Российские смуты и кризисы: востребованность социальной и правовой антропологии

В.П.Булдаков

российские сшты II кризисы: иостребоваммость

СОЦИАЛЬНОЙ И ПРАВОВОЙ АНТРОПОЛОГИИ

Булдаков Владимир Прохорович - доктор исторических наук,

ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН

Восприятие российской истории в парадигме кризисного развития становится банальностью. Но это не прибавляет ясности относительно первопричины явления. И этот познавательный кризис не относится к числу отвлеченно академических. Можно без преувеличения сказать, что непонимание природы отечественной цикличности, связанное как с “прогрессистским“ нетерпением, так и с привычным в России небрежением человеческими качествами, завело нынешнее движение к демократии в очередной тупик.

В свое время отечественная историография концентрировалась на изучении формаций, классов и партий — так осуществлялась кастрация национального самопознания. Оторваться от наукообразного мифотворчества не просто. Понятно, что ни “мир-системнические” сверхгенерализации, ни эволюционистские разновидности социальной истории, ни тем более постмодернистские изыски не спасут положения. Все они — суть иллюзии, способные лишь терзать российское сознание.

Всякий объект исследования требует изоморфной методологии. Между тем, идолопоклонство перед будущим вкупе с сакрализованной деспотией породили в России такую невероятную форму отчуждения от собственной истории, что высшим критерием интеллектуальной раскованности стала игра в исторические альтернативы. Под лозунгом “история не имеет сослагательного наклонения”, но с твердой уверенностью, что Россия всегда выбирала в прошлом наихудший вариант развития, исследователи стали подыскивать “более достойное" прошлое.

Понятно, что основным объектом манипуляций стали ключевые, кризисные моменты русской истории. К слову сказать, в целом историки не очень переборщили здесь по части дилетантского волюнтаризма1 — препятствовала инерция марксистского “метода“. Но со временем, когда последняя иссякла, проявил себя другой, ранее не замечавшийся фактор. Дело в том, что советская историография действовала в рамках не одной, а двух парадигм — “революционаризма” и “госу-дарственничества”2. Стоило первой исчерпать себя, как вторая, прежде основательно запрятанная, стала претендовать на монопольное распоряжение прошлым.

рассия и ни? ий руееже веков

Российская история вмиг предстала в виде единой череды “истории королей” — от великих князей до генсеков. Теперь любой “чих” на вершине власти можно было глубокомысленно представить в виде “цивилизационной альтернативы”1, а все остальное уплотнить в рамках “новой хронологии”.

Неудивительно, что оборотной стороной всего этого выступает соблазн “конспирологических” поисков. Дело не ограничивается пресловутыми масонами4. В нынешних представлениях об истории России прочно прописались свои лешие и домовые, вурдалаки и ведьмы, включая и более экзотическую мутантную нежить. Даже фирменные “бесы” новейшей русской истории, вроде Л.П.Берни, могут предстать в роли “падших ангелов”, лишь по случайности не преуспевших в конвейерном производстве добрых дел.

Каковы возможные пути переосмысления российских кризисов? Памятуя о том, что настоящими тиранами человечества являются иллюзии, созданные им самим (ПЛебон), важно “изгнать” подобных оборотней русской истории, т. е. понять их обусловленность факторами исторической антропологии. На этой базе уместно использовать возможности так называемой перекрестной компаративистики — сопоставления “своего” и “чужого” прошлого с критическими ситуациями настоящего. Такой подход можно рассматривать и как противоядие от современных и будущих социальных страхов.

Миллениум — это время, когда человека легко увлечь кризисными ближайшими или грядущими подвохами истории1. Следовательно, важно убедить его в том, что само существование таковых в очень значительной степени зависи т от него самого. А если так, то предстоит либо научиться сознавать отдаленные последствия собственной дури, либо научиться еще более беспечно жить в пространстве по-настоящему катастрофичной непредсказуемости.

Мне уже не раз приходилось писать, что до сих пор мы можем говорить лишь о трех полномасштабных (системных) “кризисах империи”: Смута начала XVII в., “революционный” взрыв начала XX в., нынешнее состояние России. Речь во всех случаях идет именно об империи — последнюю следует понимать в терминах культуры и цивилизации, а не только геополитики. Системный кризис включает в себя как минимум следующие компоненты: этический, идеологический, политический, организационный, социальный, охлократический, рекреационный. Беда в том, что при расшифровке такого течения российских кризисов до сих пор были задействованы средства, которые не позволяли добраться до их генетического кода.

Людям определенного склада, однако, не нравится, когда 1917 г. оценивается но параметрам средневековой Смуты. И дело не только в рецидивах формационноредукционистского взгляда на русскую историю или боязни “заглянуть в бездну”.

Действует фактор “нас возвышающего обмана” — люди чувствуют себя едва ли не лично уязвленными, когда обнаруживают, что за “великими” событиями стоит не возвышенный порыв, а отчаяние заблудших.

Принципиально важно учитывать и другой момент. Российские смуты, анализируемые позитивистскими методами, понимались, вместе с тем, в рамках “нравственной” оценки происшедшего. Это стимулировало допозитивистский уровень восприятия, скрываемый под покровом “марксистско-ленинского анализа” исторического процесса.

Спрашивается, какой когнитивный рывок можно сделать с таким настроем? А между тем, таковой возможен именно сейчас: прошлый кризис можно высветить через современный.

Надо усвоить, что и тот и другой обусловлены одним и тем же: судьбу империи, формирующейся на принципах застойности, определяли императивы мили-таристски-догоняющего развития. Это обусловило иллюзорность российской социально-исторической мысли. Применительно к современности это означает, что не ведая, что было и происходит на самом деле, мы постоянно тратим время на обличение представлений о том и другом.

