Лошадиная профессия

Фото: ВАЛЕРИЙ МЕЛЬНИКОВ, "Ъ"

       Кто такие кинологи, знают все. А вот при слове "ипполог" вздрагивают порой даже опытные представители этой профессии. Потому что, как выяснила общавшаяся с ними корреспондент "Денег" Наталия Тютюненко, специалисты в области науки о лошадях, сиречь иппологии, пока еще, к сожалению, могут лишь надеяться на возрождение былой славы отечественного конезаводства.

Владимир Жуковский,  директор московского Центрального ипподрома: Лошадь давным-давно стала символом благородства 
       — Говорят, что лошади — умные животные, но именно поэтому работать с ними очень сложно. 
       — Мне — легко. Это нельзя объяснить, но я, например, знаю заранее, чувствую, что будет делать лошадь.
       А вот с верблюдами точно не смог бы работать. У них же мимика совершенно другая, чем у лошадей. Недавно я как раз был в Дубае, где верблюжьи бега не менее значимы, чем конные. Попал на заездку молодых верблюжат. Удивительно интересно! Я просидел на верблюдодроме часов шесть, наверное, но не понимал, что происходит. Ну не мог предугадать, как поведет себя верблюд, и все тут.
       — А как вы стали иппологом? 
       — Я еще со школы сбегал на конюшню ипподрома. А когда меня отец за ухо притащил туда разбираться, ему сказали: "Мальчика не ругайте. Посмотрите, как он смотрит на лошадей. Будет толк". Потом — учеба в Тимирязевской сельхозакадемии. Попал в самую первую группу, которая специализировалась по конезаводству. Учился у таких светил, как Камбегов, Красников, Парфенов.
       Но это все прежде всего, конечно, от внутреннего состояния... Ну люблю я это, и все тут.
       Кстати, когда моя мама узнала о моем решении, она так произнесла: "Наш Вова — конюх!", что все страшно начали ей сочувствовать. Ведь если во всем мире все, что связано с лошадьми, высоко ценится и считается благородным занятием, то у нас эта культура была утеряна. На Западе, к примеру, человека без специального, очень хорошего образования и хороших рекомендаций к лошади просто никто не подпустит. А у нас слово "конюх" после 1917 года стало ассоциироваться с чем-то безграмотным.
       Все изменилось, только когда я надел лейтенантские погоны. Смирились и зауважали. И вот смотрите, до полковника дослужился!
       — А что вообще должен уметь конюх? 
       — Это общение, уход, понимание природы и характера лошади, кормление, ветеринария. Я тоже знаю основы ветеринарии, хотя по образованию — зоотехник. Это выручало не раз. Был случай: высоко в горах шел эскадрон, одна из лошадей махнула задом, ударила другую и шипом пробила ей вену. Кровь бьет фонтаном, что хочешь делай. Место такое, что рану не залепишь ничем. Пришлось 20 минут пальцем держать, пока кровь не свернулась.
       — То есть в армии вам конная наука пригодилось? 
       — Конечно. Хороший офицер — это тот, который досконально знает свою технику. Наша "техника" — лошади. Не сочтите за хвастовство, но я — классный конюх. Наверное, из всех моих должностей и умений это — самое лучшее. А моя последняя официальная должность в вооруженных силах — командир конно-спортивного дивизиона Центрального спортивного клуба армии, то есть главный тренер по конному спорту ЦСКА.
       А начинал служить в 11-м отдельном кавалерийском полку, единственном в нашей стране, который сейчас трансформировался в почетный кавалерийский эскорт президента.
       — Кажется, там служили сплошь актеры? Полк выполнял какие-то боевые задачи? 
       — У него были боевые задачи, о которых я не буду рассказывать по понятным причинам. А одна из основных небоевых задач — действительно киносъемки. При мне много работали с Сергеем Бондарчуком: экранизация "Войны и мира" была невозможна без больших подразделений управляемой кавалерии.
       — И конные трюки делали? 
       — Да, и были чрезвычайно горды собой. Каскадером я стал еще тогда, когда гильдии каскадеров еще не было и в помине.
       — Значит, падать с лошади умеете. Как, кстати, это делается? 
