Ценностные параметры лингвоэкологического общения

ценностные параметры лингвоэкологичЕского общения

В.И. КАРАСИК

value parameters of linguoecological communication

V.I. KARASIK

Рассматриваются факторы угрозы языку в его трех модусах - обиходном, институциональном и духовном. Охарактеризованы основные функции этих модусов существования языка и выявлены негативные изменения в коммуникации, обусловленные массовой культурой - языковая инволюция, возрастание агрессивности, понижение рационализма, жанровая и дискурсивная субституция общения его презентационными копиями.

Ключевые слова: лингвоэкология, деформация общения, языковые модусы, инволюция языка, субституция общения.

The article deals with the ecology of language regarded as an organism. Three functional modes of communication are discussed in this respect - everyday dialogues, institutional discourse and spiritual autocommunication. Negative influence of mass culture on language functional modes is realized as involution of linguistic means, aggression increase, deterioration of rationality, and substitution of communication by its presentation copies.

Key words: linguoecology, communication deformation, language modes, language involution, communication substitution.

Лингвоэкология - новое измерение социолингвистики, его предмет изучения -сохранение жизнеспособности языка, понимаемого как своеобразная окружающая среда человечества. Такая адаптация традиционных проблем экологии к науке о языке представляется вполне закономерной. В течение долгого времени язык осмысливался как живой организм, затем - как системно-структурное образование, т.е. как сложный инструмент, затем - как дом бытия с присущими этому дому этнокультурными особенностями архитектуры. Каждая из объяснительных метафор имеет право на существование. Лингвоэкология в этом плане является возвращением к пониманию языка как живого организма, который может болеть, которому могут угрожать различные силы, который нуждается в помощи. Соответственно, нужно определить следующие моменты: 1) что можно считать показателями языкового здоровья; 2) что может угрожать языку; 3) что можно рассматривать как загрязнение языка, или его болезнь; 4) в чем состоит помощь языку, или его сохранение.

Прежде чем охарактеризовать язык как здоровый организм, т.е. как нормально функционирующее образование, находящееся в балансе и взаимообмене с внешней средой, определим, что получает язык от внешней среды и что отдает этой среде. При всей условности данного сравнения можно признать, что внешней средой по отношению к языку (имеется в виду язык как средство общения) является культура, в рамках которой существует язык. Соответственно, язык получает от культуры систему потребностей существования человеческого общества как огромного распределенного организма, перерабатывает эти потребности в смысловые кванты, получающие знаковое выражение, и в свою очередь передает культуре упакованный опыт в виде слов, словосочетаний, высказываний, текстов, речевых жанров и типов дискурса.

Общим местом в лингвистике является тезис о многоуровневом и многоаспектном строении языка. Одним из возможных аспектов рассмотрения языка может

быть его социально-функциональная специфика: можно выделить три модуса существования языка - бытовой, институциональный и духовный. Бытовой модус существования языка сводится к обеспечению витальных потребностей индивида, его типичным проявлением является общение с близкими и друзьями, он является древнейшей и генетически исходной разновидностью языка, существует в устном виде, его инструментарий весьма ограничен, его основные функции состоят в воздействии, осуществлении практического действия и поддержании эмоционального контакта, этим модусом языка по определению владеют все члены общества. Институциональный модус существования языка представляет собой обеспечение существования социума в его функциональных системах - политической, военной, образовательной, медицинской, научной, массово-информационной и т.д. Типичным проявлением этого модуса является профессиональное общение (общение профессионала с коллегами и непрофессионалами), такая коммуникация осуществляется устно и письменно, ее инструментарий достаточно детально разработан, его основные функции - выполнение ритуалов, организационная презентация и обмен информацией, этим модусом языка в разной степени владеют многие члены общества в своей сфере деятельности. Духовный модус существования языка состоит в самореализации человека как личности и проявляется в художественном творчестве, саморефлексии и игре. Такая коммуникация часто принимает форму автокоммуникации, по М.Ю. Лотману (1973), осуществляется большей частью письменно, ее инструментарий весьма обширен и требует постоянного обновления, ее основные функции - самовыражение, креативность и самопонимание. Из сказанного следует, что показателями языкового здоровья во всех модусах существования языка могут считаться соответствия коммуникативной практики основным функциям языка, а нарушениями такого здоровья - отклонения реальной коммуникации от выполнения ее функций.

