Образ Петербурга: А. С. Пушкин и О. Э. Мандельштам

НОВЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

С.А. Стулова Образ Петербурга: А.С. Пушкин и О.Э. Мандельштам

Чтобы понять, каков источник напряженного внимания авторов художественных текстов к пространству северной столицы России, необходимо вникнуть в сущность петербургской темы.

Как отмечает В. Маркович в книге «Петербургские повести Н.В. Гоголя», рядом с рациональными суждениями русских мыслителей и историков о Петербурге «существовали представления, которые нашли свое выражение в мифах о Петербурге и его основателе» [4. С. 103].

Условия, способствующие мифологизации реального исторического события, достаточно очевидны. Источниками и объектами мифотворчества становятся события, которые можно отождествить с древними сюжетами о сотворении или гибели мира. Как правило, это глубокие, катастрофические перемены в жизни человечества или отдельной нации, потрясающие сознание целого народа (ведь миф -продукт коллективных переживаний).

Эпоха Петра и начатых им преобразований создала в жизни русского народа именно такую ситуацию, причем основание Петербурга явилось своеобразным ее эпицентром. Петербург, как отмечает В. Маркович, представал воплощением дерзкого вызова, брошенного сразу в нескольких направлениях. Город, основанный на только что отвоеванной окраине страны и потому крайне уязвимый, воплощал открытый вызов врагам России. Основание Петербурга было и своеобразным вызовом прошлому: новая столица создавалась в противовес Москве, оплоту старины. Кроме того, Петербург создавался как вызов стихиям природы. Он строился в месте, мало пригодном для жизни огромной мас-

сы людей, ценою небывалых усилий и жертв.

Строительство новой столицы осуществлялось в разгар невиданной по своему масштабу войны, в обстановке почти невероятного напряжения всех сил нации, в атмосфере ломки старой культуры и старого быта. Величайшее кризисное напряжение закономерно пробудило мифотворческие силы и породило два диаметрально противоположных варианта петербургского мифа, связанных с оценкой Петра. В устных преданиях и письменной литературе раскольников Петр представал антихристом, родившимся от «нечистой девы», исчадием сатаны. Но одновременно с этим созданием неофициального творчества оформлялся поддержанный официальной поэзией и публицистикой миф о богопо-добии царя-реформатора.

Ореол сверхъестественного происхождения окружал и Петербург, точно так же раздваиваясь в людском восприятии. Для одних город, созданный вопреки колоссальным препятствиям и законам самой природы, являлся зримым воплощением божественного чуда. Для других тот же город, всем своим существованием подрывавший традиционный и освященный религиозным сознанием строй жизни, был реальным воплощением «антихристова царства», предсказанного пророчествами. Его возникновение знаменовало близость «конца света».

Реальные петербургские наводнения, периодически грозившие уничтожить возведенный у моря город, тоже естественно вовлекались в мифотворческий процесс. Они ассоциировались с Потопом, вселенским катаклизмом, выражающим божий

суд над неправедным миром.

Ю. Лотман в работе «Символика Петербурга и проблемы семиотики города» высказывает и развивает следующую мысль: город как замкнутое пространство может находиться в двояком отношении к окружающей его Земле: он может быть не только изоморфен государству, но олицетворять его, быть им в некотором идеальном смысле (так, Рим-город вместе с тем и Рим-мир), но он может быть и его антитезой.

В случае, когда город относится к окружающему миру как храм, расположенный в центре города, к нему самому, то есть, когда он является идеализированной моделью вселенной, он, как правило, расположен «в центре Земли» (вернее, где бы он ни был расположен, ему приписывается центральное положение, он считается центром). Однако город может быть расположен и эксцентрически по отношению к соотносимой с ним Земле - находиться за ее пределами.

Концентрическое положение города в семиотическом пространстве, как правило, связано с образом города на горе. Такой город выступает как посредник между землей и небом, вокруг него концентрируются мифы генетического плана (в основании его, как правило, участвуют боги), он имеет начало, но не имеет конца -это «вечный город» [6. С. 10].

