О времени, в котором мы живем

В 2008 г. вышла книга бывшего гражданина СССР, а ныне американского профессора социологии В. Э. Шляпентоха, о современной России как о феодальном обществе. Автор статьи обращает внимание на основные положения этой книги и дает свои ответы на важные вопросы современности. Действительно ли Россия -феодальное государство, и все ли в России является феодальным? Какие уклады доминируют в политической, хозяйственной и социальной жизни? Возможен ли отказ от феодальных практик? Есть ли будущее у России, и какую цену придется за него платить?

Ключевые слова: современная Россия, феодальное общество, модернизация, борьба за власть, архаика, постмодерн

О времени, в котором мы живем*

Д. А. ФОМИН,

кандидат экономических наук,

Институт экономики и организации промышленного

производства СО РАН,

Новосибирск

E-mail: fomin-nsk@yandex.ru

После модерна

Третий и последний компонент сегодняшней России по времени является постмодерном, а по сути, - так же, как и архаика, контрмодерном1. В обществе зрелого модерна закладывается основа общества постмодерна, экономическим базисом которого является постиндустриализм, основной движущей силой - экономика спроса, а господствующими в обществе отношениями - потребление. Переход к новой экономике в развитых странах произошел в «длинные шестидесятые». В СССР эту тенденцию заметили, но интерпретировали с идеологических, ненаучных позиций.

* Отклик на книгу: Шляпентох В. Э. Современная Россия как феодальное общество. Новый взгляд на постсоветскую эру / Пер. с англ. Ю. Гольдберга. - М.: Столица-принт, 2008. - 328 с. Окончание. Начало см.: ЭКО. - 2010. - № 1.

1 О том, что постмодерн несет в себе отрицание модерна, существует обширная литература. В России очень хорошие работы на эту тему написаны С. Е. Кургиняном, М. Калашниковым (В. А. Кучеренко), А. И. Фурсовым.

© ЭКО 2010 г.

ТОЧКА ЗРЕНИЯ 135

Часть советских идеологов объясняла неудержимую массовую тягу советских людей к материальным вещам «тлетворным влиянием Запада». Разумеется, это было не так: просто действовало аналоговое мышление. Развитие позднего СССР шло в том же направлении, что и Запада, только достижения последнего оказались более ранними и результативными. К тому же советский обыватель практически не имел контактов с иностранцами и не обладал объективной информацией о западном уровне жизни, чтобы предаваться различным соблазнам.

Другие идеологи объясняли это пережитками прошлого, для чего навешивали различные обличающие ярлыки (купеческие замашки, мещанство, декаданс и т. д.). Казалось, боролись с пережитками прошлого. Оказалось - с ростками будущего. Никаких идеалов массового потребления в прошлом не было и быть не могло - для этого просто не существовало материальной экономической базы. К тому же в позднем СССР осталось очень мало людей, которые хорошо помнили досоветскую жизнь. И вряд ли эти воспоминания были радостными по причине классовой принадлежности тех, кому удалось сохранить жизнь, а вместе с ней - и память.

Но советские идеологи оказались правы в том, что развитие потребительских настроений представляет серьезную опасность для государства. Они увидели ее, хотя не смогли оценить размер и правильно определить источник - ведь опасность происходила не из отечественной истории или зарубежной географии, а непосредственно из модернизационного СССР. Но осознали, что потребительство несовместимо с модернизацией и научно-техническим прогрессом. К тому же, вопреки представлениям идеалистов, не приводит к духовному и физическому обогащению человека, не повышает в итоге уровень производительных сил общества.

Отсутствие опоры на достижения общественной мысли и игнорирование результатов работ исследователей, не вписавшихся в патолого-академический мейнстрим2, сыграло

2 Мейнстрим (англ. mainstream - основное течение) - преобладающее направление в какой-либо области (научной, культурной, др.) для определённого отрезка времени.