       — Для этого есть специальное приспособление — штрабат. В сущности, это веревочка, которой лошади связывают передние ноги. Но бежать ей это не мешает. Чтобы упасть, нужно в тот момент, когда лошадь одной передней ногой сделала шаг, а вторую подняла для следующего шага, дернуть за эту веревочку, как бы подсечь стоящую на земле ногу лошади. Этот трюк так и называется — подсечка.
       Это сложно, потому что нужно падать не абы когда, а в кадре. Чтобы не ошибиться, колышки ставили в том месте, где лошадь должна упасть.
       А если, представьте, она идет на полном ходу? Ведь важно еще и самому увернуться, чтобы она под себя не подмяла.
       — Но, наверное, это не единственное, чем вы занимались в армии? 
       — Конечно. Работал ремонтером — так в кавалерии называют человека, который занимается отбором лошадей для спорта. Это сложно, так как лошадь для спорта тоже должна быть спортсменом. То есть в ней должны сочетаться такие качества, как работоспособность, порода, экстерьер (то есть внешние данные) и внутреннее состояние — лошадь должна быть борцом по характеру.
       Причем мы делали тогда то, чего не делали нигде. Если обычно для конного спорта отбирали трех-пятилетних лошадей, то я убедил командира попробовать отбирать шести-восьмимесячных жеребят. Я же зоотехник, в силу образования могу в жеребенке увидеть то, что из него вырастет. И хотя поначалу называли нашу затею "детский сад имени Жуковского", все пошло нормально.
       — А где готовят специалистов-конников? 
       — У нас на сегодня это кафедры коневодства Московской ветеринарной академии и Тимирязевской сельскохозяйственной академии. За рубежом масса соответствующих заведений — школы тренеров, жокеев, конные академии.
       — То есть за рубежом быть коневодом весьма почетно? 
       — За рубежом вообще, как я уже говорил, отношение к лошадям не такое, как у нас. Несколько лет назад, к примеру, я был на Всемирном конном конгрессе в Хельсинки. Его открывал спикер парламента. Когда меня представили, и я начал высказывать удовлетворение тем, что такая солидная фигура, как спикер парламента, открывает конгресс, мне ответили: "Ну что вы, господин Жуковский. Для нашей маленькой страны лошадь — это правительственная программа. В наш век бизнеса, нефти, бетона, долларов очень мало того, к чему человек может прикоснуться душой. А лошадь — это животное, которое практически никого не оставляет равнодушным".
       — Часто ездите за границу? 
       — В силу профессии я много ездил по Европе, Северной Америке, Латинской Америке. И что меня поразило — короли, принцы и пр. в большинстве официальных случаев предпочитают лошадей. Потому что лошадь давным-давно стала символом благородства. И вокруг этого символа все культурное человечество развивает сильнейшую мощную инфраструктуру. Это большой бизнес и большие деньги. Хотя у нас сегодня самый лучший наездник зарабатывает около $1500, а обычный сотрудник ипподрома — в районе $300.
       — А сколько может стоить лошадь? 
       — Сегодня самая дорогая лошадь стоит около $60 млн. Такие лошади выращиваются в Великобритании, Ирландии, Франции, США. На родине чистокровного конезаводства, в Великобритании, в среднем каждый год рождается около 8 тыс. чистокровных английских жеребят, в США — 35 тыс.
       — А у нас? 
       — Промолчу, хотя, смею заверить, еще 100 лет назад Россия была одной из ведущих держав в этой области.
       Сегодня все самое дорогое находится за границей. Например, самая дорогая скачка в мире проходит в марте в Дубае. Ее стоимость — $6 млн, и она собирает 19 самых престижных лошадей земного шара. Кто помнит о том, что каких-то 100 лет назад все самое лучшее и дорогое было в Москве? А ведь сюда ехали со всего мира.
       — А в Дубае появляются наши лошади? 
       — Нет. И не потому, что не можем, а потому что время еще не пришло. По конезаводству было несколько ударов. Гражданская и Отечественная войны, когда очень много лошадей было вывезено за рубеж или погибло. Потом совершенно страшный удар — 60-е годы. Никита Хрущев решил, что конезаводство России не нужно. И последний удар — перестройка. Впрочем, она же стала началом возрождения.