* * *

Трудность применения исторической — и правовой в особенности — антропологии к истории России связана со своего рода этатистской зацикленностью нашего исторического сознания. В когнитивном отношении, конечно, небесполезно и это. К примеру, С.А.Королев, следуя не только за М.Фуко, но и В.Ключевским, полагает, что кардинальным условием стабильности в России является унификация на определенной территории “пространства населения” и “ пространства власти“. Это выглядит как многообещающая гипотеза, связывающая происхождение российских кризисов с изменением территорий и с интенсификацией миграционных процессов. Автор увязывает соотношение внутренней технологической структуры власти с тем, как она оказывается вписана в глобальное макропространство'’ . Но не проще ли исходить из принципа имманентной пластичности всего “славяно-евразийского” мира — культуроцентричного и межцивилизационного одновременно? Впрочем, попытки такого подхода уже практикуются7.

Эпистемологических возражений против подобного допущения нет и быть не может. Такой подход способен стать не только более увлекательным, но и познавательно продуктивным - особенно в сравнении с модернизированным эта-тоцентризмом, адепты которого при всей своей учености готовы по-холуйски превращать “проклятых королей” в “подвижников” России.

Существует только два субъекта мировой истории: информационное поле и социальная энергетика. Оба находятся в более чем своеобразных отношениях с территориальным пространством, временем и ресурсами. Именно так! Марксистское представление о производительных силах и производственных отношениях было поспешно затребованной и вульгарно использованной в век индустриал из-

ма догадкой на этот счет. Тогда было забыто, что, решая проблемы добывания хлеба насущного, человек одновременно выстраивал “удобные” отношения с теми сферами, которые вроде бы не затрагивают сей прозаический предмет. Отсюда и проистекали революционные нелепости “диалектики божественного и человеческого” (Н.Бердяев) в русской, да и мировой истории.

Человек хочет, но не умеет создавать внешние гарантии своего биоироиз-водственного существования — хотя только в связи с овладением этими навыками он получает единственный реальный шанс стать человеком. К тому же, это особенно затруднено на немерянных просторах Восточной Европы больше годных для межцивилизационных мутаций, нежели для планомерного возделывания.

Роль любой государственности на этих пространствах выглядит особенно лживо. Информационное поле здесь всегда существовало как бы поверх исторических границ, социальная энергия, напротив, стремилась к оборонительной локализации и самоконцентрации, создавая устойчивые социумы производственно-потребительского типа. Специфика исторического пути российской государственности — в особенностях попыток унификации географических и социальных пространств. Соотношение силы и закона здесь необычно. Дело в том, что любой традиционный социум опирается на примитивный обычай, силовая энергетика его архаична по определению. В таких условиях государство — величина крайне малая — обязано быть сильнее людей и пространств, уметь навязать им свою волю. Для этого, в частности, требовалось “спрятать” постоянное противостояние официальной юриспуденции системе обычного права.

Власти не оставалось ничего иного, кроме как казаться “своей”, уподобляясь низовым социальным структурам. И если ее операционные возможности были слабее энергии внутрисоциумных и межсоциумных смычек и противостояний, то она должна попытаться усилить себя за счет всеобщей притягательности собственного образа — в том числе прибегая к его идеологической и пространственной абсолютизации. Для того чтобы стать эффективной, высшая власть должна была одновременно казаться изоморфной “низшим” формам социального существования и представать “неуязвимой” в онтологическом отношении. Вот и вся “тайна” российской исторической власти.

В связи с этим заслуживает упоминания распространившаяся в последнее время идея так называемого патронажно-клиентелистского устройства России. Думается, что настаивать на ней, т. е. фактически сближать российскую государственность с мафиозной формой организации, неоправданно. И дело не только в масштабах. Российская система ставила цели, изоморфные внутрисоциумным, но выдавала их за “общечеловеческие”. Необходимость преодоления географических пространств и людских предрассудков породила химеру воображения — пресловутый “российский мессианизм”. Последний — всего лишь способ сакрализации системы. Сегодня трудно поверить, что он был предназначен прежде всего

Россия н аир ий рквш иш

для внутреннего потребления — слишком часто он пугал “чужих". Как бы то ни было, стоило российской государственности даже на миг отказаться от самовоз-вышающих целей, она тут же представала в каком-то изуверски-воровском обличье. Отсюда кризисы: слабость извне принималась за несостоятельность внутри.

Для мессианизма все же существуют благоприятные внутренние условия: он привлекает людские души, но вовсе не по причине их скрытой склонности к садистскому самоутверждению. Дело в том, что обширность российских пространств порождает то, что любые социальные тела предстают в них не столько материальными, как “символическими” (П.Бурдье) величинами. Как только российские сословия пришли в движение, как только — начиная с пореформенного времени — их стали идентифицировать с “классами”, все российское пространство приобрело черты иллюзорности, провоцирующей утопии и доктринерство. Кстати, феномен великой русской литературы XIX в. стал еще одной ипостасью этого явления — оперативный простор получили “образы”, в которых воедино слились “проклятые” вопросы прошлого и утопии грядущего. Чисто эпистемоло-гически русскую литературу того времени можно отнести в разряд наиболее успешных попыток расшифровать генетический код “русскости” через знаковые подсказки, улавливаемые интуитивно. Колоссальное влияние русской литературы не только на российский, но и на западный мир связано с тем, что она “наивно” задавала такие вопросы, которые там задавать уже разучились в силу правовой расчерченности духовного пространства.