Эксцентрический город расположен «на краю» культурного пространства: на берегу моря, в устье реки. «Здесь актуализируется не антитеза “земля / небо”, а оппозиция “естественное - искусственное”» [6. С. 10]. Это город, созданный вопреки природе и находящийся в борьбе с нею. Вокруг имени такого города будут концентрироваться эсхатологические мифы, предсказания гибели, идея обреченности и торжества стихий будет неотделима от этого цикла городской мифологии. Как правило, это потоп, погружение на дно моря. Этот вариант эсхатологической легенды устойчиво вошел в мифологию Петербурга.

Как пишет Ю. Лотман, «по количеству текстов, кодов, связей, ассоциаций, по объему культурной памяти, накопленной за исторически ничтожный срок своего существования, Петербург по праву может считаться уникальным явлением в мировой цивилизации» [6. С. 21].

Стоит ли удивляться тому, что писатели и поэты раз за разом пытаются в своих произведениях разгадать загадку таинственной северной столицы? Среди прочих авторов, к проблеме символики Петербурга в свое время обращались и А. С. Пушкин, и О. Мандельштам. В их творчестве Петербург занимает значимое место; к тому же оба поэта в полной мере «впитали» в себя мир предшествующих культурных эпох, и взгляд на Петербург как А.С. Пушкина, так и О. Мандельштама отличается особой направленностью - это как бы взгляд человека с Запада.

В поэме А.С. Пушкина «Медный всадник» вечная борьба стихии и культуры, заложенная в идее обреченного города, реализуется как антитеза воды и камня. Причем заметим, что петербургский камень у А. С. Пушкина - не «природный», «дикий» камень, а очеловеченный, окультуренный; он является артефактом, а не феноменом природы. Эта антитеза естественное - искусственное прямо прослеживается в тексте:

Где прежде финский рыболов,

Печальный пасынок природы,

Один у низких берегов Бросал в неведомые воды Свой ветхий невод, ныне там По оживленным берегам Г ромады стройные теснятся Дворцов и башен... [5. С. 173].

Уже в самом начале поэмы автор показывает вольные, ничем не стесненные воды, которые человек постепенно «облагородил» в соответствии со своими представлениями о том, как должна выглядеть река в культурном городе. Противопоставление свободной стихии и камня («... в гранит оделася Нева.» [5. С. 173]), в который «одел» человек волны, намеченное в начале поэмы, далее разовьется в мотив

бурного сопротивления воды оковам, соз-даным людьми:

Плеская шумною волной В края своей ограды стройной,

Нева металась, как больной В своей постеле беспокойной [5. С. 175].

Камень Петербурга - камень на воде, на болоте, это камень без опоры, положенный человеком. И, конечно же, воплощением идеи очеловеченного камня в поэме, в первую очередь, является вознесшийся «над огражденною скалою» [5. С. 182] памятник Петру, повелением которого и был создан этот гибельный в сознании русского человека город. Следует сразу оговорить возникшее противоречие: несмотря на то, что сам памятник сделан из меди, он, тем не менее, воплощает собой камень-артефакт, потому что памятник Петру (напомним, что имя «Петр» в переводе с греческого означает «камень») - не что иное, как монолит, созданный из обработанного человеком природного материала.

Возвращаясь к ранее сказанному, надо отметить следующее: в силу того, что камень - не природный феномен, а артефакт (то есть искусственно созданный), он в художественном пространстве А. С. Пушкина обладает не привычными признаками устойчивости, неподвижности, а противоестественным признаком перемещаемости:

.За ним несется Всадник Медный На звонко-скачущем коне. [5. С. 183].

В художественной картине поэмы вода и камень меняются местами: вода вечна, она была до камня и в итоге победит его; камень же наделен временностью и призрачностью, вода его разрушает. Поэтому архитектурные сооружения у А. С. Пушкина, являясь частными проявлениями идеи обработанного человеком камня, подвергается «нападению» и разрушению со стороны стихии, в очередной раз подчеркивая «призрачность» Петербурга. Обратившись к ранее обозначенной антитезе естественное - искусственное, смело можем сказать, что живым героем поэмы вы-

ступает водная стихия, способная на борьбу, стремящаяся вырваться из подчинения городу и, в свою очередь, подчинить его себе.