роковую роль. Сформулировав принцип «каждому - по потребности» и провозгласив, что «высшая цель социалистического государства заключается в максимальном удовлетворении потребностей трудящихся на основе роста их благосостояния», идеология окончательно зашла в тупик. И завела в тупик государство, которое обслуживало. Выход из него стал возможен только через распад СССР и энтропию ценностей, определяющих его модернизационную суть.

То, что постсоветское общество повело себя как солдат-новобранец, оказавшийся у шведского стола, было закономерно предопределено последними советскими десятилетиями. С 1988 г. по 2008 г. совокупный фонд личного потребления товаров и услуг вырос не менее чем в 2-2,5 раза. По нашим с Г. И. Ханиным расчетам, объем розничного товарооборота увеличился в 2,1 раза, общественного питания - в 2 раза, потребление услуг высшей школы - в 2,6 раза, количество международных поездок - в 16-17 раз, объем жилищного строительства в докризисном 2007 г. практически достиг уровня 1990 г.3 Постсоветское общество с точки зрения потребления выгодно отличается от позднесоветского. И если бы не высокая дифференциация доходов, каждый житель России стал бы намного богаче.

Потребительские настроения власть уловила благодаря тому, что и сама оказалось в их плену. Дешевый популизм и обещания материального достатка стали самой важной частью внутренней государственной политики. С помощью пиара превратив доходы от экспорта сырья в государственную заботу о народе, власть сумела не то что бы заручиться поддержкой общества, а скорее - купить его нейтралитет и в таких условиях подавить практически все альтернативные политические силы.

Очень отчетливо изменения в потреблении проявляются в структуре экономики. В последние годы доля сферы услуг в формировании валовой добавленной стоимости составляла 55-60%. Лидером экономического роста была розничная торговля (ритейл). Так, в первом полугодии 2008 г. динамика

3 Фомин Д. А., Ханин Г. И. Конец воображаемого постсоветского благополучия //Свободная мысль. - 2009. - № 3, 4.

доходов компаний отрасли была наибольшей среди 400 крупнейших российских компаний4. В феодальном обществе доминирующей формой хозяйственной жизни является аграрная, в обществе модерна господствует индустрия, в постмодерне - сфера услуг. Сегодня в России доля сельского хозяйства в ВВП не превышает 8%, промышленности - 30%. На основе количественного расчета структуры экономики многие экономисты пришли к выводу, что в нашей стране наступила эпоха постиндустриализма, она приобщилась к сообществу развитых стран. Разумеется, основания определять Россию через постиндустриализм такие же, как и через феодализм. То есть никакие. Все гораздо сложнее.

Ярко выраженная потребительская направленность российского общества проявляется в ценностных личностных ори-ентациях, с помощью которых осуществляется иерархическое строительство сфер деятельности. Это мало чем отличается от тенденций развитых стран, в которых модернистские начала также стремительно умножаются на ноль. В рейтинге 50 знаменитостей 2008 г., составленном русскоязычной версией журнала «Forbes», больше всего мест занимают музыканты (21 чел.), затем идут спортсмены (20 чел.), телеведущие и шоумены (3), юмористы (2), деятели кино (2), по одному представителю от литературы и модельного бизнеса5. Кумирами являются не производители или изобретатели, а те, кто эффективно обслуживает процесс потребления, занимает собой массу образовавшегося свободного времени и наполняет хоть каким-то смыслом жизнь среднего обывателя.

Россия втянута и в другой постмодернистский проект -глобализацию. Эта относительно новая тенденция коренным образом отличается от натурализации производства времен феодализма и вынужденной модернизационной автаркии, защищающей экономические, военные и научно-технические интересы государства и тем самым обеспечивающей его доминирование в мировом сообществе. Участие России в мировом разделении труда на правах сырьевого придатка привело

4 Гришанкое Д., Кабалинский Д. Сигнал к повороту //Эксперт. - 2008. -№ 39. - С. 138.

5 Знаменитости-2008 /Forbes. - 2008. - Август. - С. 84.

