режима русским обществом, его, так сказать, полная и исчерпывающая легитимация вообще относится к послевоенному времени. Лишь победа в Великой Отечественной войне примирила большевистскую власть и народ.

Изрядный хронологический разрыв между «минималистским» и «максималистским» определением завершающей стадии революции логически хорошо объясним. Самая великая системная революция не способна одновременно обновить все сферы общественного бытия, как об этом мечтают революционеры. Самая незначительная революция способна вызвать долговременную и масштабную динамику.

Сильное и слабое определения вполне применимы к русской революции, современниками которой мы все являемся. В минималистском варианте она завершилась передачей власти от Бориса Ельцина Владимиру Путину и консолидацией последним политической власти, то есть в течение первого президентского срока Путина. Но вот «отвердения» ключевых политических и экономических институтов и, главное, приятия их обществом не произошло.

Причем главным препятствием на этом пути, похоже, оказалась именно правящая группа элиты. Казалось бы, больше других заинтересованная в установлении четких правил игры и долговременного статус-кво, она постоянно их нарушает, выступая источником дестабилизации похлеще всех актуальных (надо признать, откровенно жалких) русских оппозиционеров и революционеров. Ведь «источник власти и богатства <российского>

бюрократического класса - это контроль за изменением правил, а никак не соблюдение их на протяжении продолжительного периода времени. Стабильность в более или менее точном понимании этого слова смертельно опасна для всех без исключения представителей властной элиты и потому попросту недостижима в современной России»7.

Даже те, кому этот вывод покажется чересчур категоричным или ошибочным, не могут отрицать, что в любом случае экономический кризис поставил под сомнение возможность двадцати лет спокойного развития России - тех пресловутых двадцати лет, о которых в свое время так мечтал Петр Столыпин. Приведет ли экономический кризис к кризису социополитическому, или, если исходить из тезиса о незавершенности капиталистической трансформации России, к новой революционной волне?

Теоретическая «глубина» отечественных дискуссий на сей счет исчерпывается столь же сакраментальным, сколь и замшелым «верхи не могут, низы не хотят». В то время как современное поколение теории революций предлагает четкий набор критериев, определяющих вероятность (не неизбежность!) революции. Причем набор этот сформулирован на основе изучения, анализа и обобщения беспрецедентной эмпирической базы - истории революций, крестьянских войн, социальных волнений и переворотов, произошедших в мире, начиная сXVI в.

Итак, каковы же критически важные условия революции и наличествуют ли они в современной России?

Критерий первый - финансовый кризис и радикальное усиление фискального давления на элиты и общество. «Неприятности начинаются тогда, когда доходов не хватает для покрытия государственных расходов-либо из-за расширения задач государства, либо из-за снижения поступлений. Вариантов возникновения этой проблемы столько, что их краткое перечисление нереально»8.

Хотя накопленных финансовых резервов, по официальным заявлениям, России должно хватить до 2010 г. включительно, фискальное давление на бизнес и население уже усиливается. В конечном счете, размеры фискальной нагрузки будут зависеть от двух переменных, динамику которых определить сейчас просто невозможно: а)что закончится раньше: кризис или деньги в Резервном фонде; б) какой окажется цена на нефть.

Усиление фискального давления опасно потому, что его главным объектом становится наиболее революционная социальная группа: постсоветский средний класс. В современной России не униженные и оскорбленные, а преуспевшие

и возвысившиеся составляют потенциальную революционную базу. Хотя среднему классу, в общем, довольно безразличны идеальные императивы и ценности, включая категории «демократии» и «общественного блага», он готовы насмерть стоять за свои личные и групповые материальные и социальные интересы. Угроза крушения бизнеса, снижения уровня жизненных и социальных притязаний, превращения под фискальным прессом государства миллионера в рядового представителя среднего класса, а представителя среднего класса - в неимущего, - сила, ведущая к революционизации (или, по крайней мере, к политической радикализации) быстрее и надежнее, чем пресловутое ленинское «обострение выше обычного нужд и бедствий трудящихся классов».

Социальные низы современной России, к которым, по разным оценкам, относится до трети населения, не представляют собой «опасный класс». Ровно наоборот: зависящие от государственных вспомоществований и характеризующиеся ярко выраженными патерналистскими настроениями обездоленные слои русского общества как раз составляют главную социальную опору актуальной власти.

В современной России не «пролы» и маргиналы, а буржуа и протобуржуазные слои - потенциальный вызов социополитическому статус-кво. Сам по себе этот факт недвусмысленно указывает на буржуазный характер свершившейся революции и классовую гегемонию определенной социальной группы.

