Символическое употребление слова в произведениях Ф. М. Достоевского

И. В. Ружицкий

СИМВОЛИЧЕСКОЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ СЛОВА

В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО

Символам Ф. М. Достоевского, занимающим особое — центральное — место в иерархии ключевых для его языковой картины мира слов, посвящено довольно много работ (см., напр.: [1; 2; 11; 12; 8; 10; 16; 9; 4; 5; 3; 6; 7; 13; 15]). Это связано с интересом к литературной символике вообще, к самому понятию символа, и со спецификой идиости-ля Ф. М. Достоевского. Существует множество гипотез, объясняющих интерес писателя как к общекультурным (средневековым, фольклорным, христианским и др.) символам, так и к созданию своей собственной символической парадигмы. Мы исходим из того, что символ для Достоевского — один из способов закодировать заложенную в произведении информацию, определяющую понимание самой идеи произведения. При создании иерархической классификации слов, употребляемых Достоевским в символическом значении, своеобразного тезауруса символов, можно предположить, что данная иерархия составит центр словаря идиоглосс идеографического типа, что, в свою очередь, может послужить одной из основ для реконструирования языковой картины мира и в конечном счете языковой личности писателя.

В статье отражены результаты исследования символов Ф. М. Достоевского с учетом всего корпуса текстов писателя, именно такую возможность мы получили в ходе работы над Словарем языка Достоевского, в котором символическое употребление слова фиксируется в словарной статье в одной из зон комментария (см.: [14, 13]).

В качестве наиболее типичной черты символического употребления слова мы принимаем возможность вещных имен приобретать абстрактные коннотации (идеальное содержание) исторического или социологического характера (см.: [14]). Можно высказать предположение о том, что чем конкретнее семантика слова, тем большим символическим потенциалом это слово обладает. И в этом отношении любое слово с конкретным значением в определенном контексте может стать символом. Точнее — из него при желании можно «создать» символ. У Ф. М. Достоевского символическое значение могут принимать такие слова с конкретной семантикой, как кафтан, платок, платье, порог,

Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда

Игорь Васильевич Ружицкий

Кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка для иностранных учащихся филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова;

ст. научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова

топор, процент, белье, крюк (крючок), баня (банька), (большая) дорога и т. п. Наиболее конкретная семантика — у имен, названий, чисел. Поэтому естественно, что эти слова часто употребляются символически, автор через них может задавать некий шифр, код, условный вещный опознавательный знак, который и предстоит разгадать и понять читателю.

Символы традиционно подразделяют на общекультурные и индивидуальные, созданные самим автором. Общекультурными символами, используемыми Достоевским, можно считать крест (перекресток), камень, воздух, кровь, белый и др. Сам писатель стал ассоциироваться с некоторыми символами, ставшими своего рода его эмблемами, — «Преступление и наказание», топор, подъезд и некоторыми другими. Практически никогда не рассматривается функционирование слова-символа во всех жанрах: в художественных текстах, в публицистике и письмах. Так, например, символика камня, а это — очевидно — символ общекультурный, широко известна. Однако чаще всего говорят о камне лишь в «Преступлении и наказании» или об илюшечкином камне — камне, у которого Алеша произносит речь перед двенадцатью мальчиками в конце романа «Братья Карамазовы» и который видится Достоевскому как предтеча будущей мировой гармонии — «целостности, а не совокупности, Церкви, а не государства, единого организма, а не конгломерата однородных частиц...» [6: 107], без анализа употребления слова камень в контекстах других жанров. См., например, в публицистике и в письмах: «Да, француз именно видит русскую национальность в том, в чем ее хотят видеть очень многие настоящего времени, то есть в мертвой букве, в отжившей идее, в куче камней, будто бы напоминающих древнюю Русь, и, наконец, в слепом, беззаветном обращении к дремучей, родной старине» (Пб 18: 25)*, где мы как раз и видим пересечение общекультурного и индивидуального символического значения.

