О. А. Шмеман о России (фрагменты дневниковых записей. Комментарии Ю. С. Пивоварова)

наследникам -

О. АЛЕКСАНДР ШМЕМАН О РОССИИ

Но реял над нами Какой-то особенный свет, Какое-то легкое пламя, Которому имени нет.

Г. Адамович

Здесь собраны некоторые записи о. А. Шмемана из его «Дневников»1. Они все посвящены русской теме. Мною предпринимается рискованная попытка вырвать эти записки из контекста. Тем самым, разумеется, существенно обедняется их содержание. Однако есть, на мой взгляд, смысл выделить их и прокомментировать. Настолько для нас важна мысль о. Александра.

Он одно из лучших порождений той России, о которой писал В.В. Набоков в своей маленькой статье 1927 г. (см. настоящее издание). Эта, набоковско-шмемановская, Россия (и здесь не важно, что о. Александр очень сложно и во многом неодобрительно относился к великому писателю) строилась несколько столетий. И когда здание было в целом готово, русский народ с безразличной ненавистью начал его рушить. Эта Россия спаслась в эмиграции. Не в институтах и процедурах, а в людях. Она показала каким может быть русский человек. То, что не удалось реализовать в социальном измерении, свершилось в личностном. Скажу больше: набоковско-шмемановский мир явился не только продолжением, но и шагом вперед даже в сравнении с пушкинско-блоковским. Главное здесь, что эти русские осуществились и как все набирающая силу пушкинско-блоковская (толстовская, достоевская, чеховская и пр.) традиция и как «граждане мира». И уже не в пророческо-экзальтированном видении Федора Михайловича (его речь 1880 г.), а в натуральном, практическом.

Поразительно, как это глубоко и ностальгически почувствовал Василий Аксенов в своем «Острове Крым» (популярном, но недооцененном).

1 См.: Шмеман А., прот. Дневники: 1973-1983 / Сост., подгот. текста У.С. Шмеман. Н.А. Струве, Е.Ю. Дорман; Предисл. С.А. Шмемана; Примеч. Е.Ю. Дормана. - 2-е изд., испр. - М.: Русский путь, 2007. - 720 с.

При этом замечу: реальная история оказалась хитрее вымысла тонкого художника. Они не зацепились за «Крым», они построили его в себе, разнесли по свету... Г.В. Федотов, один из ярчайших представителей этой России, говорил (в эмиграции) о беспочвенности русской интеллигенции. И у нас (в ПОСТ-СССР) любят повторять его слова (вырвав из федотов-ского контекста, камнем в морду очкарику). Так вот, они (набоковы, шме-маны, вишняки, струве и т.д.) в изгнании обрели самую прочную почву -русскую культуру как неотъемлемую часть мировой, русский исторический опыт как уникальный опыт. За ними не стояли империи, самодержавии, экономики и пр. Лишь «реял. какой-то особенный свет».

Может показаться (кому-то? многим?), что эти утверждения тривиальны. Кто же возьмется оспаривать очевидные, особенно интеллектуальные и эстетические, достижения русской эмиграции?! - Да я не об этом. Даже гениальная Марина Цветаева уговаривала (в стихах) своего сына ехать в СССР, в мир будущего, в страну какого-то неведомого, но очень интригующе-зовущего, небывалого строя и настроя, в «на-Марс-страну». Параллельно с ней, до нее и после тьмы и тьмы мыслителей, мечтателей, литераторов, ученых и пр. видели в СССР какую-то новую цивилизацию, грандиозный эксперимент социального футуризма. Даже противники Совдепии (не все, конечно) не отказывали ей в общественном новаторстве.

А оказалось все совсем не так. «Россия в изгнании» (З.Н. Гиппиус об эмиграции) дает нам пример русского современного человека. Русского и современного. И человека. Свободного. Всемирного. И снова - русского. СССР же «вдруг» оказался нереформируемым, запутался в «антагонистических» противоречиях, сгнил, раскрошился. И как смешны эти «крепка броня.», «нынешнее поколение советских людей.» и т.п. Оказалось: все, что ни делал этот СССР, некачественно. Здания, дороги, промышленность, сельское хозяйство и самое главное - человек. Советский человек (по себе знаю).