Второе критически важное условие революции -делегитимация государства, которое в глазах общества и элит должно приобрести устойчивую репутацию одновременно неэффективного и несправедливого. Эффективность и справедливость - наиболее общий знаменатель требований, предъявляемых к власти. Хотя эти качества редко чередуются попарно, даже одного из них достаточно для выживания государства. «Те государства и правители, которые получили репутацию неэффективных, все же могут заручиться поддержкой элиты в деле реформирования и реорганизации, если они считаются справедливыми. Правителей, считающихся несправедливыми, могут терпеть до тех пор, пока им эффективно удается преследовать экономические или националистические цели, или же они кажутся слишком эффективными, чтобы кто-либо осмелился бросить им вызов. Однако государства, считающиеся и неэффективными, и несправедливыми, лишатся поддержки элиты и народа, которая им нужна для выживания»9.

Это теоретическое положение подтверждается нашей недавней историей. Советская коммунистическая система характеризовалась нарастающей неэффективностью, но в перспективе общественного мнения выглядела справедливой. Роковой час пробил, когда в годы перестройки возникли массовые сомнения в ее справедливости, что и привело к тотальной делегитимации системы.

Режим Владимира Путина в этом смысле выглядел дуалистично. Для массы обездоленных он оборачивался ипостасью справедливости в форме патерналистской риторики и массированных (разумеется, по скромным постсоветским меркам) социальных программ. В глазах преуспевших он не претендовал на справедливость, зато выглядел эффективным, по крайней мере, в двух отношениях: достижении экономических и внешнеполитических целей и преследовании полити-ческихоппонентов. Экономический кризис с нарастающей силой ставит под сомнение эффективность и справедливость российского государства. Если неэффективность в преодолении кризиса объединится с несправедливостью, понимаемой как неспособность государства выполнить масштабные социальные обязательства, то это создаст кумулятивный эффект делегитимации. Между тем «любой набор обстоятельств, который ведет к потере государством в глазах общества эффективности и справедливости, приводит к предательству элит и утрате народной поддержки, что представляет собой ключевой элемент в причинной цепи событий, ведущих к революции»10.

Важно также отметить, что в общей культурноидеологической рамке делегитимации репрессии против политических оппонентов перестают служить доказательством эффективности власти, а наоборот, способствуют радикализации настроений и усугублению революционной ситуации. Парадоксальным образом и прямо противоположная властная политика уступок и постепенной либерализации воспринимается как слабость режима и резко повышает уровень революционных притязаний.

Тем не менее, даже самая масштабная и глубокая революционная ситуация никогда не перерастет в революцию, если элита сплочена и настроена в целом контрреволюционно. «Государства, пользующиеся поддержкой сплоченной элиты, в целом неуязвимы для революций снизу». И еще: «Угроза революции возникает тогда, когда в условиях фискальной слабости элиты не желают поддерживать режим либо одолеваемы разногласиями по поводу того, делать ли это, а если да, то как»11.

Хотя фискальная слабость российского государства выглядит уже отнюдь не только гипотетической перспективой, а разногласия -реальные или кажущиеся - в российской элите служат предметом многочисленных спекуляций, элитная ситуация в целом далека от раскола и, тем более, поляризации. Между тем, не внутриэлитные конфликты сами по себе, а именно раскол в элите и ее поляризованность, т.е. наличие группировок с резко различающимися представлениями о структуре нового социального порядка, составляют третье базовое условие революции. Даже если квазиин-теллектуальные спекуляции о противостоянии в российской элите «силовиков» и «либералов» не лишены резона, они не дают никаких серьезных оснований для вывода о существовании сплоченных элитных группировок с резко различающейся идеологией и программами.

Впрочем, само по себе оформление подобных группировок также не прокладывает магистрального пути революции. Приводившееся в начале текста ее определение недвусмысленно указывает, что революция сопровождается массовой мобилизацией, составляющей четвертое необходимое условие революционной ситуации. Столкновение сплоченных элитных группировок обычно приводит к перевороту, который может перерасти в революцию лишь в случае выступления масс.

Между тем, перспектива массовой мобилизации в современной России выглядит весьма неопределенной. Экономический кризис, по крайней мере, на состояние середины 2009 г., не вызвал драматического роста протестных настроений и социополитической активности общества. По заслуживающим доверия оценкам Института социологии РАН, готовность россиян принять личное участие в массовых выступлениях переживает крайне незначительную динамику, немногим превышающую пределы статистической погрешности.