В современной филологии и публицистике часто обсуждаются темы засорения русского языка лишними заимствованиями и резкого увеличения количества вульгаризмов в речи. Позиции авторов по этим вопросам сводятся к эмоциональной констатации кризиса, в котором пребывает язык, говорят даже о том, что точка невозврата пройдена, с одной стороны, и скептическому отношению к такому положению дел, с другой стороны. Например, Д.Б. Гудков, Е.Ю.Скороходова (2010) и М.Н. Эпштейн (2006) приводят обоснованные данные о лавинообразном англоязычном вторжении новых слов и грамматических конструкций в русский язык, это сопровождается сокращением использования собственных словообразовательных ресурсов языка. М.А. Кронгауз (2009) в своей известной монографии «Русский язык на грани нервного срыва» приводит доводы в пользу того, что такой кризис не угрожает основам языка. Более опасным положением, по мнению В.В. Колесова (1998), является фактический отказ от высокого речевого регистра, сведение всех стилевых разновидностей языка к разговорно-обиходному общению. Такая ситуация свойственна не только русскому языку. С. Пинкер (2004) говорит о том, что и английский язык переживает кризисное состояние, видоизменяясь до неузнаваемости, и для современных рефлектирующих носителей языка такая трансформация выглядит как потеря важнейших культурных ценностей. Вместе с тем подобная реакция части общества на изменение языкового вкуса (Костомаров, 1994) естественна и обычна: это похоже на сетования пожилых людей о том, что молодежь испортилась. Такие замечания встречаются еще в древнеегипетских папирусах.

Принимая во внимание существенное воздействие массовой культуры на сознание наших современников и, соответственно, на их коммуникативную практику, отметим, что массовая культура стремится нивелировать личностное своеобразие людей, формируя единые запросы и паттерны поведения, направлена на понижение рациональной критичности в обществе, способствует росту спонтанных эмоциональных всплесков. Сюда относятся все проявления поведения толпы, по Г. Лебону (1995). Важнейшими признаками влияния массовой культуры на коммуникативное поведение являются деформация концептов - резкое сокращение понятийной составляющей в кванте переживаемого знания, размывание образной составляющей концепта и гипертрофия его эмоционально-оценочного содержания, которое вырождается в моментальную реакцию на некий стимул. Параллельно и в связи с этим происходит резкое сворачивание количества слов в индивидуальном лексиконе. Такое изменение концептов, возникновение их специфических эрзацев, которые можно терминологически обозначить как эпиномы - кванты поверхностного эмоционально искаженного знания, и процессы девербализации составляют важную отличительную особенность современной массовой культуры (Карасик, 2010).

Если соотнести угрозы языку с модусами его существования, то можно установить и диагностировать типичные нарушения функций соответствующих языковых модусов.

Общение в бытовой сфере индексально, слова сопровождают действия, многие речевые проявления осуществляются рефлекторно и подкрепляют паравербальное поведение. Ю. Хабермас выделяет практически ориентированное действие как важнейший и самый частотный тип социальных действий (Habermas, 1984). Пример симпрактических речевых проявлений - широкое использование указательных слов, замещающих как предметы, так и всю референтную ситуацию: Я это, а вы тут вон чего! Подобные фразы вне контекста принципиально не поддаются интерпретации. Такие речения являются функциональными эквивалентами междометий. Класс междометий и близких им языковых образований - междометных эквивалентов, пустоговорок (бессмысленных речений, используемых для заполнения пауз) и изглашений (термин М.Я. Блоха - алогичных высказываний, неподдающихся рациональной интерпретации) - относится к древнейшим коммуникативным единицам. Мы говорим о нарушении баланса в бытовом общении в том случае, если этот класс единиц начинает замещать все другие классы языковых единиц. Происходит сворачивание языковых средств - языковая инволюция, возвращение языка к своему древнейшему состоянию, для которого характерно незначительное число знаковых образований с предельно широким значением, привязанным к конкретной ситуации. Таковы многие жаргонные и сленговые образования. Фраза Mike is an article -«Майк - тот еще фрукт» выражает эмоциональное отношение к определенному субъекту и может содержать как его отрицательную, так и положительную оценку. Лексические единицы в случае инволюционной трансформации осмысливаются произвольно: «Ваше кредо?» - «Всегда!» (Ильф и Петров).