Вот почему так важны свидетельства других русских. Как они все это видят? В каком контексте ими рассматриваются русские дела? Какой язык для понимания они выработали?

И еще одно предварительное замечание. В своих «Дневниках» о. Александр много места уделяет А.И. Солженицыну, грандиозной личности, великому художнику. Он в постоянном мысленном диалоге (и споре) с Александром Исаевичем. Но и многое видит в России через судьбу и творчество своего современника и друга. Вообще тема «О. А. Шмеман и А.И. Солженицын» крайне важна для понимания русских путей в ХХ в. Но в этой публикации-комментарии она, конечно, не центральная, хотя .

Ю.С. Пивоваров

3 июня 1977 г., понедельник о. Александр Шмеман

... Письмо вчера от Солженицына: «... душевно хочу, чтобы в это лето Вы сумели бы найти время и для исследований по русской истории. Просто болен я от тех представлений и книг о нашей истории (еще новинка: Walter Sablinsky. The Road to Bloody Sunday. Princeton University Press1), какие формируют западное мировоззрение. А опровергать некому: велика русская эмиграция, а сил не видно...».

Тянет написать ему о том, что мне представляется ключевым:

1) О происхождении и значении этого отрицательного, западного русского мифа. О вине в возникновении этого мифа самих русских, вине хотя бы частичной. Наша историография сама «мифотворческая». История каждого народа - трагична. Нужно поэтому прежде всего эту трагедию, так сказать, «сформулировать». Наш трагизм в постоянной и чрезмерной поляризации, приводящей к манихейству. Словно у русских нет общего прошлого, общей судьбы, по отношению к которой нужна прежде всего правдивость, решимость посмотреть правде в глаза. У всех других народов их прошлое, так сказать, «отсеялось», стало «контекстом» размышления и оценок. У нас - нет. Все спорно, все предмет страстных разногласий.

2) О смысле неудержимого левого крена в мире, и это - несмотря на «ГУЛаги», на очевидный и кровавый крах левого эксперимента буквально повсюду. Причина: у «правого» нет мечты, он - пессимизм, недоверие, страсть к status quo, а на деле - логика власти и наживы.

3 июня 2010 г., четверг Юрий Пивоваров

Да, у русских нет «общего прошлого, общей судьбы». И поляризация, и манихейство (о чем любил и умел писать покойный А. С. Ахиезер) - не «случайны», конечно. Причина в расколе на две цивилизации, две культуры, два «враждебных склада жизни» (В. О. Ключевский) - результат петровской революции. И по сей день этот раскол не преодолен (раньше я ошибочно полагал его «давно прошедшим временем»). Две России по-прежнему стоят (правда, может сегодня уже и лежат) друг против друга. Россия современная (Modernity) и Россия «XVI века». В действительности все сложнее и перепутанее, но теоретически, научно - это так. В «рамках» каждой из этих двух Россий тоже непросто, многосложно, различно. Однако не антагонистически с «точки зрения» истории, большого исторического времени.

1 Уолтер Саблинский. «Путь к Кровавому Воскресению». Издательство Принстон-ского университета (англ.).

Короче: этот, более чем на три века, раскол и есть то, что блокирует возникновение «общего прошлого, общей судьбы». Тем не менее наша задача встать над этим расколом и дать понимание русского пути, не провалившись в пространство между Россиями, а вобрать их в себя. И на выходе сказать о России двух Россий точно и непредвзято ни в какую сторону.

Далее. Прошлое, как у других народов, у нас не «отсеялось». Не ушло, оно с нами, оно - мы. Здесь время течет по-другому. Причина все та же: гражданская война двух Россий. Именно она блокирует возможность выработки общесоциального консенсуса по отношению к прошлому.