В то же самое время русское общество находится в чрезвычайно плохой психической форме, характеризуясь впечатляющей динамикой страха, тревоги и агрессивности. Оборотной стороной революционного кризиса (а последние двадцать лет мы в прямом смысле слова жили в революции самого масштабного и радикального свойства) стало быстрое накопление деструктивного потенциала как результата неотреагированных, не сублимированных напряжений.

Деструкция выражается в динамике убийств (с учетом пропавших без вести Россия - мировой рекордсмен), суицидов (входит в тройку мировых лидеров), немотивированного жестокого насилия, распространяющихся в социальном и культурном пространстве волн взаимного насилия

и жестокости, не говоря уже о чудовищном огрублении нравов. В сущности, мы живем в «социальном аду» - так современный классик социологии Иммануил Валлерстайн определял переходное состояние к новой исторической эпохе, которая идет на смену Модерну. Но именно в силу погруженности в ад мы его не замечаем; социальная и культурная патология, насилие и жестокость для нас норма, особенно для поколения, социализировавшегося в постсоветскую эпоху и лишенного возможности масштабных сравнений.

Историк Владимир Булдаков показал, что Россия переживала похожее состояние в 1920-е гг., на выходе из революции и гражданской войны12. Так что же, мы выходим из ада революции? Однако динамика жестокого немотивированного насилия и агрессии не спадает, а драматически нарастает, что невозможно объяснить лишь ухудшением психологического климата вследствие социэко-номического кризиса. И до кризиса негативные тенденции усиливались, а не ослабевали. Более того, восемь лет политической стабильности и финансового процветания ознаменовались резким ухудшением психологического состояния и драматическим нарастанием социальной деструкции. Другими словами, социоэкономическая динамика находилась в противоходе с динамикой социокультурной и ментальной.

Наше общество не просто готово к насилию, оно буквально купается в нем. По сравнительным социологическим исследованиям, современное русское общество наиболее разобщенное, атомизи-рованное и жестокое общество иудео-христианской цивилизации.Такчтоже, вот так незаметно для себя мы и перейдем от насилия бытового к насилию политическому? Отнюдь, как любит говорить пророк буржуазной революции Егор Гайдар.

Ведь нарастающая агрессия и просто темная энергия не канализируется в определенное политическое, социокультурное или этническое русло, а рассеивается в социальном пространстве. Она направлена не против общего Врага (кто бы им ни был - буржуа или расовый чужак), а друг против друга, носит характер аутоагрессии. Буквально по Артемию Волынскому: «мы, русские, друг друга поедом едим, тем и сыты». Подобное состояние умов и душ не только не ведет к революции, более того, оно способно истощить потенциальную энергию общественного протеста, превратить ее в ничто, в сотрясение воздуха радикальной фразой. «Угнетение и нищета могут регулярно уходить в нереволюционные формы: социальную апатию, эмиграцию, рост сердечно-сосудистой заболеваемости под воздействием социального стресса,

алкоголизм, мелкую преступность, распад семей, падение рождаемости и прочие социальные патологии. (Что мы и наблюдаем в возрастающих масштабах в современной России - В. С.). Все это превращается в социальный динамит, только когда возникает детонатор-неподконтрольные властям религиозные проповедники, интеллигенция, организовавшаяся в революционное движение, или выпавшие из невотчинной обоймы начальники и особенно молодые харизматические личности, которым не удается встроиться во власть»13. Последняя фраза приведенной цитаты указывает на необходимость связи революционной мобилизации общества с элитой, что составляет пятое условие возникновения революционной динамики. Без этого революция не имеет шансов быть успешной даже в случае самой серьезной революционной ситуации: «революции оказываются успешными лишь тогда, когда налицо какая-либо связь или союз между народной мобилизацией и выступлениями элиты против режима»14. Под элитой в данном случае подразумевается как отколовшаяся в ходе кризиса ее часть, так изначально выступавшая под революционными лозунгами контр-элита наподобие большевистской начала XX в.

В этом отношении современная Россия выглядит откровенно мизерабельно. Властвующая элита далека даже от раскола, не говоря уже о поляризации. Ее немногочисленные диссиденты типа Михаила Касьянова вряд ли способны повлиять даже на собственную тень. Номинально революционная контрэлита морально коррумпирована, ассимилирована властью или попросту недееспособна. Стержень контрреволюционной стратегии Кремля, последовательно и настойчиво проводившейся после «оранжевой революции» конца 2004 г. на Украине, составила именно дезактивизация потенциальных революционных детонаторов. И без того слабая революционная поросль буквально вытаптывалась на корню.