Из всех существующих классификаций символов Достоевского наиболее полной представляется типология Н. Л. Зыховской, в которой обобщены идеи М. М. Бахтина, А. Белого, Д. С. Мережковского, В. Н. Топорова, В. Е. Ветлов-

ской, Г. М. Фридлендера и др. ученых. Выделяются следующие группы символов: 1) традиционные, отсылающие читателя к мифологическим, фольклорным, историческим и другим пластам культуры (земля, вода, воздух и т. п.); 2) контекстуальные (серебряные часы с глобусом); 3) образы-персонажи (князь Мышкин); 4) числа, цвет, ономастика, хронотоп (где «пространственно-временной континуум текста непосредственно связан с духовным движением героев из „угла" к „дороге" и „простору" и т. д.») (см.: [3: 215]). Немногим отличается и классификация, предлагаемая Р. Г. Назировым, который говорит о символизации реального у Достоевского как главном способе построения индивидуальной символической системы, включающей в себя следующие подсистемы: 1) слова-символы или ключевые слова; 2) символизация предметных деталей повседневного быта; 3) символические жесты персонажей; 4) символы культуры, переосмысленные Достоевским; 5) символы пространственные и временные. К первым Р. Г. Назиров относит не только слова (подполье, стена, хрустальный дворец, муравейник), но и цитаты и аллюзии (вечная Сонечка, тварь дрожащая; если Бога нет, то какой же я капитан, клейкие листочки, все позволено). Среди предметов повседневного быта Р. Г. Назиров выделяет зеленый драдедамовый платок Мармеладовых, топор Раскольникова, нож Рогожина, остановленные часы Кириллова, кусок мыла и запасной гвоздь Ставрогина и др. К символическим жестам относятся кланяться до земли (Раскольников — Соне, старец Зосима — Мите Карамазову) или отказ ответить на жест — отказ подать руку («Подросток», «Вечный муж»), отказ поцеловать руку (Катя и Грушенька). Символы культуры, как указывает Р. Г. Назиров, у Достоевского всегда переосмыслены. Это три картины («Сикстинская Мадонна», «Мертвый Христос», «Пейзаж с Асисом и Галатеей»), библейские символы (Лазарь), а также образы мещанского фольклора (романс Смердякова). И к пятому типу, вслед за М. М. Бахтиным, Назиров относит хронотопику романа Достоевского: оппозиции порог-площадь, гроб-воздух (открытое и закрытое), символизацию времени (банька с пауками), библейское время (стада Авраама, «золотой век»,

свадьба в Канне Галилейской); историческое время, субъективная окрашенность часов дня (предпочтение вечера — косые лучи заходящего солнца), субъективную растяжимость последних мгновений жизни (перед эпилептическим припадком, перед смертной казнью) (см.: [9: 215-216]). Более дробную классификацию символов Достоевского дает Т. А. Касаткина, говоря о символической детали: «У Достоевского все значимо: каждое слово, определение, жест, обращение к герою <...>. Символическая деталь обычно выясняется из совокупности контекстов. Причем в этом случае значение символической детали часто поляризуется, становится двунаправленным» [7: 218, 217].

С учетом существующих классификаций символического употребления слова Достоевским, в целях реконструирования языковой картины мира писателя, мы предлагаем следующую общую классификацию символов: 1) материальные (вещественные) — топор, крюк, муха, семь, желтый, кафтан, большая дорога; 2) ситуативные (символы-фреймы) — уронить платок; 3) событийные — 1861 год, которые мы встречаем в основном в публицистике; и 4) чувственно-образные — бьющаяся об оконное стекло муха. Основную же задачу мы видим в том, чтобы в каждой из этих общих групп выделить тематические группы символов (символические гнезда, как их называл В. В. Виноградов, символические парадигмы или символические цепочки).

Рассмотрим функционирование некоторых символических парадигм Достоевского.

Орудие убийства: топор, нож, петля, бритва. Каждое из орудий убийства имеет свое символическое значение.