Не думаю, что ГУЛАГ - это «левый крен», «левый эксперимент». Большевизм начинался как леворадикальное движение. Но довольно быстро обернулся не левым или правым (или лево-правым), а погромно-мордобойным, насильнически-упрощающим и наивно-утопическим режимом\ Вообще большевизм мог быть (и был) в каждый момент чем угодно -гуманизмом, оптимизмом, коллективизмом и т. д. Но это - маски, «элементы», «прикиды», суть - насилие над человеком. И, конечно, он нанес ущерб мировому левому проекту. Но явление социал-демократии, социал-реформизма спасло левое дело. Вслед за Ральфом Дарендорфом скажу: социал-демократия - лучшее, что было в ХХ веке (пусть одно из лучшего; кстати, Дарендорф - либерал, а не социалист). - Да и правое не столь однозначно и уныло «отрицательно», как полагал о. Александр. У христианской демократии, консерваторов свои большие заслуги перед нашей эпохой.

Мое расхождение с А. Шмеманом объясняется во многом тем, что я западное, левое и правое, сужу со стороны (советско-русского опыта; сколько бы я ни «занимался этим самым Западом и ни живал на нем в последние два с лишним десятилетия), а он советско-русское тоже со стороны (эмигрантско-западного опыта; сколько бы ни входил в понимание этого самого советского-русского и ни был русским, каким «мы его увидели через двести лет»; помните, что хотел сказать этим Николай Васильевич Г. ?). Здесь «поправлю» С.А. Есенина: конечно, «лицом к лицу лица не увидать», но все это значительно эффективнее, чем если «лица» вообще «не видать». Вот так о. Александр не «видел» советского, а я - западного.

1 Как хорошо о себе сказал Владимир Буковский: я не из правого и не из левого лагеря, я из концлагеря.

6 июня 1977 г., четверг о. Александр Шмеман

.«Обреченность» империи в 1914 году (тема, общая Ульянову1 и Солженицыну) - откуда, почему она? Надо ли, для истолкования ее, вводить нечто «таинственное» или достаточно фактов? Весь комплекс Государя (личная слабость, императрица, Распутин) - решающий ли это фактор? Если бы, скажем, вместо Николая II был царь типа Александра III, можно ли бы было избежать «обреченности»? Солженицын, думается мне, прав, видя корень этой обреченность в неизмеримо более глубоких «узлах» (хотя толкует он их - например, в том, что касается XVII века, - по-моему, неправильно). Обреченность, прежде всего, - во внутреннем распаде России, в том, что in the moment of truth2, которым стал «проклятый» 14-й год, была не одна, а много Россий, и монархия их уже не соединяла, не претворяла в «единство». От любого толчка Россия неизбежно должна была распасться, и ее «единство» сейчас - только голой, тоталитарной властью, не случайно, а закономерно.

К началу ХХ века Россия, как это ни звучит риторически, потеряла душу: вот причина ее обреченности. И потому смерть вошла в нее. И единственный вопрос: может ли душа эта «возродиться»? Единственный замысел, единственный и по свой страстности, - Солженицына, как раз такое «возрождение души». Отсюда два следующих вопроса: возможно ли это вообще, по существу? Способен ли он на это? Ответ на оба вопроса -сомнителен, для меня во всяком случае.

6 июня 2010 г., воскресенье Юрий Пивоваров

А вот здесь о.А. Шмеман, А.И. Солженицын, Н.И. Ульянов и подавляющее большинство тех, кто писал об этом, - ошибаются. Россия в 1917 г. погибла не на «закате», а на подъеме. Она мощно шла вперед, решая старые, накопившиеся вопросы, и творя одновременно себя будущую, настающую (при этом, естественно, порождая новые для себя проблемы, которые также «болели»). Это лучший период русской истории. Живой, динамичный, отважный, равновесно-щадящий и пр., пр., пр.

Непонимание всего этого, неисчислимые клише «слабый, безвольный Николай» - какая-то роковая ошибка русского самосознания. Психологическую основу этих господствующих заблуждений я понимаю. Этакая историческая обида - «они тогда все проиграли и нашу жизнь тоже...» и т.п. Здесь все ясно. Однако это не отменяет ложности подобных оценок.

1 Ульянов Н.И. (1905-1985) - русский историк, эмигрант, автор известной книги «Происхождение украинского сепаратизма».

2 В момент истины (англ.).

Пока мы не уразумеем, что революции, разломы, падения случаются далеко не всегда в моменты худшие, проигрышные, развальные, но, напротив, - в благословенные, расцветные, поисковые, будем неправильно оценивать прошлое и настоящее, предполагать будущее. Революции -«штуки» сложные, таинственные, исторически длительные; когда они «выстрелят», неисповедимо. Тем не менее замечу: и в Англии, и во Франции, и у нас - в лучшие и сытые (в России, несмотря на войну) времена.