Борьба за существование неизбежно принимает форму прямой или скрытой агрессии, в том числе и речевой. В языке выработан класс инвектив - коммуникативных единиц, используемых для этой цели. К инвективам относятся оскорбления, проклятья, дразнилки, насмешки, унижающие эмблемы, в том числе жестовые. Сильным инвективным потенциалом обладают лексические и фразеологические единицы, называющие и характеризующие запретные для наименования референ-

ты - сакральные объекты, физиологические отправления, интимные сферы поведения и т.д. Коммуникативная природа инвективных единиц, прототипным классом которых являются вульгаризмы, детально охарактеризована в работах В.И. Жель-виса (2001). Анализ этих единиц показывает, что они относятся к древнейшему пласту исконной лексики, исторически возникают как превращение сакральных объектов в профанные, выполняют функции выпускания пара, изменения статусных отношений, сокращения коммуникативной дистанции, принуждения адресата к определенным действиям. В ответ на вербальную агрессию появляются аналогичные инвективы, либо физические действия, либо шутки. Простейшей формулой инвективного диалога является парирование: «Ты - дурак!» - «Сам ты дурак!». В определенных лингвокультурах, например, у афроамериканских подростков, выработано своеобразное искусство обмена оскорблениями на большой скорости. Вырождение вульгаризмов приводит к тому, что они начинают использоваться в качестве заполнителей пауз, при этом их эмоциональный заряд резко снижается, и их употребление свидетельствует о том, что говорящий показывает своим и чужим, что не намерен придерживаться каких-либо внешних правил приличного поведения и готов к агрессии в отношении тех, кому такое поведение не нравится. Знаком нашего времени является фактическое снятие запретов на использование вульгаризмов в тех сферах, где до недавних пор подобные единицы не появлялись - в общении между мужчинами и женщинами, в речи женщин и детей. Наличие вульгаризмов превратилось в эмблематический знак обычного нормального общения между равными. Поскольку любая коммуникативная ситуация в жанровом плане сориентирована на некое прототипное событие, то в качестве такого прототипного события в обиходном общении выступает диалог между бандитами. Иначе говоря, возрастание агрессивности в общении свидетельствует о криминализации сознания значительной части общества. В криминальном сообществе действует приоритет грубой силы. Таким образом, сведение различных форм эмоционального контакта в общении к демонстрации силы является одним из факторов дегенерации человеческого сообщества, в том числе и в лингвоэкологическом плане.

В институциональном общении деформация языка проявляется как формализация функций социального института. Информирование адресата утрачивает релевантность. Запрашиваются сведения, не имеющие отношения к функционированию института, выносятся непрофессиональные суждения, замещаются типы дискурса и в целом происходит жанрово-стилевая инволюция общения - его возвращение к сниженно-обиходной сфере коммуникации. Социальный институт нуждается в постоянных ритуалах, подчеркивающих идентичность его членов. Таковы производственные собрания различного плана, на которых обычно решаются вопросы, имеющие отношение к практической деятельности соответствующего профессионального сообщества, но вместе с тем подтверждающие принадлежность коммуникантов к данному институту, неизменность его иерархической структуры и его ценностей. Ситуация институционального кризиса отражена в известной сказке о платье голого короля. Участники общения ведут двойную игру - они видят, что положение дел не соответствует реальности, но делают вид, что не замечают этого. Формализация общения неизбежно выливается в обман и самообман. Возникают различного рода штампы публичной самопрезентации, и в определенных социальных институтах соответствующие штампы прочитываются как индикаторы реального положения дел. Например, в коммюнике о встрече высокопоставленных

дипломатов сказано следующее: «Стороны подчеркнули важность ведения дальнейших переговоров по ряду спорных вопросов с тем, чтобы ликвидировать препятствия на пути к достижению согласия». Эта фраза означает, что переговоры не привели к достижению договоренности и стороны остались на прежних позициях. Понятно, что в деятельности социальных институтов возможны различные проблемы, возникающие из-за разнонаправленных векторов общественных интересов. Акцентирование единодушия и эмоциональное подчеркивание поддержки политики руководства является, по наблюдениям В. Клемперера (1998), признаком тоталитарного общества, для которого характерны такие коммуникативные индикаторы, как восклицательная интонация, «проклятие суперлатива» («всемирно-исторические достижения») и иронические кавычки и их субституты («так называемые «обличители пороков» показали свое истинное лицо»).