В «Преступлении и наказании» должен был быть именно топор (см.: [4]), символизирующий казнь-возмездие, и Достоевский создает топор-символ, хотя это и может показаться абсурдным, через эту абсурдность автор, собственно говоря, и задает читателю вопрос «А почему именно топор?», заставляет задуматься, отгадывать (для этого Достоевскому и понадобилось подробное описание того, как Раскольников этот топор понесет, описание специальной петли). Рогожин мог убить Настасью Филипповну только ножом (как говорит

в конце романа князь Мышкин, — тем самым ножом: он уже несколько раз появлялся в романе), поэтому и фамилия Настасьи Филипповны — Ба-рашкова — становится уже символической, а нож воспринимается как ритуальное орудие. Точно так же Кириллов и Свидригайлов могли только застрелиться, причем несомненно важным оказывается то, что кольт у Кириллова — американский, мертвую Настасью Филипповну Рогожин покрыл американской клеенкой, для Свидригайлова самоубийство — чужие краи, Америка. Америка/американский тоже употребляются как символы, наиболее ярко — в «Бесах», образуя еще одну символическую парадигму. Для Ставрогина и Смердякова, совершивших смертные грехи, могла быть только петля (параллель образов Смердякова и Ставро-гина была отмечена многими исследователями). Сама собой напрашивается мысль о возможности объединения этих символов в группу 'орудия убийства, тогда можно предположить, что и другие слова, входящие в эту группу, могут приобретать символическое значение. Еще одним орудием убийства у Достоевского является бритва и, что тоже важно, бритва, обмотанная шелком или какой-то материей): [Настасья Филипповна в письме Аглае] «У него [Рогожина] дом мрачный, скучный, и в нем тайна. Я уверена, что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная шелком, как и у того московского убийцы; тот тоже жил с матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы перерезать одно горло. Все время, когда я была у них в доме, мне все казалось, что где-нибудь, под половицей, еще отцом его, может быть, спрятан мертвый и накрыт клеенкой, как и тот московский, и так же обставлен кругом стклянками со ждановскою жидкостью, я даже показала бы вам угол» (Идиот, 380). Бритву в конце романа заменит ритуальный нож, клеенка и ждановская жидкость останутся. Бритва — это орудие убийства, замысел и само убийство, на что указывает сопоставление образа бритвы, обмотанной шелком, в романе «Идиот» и подробного описание убийства в «Дневнике писателя»: «Убийство <. > есть тяжелая и сложная вещь. Эти несколько дней нерешимости Каировой по приезде к полюбовнику его законной жены, это накипающее все более и более оскорбление, эта

нарастающая с каждым часом обида <...> и, наконец, этот последний час перед „подвигом", ночью, на ступеньках лестницы, с бритвой в руках, которую купила накануне, — нет, все это довольно тяжело, особенно для такой беспорядочной и шатающейся души, как Каирова!» (ДП 23: 8).

Предметы повседневного быта: крюк, крючок, крючья.

В романе «Преступление и наказание» крюк приобретает символическое значение, практически во всех контекстах употребления, как в прямом, так и в переносном значениях, ассоциируясь со страхом. Раскольников после убийства закрывает дверь на крюк: «Как только звякнул жестяной звук колокольчика, ему [Раскольникову] вдруг как будто почудилось, что в комнате пошевелились. Несколько секунд он даже серьезно прислушивался. Незнакомец звякнул еще раз, еще подождал и вдруг, в нетерпении, изо всей силы стал дергать ручку у дверей. В ужасе смотрел Раскольников на прыгавший в петле крюк запора и с тупым страхом ждал, что вот-вот и запор сейчас выскочит. Действительно, это казалось возможным: так сильно дергали. Он было вздумал придержать запор рукой, но тот мог догадаться. Голова его как будто опять начинала кружиться» (Преступление и наказание, 67). Потом Раскольников начинает закрывать на крюк дверь своей комнаты, чего он раньше никогда не делал: «А крюком кто ж заперся? — возразила Настасья, — ишь, запирать стал! Самого, что ль, унесут?» (Преступление и наказание, 73). Когда Раскольников пришел к своему дому, «виски его были смочены потом и дышал он тяжело. Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую квартиру свою и тотчас же заперся на крюк. Затем, испуганно и безумно, бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи, засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру» (См.: «Преступление и наказание», 208). Ср. также употребление слова крючок в этом же контексте: «С изумлением оглядывал он [Раскольников] себя и все кругом в комнате и не понимал: как это он мог вчера, войдя, не запереть дверей на крючок и броситься на диван, не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же лежала на полу, близ подушки. „Если бы

