2014. 01. 032. Лукьянов А. В. Философские идеи Ф. Гёльдерлина и метафора пустоты. – Уфа: РИЦ БашГУ, 2012. – 206 с

зла следует не из философии, а из Града Божьего, идентифицирующегося непосредственно с суммой добра, с совершенным внутренним миром; это спасение определяется за пределами времени существования от рождения до смерти, а значит, превращается в источник надежды благодаря вере прожив положенный срок, попасть в Град Божий (с. 118).

И.М. Цибизова

2014.01.032. ЛУКЬЯНОВ А.В. ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ Ф. ГЁЛЬ-ДЕРЛИНА И МЕТАФОРА ПУСТОТЫ. - Уфа: РИЦ БашГУ, 2012. -206 с.

В новой монографии доктора философских наук, профессора кафедры философии и методологии науки Башкирского государственного университета, заслуженного деятеля науки Республики Башкортостан Аркадия Викторовича Лукьянова предлагается реконструкция философии немецкого поэта и мыслителя Ф. Гёль-дерлина, оказавшего значительное влияние на немецкий идеализм. Автор книги берется доказать выдвинутый им во «Введении» тезис, согласно которому в «рефлексии над пустотой как раз и раскрывается величие философствования Гёльдерлина» (с. 7). А.В. Лукьянов показывает, что метафора пустоты имеет несколько «измерений»: не только экзистенциальное, но и бытийственное, познавательное и нравственное.

В книге шесть глав, введение, заключение и список литературы. В первой главе «Метафора и трагедийность бытия: к вопросу о достижении Ф. Гёльдерлином настоящего времени и метафоры пустоты» (с. 11-33) автор анализирует метафоричность настоящего и пустоты и функционирование этих понятий в истории философии, их связанность с поисками человеком истины. Лукьянов показывает, что «метафорический поиск» сопряжен с осмыслением понятия трагического и трагедии как особого жанра. «Трагедия заключает в себе метафорическое "отклонение" от настоящего в существенной части своей границы, т.е. "отклонение" от философского настоящего и стремление к пустоте» (с. 14). В результате рождается новое понимание настоящего, позволяющее выявить позитивный смысл пустоты. Внимание автора книги фокусируется здесь на двух философских опытах анализа трагедии -Аристотеля в его «Поэтике» и Гёльдерлина в «Заметках об Эдипе»

и в «Заметках об Антигоне». «Теория трагедии Гёльдерлина раскладывает "по полочкам" то, что было создано, и тут же она пытается прикрыться текстами самого Аристотеля», - замечает Лукьянов. Автор обращает внимание на то, что характерной особенностью современной трагедии в отличие от античной является отсутствие в сюжете насильственной смерти. Происходит переход от «вымученной» метафоры к метафоре реальной и свободной (с. 25). В поздних текстах Гёльдерлина присутствует мысль о том, что «в своей «позитивной» форме моральный призыв должен быть услышан как поиск иного трагического способа, помимо смерти, которая всегда является слишком греческой и слишком диалектичной» (с. 32). В теоретических трудах Гёльдерлина метафора получает право на плодотворное философское существование.

Во второй главе «Ф. Гёльдерлин о проблеме отдаления человека от смерти и сила пустоты. Вопрос о погружении в глубину философского сочинения» (с. 34-65) Лукьянов показывает, что первым в немецком идеализме начинает размышление над темой трагедии в 1795 г. Ф. Шеллинг. Трагическому герою удается примирить рок и свободу, природу и историю, объективное и субъективное, догматизм и критицизм только в смертельной схватке между свободой и судьбой. Поэтому гибель героя, по Шеллингу, необходима, считает автор книги. А в 1802 г. Гегель создает свою первую философскую теорию трагедии. Как передает идею этой теории Лукьянов, «чтобы подняться на точку зрения субъективного и объективного, необходимо различить три момента: непосредственное единство сюжета, неорганическую природу, которая разделяет и отличает его, и, наконец, примирение первоначального единства с различием в единстве, причем несравненно более высоким и более живым» (с. 35). Гегель значительно расширяет определение современного трагического конфликта ради того, чтобы интегрировать трагедию в социальную жизнь. Гёльдерлин же впоследствии покажет невозможность примирения диалектической точки зрения с вопросом о современной трагедии. Автор книги выделяет три основных момента в осмыслении Гёльдерлином трагедии: во-первых, это время созданиня романа «Гиперион» и подступы к философской теоретизации трагедии; во-вторых, это эпоха создания трагедии «Смерть Эмпедокла» и поиск «фундамента», который бы лег в основу различных жанров и особенностей «тра-