Архаика — это вовсе не примитивизм, а цивилизованность — вовсе не обяя-зательно приближение к совершенству. В России для модернизации недоставало соответствующего правосознания — этот “изъян” был перекрыт эмоциями и воображением. Неудивительно, что за вторжением “научного” марксизма в Россию стояла квазимессианская идея “восходящего класса” — пролетариата. В российской оппозиционной политике социальный проект, внешне “сакра-лизованный” позитивистской наукой, стал куда более реально действующей величиной, нежели сама реальность.

Нельзя в связи с этим забывать и о другом. Задача унификации географически-социального пространства особенно затруднена в так называемых контактных зонах. А что если их совокупность образует государственно-неопределенное пространство активного культурогенеза, который живет по законам, далеким от парадигм сознания, рожденных устоявшимися цивилизациями?

Российское пространство длительное время изучали точно так же, как и европейское — за это надо благодарить западническую интеллигенцию. Лишь совсем недавно большего внимания на уровне конкретной историографии удостоились российские понятия времени и пространства8, был подвергнут критике этатистский принцип подхода к русской истории. Тот ближайший вывод, который можно сделать из этого, будет прост: российский тип экстенсивного хозяй-

РОССИЙСКИЕ СМУТЫ И КРИЗИСЫ:

ВОСТРЕБОВАННОСТЬ СОЦИАЛЬНОЙ . „„.о,«,» по„„„п,

И ПРАВОВОЙ АНТРОПОЛОГИИ Р0СС1! [I I I Р Ий РШЖ1 11 ИЕ

ствования и природная цикличность мировосприятия делают “евразийское” социально-производственное пространство “нетехнологичным”. А между тем, право в социокультурном смысле — это всего лишь технология человеческого сосуществования. Как же проявит себя в “недоправовых” услових людской интерес?

Рассмотрим ситуацию с чисто управленческих позиций. “Идеальный” российский “природный” застой предполагает соборную форму государственного существования, нацеленную на общечеловеческий “абсолют” — такова одна из неизбежных высоких иллюзий примитивного существования. Но если государственность ощущает угрозу извне, она стремится — сознательно или бессознательно — перейти к “регулярной” форме управления. Но беда в том, что растущая в связи с этим внутри соборности полицейская государственность либо умертвляет всю энергетику социального пространства, либо провоцирует перерождение последнего в вульгарнейшую мафиозную среду. Наступает кризис депрограммированности.

Что же наносит роковой удар сложноорганизованной патерналистски-собор-ной системе, обладающей колоссальным, исторически апробированным запасом природной живучести? Почему однажды идет вразнос то, что умело поддерживало свою жизнедеятельность выверенной реакцией на постоянную людскую склонность к бунтарству? В принципе можно выделить два фактора: либо система столкнется с такой внешней инфекцией, против которой у нее генетически нет и не может быть иммунитета; либо она окажется лицом к лицу с внутренним явлением, на языке физики элегантно именуемым экстремальным ростом малых возмущений. Классический случай — соединение того и другого. Посмотрим, как он действует на микроуровне.

В сентябре 1915 г. в Волхове, уездном городе Орловской губ., проходил призыв в армию. Вечером в центре города в последний день мобилизации большая толпа, среди которой были и призывники, побила стекла и двери в булочной германского подданного Г.Тецлова. На следующий день вновь разгромили булочную, но теперь за нею последовал магазин русского купца с дефицитом, наконец, добрались и до казенной лавки с денатурированным спиртом. Из толпы поначалу неслись возгласы “Долой немца!”, но когда полиция попыталась ее утихомирить, стали кричать “Долой полицию!”. Наконец погромщики принялись швырять камни и даже (по словам полицейских) открыли по ним пальбу из револьверов. Стражи порядка, в свою очередь, начали стрельбу в воздух. Единственная жертва обнаружилась позднее: с большого расстояния, скорее всего действительно шальной пулей, был убит местный мещанин9.

В ходе расследования выяснилось, что в числе заводил и погромщиков была самая пестрая публика: местные мещане, выздоравливающие солдаты, наконец, мобилизованные. Последние выразили пожелание, чтобы вместе с ними на фронт отправились также призванные в армию, но пристроившиеся на местных заводах купеческие сынки. Среди привлеченных к дознанию оказалось немало и местных

|£3 тт и мнр »й ршже 1екйв

мещанок разных возрастов, причем едва ли не все оказались неграмотными. Перед судом, однако, предстали только мужчины в возрасте от 18 до 29 лет — десять мещан, трое крестьян, один старший унтер-офицер и один солдат (двое последних также из мещан), все православные. Семеро из них получили от двух до восьми месяцев тюрьмы1 °.

В прошлом данное событие советская историография непременно назвала бы “стихийным антивоенным выступлением пролетарских и полупролетарских элементов”. Современная историография, скорее всего, предпочтет вообще не заметить столь курьезное явление, ибо интерпретировать его в привычных терминах затруднительно. На деле мы имеем модель будущих масштабных социальных возмущений образца 1917 г.

Наиболее примечательным в развертывании погромного действа является набор неадекватных реакций, инициированных маргиналами (в основном, по-видимому, призывниками) и связанных с деформацией привычного информационного пространства. Во-первых, события развернулись после серии поражений русских армий — власть предстала несостоятельной. Во-вторьгх, данную ситуацию людская масса постаралась “подправить” актом символического насилия над “врагом” — разнесчастным булочником-немцем. В-третьих, неожиданно встретив противодействие власти в попытках поддержать ее, толпа “обиделась” на полицию. Наконец, она, исчерпав “позитивную” программу действий, консолидировалась соответственно своему погромно-хватательному инстинкту.