к потере самодостаточности. У нас, даже по официальным заниженным статистическим данным, доля импортного продовольствия составляет около 45%, лекарств - 80-85%, одежды и обуви - 80%. Практически 100% бытовой техники и цифровых устройств привозится из-за границы. Не лучше обстоит дело и с инвестиционными товарами, где доля импорта в стоимостном выражении достигает 60%.

Стоит также заметить, что Россия здесь идет по тому же пути, что и Запад. С точки зрения глобализации не суть важно, что поставляется на мировой рынок, - высокие технологии или сырая нефть. Дело лишь в размере прибыли, а не в механизмах ее получения. Самое главное, чтобы вложенный капитал давал максимальную отдачу. Не важно и то, что глобализация убивает национальную экономику и обрекает постиндустриальное общество на бездействие и деградацию. Важно, чтобы правящая элита получала стабильно растущие доходы. Не важно, что существуют экономические, социальные и военные интересы государства - куда важнее интересы транснациональных корпораций, их менеджмента, частных армий и спецслужб.

Именно с этой точки зрения, с точки зрения постмодерна, следует рассматривать и поведение российского политического и экономического истеблишмента. В. Э. Шляпентох отмечает, что страсть богатых людей России к роскоши определяется двумя факторами - комплексом неполноценности по отношению к западным собратьям и снятием различных материальных и моральных ограничений со стороны общества на частную жизнь правящей элиты (С. 132). Я с ним согласен. Но вот только к феодализму это не имеет никакого отношения. Жизнь купцов и помещиков с ее дикими разгулами и запоями, известная из произведений русской литературы, и близко не напоминают практику современного олигархического поведения.

Здесь следует также сказать, что сегрегация общества и его элиты происходит по-разному. При феодализме она определяется сословностью, имеющей наследственный характер, и опирается на авторитет верховного сюзерена и церкви. В капиталистическом обществе раздел проходит по отношению

к средствам производства путем выделения имущего класса (собственников) и неимущего (наемных работников). В современном постмодернистском мире граница лежит в плоскости потребления и определяется через размер потребления и его престижность. В постмодернистском обществе в элиту не обязательно входят родовая знать или владельцы средств производства - в нее влючены люди, контролирующие все сколько-нибудь значимые общественные ресурсы. Как сказал один известный деятель, в России больше нет ни левых, ни правых, ни капиталистов, ни пролетариев, ни бар, ни холопов. Есть только виннеры и лузеры.

Более чем очевидно присутствие постмодерна в художественных, административных и интеллектуальных практиках сегодняшней России. Никого уже не шокируют авторы и режиссеры, которые в своих произведениях излагают несколько альтернативных версий происходящего, потом доказывают их несостоятельность, а в конце выводят мораль, согласно которой каждая версия имеет право на существование. Больше нет никакой правды и нет никакой истины. Есть лишь точка зрения и множество интерпретаций.

Не вызывают удивление политические лидеры, обещающие то удвоение ВВП, то тихую гавань мировым финансам, то отсутствие кризиса, то эффективный план борьбы с ним, то его успешное преодоление. Политиков обслуживает сообщество обществоведов - аналог Министерства Правды, в котором многочисленные безропотные и безликие Уинстоны Смиты вычеркивают из прошлого отслужившие идеологические конструкты и штампы и формируют новые идеологические химеры. Постмодернизм, господствующий в общественных науках, процветает в многочисленных форматах конъюнктурно-сти, сервильности.

Постмодернизм предоставляет широчайшие адаптационные возможности. По сути, это максимальная в человеческой истории форма конформизма, балансирующая на грани между потребностями общества и возможностями отдельного человека. Он избавляет людей от ответственности за сделанное, сказанное и написанное, прощает ошибки, промахи и неудачи. Этим постмодернизм принципиально отличается

от феодального и модернизационного общества. Уронившего рыцарское достоинство больше не вызовут на дуэль. Лгавший своим избирателям политик может выиграть следующие выборы. Уже не факт, что менеджера компании, получившей убытки, выведут из совета директоров и отправят в отставку. Министра, не выполнившего важное задание правительства, теперь не расстреляют, не посадят и, скорее всего, даже не снимут с работы.