Парадокс в том, что подобными действиями власть одновременно показывала, что революция в России не завершилась: будь ситуация фундаментально стабильной, ей не стоило бы опасаться горстки смутьянов и несанкционированной социальной активности снизу. Ведь в качестве потенциальной угрозы воспринимаются не только массовые акции социального протеста и «марши несогласных», но даже молодежные флэш-мобы.

Еще один, шестой по счету структурный фактор возникновения революции, хотя и не носит универсального характера, однако имеет немалую объяснительную и предсказательную силу. Речь идет о таком трудно определяемом научно, но хорошо заметном эмпирически качестве, как

энергетический уровень общества - то, что с легкой руки Льва Гумилева называют пассионарно-стью. Как бы ни относиться к этому квазинаучному понятию, довольно очевидно, что революционная активность предполагает не просто «разогрев» общества, а наличие в нем своего рода избыточной энергии. Чаще всего (хотя не обязательно) эта энергия продуцируется демографическим «перегревом» и соответствующим значительным увеличением доли молодежи с присущей ей гиперактивностью, амбициозностью и психической неустойчивостью. Исторически подтверждена сильная корреляция между быстрым ростом населения и революционной активностью: «революции и восстания получают исключительное распространение в те эпохи, когда население растет чрезвычайно быстро - что происходило, например, в конце XVI и начале XVII вв., в концеXVШ и в началеХ1Х вв., и в некоторых частях развивающегося мира в XX в.»15

В этом смысле весьма поучительно обращение к отечественному опыту. «Мальтузианскую» основу Великой русской революции начала прошлого века составил феноменальный демографический рост великорусского населения. На рубеже XIX— XX вв. Россия, по-видимому, была мировым рекордсменом в части естественного прироста населения. Причем приблизительно половину населения европейской части страны составляли люди в возрасте до 20 лет. Вот он, горючий материал революции и гражданской войны, соци-обиологическая основа последовавшей большевистской модернизации и ключевой ресурс Великой Отечественной войны16. Спустя каких-то семьдесят лет (сущее мгновение в рамках Большого времени!) ситуация перевернулась: русские вступили в эпоху демографического упадка, который в настоящее время приобрел характер подлинной катастрофы.

Демографическому фактору вообще принадлежит ключевое место в создании и падении империй. Мрачная фраза Збигнева Бжезинского, что Советский Союз, в конечном счете, обрушился из-за беспрецедентного биологического ущерба, который русскому народу причинило коммунистическое правление, не более чем квинтэссенция мирового исторического опыта. В ходе «социалистического строительства» были растрачены казавшиеся безмерными жизненные силы, выхолощен мощный мессианизм, атрофировалась союзно-имперская идентичность. Русских поразило глубинное, экзистенциальное нежелание жертвовать собой ради созданного ими же государства. А ведь именно «способность или неспособность производить готовность идти

на смерть - это в конечном счете последний аргумент в пользу жизнеспособности или нежизнеспособности той или иной политической си-стемы»17. Советский Союз был обречен потому, что иссякли силы народа, служившего стержнем континентальной политии.

Однако эта фундаментальная слабость обернулась важным позитивным следствием в социополитической сфере: на большей части советского пространства (а в России - совершенно точно) капиталистическая революция проходила в сравнительно мирных формах. Сейчас наше общество значительно слабее, чем 20 лет назад. По своему физическому и морально-психологическому состоянию оно способно на бурные разовые выплески напряжения и агрессии, но не на устойчивую вражду и длительную гражданскую войну. Вспышки погромного насилия, массовые акции протеста, дезорганизация хозяйственной и общественной вполне вероятны, идущие друг на друга классы и армии - вряд ли.

Витальная слабость общества выступает не только ограничителем масштабов и глубины гипотетического революционного насилия, она вообще ставит под сомнение возможность новой революционной волны.

Слабости общества противостоит сила элиты. Заслуживающая критики во многих отношениях, современная российская элита хотя бы в одном -но, возможно, решающем качестве-превосходит как позднесоветскую, так и позднеимперскую элиты. Говоря словами Константина Леонтьева, она властвует беззастенчиво. Царская и позднеком-муническая элиты были слишком старомодны, слишком размягчены, слишком либеральны: они оказались не в состоянии жестко ответить на брошенный им вызов -вызов, который ими же во многом и был спровоцирован.

Современная российская элита -совсем другое дело. На ее глазах пал могущественный СССР, из гибели которого она извлекла критически важный для себя урок: нельзя давать слабину, нельзя уступать давлению общества, нельзя даровать «вольности и свободы» в кризисной ситуации. Либеральный дрейф российской политики маловероятен не потому, что во власти слишком мало «либералов» и избыток «силовиков», а потому, что перед глазами тех, кто находится в здравом уме и твердой памяти, постоянно стоит кошмар последних лет СССР. Обоснованно или нет, но первопричиной его гибели принято считать поспешную и масштабную либерализацию в кризисной ситуации.