       — Вы имеете в виду появление частников-коневладельцев? 
       — Именно. Вы посмотрите, что было: ипподромы — государственные, лошади — государственные, все государственное, а значит, ничье. А двигателем прогресса конезаводческого всегда являлся Его величество коневладелец. Если сходить в музей ипподрома или в музей Тимирязевки, то можно убедиться, что наиболее блестящие люди государства вот были коневладельцами и конезаводчиками. Государственные конезаводы были репродукторами, а развивало все частное коневладение. С 1918 по 1990 год частное коневладение в нашем государстве было запрещено.
       — А как быть с тем, что ипподром всегда вызывал у общественности неоднозначную реакцию? 
       — Да, можно услышать: "У нас тут люди мрут, а вы бега устраиваете!" Но на таком же основании можно закрыть Третьяковку. Лошади — не менее серьезное достояние нашего государства. Уже не говоря о том, что как бизнес это очень серьезно.
       — Но этот бизнес у нас пока слабо развивается... 
       — Всему свое время. До революции оборот Московского ипподрома был больше, чем оборот всех ипподромов Европы вместе взятых. При советской власти, когда стоял вопрос о реконструкции Большого театра, деньги на это выделил Московский ипподром. Я уже не говорю о том, что он финансировал все зарубежные поездки Министерства сельского хозяйства СССР. Но на определенном этапе технологии шагнули вперед, а ипподром остался на уровне 1953 года.
       Например, что такое ипподром в Винсенне? Прежде всего это 2340 ресторанно-посадочных мест. Они совершенно разного социального статуса. Есть попроще, есть средние, есть очень дорогие. Столик в дорогой зоне Винсеннского ипподрома арендуется в месяц за $1 тыс. Это просто престижно, если у семьи есть арендованный столик на Винсеннском ипподроме.
       Мы же к нам пока пригласить приличных людей не можем. На трибунах ипподрома в моей юности и при царе-батюшке было три зоны: 20, 40 и 80 копеек. Самые дорогие места — возле финиша. Когда мы в нашей стране говорили о бесклассовом обществе, эти три социальных группы на ипподроме никогда между собой не перепутывались. В 1990 году один из руководителей ипподрома в пылу демократических преобразований эти перегородки убрал. Что произошло? Самые пьяные и наглые пришли на лучшие места. А те, кто занимали их до этого,— ушли вообще.
       Первое, что я сделал, когда пришел на ипподром,— перегородил трибуны. Здесь стоимость билета — 20 рублей, здесь — 100. Смею вас заверить, что делалось это не для того, чтобы заработать деньги. И сейчас к нам стали приходить семьями, с детьми. До разделения трибун это было невозможно.

Фото: ВАЛЕРИЙ МЕЛЬНИКОВ, "Ъ"

Алла Ползунова,  президент Ассоциации рысистого коневодства России: Лошадиное дело — гораздо более сложное 
       — Вы одна из немногих российских женщин-иппологов. Как это вас угораздило? 
       — Лошадьми начала увлекаться еще в школе. Мою маму ругали все родственники за то, что она разрешила мне это дело: в 50-е конного спорта как такового не было. Там, где мы жили, в Абакане, был ипподром, госконюшня. Вот бегали туда помогать наездникам. Потом я приехала в Московскую академию учиться, тогда и стала заниматься спортом.
       — В академии на чем специализировались? 
       — Когда я поступала в 1953 году в академию, специализированных групп не было — готовили так называемых зоотехников широкого профиля. Получив диплом ученого-зоотехника, пришла работать на Московский ипподром. 1 октября этого года будет 45 лет, как пришла. А попутно окончила аспирантуру по физиологии тренинга.
       — А что изучали в лошади? 
       — Темой моей диссертации была высшая нервная деятельность лошадей, особенности поведения.
       — То есть, попросту говоря, изучали лошадиный характер? И какой же он? 
       — Характер у лошади начинает формироваться примерно уже в полтора года и находится в зависимости от типа ее высшей нервной деятельности. Она реагирует на условия содержания, взаимоотношения с людьми.