Бюрократизация общения свидетельствуют о том, что реальное функционирование социального института переживает кризис. Такая бюрократизация выражается в виде «деревянного языка», по П. Серио (это словосочетание, кстати, использовалось в качестве заголовка в статье Е. Воровьева в советском журнале «Смена» №319, 1939 г.). Журналист иронически комментирует бюрократические обороты в речи комсомольского работника:

Заманчивая прогулка на лодках была вдруг окрещена Сухариковым на канцелярский манер. В объявлении, которое комсорг вывесил у входа в цеховую столовку, значилось:

«Организованно проведем массовое лодочное мероприятие. Сбор лиц, желающих культурно провести свой досуг, на пристани в 11 часов утра».

Так и представляется после этого объявления, что в каждую лодку будут погружены небольшая переносная трибуна и графин с водой для докладчика. Председательский колокольчик будет звенеть над водной гладью, а высказываться вслух о закате будет разрешено только в прениях, в порядке живой очереди...

Ключевым словом бюрократа является «мероприятие», т.е. запланированное событие, которое является значимым для отчетности. Формализация институционального дискурса неизбежно сводится к количественным показателям, поскольку они легко обрабатываются и превращаются в знаки, замещающие любые реальные объекты. Участниками казенно-канцелярского дискурса являются лица (человек как член общества, представитель какого-либо социального слоя - БТС). В этом юридическом представительском значении слово «лицо» антонимично слову «личность», в котором акцентируются уникальные характеристики человека. Требует комментария и слово «культурно» в данном контексте: в толковом словаре под ред. С.А. Кузнецова отмечается, что прилагательное «культурный» имеет производное значение «находящийся на высоком уровне культуры», и в качестве типичного словосочетания приводится «культурный отдых» (БТС). Такое словоупотребление было идеологически маркированным: граждане, разделяющие коммунистическое мировоззрение, ведут себя культурно, а остальные, т.е. отсталое население, проводят свой досуг некультурно.

Далее в цитируемой статье приводится следующий пассаж:

Однажды секретарь заводского партбюро поинтересовался, бывает ли Сухариков в театре.

- Ну, конечно, бываю, - поспешил заверить секретаря наш знакомец. - Только на днях лично смотрел пьесу «Мать».

Эмблематичным для бюрократического общения является слово «лично», весьма частотное в отчетах о проведенных мероприятиях. У этого слова появляются особые обертоны, если речь идет о высшем должностном лице государства:

Настоящая, позитивная критика имеющихся недостатков и упущений ничего общего не имеет с критиканством, ибо трезвый и обстоятельный анализ всегда способствовал и способствует успеху дела. Этому ленинскому положению мы обязаны быть верны всегда и во всём. Именно так ставят вопрос наша партия, ее ленинский Центральный комитет, политбюро ЦК и лично товарищ Л.И. Брежнев (Д.А. Кунаев, интервью. «Огонек». №45. 1973).

Политическая риторика эпохи Л.И. Брежнева отличалась величавым спокойствием. Это выражалось в четком позиционировании иерархии общества: народ -партия - Центральный комитет - Политбюро - Генеральный секретарь - Ленин как символ государства. Слово «лично» выступает как индикатор сакральной позиции высшего руководителя страны. Нельзя не заметить регулярных уточняющих повторов в приведенном тексте: «настоящая, позитивная», «недостатков и упущений», «трезвый и обстоятельный», «способствовал и способствует», «всегда и во всем». Нарастающая сила музыкального звучания - крещендо - отчетливо прослеживается в перечислении властных структур страны. Отметим, что в риторическом плане перед нами красиво построенный сбалансированный текст, архитектоника которого ассоциируется с канонами религиозного дискурса. Вырождение такого текста приводило к появлению штампов.

Деформация языка в духовном общении проявляется как замещение этого общения его низкопробными копиями. Если ключевой функцией духовного общения является самовыражение, то видимость самовыражения - это заимствование, чужая речь вместо собственной. Это серьезная проблема всего мирового сообщества, а не только нашей страны. В академической, научной и художественной сферах общения такое коммуникативное поведение квалифицируется как плагиат. Распространение электронной формы передачи информации резко облегчает копирование чужих текстов. Размещение авторских текстов в открытом доступе провоцирует недобросовестных людей брать фрагменты этих текстов и выдавать их за свои. Защита таких текстов с помощью паролей и ограничения доступа к информации лишь частично спасает положение. В сфере художественного творчества плагиат менее распространен, чем в других типах дискурса - отчасти потому, что научные и академические тексты в наше время стали массовым продуктом, а художественные в определенной мере сохранили свою уникальность или видимость уникальности. Существуют особые художественные жанры, состоящие в комбинировании существующих текстов - пастиш и римейк. Кроме того, авторское самовыражение может осуществляться в пародировании существующих текстов либо их переводе на другой язык.