гического»; в-третьих, осознание конца «классической метафоры» трагической смерти героя. Лукьянов показывает, что «размышления Гёльдерлина проступают на мировоззренческом горизонте, ограниченном, прежде всего, двумя именами: именами Канта и Платона» (с. 38). Осмысление наследия этих философов, а также критика учений его современников Фихте, Шеллинга и Гегеля приводят Гёльдерлина к философскому и эстетическому открытию настоящего. Лукьянов следует за французским философом и литературоведом Жоржем Лейенбергером, предложившим недиалектическое прочтение философского наследия Гёльдерлина. Оба автора полагают, что сочинение Гёльдерлина «О различии поэтических жанров», посвященное, среди прочего, исследованию особенностей трагического, раскрывает «"путь поэтического духа", который, в свою очередь, раскрывает основное направление и предназначение человека, "духа" в самом общем его понимании»1 (с. 46). Выясняется, что три жанра, или «типа произведения» - лирический, этический и трагический - отличаются своеобразием метафоры настоящего, поскольку последняя опосредует основной тон и художественный характер - лирический, этический и трагический, поскольку метафора опосредует идеальное явление. Трагическая метафора становится игрой единства и различия. Необходимо только, чтобы дробление времен не допускало наименьшее деление, поскольку иначе бы возникла возможность абсолютного разрыва и не обеспечивалась бы необходимость духовного «единства бытия» (с. 52). Лукьянов указывает, что трагическая метафора имеет одну неумолимую особенность - нарушение всякой логики, в том числе и диалектической. В трагедии метафора выходит на первое место, разрывая чувственный мир героя и нарушая единство его присутствия в мире.

Автор книги отмечает, что Гёльдерлин поначалу полагал, что только насильственная смерть может преодолеть духовное напряжение между внутренним миром и миром внешним, органическим и раздробленным, сознанием и природой. Однако в ходе работы над «Смертью Эмпедокла» он приходит к пониманию того,

1 См. : Leyenberger G. Métaphores des la presence: La philosophie de Holderlin. -Paris: Osiris, 1994. - P. 37.

что смерть слишком «однобока» и не может быть адекватна нашей эпохе, которая сильно отдалилась от своих истоков.

Третья глава «Перспективы философствования Ф. Гёльдерлина после его отказа от "сочинения", посвященного трагической метафоре "смерти"» (с. 66-93) обозначает три направления мысли Гёльдерлина: «1) невозможность смерти или конца; 2) неотвратимость наступления современности; 3) достижение "чистоты" метафоры или ее состояния пустоты, которая нам представляется наиболее метафоричной» (с. 67). Философский смысл в размышлениях Гёльдерлина возникает тогда, когда сам Гёльдерлин обращается к теме времени. Гёльдерлин исследует трагический идеал тем же способом, что и лирический. Свои философские изыская Гёльдерлин заканчивает требованием отказаться от греческого истолкования трагедии и обратиться к анализу особенностей современной эпохи с точки зрения подлинного знания и сознания. В этом повороте к современности у Гёльдерлина автор книги выделяет четыре позиции: во-первых, противопоставление чистоты повествования греков и силы высокой страсти, свойственной современности, осуществляется в трагедии об Эмпедокле путем повторения образов высокой страсти и трезвости, рассудочности. Во-вторых, несоответствие духа современности греческому миру представляет собой основополагающую структуру, которая предстает как подлинный парадокс. Поэтому, в-третьих, Гёльдерлин говорит об обучении у греков, а не о простом подражании греческому искусству, ведь у нас ни той силы высокой духовной страсти, ни той трезвости оценки земного, которые есть у греков. В-четвертых, следовательно, современное искусство не может ни в чем соотноситься с греческим искусством. Общее только то, что значение жизненных обстоятельств и судьбы и в греческой трагедии, и в современной превыше всего.