       — При этом вы еще и прекрасный наездник... 
       — А как же! Я почти 900 побед имею, международных около десятка. Мой рекорд на Московском ипподроме для кобыл старшего возраста 1978 года еще не побили — хотя это, конечно, безобразие.
       — А чем сейчас занимаетесь на ипподроме? 
       — Заведую школой наездников. Ежегодно набираем группу, обучаем и выпускаем профессиональных наездников. Они год учатся у нас без отрыва от производства, занимаются практикой и заодно получают теоретические знания. Это что касается административной деятельности. Еще преподаю, ведь я — один из авторов последнего учебника по тренингу лошадей.
       — Через ваши руки проходит много лошадей? 
       — Каждый год — голов 8-10 молодняка. Наверное, не одну сотню просмотрела за 45 лет работы-то.
       — А оценщиком вам приходилось выступать? 
       — С утилитарной точки зрения, то есть чтобы прийти и сказать: эта лошадь стоит столько-то,— я не занимаюсь оценкой. Но я могу сказать, что если я примерно называю цену лошади, покупая ее для ипподрома, то эта цена соответствует действительности.
       — Как в России с выведением новых пород лошадей? 
       — Да этих бы сохранить! Лошадь — это не курица, не овца и не коза. Лошадиное дело гораздо более сложное, более долгоиграющее: кобыла 11 месяцев носит жеребенка, потом два-три года ему нужно расти, а результат станет известен в лучшем случае через пять лет. Поэтому если создается порода, она создается по требованию времени.
       У нас чуть было не исчезли орловские рысаки. После перестройки и трудностей, возникших у государственных заводов, дело дошло до того, что орловские рысаки стояли на грани занесения в Красную книгу. Мы разработали программу, создали общественный совет по работе с породой.
       Надо сказать, что тут нам руку помощи протянули французы. Ежегодно у нас проводятся дни Франции, когда разыгрываются призы для орловских рысаков и русских троек.
       Та же ситуация с русской тройкой. Когда мы хватились в 1996 году, в России осталось всего два или три человека, которые умели запрягать такие тройки. Не было ни сбруи, ни всего остального. Сегодня же каждую осень мы везем на демонстрацию в Париж 22 лошади — 13 орловцев и 3 русские тройки.
       — То есть справились с производством сбруи? 
       — Проблема не в том, чтобы производить сбрую,— надо организовывать соревнования, показы. А как только вы это начнете делать, найдутся и люди, которые займутся изготовлением и упряжи, и шарабанов, и всего на свете.
       Вот вы включаете "Вести" вечером и видите тройку — это плод нашей работы. Хотя государство ни одной копейки не дало на восстановление троечного чемпионата. Даже удивительно, а ведь это же все наше. Вы можете из-за границы чего хочешь привезти, любой породы. Но орловцы и тройка — наш символ.
       — А во сколько обходится содержание одной лошади в Москве? 
       — Примерная цена содержания спортивной лошади — $300 в месяц. Бывает и гораздо дешевле, и дороже — зависит от места, где вы стоите, от набора услуг.
       — Между тем в мире внимание к конному спорту и собственно к лошади, растет... 
       — Растет, причем открываются чаще всего детские школы. Так и у нас тоже, между прочим. Я мотаюсь по всей стране и должна вам сказать, что клубы, школы создаются. Например, в Самаре за год создали такой клуб для 250-300 детей. Плюс еще, слава богу, у нас появилось мощное "лечебное" движение.
       — Вы имеете в виду иппотерапию? 
       - Да. У нас огромное количество инвалидов с ДЦП, заболеваниями опорно-двигательного аппарата. А когда их сажают на лошадь, очень часто идет резкое улучшение координации движений. В Москве клубов, которые этим занимаются, несколько — Конно-спортивный клуб инвалидов, "Живая нить", "Солнечный мир". Есть еще аналогичные клубы в Петербурге, Тюмени, Свердловской области, Красноярском крае.
       Конечно, с такими наездниками — а чаще всего это дети — работают врачи, инструкторы, их сажают на специальные седла, на самых смирных лошадей. Существуют даже специальные соревнования — и для детей, и для их родителей это настоящие праздники.