Определить долю творческого содержания в том или ином художественном тексте весьма сложно. Так, например, автор может воспользоваться существующим сюжетом, не скрывая исходного текста, как это сделал Т. Манн в романе «Иосиф и его братья», или предложить свое развитие исходного сюжета, комментируя его, как это сделал М.А. Булгаков в романе «Мастер и Маргарита». В таких случаях нет оснований для того, чтобы говорить о профанизации исходного текста и деформации коммуникации. Спорным моментом для квалификации того или иного произведения как эрзаца является и ремесленный текст, например, в жанре дидактической

мнемонической рифмовки или скороговорки. Граница между креативным и рутинным текстом весьма подвижна, и критерии для отнесения того или иного коммуникативного произведения к художественному либо какому-то другому дискурсу субъективны. В эпоху А.С. Пушкина альбомные стихи рассматривались как поэтические тексты, а в наше время любой пользователь интернета может разместить в сети свои тексты под настоящим или придуманным именем. Читатель и критик могут определять художественный (или научный) уровень текста, степень его оригинальности и, если речь идет о произведении прошлого, степень влияния этого текста на творчество последующих авторов. Анализ психологически релевантных признаков близких категорий креативности и эвристичности показывает, что к таким признакам относятся оригинальность замысла и богатство символических ассоциаций, которыми оперирует индивид, а также скорость порождения новых идей и способность быстро переключаться с одной идеи на другую. По-видимому, первые два признака, результативные по своей сути, относятся к креативности как способности человека, воплощенной в том или ином произведении, а вторые два признака характеризуют эвристичность как интуитивный поиск нестандартного решения. Соответственно, показателем отсутствия творческого содержания в тексте может служить предсказуемость и ассоциативная бедность произведения. Примером такого произведения может быть процитированный или придуманный авторами романа «Двенадцать стульев» стишок некоего цензора Плаксина: «Скажи, дорогая мамаша, какой нынче праздник у нас? В парадном мундире папаша, не ходит брат Митенька в класс» (Ильф и Петров). Массовая культура в своих худших образцах производит огромное количество подобных вульгарных текстов.

Если одной из функций духовного общения является самопонимание, то замещением этого трудно достижимого состояния выступает имитация самопонимания, состоящая в демонстрации внутреннего единства воли, чувства и разума человека, якобы открытого для общения с другим. Общение ради самопонимания осуществляется в специально созданном для этой цели речевом жанре - в дневнике. Показателем деформации такого общения является дневник, предназначенный для прочтения посторонними. Характерной особенностью современной массовой культуры, многократно усиленной благодаря новейшим технологическим достижениям, стало тиражирование того, что должно быть предназначено только самому себе. Разумеется, и раньше появлялись публикации дневников и личных писем, и возникли художественные и документальные тексты исповедального характера, но с возникновением жанра «блог» в интернете имитация самопонимания приобрела новое качество.

Перед нами новый комбинированный тип общения - достаточно заглянуть в «Живой журнал». Блоггер пишет одновременно самому себе, своим близким друзьям и неопределенно широкому кругу незнакомых людей. Происходит расщепление сознания, поскольку каждый из этих адресатов обладает спецификой. Автор настоящего дневника не озабочен построением своего имиджа, хотя может это делать подсознательно. Письмо к другу предполагает контролируемое самораскрытие. Письмо к незнакомым людям приобретает особое качество - автор как будто повествует о себе, но в действительно рассказывает другим о роде человеческом. Приведу несколько взятых наугад фрагментов из блогов (ники не называю намеренно).

В детстве я мечтала быть палеонтологом (это была примерно шестая позиция в списке из нескольких десятков профессий, выше нее были только учитель-

ница, десантник, продавщица пирожков, милиционер и, кажется, еще что-то). Палеонтологи, как я считала, только и делают, что копаются в песке маленькими кисточками и ищут кости динозавров - вполне привлекательное занятие для ребенка, особенно в свободное от десантирования на голову врагу время, правда?

Мы видим доброго чуть ироничного наблюдателя, живущего в гармонии с собой и миром.