В четвертой главе «Ф. Гёльдерлин и философский смысл его учения о "метафоре"» (с. 94-130) автор книги пытается ответить на вопросы, вытекающие из такого развития философских взглядов Гёльдерлина на трагедию. Для этого Лукьянов обращается к философскому наследию М. Хайдеггера, который уделял большое внимание поэзии Гёльдерлина, а также его эпистолярному наследию. «В хайдеггеровских комментариях этих писем поэтическая вселенная предстает как освоение идеи "всечеловечности" (чисто-

ты) посредством восприятия чужого и нежного, дорогого нам. И Хайдеггер, на наш взгляд, вне всякого сомнения, является удивительно правдивым комментатором писем, поскольку он вскрывает парадоксальную логику, логику отдаления, присущую им» (с. 102). Само взаимоотношение «чистого» и «нечистого» мыслится в уникальной перспективе освоения «всечеловечности», чистоты, которая оказывается неизменной в своем возникновении и становлении, а не только в изначальном истоке своего развертывания, когда «чистота» только еще возвещает себя, соотносясь с современностью. Однако мысль Хайдеггера об овладении «чистотой» не исчерпывает всех значений, имеющихся в текстах Гёльдерлина. Различие позиций Хайдеггера и Гёльдерлина находит отражение в их понимании метафоричности. Оригинальность и отличие мысли Гёльдерлина от мысли Хайдеггера Лукьянов раскрывает в четырех тезисах: «1. Современность с необходимостью должна быть подвергнута испытанию на прочность ее овладения "всечеловечно-стью" (чистотой). 2. Невозможность преодоления отчуждения обрекает современность на бесконечность вращения в "сфере нечистого". 3. Бесконечные метаморфозы "чистого" и "нечистого" приводят к современности, бытие которой начинается с метафоры и заканчивается ею же в ее крайней точке теоретизации. 4. Метафоричность современности в поздней поэзии Гёльдерлина представлена в таких понятиях, как метафора "моря", отважность преодоления безграничности, или пустоты, "стрела времени", "орел" и т.д.» (с. 110-111). Метафора моря, например, обстоятельно углубляет такие три ее составляющих, как связь с чистотой, принадлежность к философии и саму поэтическую мощь сочинения. Речь идет далее о том, чтобы представить метафорическое в движении, в постоянном преобразовании как единственную возможность настоящего, его возвещения и разрушения. Именно в этом пункте, как полагает автор книги, раздумья Гёльдерлина граничат со сложными мыслительными построениями И. Канта. Лукьянов также указывает, что философское осмысление трагического Гёль-дерлином сильно повлияло на Ф. Ницше: «Смерть Эмпедокла» Ницше просто потрясла. Различие же в гёльдерлиновском и ницшеанском понимании трагедии отчетливо наблюдаются в образах Эмпедокла и Заратустры соответственно.

В пятой главе «Метафора свободы и ее отношение к настоящему» (с. 131-154) речь идет о такой метафоре свободы, которая, отдаляясь от Божественного, связана с риском философской тео-ретизации самой поэзии, с риском сведения ее к чистой логике смыслов. Лукьянов выделает здесь четыре тенденции в становлении современности: наступление века праздности; дробление современности, в результате чего возникает проблема сообщения смысла; наступление эпохи свершений и появление в связи с этим проблемы конца истории; метафора как тезаурус мысли, благодаря которому становится возможным настоящее.

В заключительной, шестой, главе «Поэтические возможности метафорического языка: идея возвращения от Хайдеггера к Гёльдерлину» (с. 155-192) в центре внимания метафора Гёльдер-лина, в которой слова языка сравниваются с цветами («слова как цветы»), что восходит, по мнению автора, еще к Аристотелю с его примером метафорического акта. Лукьянов замечает, что метафора постоянно расширяется и углубляется, становясь все более беспристрастной. Она как бы отдаляется от нас, одновременно усиливая свою связь с отдаленным. Тем самым метафора достигает границы философствования и предельной грани самой поэзии, что порождает вопрос о данности бытия. Здесь встречаются поэт и мыслитель. «Другими словами, метафора постепенно отдалается от всего сущего и достигает пустоты настоящего времени... Метафора указывает на путь, сопряженный с бытием, которое не дается как абсолютно "хорошее", а располагается между потенциями бытия и смерти как нечто хорошее, позитивное. Метафора, не испытывая страха перед разрушением настоящего, тянет нас к той пустоте и надежде на будущее, которые сопряжены с отчаянием и духом безрассудства. Человеку при этом нужны учителя, которые способны научить его следовать самой творческой возможности и придать ему движение, которое несовместимо с простым движением в пространстве и во времени. Нам необходимо понимать вопрос о нашем времени как вопрос о будущем. нам необходимо научиться переходить через границу, которая позволяет соотнести хрупкий характер нашего времени с "ранимостью" будущего» (с. 184).

Н.А. Дмитриева