Но не следует думать, что постмодернизм гуманен. За нарушение целостности и разрыв преемственности приходит тяжелая расплата. Если человек видит одно, говорит другое, думает третье, делает четвертое, а мечтает о пятом, он неизбежно станет скрытым алкоголиком, пациентом психиатрической клиники или клиентом фетиш-салонов, практикующих откровенные сексуальные извращения. Постмодернистское общество - это общество тяжело больных людей. Удастся ли Западу и России выскользнуть из удушающих объятий постмодерна и найти новую жизнеутверждающую философию -большой вопрос, положительный ответ на который пока никто не предложил.

«Рогатый заяц»

Трудности описания любого общества, отнесения его к тому или иному типу объективно объясняются наличием в нем разнородных, никак не сочетаемых элементов. Об этом профессор Шляпентох достаточно подробно написал в первых главах. Как выйти из этой сложности? Возможно несколько путей. Первый - выделение базисного элемента и тщательный анализ общества на основе этой методологии. Второй путь -признать существующее многообразие, всю «цветущую сложность», и на этой основе попытаться что-то понять.

Когда оправдан первый путь? Тогда и только тогда, когда общество достаточно однородно, элементы прошлого тихо отживают, а будущего - медленно набирают силу. Второй путь предпочтителен, когда несущие общественные конструкции эклектичны, вследствие ряда обстоятельств случайно собраны в одном месте и времени. Одно дело, например, королевские традиции Англии или масонские сообщества выпускников

престижных американских университетов, которые в свое время не остановили модернистские тенденции. И другое дело -сегодняшняя Россия, где феодальные устремления делают невозможной модернизацию.

В. Э. Шляпентох пошел по первому пути, никак не мотивируя свое предпочтение феодальной модели. Второй путь еще в 2002 г. предложил А. А. Зиновьев в известной статье «Рогатый заяц»6. Этот подход определяет постсоветскую Россию как социальный гибрид советизма, западнизма и национально-русского фундаментализма. При этом западнизм основывается на копировании внешних, формальных сторон западных демократий (институты президентства, парламентаризма, многопартийности и т. д.), а элементы дореволюционного национального фундаментализма (великодержавность, православие, обычаи и т. д.) не столько возрождаются, сколько изобретаются вновь в опошленном и карикатурном виде.

Однако недостаточно признать многообразие укладов или анализировать только один из них. Для комбинированных обществ вопрос заключается не только в том, какие это комбинации, но и в том, какая социальная организация в нем доминирует. Ведь рогатый заяц - это не заяц и не олень в чистом виде. И все-таки он - это заяц с рогами оленя, а не олень с туловищем зайца.

Какой из трех описанных выше укладов - модерн, архаика или постмодерн - является доминирующим на постсоветском пространстве? Модерн. И вот почему. Можно представить Россию без элитных клановых группировок и сословного деления. Совсем не обязательна сырьевая направленность ее экономики. Страна не перестанет существовать без мистики, шаманства и ведьмачества. Она вполне может отказаться и от постмодернистских ценностей, хотя этот отказ будет болезненным для очень многих. Россия может обойтись без массовых уикэндных шопингов, светской хроники, индустрии гла-мура и даже без московских гей-парадов. Но она просто немыслима без материального наследства эпохи советского модерна. Без фабрик и заводов, на которых работают люди. Без построенных в СССР домов и квартир, в которых живет

6 URL: http:// www.zinoviev.ru/ru/articles/zinoviev-rogsa.html

основная часть страны. Без советских электростанций, котельных, трубопроводов и дорог. Без ядерного оружия - последнего гаранта ее безопасности и независимости. Без технократов, ставших бледными тенями своих предшественников, чья быстро тающая квалификация позволяет хоть как-то поддерживать жалкие остатки советской индустрии.