Человек так устроен, что ему регулярно надо кого-нибудь благодарить. Не ритуально, а по-настоящему. Даже самый отъявленный негодяй испытывает потребность не только слышать слова благодарности, но и произносить. Без ежедневного «спасибо» мы как без витаминов — маемся, страдаем и можем даже умереть. К счастью, меня вовремя научили говорить «спасибо» родным, близким и просто хорошим людям. Но как и любой нормальный человек, я часто забывал это делать в тех нередких случаях, когда причиненное мне добро было не столь очевидно. Возможно, кто-то из этих людей даже читает эту колонку. Пользуясь случаем, я попробую наверстать упущенное.

Этот текст представляет собой сплав исповеди и проповеди. Обратим внимание на благородный замысел автора и нескрываемую боязнь впасть в патетику.

С фэйсбучега:

Молодой отец в панике звонит педиатру:

- Доктор, что делать? Трёхлетняя дочка напилась зелёнки!

- Так, а как ребёнок сейчас выглядит, что делает?

- Что делает... Улыбается зелёными губами, высовывает зелёный язык сквозь зелёные зубы... Доктор, что мне делать?!

В трубке смех врача:

- Фотографируйте!

Блоггер приводит жизненный случай, о котором было рассказано в социальной сети <^асеЬоок». Этот анекдот в жанре черного юмора показывает конструируемый имидж автора дневника - насмешливый скептик. В соответствии с принятой традицией «по-албански» передана уменьшительно-ласкательная форма наименования сети.

Подведем основные итоги.

Лингвоэкологический подход к трем модусам языка - бытовому, институциональному и духовному - дает возможность установить угрозы языку в виде факторов, затрудняющих нормальное функционирование общения. Применительно к основным функциям бытовой коммуникации - оказанию воздействия, поддержанию эмоционального контакта и обеспечению симпрактического поведения - основными угрозами выступают инволюция языковых средств и неконтролируемая агрессивность. Основные функции институциональной коммуникации - ритуальное взаимодействие, организационная презентация и информирование - нарушаются при формализации общения, увеличении речевых штампов и форсированной демонстрации поддержки руководства со стороны подчиненных. Деформация духовного общения, основными функциями которого являются самовыражение, креативность и самопонимание, возникает в результате замещения этих функций их имитацией в виде плагиата и низкопробных копий, отличающихся предсказуемостью и отсутствием символических ассоциаций, а также путем замены самораскрытия конструированием имиджей. Если такая диагностика верна, то в качестве лечения должны выступить продуманная культурная политика, в том числе и язы-

ковая политика, препятствующая девербализации и языковой инволюции, а также

планомерное увеличение доли рационального компонента в массовой коммуникативной практике.

Литература

1. Гудков Д.Б., Скороходова Е.Ю. О русском языке и не только о нем. М.: Гнозис, 2010. 206 с.

2. Жельвис В.И. Поле брани: Сквернословие как социальная проблема в языках и культурах мира. М.: Ладомир, 2001. 349 с.

3. КарасикВ.И. Языковая кристаллизация смысла. М.: Гнозис, 2010. 351 с.

4. Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога / Пер. с нем. А.Б. Григорьева. М.: Прогресс-Традиция, 1998. 384 с.

5. КолесовВ.В. Русская речь. Вчера. Сегодня. Завтра. СПб.: Юна, 1998. 248 с.

6. Костомаров В.Г. Языковой вкус эпохи. Из наблюдений над речевой практикой масс-медиа. М.: Педагогика-Пресс, 1994. 248 с.

7. Кронгауз М.А. Русский язык на грани нервного срыва. 2-е изд. М.: Знак, 2009. 232 с.

8. ЛебонГ. Психология народов и масс. СПб.: Макет, 1995. 316 с.

9. Лотман Ю.М. О двух моделях коммуникации в системе культуры // Труды по знаковым системам. Вып. 6. Тарту, 1973. С. 227-243.

10. Пинкер С. Язык как инстинкт / Пер. с англ. М.: Едиториал УРСС, 2004. 456 с.

11. Шаховский В.И. Лингвистическая теория эмоций: Монография. М.: Гнозис, 2008. 416 с.

12. Эпштейн М.Н. Русский язык в свете творческой филологии разыскания // Знамя. 2006. №1.

13. Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol.1. Reason and the Rationalization of Society. L.: Heinemann, 1984. 465 p.