То, что произошло в Волхове, уже до известной степени моделировало ситуацию 1917 г. Экстремальный рост возмущений такого типа скорее всего и должен был произойти при условии более острого продовольственного и прочего дефицита при соответственном падении авторитета власти. Но это будет брак революции со смутой, ибо для “чистой” социальной революции требуется тот уровень унифицированности социального пространства, которой в России всегда недоставало.

* * *

Что же определяет “культуру взрыва” (Ю.Лотман) в России изнутри? Какими параметрами она ограничена в крайних своих проявлениях?

В различное время писали о том, что Ьошо гоБзкиз по своей природе законченный истероид11 — одно это могло бы объяснить все, если бы было соответственно вписано в те конкретные реалии, которые предшествуют “припадку”. Весьма убедительно выглядят и отсылки к природно-климатическому фактору — хозяйство русского крестьянина действительно базировалось на “сжатом цикле полевых работ”12. Говорили и о “мигрирующем земледелии”, о привычке “менять хозяина” — все это те факторы исторического подсознания, которые пре-

РОССИЯ й МИР НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ (¡^

пятствуют формированию “оседлой” политики европейского типа. В этот ряд можно поставить неритмичность сбора хлебов: в отличие от Европы, где удачный год отличался от “неудачного” в среднем не более чем в два раза, урожайный год в России превосходил неурожайный в пять-семь раз. Можно к этому добавить и то, что “деревянная” Россия периодически выгорала — все это прибавляет аргументов при объяснении сочетания консервативной опасливости российского поведения с надеждой на “авось” и равной внутренней готовности как к подарку природы, так и к катастрофе.

В любом случае очевидно, что во всеохватной российской смуте громадная роль принадлежит “молчаливому большинству” в силу особой, полуосознанной зависимости его судьбы от “внешних” обстоятельств существования. И это следовало бы поставить во главу угла всего понимания течения кризисов в России.

Представление о том, что судьбу российского революционного кризиса определяет косное большинство, уже многократно излагалось в отечественной и западной литературе. Но как это происходит? Понятно ведь, что вовсе не традиционалистская масса, а, напротив, городские элиты и маргиналы провоцируют политический и социальный взрыв — численно преобладающее крестьянство лишь постепенно подключается к этому процессу, а последнее слово остается за ним лишь тогда, когда бунтарская энергия охлоса уступает место более привычному пассивно-смиренному состоянию низов.

Какие же ценности и поведенческие установки русского крестьянства приводят к тому, что все возвращается на круги своя? И здесь мы имеем целый набор весьма любопытных гипотез.

С точки зрения современного человека, синкретизм русской традиционалистской системы базируется на внутренней способности впитывать в себя и ассимилировать то, что кажется несовместимым: собственность и антисобственничество, работу на рынок и натуральное производство, аренду земли и обычай взирать на нее, как на божий дар, страдную интенсификацию труда и земельные переделы. Но дело в том, что всему свое время — противоречивые принципы использовались ситуационно. К примеру, антисобственнические установки могут применяться для отстаивания своей собственности. Даже индивидуализм внутри общины был другим1 Некогда В.О.Ключевский отметил: “...Недоглядели, как русская старина преображала реформу”1 ^.

Суть дела во внутренней эгоистичной “пластичности” русской модели: все попытки понять ее в терминах развитийного телеологизма обречены на провал. И вместе с тем, крестьянство меняется. Просто все эти изменения — демографические, агрономические, экономические и даже политико-поведенческие — протекают в той степени, таким образом и в том направлении, как это требовалось (неосознанно или полуосознанно) самим крестьянам. Отсюда и своеобразие понимания интенсификации и разнообразия труда, аренды земли и целесо-

|£а шш I мир ид рубеже веков

образности отправки молодежи на промыслы, дробления наделов, передела земельных полосок и т.п.15. Именно поэтому все попытки государства интегрировать крестьянство в единую социальную среду и тем самым консолидировать нацию оказывались неудачными.

В общем все теории в большей или меньшей степени игнорируют особенности российской психоментальности применительно к такой “скучной материи”, как право - точнее, то “право”, которое растет снизу. Иногда кажется, что к бесправию русский человек привык по меньшей мере с тех пор, как познакомился с монгольскими баскаками.

Так что же принимать за генетическую основу правового сознания в России? Православную веру? Но за ней стояло то, что обычно именуют “двоеверием“ (православие плюс языческие пережитки) или даже “многоверием”16. К тому же синкретизм крестьянского мировосприятия, вовсе не исключающий своего рода духовного бунтарства, всегда был связан с факторами, лежащими за пределами официальной конфессии11 - некоторые авторы в принципе рассматривают его как непреходящую форму раскола (А.С.Ахиезер). Очевидно, не будет преувеличением сказать, что традиционалистский синкретизм низов в принципе противостоял технологичной дискретности государственного существования.

Вот и получается, что государство должно было делать вид, будто оно изоморфно крестьянскому традиционализму. Но последний давно оказывался в состоянии своеобразного перегрева.

Исследователи отмечают избыточное внутриобщинное психическое напряжение, которое в прошлом своеобразно — на доправовом уровне — взаимодействовало с институтом крепостничества, а затем закрепилось на уровне социального подсознания. При этом выделяются такие черты обыденной жизнедеятельности общины, как “широко распространенное неповиновение, неподчинение власти, небрежение в работе, непокорность, лень и хулиганство”, взаимные недоверие и подозрительность, часто выливающиеся в обыденный социальный конфликт — привычное средство разрядки напряженности. Но главное, отмечается, что сообщество, именуемое крестьянским миром, не было саморегулирующейся общностью, ибо для ограничения насилия оно применяло то же насилие' 8. Единственным “источником права” оставался патриархальный властнохозяйственный центр, который добивался сотрудничества между подчиненными и одновременно поддерживал собственное третейское существование за счет противоречий между ними19.