кто зашел, что бы он подумал? Что я пьян, но."» (Преступление и наказание, 73); «Он хотел было запереться на крючок, но рука не поднялась... да и бесполезно! Страх, как лед, обложил его душу, замучил его, окоченил его... » (Преступление и наказание, 91); «Настасья вышла. Но только что она вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и стал одеваться. Странное дело: казалось, он вдруг стал совершенно спокоен; не было ни полоумного бреду, как давеча, ни панического страху, как во все последнее время» (Преступление и наказание, 120). К месту убийства Раскольников идет крюком: «<...> он никак не мог понять и объяснить себе, почему он, усталый, измученный, которому было бы всего выгоднее возвратиться домой самым кратчайшим и прямым путем, воротился домой через Сенную площадь, на которую ему было совсем лишнее идти. Крюк был небольшой, но очевидный и совершенно ненужный» (Преступление и наказание, 50). «Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел, что там, на стенных часах, уже десять минут восьмого. Надо было и торопиться и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны... Прежде, когда случалось ему представлять все это в воображении, он иногда думал, что очень будет бояться. Но он не очень теперь боялся, даже не боялся совсем. Занимали его в это мгновение даже какие-то посторонние мысли, только все ненадолго» (Преступление и наказание, 60). И после убийства Раскольников пугается и снова идет окольным путем, делает крюку. Итак, существует несомненная ассоциативная связь крюка со страхом Раскольникова, и, возможно, мы наблюдаем параллель с православным представлением о том, что путь — от Бога, а крюк — от беса. Такое противопоставление можно найти, например, в «Покаянии» Тихона Задонского — любимого духовного писателя Достоевского. В «Братьях Карамазовых» о крючьях, которыми черти потащат в ад, говорит Алеше Ф. П. Карамазов.

К группе слов, обозначающих предметы повседневного быта и приобретающих у Достоевского символическое значение, относятся также часы, например, как символ державы, знак власти и ответственности за мир.

Насекомые: муха, вошь, паук (хотя и не насекомое, но, безусловно, относится к этой же группе).

«Огромный, круглый, медно-красный месяц глядел прямо в окна. „Это от месяца такая тишина, — подумал Раскольников, — он, верно, теперь загадку загадывает". Он стоял и ждал, долго ждал, и чем тише был месяц, тем сильнее стукало его сердце, даже больно становилось. И все тишина. Вдруг послышался мгновенный сухой треск, как будто сломали лучинку, и все опять замерло. Проснувшаяся муха вдруг с налета ударилась об стекло и жалобно зажужжала. <. > Прошло минут с десять. Было еще светло, но уже вечерело. В комнате была совершенная тишина. Даже с лестницы не приносилось ни одного звука. Только жужжала и билась какая-то большая муха, ударяясь с налета об стекло. Наконец это стало невыносимо» (Преступление и наказание, 213-214). Именно в этот момент к Раскольникову приходит Свидригайлов и начинает говорить о вечности и о баньке с пауками, а уже далее мы читаем о том, как Свидригайлов перед самоубийством видит мух, летающих вокруг лежащего на столе мяса, и начинает их ловить. Муха и в «Идиоте»: «Зажужжала проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью [на которой лежала мертвая Настасья Филипповна] и затихла у изголовья» (Идиот, 503). Л. В. Карасев видит в мухе символ-намек на тлетворный дух (см.: [4]). Муха — это вообще символ границы между мирами, и это символ не только Достоевского. Переход в потусторонний мир символизирует и паук, а точнее — баня с пауками, в представлении Свидригайлова — вечность. Баню в ее сравнении с адом мы впервые встречаем в «Записках их Мертвого дома»: [Н. Н. Страхову] «Ведь был же любопытен „Мертвый дом". А это описание своего рода ада, своего рода каторжной „бани"» (Пс. 28.2: 51). Напомним, что и Смердяков родился в бане, и Иван Карамазов, говорит о черте: «Он в баню ходит». Таким образом, образуется следующая символическая цепочка: насекомое (муха, паук) — баня — промежуточный мир — потусторонний мир — вечность. Иное символическое значение — бесполезности, ненужности — имеет вошь, причем это та бесполезность в реальном мире, которую необходимо уничтожить, убить: «<... >