Сегодняшняя Россия - это общество обрушенного модерна. Деградированная советская явь, выломанная из истории и современности силами архаики и постмодерна. Это вымо-роченный мир, траектория которого заканчивается в бездне, историческом небытие, а осознание пути и его безальтерна-тивности наполняет непроходящим кошмаром финишный остаток исторического путешествия.

Собственно говоря, на этом можно было бы успокоиться и поставить точку. Если бы не еще одно соображение, настолько важное, что вполне может конкурировать с соображением об обреченности России. Оно позволяет увидеть свет там, где он обязательно появится. Причем в самом скором времени.

Кризис: хронологическая трактовка

В упомянутой работе А. А. Зиновьева важен вывод. «Творцы постсоветизма игнорировали (нарушили) закон соответствия социальной организации человеческому материалу страны, ее историческому наследию, ее природным и геополитическим условиям... Кроме того, творцы постсоветизма нарушили закон однокачественности компонентов социальной организации, пытаясь соединить взаимоисключающие черты коммунистической власти, капиталистической экономики и феодальной идеологии, слепив на скорую руку социального монстра («рогатого зайца»), годного для музея социальных уродов, а не для жизни большого народа». Подобно тому как рогатый заяц не может существовать в дикой природе, так и сегодняшнее российское общество не может существовать в человеческой истории. И пусть никого не смущает, что длится заячья рогатость уже 20 лет. Два десятилетия - это очень много для человеческой жизни и всего лишь миг в истории народа. Постсоветское общество было обречено с самого

рождения. Его скорая гибель и сейчас не очевидна для многих. Но она неизбежна.

Черты обреченности легко разглядеть в экономике. Любое нежизнеспособное образование живет столь долго, насколько ему хватает доставшихся ресурсов. Постсоветское общество в качестве таких ресурсов использовало советский материальный базис и подготовленные кадры, а в последнее десятилетие - еще и благоприятную мировую конъюнктуру. По выполненным Г. И. Ханиным и мною расчетам, накопление основного капитала в структуре ВВП в постсоветский период в среднем находилось примерно на уровне 10%, что в 2,2-2,5 раза ниже уровня, обеспечивающего простое воспроизводство материального потенциала. В результате к 2007 г. страна потеряла почти 40% национального материального богатства по сравнению с 1987 г. Рост экономики, начавшийся с 1999 г., носил исключительно восстановительный характер и определялся лучшим использованием советского производственного аппарата. По нашим оценкам, в период с 1998 г. по 2007 г. производственные мощности не прирастали, но их ежегодный уровень загрузки повышался в среднем на 3 п. п.7

Не лучше ситуация с человеческими ресурсами. К 2012 г. Россия вплотную столкнется с гуманитарно-кадровой катастрофой, связанной с ротацией экономически активного поколения и уходом на пенсию специалистов, получивших качественное советское образование8. Высокий уровень потребления постсоветских лет обеспечивался исключительно за счет сокращения накоплений, низкого уровня инвестиций в человеческий и материальный капитал. Высокие поступления от продажи сырья также не определялись достижениями новой экономики и имели конъюнктурный, то есть преходящий характер.

7 Расчеты изложены в работах: Ханин Г. И., Фомин Д. А. 20-летие реформ в России: макроэкономические итоги // ЭКО. - 2008. - № 5. - С. 42-62; Ханин Г. И., Фомин Д. А. Потребление и накопление основного капитала в России: альтернативная оценка // Проблемы прогнозирования. - 2007. -№ 1. С. 26-49; Ханин Г. И., Фомин Д. А. Конец воображаемого постсоветского благополучия // Свободная мысль. - 2009. - № 3, 4.

8 Фомин Д. А. Высшая школа: поиск растраченного смысла //Свободная мысль. - 2008. - № 2. - С. 95-110; № 3. - С. 81-94.