Трудно представить себе более нелепый “баланс”! Возникала ситуация, начисто исключавшая естественный рост правосознания внутри общины.

Понятно, такие заключения — гвоздь в гроб прославлению “русского коллективизма”, “соборности”, “солидаризма” и идущим далее экстраполяциям патриархального традиционализма на государство в стадии модернизации. Система

РОССИЙСКИЕ СМУТЫ И КРИЗИСЫ:

ВОСТРЕБОВАННОСТЬ СОЦИАЛЬНОЙ л п

И ПРАВОВОЙ АНТРОПОЛОГИИ Р1ССИ1 I МИР 11 Р ¥ 11Ж Б Е1И1

застойна по определению. Идеологию развития можно было навязать ей только извне. Но это было опасно. “Трудно... гнать предрассудки, которые сохранились в общем убеждении и похожи на святыни”, — сетовал некогда император Николай I. Он советовал сыну не потрясать устоявшее, особенно в “такой век, где и незыблемое потрясается”2 11. Вот, собственно, и вся философия российского абсолютного правления! В соответствии с ней сама власть никогда не доведет реформаторский процесс до логического конца — по ее понятиям - это самоубийственно.

Некоторые авторы, тем не менее, полагают, что “подлинными вдохновителями большинства конституционных проектов были сами монархи, как правило, наиболее образованные, просвещенные, дальновидные...”2', очевидно, подразумевая, что довести начатое до конца им всякий раз мешал чей-то злой умысел. На деле правительственные реформы были продиктованы вовсе не стремлением совершить “цивилизационный поворот”, а задачами самосохранения системы. В любом случае, вглядываясь в деятельность российских императоров (по крайней мере со времен Павла I), нетрудно заметить, что все они — и “охранители”, и “реформаторы” — никогда не действовали по принципу “по щучьему велению, по моему хотению”. Они были убеждены, что сдерживать всегда безопаснее, нежели пытаться изменить.

Но освобождение крестьян все же состоялось. Спрашивается, действительно ли это была “единственно удачная” реформа в России (Г.Х.Попов) или, напротив, “1861 год породил 1905-й” (В.И.Ленин)? Рассмотрим чисто правовой аспект проблемы применительно только к крестьянству, учитывая, что на выходе из кризиса преимущество получает сознание численно преобладающей традиционалистской массы.

Но прежде придется сделать оговорку, принципиальной необходимости которой обычно не замечают. Пореформенное время в России — это еще и время, когда “людей стало много” — так иной раз говаривали сами крестьяне. “Омоложение” населения в результате демографического скачка, о котором некоторые современные авторы пишут как-то походя, на деле означало не только усиление фактора так называемой юношеской деструктивности, но и было настоящей бомбой замедленного действия, заложенной под патерналистскую систему в целом.

В этих условиях традиционная психоментальность российского крестьянства могла напомнить о себе двояким образом. С одной стороны, в форме инерционного, точнее, вырожденческого развития крестьянской этнокультуры, базирующегося на общинном сознании и повернутого “внутрь”. С другой — как усиление неадекватности восприятия внешнего “враждебного” мира (но с сохранением патерналистских представлений о государстве). Попросту говоря, налицо был рост диффузной агрессивности, которая однажды могла сконцентрироваться вокруг общезначимой идеи.

Увы, этих лежащих на поверхности выводов ранее словно не замечали. И этому была еще одна причина. Не секрет, что отечественное крестьяноведение свы-

РОССИЯ М 181Р НА РУБЕЖЕ 11И1

ше столетия базировалось по преимуществу на данных земской статистики. Смешно сказать, но позитивистские приемы народников через работы их критика Ленина оказались унаследованы марксистской историографией, более того — перекочевали в работы современных авторов. А между тем, стоит перенести центр тяжести исследования на данные этнографов, картина получится качественно иная.

Генезис права обычно связывают с религией, точнее с религиозным табуиро-ванием повседневности. В новейшем исследовании Т.В.Шатковской о формировании правосознания российского крестьянина первостепенное внимание уделяется роли трудовых отношений. Действительно, не стоит забывать, что религиозность русского землепашца — вещь относительная на фоне природооп-ределенности его специфических трудовых усилий. И потому у автора достаточно оснований для того, чтобы выводить истоки правосознания россиян от крестьянского мира, а не от абстрактного Бога.

С другой стороны - именно община выступала в качестве единственно понятной крестьянину юридической величины. Внутри общины единственным субъектом права выступал глава семьи — силу крестьянского закона могло приобрести лишь единогласное мнение ему подобных2 2. Неудивительно в связи с этим, что любое, даже противоправное, действие во имя общины становилось в глазах крестьянина своего рода “гражданской” доблестью2 3. Таким образом, отличительной чертой русского обычного права был его изначальный антииндивидуализм.

Изначальная атрофия чувства личной ответственности была связана и с другим: всякое индивидуальное преступление крестьяне считали бедой или грехом2 7'. То и другое связано, скорее, с Божьим промыслом, нежели с мирской виной.

Изнутри “общинное право” поддерживалось также невидимым институтом “семейного права”. Более того, отношения внутри большой семьи можно рассматривать как своеобразный микрокосм российского патернализма в целом. Дело в том, что главу семьи нередко избирали, надо думать, вполне отдавая себе отчет в том, что избирают деспота2 5.