из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую <...>» (Преступление и наказание, 211).

Приведем примеры некоторых других символических парадигм.

Числа: 4, 7.

Четвертый день — наступление полной, окончательной смерти; на четвертый день начинается тление. Семь частей в «Преступлении и наказании», где седьмая часть, эпилог, — «воскрешение» Раскольникова. О символике чисел у Достоевского см.: [1].

Цвет: желтый, красный, белый, зеленый, черный.

Исследователи неоднократно обращали внимание на исключительное значение эпитета желтый в цветовой гамме «Преступления и наказания». Желтый цвет оказывается в произведении лейтмотивным. Из 30 употреблений 28 приходится на очень узкую сферу изображения. Это быт, с одной стороны, и знаки усталости, болезни, смерти — с другой <. > Ни один другой цвет не оказывается так жестко закрепленным за какой-либо определенной сферой изображения» [15: 56-57]. И далее: «<. > желтизна — это не собственный цвет вещи, но знак ее порчи (пожелтелая кацавейка, желтый кусок сахара, желтая вода, желтый цвет лица и т. п.). В художественной системе Достоевского желтый цвет — это выражение борьбы бытия с небытием <...>. Отсюда его связь с семантикой старения, болезни, распада, смерти (включая самоубийство)» [15: 57]. Именно поэтому желтый сопряжен со знаком небытия — черным (желтовато-черное пятно на груди у умирающего Мармеладова). И, как справедливо указывает Б. Н. Тихомиров, желтый цвет отсутствует в Эпилоге романа, что, конечно же, является знаковым.

Имена: Барашкова, Раскольников, Смердяков, Сонечка, Степан Трофимович, Лазарь. Само сочетание имени с отчеством может образовывать символическое значение: Лев Мышкин — оксю-моронное сочетание, в котором заложена судьба героя (Христос, символом которого является лев; мышь — символ подпольного, подземельного сознания); Степан Трофимович — 'венец питомцев'.

Топонимы: Петербург, Америка, Швейцария, Скотопригоньевск. О символах-топонимах см., напр.: [16].

Предметы одежды: кафтан, платок, белье, платье.

Первоэлементы: воздух, земля, огонь, вода. Воздух, в свою очередь, связан с тлетворный дух, вонь, спертый дух.

Граница: порог, подполье, стена, дверь, ворота, калитка и др., связанные с общим символическим значением порога.

Животные: лошадь, осёл.

Среди других слов, приобретающих у Достоевского символическое значение и относящихся к группе материальных (вещественных) символов, отметим заклад, хрустальный дворец, муравейник, кусок мыла и запасной гвоздь, луна, солнце, калина красная. Очень часто материальные символы в сочетании с другими словами образуют символы ситуативные, или символы-фреймы, к которым относятся и символы-жесты: целовать землю, сапоги, сосуд, руки; отказ подать руку, поцеловать руку; уронить, поднять платок; убить старуху; избить лошадь; кланяться до земли.