Ряд использованных автором сравнений и метафор однозначно направлен на то, чтобы подчеркнуть живую природу, естественность стихии, крайнюю степень «бурности» ее проявления:

... Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

На город кинулась... [5. C. 177].

Если, обращаясь к А. Пушкину, мы говорим о философском осмыслении затронутых в его поэзии проблем, то, обращаясь к О. Мандельштаму, можем смело заявить, что в первую очередь он был художником слова.

В образе Петербурга у О. Мандельштама мы, как и у А. С. Пушкина, можем выявить антитезу стихия - окультурен-ность, но она получает совершенно иное осмысление.

Главной чертой образа Петербурга у О. Мандельштама является, как отмечает А.Ю. Леонтьева, культурософность [1. C. 221]. Этот город концентрирует в себе разные временные пласты, освещенные тем или иным культурным явлением. В стихотворениях мы найдем множество реминисценций из классики. Так, «Петербургские строфы» объединяют современность и XIX век русской истории и культуры. История вводится упоминанием декабристов, а культура напоминанием о Н. В. Гоголе и А. С. Пушкине.

Именно в связи с культурософно-стью Петербурга мы можем говорить об образе камня у О. Мандельштама. Камень у него - это воплощение времени, собиратель и хранитель культурного опыта прошлого, основ цивилизации. В «Разговоре о Данте» поэт пишет: «Камень - импрессионистский дневник погоды, накопленный миллионами лихолетий; но он не только прошлое, он и будущее: в нем есть периодичность» [3. C. 237]. И если у А. С. Пушкина камень приобретает противоес-

тественную способность к перемещению в прямом смысле, то у О. Мандельштама камень обладает внутренней потенциальной динамикой как основа строительства (и в этом камень у него ассоциируется со словом, которое тоже является основой здания его поэзии). В статье «Утро акмеизма» поэт говорит: «... камень Тютчева ... - есть слово» [3. С. 258].

Знаком приобщения к мировому культурному прошлому, знаком борьбы с пустотой внечеловеческого бытия у О. Мандельштама стала петербургская архитектура (архитектура у него ассоциируется с созданием стихов). У А. С. Пушкина архитектура - это как бы насилие над свободной стихией воды, противоестественный акт создания города на болоте (а значит, города, преданного проклятию), а архитектурные сооружения О. Мандельштама - храмы, купола, арки, шпиль готической колокольни; все это легко, прозрачно, обладает внутренней динамикой, устремляется вверх:

Кружевом, камень, будь,

И паутиной стань:

Неба пустую грудь

Тонкой иглою рань [2. С. 23].

Но все сказанное - лишь одна сторона Петербурга. Петербург - не только город, где жили и творили великие поэты и писатели, но это еще и столица. А потому, кроме камня, есть и нечто другое:

Курантов бой, и тени государей...

Россия, ты на камне и крови

[2. С. 33].

И это нечто - стихия, но уже не стихия воды, а стихия враждебной человеку государственности, а позднее - революционной борьбы. У А. С. Пушкина идея камня-артефакта и идея государственной власти сопряжены в образе Медного всадника. У О. Мандельштама символом государственности стал флаг, развевающийся на Дворцовой площади Петербурга:

Только там, где твердь светла,

Черно-желтый лоскут злится. [2. С. 48].

С приходом революции культуро-софность отодвигается на второй план и Петрополь становится городом смерти:

Прозрачная весна над черною Невой

Сломалась, век бессмертья тает,

О если ты, звезда, - Петрополь, город твой,

Твой брат, Петрополь, умирает [2. С. 67].

И если еще в 1913 году, описывая здание Адмиралтейства, поэт писал:

Ладья воздушная и мачта-недотрога...

[2. С. 33],

то в стихотворении 1918 года происходит заметная метаморфоза:

Чудовищный корабль на страшной высоте Несется, крылья расправляет -Зеленая звезда, в прекрасной нищете Твой брат, Петрополь, умирает [2. С. 67].