Получается, что понятия индивидуального права, как и личной ответственности, в традиционалистских российских социумах не было и быть не могло. Действительно, “общинное право” давало о себе знать и за пределами крестьянского мира. Даже социальные изгои стремились самоорганизовываться на принципах общинной “справедливости”, хотя трудиться они не очень-то стремились2 6.

Но все это относится, скорее, к области архетипического, нежели конкретно юридического. Возникает вопрос, а что произошло после освобождения крестьян от крепостной зависимости?

Почитателей Великих реформ придется разочаровать: общинное правосознание выдержало испытание дарованной свободой! Индивидуальных прав крестьянин не принял и не мог принять. Это частично связано с тем, что российское реформаторство походя нанесло удар по традиционным воззрениям на соиствен-

Россия м № ил рубеже веков

ность. Урезать общинную часть земли значило осуществить грабительскую акцию по отношению к тому, что считалось “божьим даром”. Попросту говоря, под сомнение была поставлены нравственно-производственные основания обычного права. В ответ община могла только консолидироваться. Тем не менее, представители славной когорты российских реформаторов всерьез задумались н, д разрушением общины лишь спустя 40 лет — когда обнаружили, что она } репила свои позиции настолько, что превратилась в угрозу общего-сударств( иного существования.

Строго говоря, община — столь же природный феномен, как и явление соци-ально-ис'’ ’'ическое. Случилось так, что в ее пореформенную судьбу властно вмешался фактор непредсказуемости: рост народонаселения оказался таков, что количество земли на душу крестьянского населения сократилось в полтора-два раза. При этом сохранялся высочайший уровень детской смертности. Шла своего рода биологизация крестьянских социумов.

Община стала уподобляться кипящему котлу — уровень внутреннего напряжения стал таков, что привычными стали случаи убийств по ничтожному поводу: за неугощение водкой во время праздника, нанесение обиды словом и т.д.2 7. С другой стороны - возрождалась трайбалистская этика: если я украл у соседа корову, это хорошо, если сосед у меня - плохо. На преступление стали взирать как на возможность легко разбогатеть, целые селения промышляли конокрадством2 х. При этом практика жестоких самосудов сохранялась29.

Правовое сознание опускалось на первобытный уровень. При этом среди крестьян сохранялось особо неуважительное отношение к “нетрудовой” собственности. Отсюда непризнание “немерянных” богатств, а равно и права собственности на природные ресурсы30. В свете событий 1917 г., да и всех российских переделов собственности всего XX в., такие наблюдения смотрятся многозначительно.

Понятно, что государство рассчитывало создать единое правовое пространство. Но все попытки приобщить крестьян к официальному правосудию закончились провалом. Как результат, разрешение крестьянских проблем было отдано на откуп господствующим сословиям — крестьянскому традиционализму по существу была противопоставлена феодальная управленческая практика. Крестьянин оказался опутан всевозможными зависимостями: подчиненность “миру”, точнее, растущей власти сельского схода, а в эпоху контрреформ — произволу земских начальников3'.

Как это влияло на правосознание крестьян? “Официальных” судов они по-прежнему избегали. Лучше относились к волостным судам. Они отличались от общегражданских только тем, что разбирательство велось не профессиональными судьями, а выборными из крестьян. Но волостные суды стали настоящим рассадником коррупции32. Российское правовое поле стало казаться крестьянину пространством беспредела.

|£0 россмя й М9 рубеже веков

Но и это еще не все. Оказывается, представления о том, что высшее право наказания принадлежит только Богу, получали двоякое практическое воплощение. Во-первых, у крестьян сохранялась подспудная уверенность о грядущем масштабном возмездии за “дела неправые” — идеология “черного передела” получила дополнительное подкрепление. Во-вторых, в качестве своеобразной подстраховки от правовых ошибок крестьяне стали практиковать архаичную сакрализацию судебных решений — как в виде “обмываний” и “магарычей”, так и в форме позорной стигматизации преступников33.

Возрождались старые судебные практики: предварительное расследование с помощью специальных обрядов, включая пытку. Ну а наиболее важным доказательством считалось признание обвиняемого — его старались выбить любой ценой34. По мнению Т.В.Шатковской, “мощным катализатором проявления особых качеств российской ментальности” сделались самосуды35. Думается, что можно отважиться и на более решительный вывод: в сознании крестьян закреплялся тот правовой нигилизм, который столь сильно шокировал в дальнейшем современников. Об укреплении авторитета “официального” правосудия в любом случае говорить не приходилось. Новым явлением стало распространение лжесвидетельств — описаны случаи, когда богачи держали целый штат платных свидетелей3 в.

Означало ли это, что масштабный социально-правовой конфликт в России стал неизбежен? И здесь интересен вывод, предложенный австралийским историком А.Джоунсом. Крестьянство менялось, считает он. Но при этом “меняющееся” крестьянство как бы привнесло в государственность собственную ментальность. Произошла даже своеобразная “крестьянизация” попыток создать фермерский слой в деревне — община исторгла из себя неподходящие элементы3 7, что и позволило ей в будущем легко покорить хуторян и отрубников.

Чем же увенчалась длительная полоса реформаторства? Шатким равновесием, когда ни государство, ни община не стали преобладающей культурной силой в стране. Это было столкновение двух непонимающих друг друга начал: одно из них масштабное, проникнутое верой в прогресс, собственное лидерство и предлагающее небезопасный путь в рационалистичное и индивидуалистичное будущее; другое — микрокультура, ориентированная на общинность и не сулившая слишком многого в смысле прогресса. Одно из них было радикальным, второе — консервативным. Одно предлагало прямолинейное революционно-эволюционное движение вперед, другое — более сложное движение апробированными путями. Но ни одно не могло возобладать3 8.