Когда о. Александр говорит о «внутреннем распаде», о «множестве Россий», надобно понять: наше отечество усложнялось, плюрализирова-лось, превращаясь постепенно в сложнодифференцированное общество. И роль монархии, разумеется, менялась. Она объективно, сознательно и творчески освобождалась от функции «соединять», «претворять в единство». Монархия искала и обретала новые роли, новое место в общерусской диспозиции. Уже не «моносубъектное». Не строгого дядьки в кадетском корпусе, не грубого полицейского вахмистра, не городничего. Но -особой политической силы, модератора, координатора и наряду с этим хранителя традиций. И традиционно инициатора новаций...

Что касается «тоталитарной власти», «голой... власти», которая обеспечивала «единство» России, то это следствие тотальной гражданской войны, в которую впала родина. Но это уже другой разговор, разговор о другом.

Россия не «потеряла душу» к началу ХХ века, она обретала новую, ее душа росла. И вообще: что значит - Россия «потеряла душу»? И это «причина ее обреченности»? - На вопрос вопросом: что такое «душа» России? Православное христианство? Но ведь никакого «особенного» его заката в начале века не было. А вот наличное православие находилось явно не в «лучшей форме». Однако это не тема «души». Или, по А. Шмеману, внешние и внутренние нестроения в православии суть «потеря души»? Так они «всегда» были и как раз сто лет назад над ними начиналась работа. Или «душа» - монархия? - Мой ответ см. выше.

Не было и никакой обреченности. Также см. выше. - В подтверждение этого и в память о Белле Ахатовне Ахмадулиной (твердое третье место в русской женской поэзии ХХ столетия; с него она подвинула изумительную Марию Петровых - «ты, Мария, гибнущим подмога»; среди современников тоже третья - после Бродского и Высоцкого) напомню гениальное стихотворение об Анне Ахматовой в 1912 г. - «Снимок». Там есть такое: «Как на земле свежо и рано». Лучше о прологе века не скажешь. Какая обреченность?! Какая потеря души?! Свежо и рано...

8 ноября 1977 г., вторник о. Александр Шмеман

. Годовщина Октября - шестьдесят лет! В «Русской мысли» - собрания «верности» и «непримиримости». Еще десять-пятнадцать лет, и «первой эмиграции» не останется. Не будет в «Хронике» оповещений о собраниях «гвардейской конницы» и «союза дворян». Останется и там, и за рубежом - только советская Россия, совсем другая прежде всего по своей тональности. Думаю об этом, и почему-то начинает звучать строчка из адамовического «Когда мы в Россию вернемся» - «.как будто Коль Славен играют в каком-то приморском саду.». Однако возвращаться будет некому и некуда. России эмигрантской - совсем особенной, той, что увидел Ходасевич в своих «Соррентинских фотографиях», - уже не будет. Поймет ли всю ее важность, единственность, незаменимость - для русской памяти - Россия советская? Не знаю. А, может быть, появятся «там» -«специалисты по эмиграции», «эмигрантоведы» с научными журналами и примечаниями. Возникнет, может быть, даже своего рода «культ» эмиграции, мода на нее. Но как поймут и разгадают они этот опыт: французская деревня и русский кадетский корпус; перспектива парижских бульваров как «фон» «Коль Славен» и «приморского сада.»? И т.д. Почему у меня чувство, что их мы понимаем, и даже очень хорошо, а они нас - никак? Может быть, потому, что эмиграция была прошлым в настоящем, и даже в нас, эмигрантских детях, на настоящее смотрела из живого прошлого, тогда как у них только настоящее, ибо никакого «прошлого», кроме этих пустых - хотя и кровавых и страшных - шестидесяти лет, нет.

8 ноября 2010 г., понедельник Юрий Пивоваров

О. Александр как в воду глядел: появились здесь «специалисты по эмиграции». Оказалось выгодное дело. В Париже прогуляться, прокомментировать что-нибудь «красивое», себя к тем (незаметно так) подтянуть. Если честно: то, как и многое у нас, почти все - мародерство. В смысле: поле битвы после победы принадлежит мародерам.