Накопленные противоречия между постмодернистскими потребительскими устремлениями и деградированным модер-низационным экономическим базисом рано или поздно должны были проявиться. Начавшийся осенью 2008 г. кризис достаточно успешно преодолевает их через сокращение доходов, рост безработицы, массовое обнищание. Кризис неизбежно доведет примитивную экономику до такого же примитивного личного и общественного потребления. Если нечего производить, то нечего и потреблять. Если в стране нет модерна, то не может быть и никакого постмодерна.

Не менее отчетливо обреченность проявляется в надстроечных социальных отношениях. Увидеть ее можно в системе исторических временных координат, хотя многие даже талантливые исследователи запутались в них и потому утратили всякое понимание российской социальной реальности. С. Г. Кордонский в интервью журналу «Русская жизнь» объясняет, что в России нет коррупции, а есть сословное деление, и нет взяток, а есть сословная рента9. Такое объяснение исходит из времен феодализма, когда во многих странах, в том числе и в России, чиновники не получали жалованье, а зарабатывали деньги на рынке административных услуг. Чтобы воспроизвести этот рынок в современных условиях, нужно отменить законы, исключить из лексикона слова «коррупция» и «взятка», упразднить уголовную ответственность за эти преступления и разработать официальную таксу - кому и что положено.

Реально ли это? Разумеется, нет. Но тогда неужели не понятно, что несоответствие между формальными предписаниями и неформальной практикой государственных служащих является источником деморализации и деградации последних? Человек не может говорить одно, а делать другое без ущерба для собственной психики и дела, которое ему поручено.

И потому коррупционная практика поведения элитных властных группировок нелегитимна, она не может быть защищена никакими общественными и государственными институтами. Даже теми, которые эти группировки контролируют. Философский закон соответствия формы и содержания

9 Начальство и дикое поле //Русская жизнь. - 2009. - № 2-3. - С. 24-30.

никто не может отменить. Феодальная практика разрушает само государство и тем самым упраздняет его руководителей и многочисленную государственную обслугу. Апологетика казнокрадства, предпринятая Кордонским, отражает исключительно краткосрочные интересы российской клептократии, но никак не сочетается с интересами ни государства, ни общества. Массовое взяточничество несовместимо даже с интересами элиты как сословия, которое в принципе заинтересовано в сохранении стабильности своего положения.

Еще одно вопиющее противоречие российской действительности, порожденное практикой сочетания несочетаемых ценностей общества и его элиты, проявляется в реакции на неравенство доходов, в понимании сущности общественной жизни и в способах участия в политическом диалоге. «Зачем ходить на марши несогласных? - недоумевает С. Г. Кордон-ский. - Знай свое место и бери по чину. Положено и не положено - это очень важные слова, которые мы в быту отвыкли воспринимать. По чину и не по чину. Все время должна идти оценка - взял по чину и не по чину. Как, если помните, шахтеры и учителя мотивировали свои акции протеста: "Нам положено"»10. Ясно, что такие заявления сопутствуют только феодальным практикам сословных отношений и никак не рассчитаны на массовое общественное сознание, преломленное модерном.

Модерн - это высшая в истории проба сущности человека. Мучительный поиск его возможностей. Модерн - это все время повторяющаяся предельная грань, за которой следует либо надрыв и гибель, либо достижение недостижимого; ставится новый рекорд, совершается подвиг. Модерн - это бесконечный вызов, дерзкое преодоление терзающих человека с доисторических времен комплексов смертности, непонятос-ти, одиночества и заброшенности. Это амбициозные планы по изменению природы, перекройке географии, преодолению земного притяжения.

Эпоха модерна сформировала нового человека, по сравнению с которым человек из феодализма выглядел жалким, беспомощным и убогим существом. Люди, прошедшие школу

10 Начальство и дикое поле //Русская жизнь. - 2009. - № 2-3. - С. 24-30.