Очевидно, что механизм развертывания кризиса был заложен в российском психоментальном пространстве задолго до 1917 г. Однако понадобилась мировая война (экстремальное воздействие на систему извне) и связанная с ней обвальная десакрализация царской власти (осуществленная не без помощи западнических элит), чтобы меховик кризиса начал раскручиваться. Это был синергети-

РОССИЙСКИЕ СМУТЫ И КРИЗИСЫ:

и°пУа\^Вй а7т"оЬпологииЬНОИ РОССИЯ I ИР НА РУБЕЖЕ ВЕКОЕ

чеекии, а не революционно-эволюционныи процесс: деструктивный этап кризиса продолжался до тех пор, пока архаичная социальная энергия не истощилась. Что касается рекреативной стадии кризиса, то, очевидно, она оказалась связанной с большим или меньшим совпадением силовых импульсов “общинного” государства и традиционалистской массы.

Людям, которые уверены, что прогресс измеряется индустриальной мощью или количеством вооружений, практически невозможно объяснить, что Советский Союз был архаичнейшей системой по принципам организации. Дело вовсе не в пресловутом “тоталитаризме”. Всякая система стремится к тотальности — стоит поэтому принимать во внимание лишь ее внутреннее психоментальное наполнение, — а оно, как ни парадоксально, представляло собой в СССР экстраполяцию общинности на общегосударственный уровень.

Последнему есть вполне резонное историческое объяснение. Единственным “победителем” в гражданской войне оказалось ограбленное крестьянство — только оно, несмотря ни на что, выстояло в своем прежнем социокультурном качестве. Коллективизация, этот очередной, казалось, смертельный удар, который государство нанесло по общине, оказалось его пирровой победой. Вытесненный из своей естественной среды “общинный дух” самыми различными путями — а главным образом в результате противоестественной урбанизации — укоренился в городской среде.

Строго говоря, сталинская деспотия была изоморфна “окрестьяненной” таким невероятным, казалось бы, образом России. В сущности и “Большой Террор” можно рассматривать как своего рода ответный удар общинной архаики по остаткам городской культуры. Вот после такой общинной уравниловки, названной победой социализма над эксплуататорскими классами, и стало возможно так называемое плановое хозяйство (первые пятилетки вряд ли стоит записывать в его актив). И если вернуться к вопросу о правовом сознании homo soveticus’a (и даже его нынешнего наследника), то можно не сомневаться, что оно куда больше напоминает юридические представления крепостного.

В сущности Советский Союз рухнул по той же причине, в силу которой в свое время вырвавшееся наружу внутриобщинное напряжение взорвало императорскую Россию. Поэтому неудивительно, что даже во времена Хрущёва и Брежнева массовые беспорядки принимали точно такие же иррациональные формы, как в начале XX в.:И).

Современнику бывает чрезвычайно трудно поверить в то, что современный кризис развивается по тому же сценарию, что и “красная смута” начала XX в. Нынешних “реформаторов” сравнение с большевиками, вероятно, возмутит бо-

лее всего — бессильным заложникам кризиса больше других хочется выглядеть “творцами истории”. И, тем не менее, тот и другой кризисы едины (а не противоположны!) даже в своем отношении к собственности: в обоих случаях мы сталкиваемся с эмоционально-доктринальным требованием ее кардинального передела. “Советская” форма собственности была доведенной до абсурда и ложно декорированной государством крестьянской уравниловкой; нынешнее представление о частной собственности родилось из противостояния некоему обобщенному “мироеду”. Современный “собственнический инстинкт” также не имеет ничего общего с “духом капитализма”, ибо он вырос как простая антитеза социалистической бесхозности и вылился в форму всеобщей растащиловки по образцу 1917-1918 гг. Детализировать то, что у всех на виду, не имеет смысла.

Впрочем, современная смута сравнительно с предыдущей имеет и ряд заметных отличий. Во-первых, нынешний кризис вырос не из мировой, а “холодной” войны, и уже потому носит “вялотекущий” характер. Во-вторых, если в первом случае имело место “омоложение” населения, то ныне мы имеем нечто противоположное со всеми вытекающими отсюда последствиями. В-третьих, социальное поравнение достигло такой степени, что “классовая борьба” потеряла всякий смысл. Наконец, внутри той оставшейся без присмотра гигантской “общины”, которая называлась “советским обществом”, возможны только соседские “разборки”, но никак не гражданская война. К последнему можно специально добавить и то, что бескровный распад нынешнего объекта самых искренних ностальгических воспоминаний — СССР, на деле устранил возможность масштабных этнических войн, составлявших существенную часть прошлого кризиса империи.

Следует ли из всего этого, что современный кризис миновал самую жуткую охлократическую — стадию своего развития и потому уверенно движется к своему рекреационному завершению? Отнюдь нет. Подобно тому как в СССР слишком многое происходило в “символическом” пространстве (“неуклонное повышение жизненного уровня”, “империалистическая угроза” и т.п.), вялотекущий характер нынешней смуты в значительной степени обусловлен тем, что она протекает в “замещенном” пространстве. Охлократия — это вовсе не господство вооруженных толп, это культурное качество основных информационных потоков. Современные СМИ успешно имитируют охлократический процесс. Благодаря им он может оказаться бесконечным.