Впрочем, как говорил герой одного английского романа, о прошлом мы и так много знаем, лучше расскажите о будущем. Какие практические

выводы следуют из применения новейших теорий революции к современной России? Они далеко не столь однозначны, как может показаться из наглядной демонстрации того, что фундаментальные структурные факторы революции в России отсутствуют, не сформировались, или выражены в незначительной степени. Здесь читатель вправе воскликнуть: это мы и так знали, без всяких ква-зиакадемических выкладок!

Самая интригующая часть теории революций -их предсказательный потенциал. И здесь они скромно признают собственную интеллектуальную ограниченность. Революции можно описать, но невозможно предсказать. Они всегда неожиданны для современников и чаще всего происходят тогда, когда их никто не ожидает. Структурные факторы революции не обязательно ведут к ней, в то время как зрелость структурных факторов чаще всего выясняется лишь постфактум, после того, как революция уже произошла. В январе 1917 г. Владимир Ульянов-Ленин, отнюдь не рядовой политический ум своей эпохи, с горечью писал, что его поколение не доживет до революции в России.

Тем не менее, хотя теории революции не обладают предсказательной способностью в отношении собственно революций, они не так уж бесполезны в практическом плане. Построенные на их основе количественные модели обладают значительной предсказательной силой в отношении масштабных государственных кризисов. Американская Рабочая группа по вопросам несостоятельности государств, составленная академическими учеными и интеллектуалами «в штатском», смогла предсказать более 85 % крупнейших государственных кризисов, случившихся в мире! Поистине выдающийся результат, делающий честь заокеанской политической экспертизе::#. И эта экспертиза еще раз резюмировала: хотя всякая революция сопровождается государственным кризисом, не всякий кризис ведет к революции.

Применительно к России упомянутые модели указывают на возрастающую вероятность серьезного государственного кризиса, хотя ни одна из них не может предсказать его размах и финальные последствия. Однако в любом случае гипотетический кризис должен рассматриваться не в глобальном, а в российском контексте: как часть и этап все еще не завершившейся в России капиталистической революции. Более того, кризис и станет главным испытанием революционных результатов на прочность. Если страна преодолеет его, а государство выйдет из кризиса консолидированным, только тогда и можно будет говорить, что капитализм победил в России не только в основном, но полностью и окончательно.

Valery D. Solovej. Russian «Great Capitalist Revolution»: is it over?

reality. It discovers, whether the main factors of revolutionary situation in Russia exist. The conclusion is that possibility of a great government crisis is significant, its dynamics and consequences are unpredictable.

The article covers the problem of an adjusting the new generation of theories of revolutions to today's Russian's

1. Автору известны лишь две статьи, в которых раскрываются концептуальные положения этого направления: ГолдстоунДжек. К теории революции четвертого поколения //Логос. 2006. № 5; ФисунАлександр. Политическая экономия «цветных» революций: неопатримониальная интерпретация // Прогнозис. 2006. № 3.

2. ГолдстоунДжек. Указ. соч. С. 61.

3. Подробнее об этом см. гл. 4 книги: Соловей В. Д. Кровь и почва русской истории. М., 2008.

4. ГолдстоунДжек. Указ. соч.С. 94.

5. ГолдстоунДжек. Указ. соч. С. 93.

6. Там же.

7. Иноземцев Владислав. Природа и перспективы путинского режима // Свободная мысль. 2007. № 2. С. 55.

8. Голдстоун Джек. Указ. соч. С. 68.

9. Голдстоун Джек. Указ. соч. С. 69.

10. Там же. С. 71.

11. Голдстоун Джек. Указ. соч. С. 66, 68.

12. См.: Булдаков В. П. Нэп как путь к деспотии: динамика и векторы психосоциальной напряженности // Русский исторический

журнал. 2001.Т. IV. № 1—4.

13. Дерлугьян Георгий. Кризисы неовотчинного правления // Логос. 2006. № 5. С. 158.

14. Голдстоун Джек. Указ. соч. С. 74.

15. ГолдстоунДжек. Указ. соч. С. 70.

16. О социобиологической подоплеке исторической динамики России см. 3 и 4 главы книги: Соловей В. Д. Кровь и почва русской истории. М., 2008.

17. Капустин Б. Г. Современность как предмет политической теории. М., 1998. С. 27.

18. Автору этих строк повезло лично наблюдать, как работает одна из таких моделей, и он может подтвердить ее отнюдь не го-

лословную эффективность.