И последняя группа символов, на которую хотелось бы обратить внимание, — это чувственно-образные символы, или «символы-картинки». Это косые лучи заходящего солнца, о символическом значении которого писали многие исследователи, названия и описания картин в романах Достоевского — «Мертвый Христос», «Сикстинская Мадонна», «Пейзаж с Асисом и Га-латеей» и др., бьющаяся об оконное стекло муха, бой часов, остановившиеся часы Кириллова, звон колокольчика. В обозначении большинства этих символов присутствуют символы вещественные — муха, солнце, часы, колокольчик и т. д.

Можно предположить, что предпочтение автора в использовании символов того или иного типа характеризует его идиостиль. Так, для Достоевского характерно материальное возводить в символическое. «Интерес к материи дает возможность расслышать голос живущей в ней души. Вещи становятся загадочными, прозрачными, подвижными, а тело человека предстает как тайна, как покров, наброшенный на душу страдающую и грезящую о целокупном спасении» [4].

ПРИМЕЧАНИЯ

* Здесь и далее цитаты приводятся по: Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972-1990. Используются следующие сокращения: ДП — статьи из «Дневника писателя», Пб — статьи 1845-1864 гг., 1873-1878 гг., Пс — личная переписка.

ЛИТЕРАТУРА

1. Ветловская В. Е. Символика чисел в «Братьях Карамазовых» // ТОДРЛ. Т. 26. Л., 1971. С. 139-150.

2. Ветловская В. Е. Средневековая и фольклорная символика у Достоевского // Культурное наследие Древней Руси. Истоки. Становление. Традиции. М., 1976. С. 315-322.

3. Зыховская Н. Л. Символ // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справочник / Сост. Г. К. Щенников, А. А. Алексеев; науч. ред. Г. К. Щенников. Челябинск, 1997. С. 214-215.

4. Карасев Л. В. О символах Достоевского // Вопросы философии. 1994. № 10. С. 90-111.

5. Карасев Л. В. Символические схемы в художественном тексте (эстетико-герменевтический анализ): Автореф. дис. ... д-ра филос. наук. М., 2007.

6. Касаткина Т. А. Да воскреснет Бог!.. // Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 9 т. Т. 7. Братья Карамазовы, Ч. 1-3. М., 2004.

7. Касаткина Т. А. Символическая деталь // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справочник / Сост. Г. К. Щен-ников, А. А. Алексеев; науч. ред. Г. К. Щенников. Челябинск, 1997. С. 216-218.

8. Лебедева Т. Б. О некоторых истоках символики цвета в романе Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» // XXVII герценовские чтения. Л., 1975. С. 44-48.

9. Назиров Р. Г. Символизация реального // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справочник / Сост. Г. К. Щен-ников, А. А. Алексеев; науч. ред. Г. К. Щенников. Челябинск, 1997. С. 215-216.

10. Немальцева Т. В. Диалектика реального и потенциального в символике Ф. М. Достоевского («Преступление и наказание») // Русская литература последней трети XIX века. Казань, 1980. С. 114-121.

11. Савельева В. В. Идейно-художественная функция символики в реалистической системе романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»: Автореф. дис. . канд. филол. наук. Л., 1980.

12. Савельева В. В. Словесная символика в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Филологический сборник. Вып. 12. Алма-Ата, 1973. С. 42-53.

13. Словарь языка Достоевского: Идиоглоссарий. Т. I. А-В / Под ред. Ю. Н. Караулова. М., 2008 (в печати).

14. Словарь языка Достоевского: Лексический строй идиолекта / Под ред. Ю. Н. Караулова. Вып. 1-3. М., 2001, 2003.

15. Тихомиров Б. Н. «Лазарь! Гряди вон». Роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание в современном прочтении. Книга-комментарий. СПб., 2005.

16. Фаликова Н. Э. Символическая топография романа Ф. М. Достоевского «Идиот» // Современные проблемы метода, жанра и поэтики русской литературы. Петрозаводск, 1991. С. 123-131.