Петербург, который еще в ранней поэзии О. Мандельштама аккумулировал в своем пространстве все достижения золотого века русской литературы, в свете событий 30-х годов становится зловещим городом, в описании которого стали преобладать приземленно-бытовые детали:

Ты вернулся сюда - так глотай же скорей Рыбий жир ленинградских речных фонарей! Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток

[2. С. 115].

Исторические события, происходящие в России в 30-е годы, приводят к гибели Петербурга как культурного пространства, родство с вечностью уже не спасает обреченный город; не спасает оно и поэта:

Помоги, Господь, эту ночь прожить:

Я за жизнь боюсь - за Твою рабу -В Петербурге жить - словно спать в гробу

[2. С. 116].

Итак, образ Петербурга в изображении А.С. Пушкина и О. Мандельштама, несмотря на наличие, казалось бы, общего противопоставления стихии и окульту-ренности, приобретает индивидуальное звучание в творчестве каждого автора, хотя определенная трагичность сближает Петербург А. С. Пушкина и Петербург О.Мандельштама так же, как трагизм судьбы сближает в некоторой степени и самих поэтов.

Библиографический список

1. Леонтьева А.Ю. Осип Мандельштам // Русская литература Серебряного века / Под ред. проф. В.В. Агеносова. М., 1997.

2. Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2-х т. Т. 1. Стихотворения. Переводы. Тула, 1996.

3. Мандельштам О.Э. Сочинения: В 2-х т. Т. 2. Проза. Тула, 1994.

4. Маркович В. Петербургские повести Н.В. Гоголя. Л., 1989.

5. Пушкин А.С. Сочинения: В 3-х т. Т. 2. М., 1986.

6. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Лотман Ю.М. Избранные статьи: В 3-х т. Т. 2. Таллинн. 1992. С. 9-21.

И.А. Суханова

Лингвистический анализ отрывка из романа Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго»

Задания по лингвистическому анализу текста в последнее время все шире внедряются в практику как вступительных, так и государственных экзаменов по русскому языку. Подготовке учителя и студента к такой работе могут помочь появляющиеся время от времени в методических журналах статьи со сходными названиями: «Лингвистический анализ.» (такого-то стихотворения, рассказа, отрывка из романа или повести). Настоящая работа имеет целью пополнить число возможных примеров, предложив анализ довольно сложного художественного текста - отрывка из произведения, включенного в настоящее время в школьную программу по литературе.

Для лингвистического анализа мы выбрали небольшой фрагмент прозаической части романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» - главу девятую части пятой, эпизод бури в Мелюзееве накануне отъезда доктора. Глава невелика по объему -три страницы, 28 небольших абзацев. Композиционный тип данного текста -повествование с элементами рассуждения и описания. В тексте преобладает авторская речь, но есть и диалог, и большой фрагмент несобственно-прямой речи. Структура главы следующая: описание

ночной бури - появление таинственного стука - внутренний монолог мадемуазель Флери - поиски стучавшего - разочарование Флери и Живаго, ожидавших возвращения Лары, но обнаруживших, что стучит буря. В этой небольшой главке встречается несколько лейтмотивов романа, от нее тянутся нити к нескольким стихотворениям Тетради Живаго. Языковые средства, использованные автором, достаточно разнообразны со стилистической точки зрения. Единицы разных уровней языка тесно взаимодействуют; тем не менее постараемся, по возможности, придерживаться принципа поуровневого анализа [1].

Интересен фонетический уровень

отрывка, звуковая инструментовка текста характерна больше для поэзии, чем для прозы. С первого абзаца в тексте имеет место аллитерация на [р] и [р’], помогающая создать образ грома, а затем стука; и на свистящие и шипящие, ассоциирующиеся с шумом ливня и завыванием ветра. Наиболее показателен в этом отношении третий абзац: «Раскаты грома следовали один за другим без перерыва, переходя в одно ровное рокотание. При сверкании частых молний показывалась убегающая вглубь улица с нагнувшимися и бегущими