Возможно, самое удручающее в данном кризисе это то, что власть также носит “имитационный” характер. Она вдохновляет самое себя “экономическим ростом”, тогда как в нынешних условиях он может означать только восстановление однажды рухнувшего “социалистического” народного хозяйства. Она нелепейшим образом заявляет о “диктатуре закона” при отсутствии общества, верящего в этот закон. Последнее — своего рода пародия на принятие “сталинской конституции” в разгар “Большого Террора”.

Кажется всем, кроме любителей порассуждать о “цивилизационных альтернативах”, ясно, что сложноорганизованная система, особенно построенная на традиционалистских основаниях, может быть изменена только на “клеточном” уровне. В свое время всеобщая образованность стала основным орудием десакрализации власти КПСС. Увы, нынешняя российская власть словно намеренно ориентируется на охлотизированных аутсайдеров, а не на новое поколение по-новому образованных граждан.

А потому не будет преувеличением сказать, что трудность выхода из настоящей смуты связана с тем, что homo rossicus по-прежнему мыслит неправовыми категориями, тогда как время требует правового оформления всего — не только российского — человеческого пространства.

Примечания

1. См.: Волобуев П.В. Выбор путей исторического развития: Теория. История. Современность. — М., 1987; Старцев В.И. Альтернатива: фантазия и реальность // Коммунист. - М., 1990. — № 15; Реформы или революция? Россия, 1891-1917. — СПб., 1992; Бурганов А.Х. Была ли возможность создания демократического правительства после Октябрьской революции? // Отечественная история. - М., 1993. — № 5 и др.

2. Малышева С.Ю. Российское Временное правительство 1917 года. Отечественная историография 20-х — середины 60-х годов. — Казань, 1999. — С.164.

3. См.: Сахаров А.Н. Конституционные проекты и цивилизационные судьбы России // Отечественная история. - М., 2000. — № 5. — С.7, 8, 10, 12.

4. См.: Багдасарян В.Э. Генезис ордена “ вольных каменщиков“ в отечественной историографии и “ теории заговора“ // Армагеддон. Кн. пятая. — М., 1999.

5. См.: O’Leary S. Arguing the apocalypse. Oxford, 1994; Thompson D. The end of time: Faith and fear in the shadow of the millennium. — L., 1997.

6. См.: Королев С.А. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. М., 1997; Его же. Донос в России. Социально-философские очерки. — М., 1996.

7. См.: Regions: A prism to view the Slavic-Eurasian world. Towards a discipline of “regionology“ / Ed. by Kimitaka Matsuzato. — Sapporo, 2000.

8. Cm.: Beyond the limits: The concept of space in Russian history and culture / Ed. by J. Smith. — Helsinki, 1999.

9. Государственный архив Орловской области (ГАОО). Ф.714. Оп.1. Д.1263. Л.1,5,14,17.

10. ГАОО. Ф.714. Оп.1. Д.1263. Л.14об., 16, 63-84, 118-120; Д.1297. Л.2, 39, 41.

11. Касьянова К. О русском национальном характере. — М., 1994. — С. 125-131, 222,260.

12. Об этом и итогах воздействия “ архаичного крестьянского социума“ на российскую историю см.: Милов Л.В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. — М., 1998. — С. 564-571.

gpj РОССИИ И ЛИР НА РУБЕН ВЕКОВ

13. Jones A. Late-Imperial Russia. An interpretation: Three visions, two cultures, one peasantry. — Bern, 1997. — P.269, 390.

14. Ключевский В.О. Соч. в 9-ти т. — М., 1989. — Т. 7. — С. 385.

15. Jones A. Op.cit. — Р.270.

16. См.: Тульцева Л.А. Религиозные верования и обряды русских крестьян на рубеже XIX и XX веков (по материалам среднерусской полосы) // Советская этнография. - М., 1978. — № 3; Levin Е. Dvoeverie and Popular Religion // Seeking God: The Recovery of Religious Identity in Orthodox Russia, Ukraine and Georgia. / Ed. by S.K.Batalden. — DeKlb, 1993.

17. Cm.: Clay E. Literary Images of the Russian “ Flageliants“, 1961-1905 // Russian History. -1997., Vol.24. No.4; Engelstein L. Rebels of the souls: Peasants self-fashioning in a religious Keys // Russian History. Vol.22. 1996. Nos. 1-4; Idem. Paradigms, pathologies and other clues to Russian spiritual culture: Some Post-Soviet thoughts //Slavic Review. - 1998., Vol.57. No 4).

18. Хок С.Л. Крепостное право и социальный контроль в России. — М., 1993. — С.162-164, 168.

19. Там же.-С. 174-175.

20. Венчание с Россией. Переписка великого князя Александра Николаевича с императором Николаем I. 1837 год. — М., 1999. — С.152.

21. Сахаров А.Н. Указ. соч. — С.13.

22. Шатковская Т.В. Правовая ментальность российских крестьян второй половины XIX века: опыт юридической антропометрии. — Ростов-на-Дону, 2000. — С.38-39.

23. Там же. — С. 74-75.

24. Там же. — С. 76-77.

25. Там же. — С. 41-43.

26. Там же. — С. 40.

27. Там же.-С. 71.

28. Там же. - С. 79-80.

29. Там же.-С. 161-171.

30. Там же. — С. 82-83.

31. Там же.-С. 93, 95, 108, 110-111.

32. Там же. - С. 98-99.

33. Там же. - С. 153, 164, 167-169,172, 179, 203.

34. Там же.-С. 174-177.

35. Там же. — С. 166.

36. Там же. — С. 199.

37. Jones A. Op.cit. — Р. 385-387,390.

38. Jones A. Op.cit. — Р. 390.

39. См.: Козлов В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущёве и Брежневе (1953-начало 80-х годов). Новосибирск, 1999.