социализации эпохи модерна, никогда не могут быть вмонтированы в ткань феодального общества. Люди сегодняшней России, может быть, плохо помнят или вообще забыли советское меритократическое «От каждого по способности -каждому по труду». Но они не знают и не хотят знать жалкое феодально-христианское морализаторство «Смирись и довольствуйся».

Как, например, можно объяснить работникам «АвтоВАЗа» справедливость системы оплаты труда, при которой они получают 12 тыс. руб., а их менеджеры - 12 млн руб.? Почему одним положено пособие по безработице, а другим - миллиарды бонусов? И если это нельзя объяснить, то нужно либо менять идеологию, либо готовиться к самому худшему.

«Знай свое место» и «бери по чину» уместны только при феодализме, с вершинами его технических достижений в виде парусного фрегата, трехпольной системы севооборота и ветряной мельницы. Это годится в качестве воскресной проповеди в глухой провинции среди забитых набожных крестьян. Но это, слабо говоря, нелепо возле остановленного конвейера завода-автогиганта, среди десятков тысяч квалифицированных, доведенных до отчаяния людей.

Двадцать лет назад Россия вступила в опасный эксперимент с хроносом, который разорвал единый народ и единую страну на прошлое, настоящее и будущее. Этот эксперимент расколол государство и общество, народ и элиту, национальную экономику и глобальный рынок, а образованные расколом лакуны заполнил подозрениями, страхами и ненавистью.

Проблема сегодня заключается не в том, что в России существуют различные исторические общественные уклады, а в том, что ни один из них не обладает системными интегрирующими свойствами. «Ядерное православие», «суверенная демократия», «Верхняя Вольта с ядерным оружием» - все это из разряда оксюморонов. Равно как и «господа-чекисты». Это примерно то же самое, что жареный лед или, еще лучше, -живительная эвтаназия. Коротко говоря, просто немыслимо в длительной исторической перспективе иметь феодальное государство, разрушенную экономику эпохи модерна и постмодернистский уровень потребления.

Россия, которую мы сейчас видим, - это общество транзита. Возможно, транзита из длительной истории в небытие, от ярких подвигов - в обреченное царство распада. А возможно, и скандальное неожиданное возвращение в современность из архаично-постмодернистского тупика - на красный свет через две «сплошные» и под флажками. В любом случае, сегодняшняя Россия - это историческая химера, которую начавшийся кризис прикончит с фатальной неизбежностью. Но вопрос не в ней. Он в том, как бы с этой химерой не кончилась и сама Россия.

Сейчас очень много говорится о модернизации. Кто-то справедливо считает, что единственной ее альтернативой является не феодальное и постмодернистское российское общество, а медленная и мучительная гибель России. Но эти разговоры, так же как и 20 лет назад, не отличаются глубиной. Рассуждают о славном историческом прошлом, и о том, как много дала стране модернизация, но не задумываются о том, во что обошлись эти достижения.

Способно ли общество увидеть не внешнюю парадную историю Российского государства, а его реальную историческую механику? Разглядеть за великими достижениями и историческими победами опричников Ивана Грозного, гвардейцев Петра Великого, жандармов Александра Первого и «тройки» Иосифа Сталина? Понять напряжение и жертвенность модерна? Осмыслить дефицитарность гуманизма, человечности и милосердия, оставленных на обочине великих свершений? Достанет ли мужества принять новый 1937-й год? Найдется ли у нас лидер, способный увидеть в растерзанной стране контуры новой России и безжалостно по ним кроить социальную ткань общества, кровью и сталью отсекая метастазы коррупции, эгоизм элиты и частные интересы сословий?

Такое было уже не раз. Россия опять стоит перед извечным, ставшим банальным: эволюционируй или умри, модернизируйся или нас сомнут. В том, что модернизация получится, нет никакой уверенности. Нет ее ив том, что она провалится. Будущего нет ни у кого. За него предстоит сражаться, и в этом смысле оно еще не наступило. И потому не все еще потеряно. И жива вера. Значит, есть надежда.