Автор дневника очень тонко чувствует «энтелехию» эмиграции. Ее красоту, эстетику, ее правду и обреченность. Хотя, думаю, ошибается относительно «прошлого в настоящем». Скорее, эмиграция была будущим в настоящем. Будущим той России, которой она обещала стать в начале столетия (опять же на ум идет ахмадулинский «Снимок»). Я уже говорил об этом. Но не грех и повторить.

А вот советскую Русь в данном случае о. Александр не понимает. Да, годы были «кровавые», «страшные», «по-своему» пустые». От «прошлого» отказывались. Все так. - И не так. «Жизни бедной на взгляд, но великой под знаком понесенных утрат». Здесь была величайшая в истории

человечества поэзия, великая музыка, поразительная проза, ни с чем не сравнимое горение душ «русских мальчиков» (Ф.М. Достоевский), Отечественная война, инакомыслие и правозащитники. Нет, вновь клише, вновь поверхностно. - «Сквозь прошлого перепитии, сквозь годы войн и нищеты я молча узнавал России неповторимые черты». Если выстроить список великих русских людей, живших под Советами, голова закружится. И об этом надобно помнить.

10 ноября 1977 г., четверг о. Александр Шмеман

Завтрак... в ресторане Объединенных Наций. Разношерстная толпа делегатов, но все они как бы исполняют обряд и все - часть этого обряда: и огромные, как храмы, залы, залитые солнцем, и их манера прохаживаться друг с другом, вежливо беседуя, и их разодетость. И я подумал, что, какова бы ни была слабость, «дутость» Объединенных Наций, все это только и полезно, и нужно, и оправдано как именно обряд. Ибо обряд, нами совершаемый, нас в известном смысле определяет, к нам обращен. Обряд воплощает мечту, видение, идеал, все то, чего в «эмиграции», может быть, и нельзя воплотить полностью, он подобен словам, о которых сказано, что «от них оправдаешься и ими осудишься...»1. Мир без обряда -только игра голой силы.

У входа, на припеке, стояло четверо советчиков - не дипломатов, а, по-видимому, каких-то «нянек», держиморд, агентов. Не знаю. Но, глядя на них, мне стало страшно: страшные скуластые лица, наглые и одновременно мертвые глаза. Система, выращивающая таких «антропоидов», -дьявольская.

И «L'Express», и «Le Nouvel Observateur» этой недели посвящены шестидесятилетию Октября. И конечно, самое поразительное в этой жуткой истории - это то, как долго мир, вопреки всему, страстно и восторженно верил в нее. Я думаю, во всей истории мира не было ничего одновременно более трагического и более смешного, чем эта вера, это решение верить, это напряженное самоослепление. Тут доказательство тому, однако, что в мире сильна и «эффективна» только мечта. И если умирает в человеке мечта Божья, он бросается в мечту дьявольскую. Но поэтому и бороться с дьявольской мечтой, дьявольским обманом можно только мечтой Божьей, возвратом к ней, но именно она-то и выветрилась, обессолилась в историческом христианстве, обратилась в благочестие, быт, испуганное любопытство к «загробной жизни» и т.д. Вырождающийся коммунизм все

1 См.: Мф. 12:37.

же продолжает твердить о революции, о «changer de vie»1. Христианство же предало даже свой «язык», свою сущность как благовестие - приблизилось Царство Божие, ищите прежде всего Царства Божия... Все это банально, устаешь повторять, и, однако, тут, только тут, только в этой измене эсхатологии - причина исторического развала христианства. Мировой пожар, раздутый скучнейшим коммунизмом («массы» и т.д.), - какой это, в сущности, страшный суд над христианством.

10 ноября 2010 г., среда Юрий Пивоваров

Ни прибавить, ни убавить! Описание «советчиков» - точнее ни скажешь! - В последние годы я много говорил об «антропологической (антропной) катастрофе», случившейся в России в ХХ в. И делал упор на убитых, замученных, умерших от голода, на вымывание лучших, дельных, творческих и т.п. А вот о. Александр об «антропоидах». Да, это еще более страшное и «необратимое». Раса «антропоидов» («Советский народ -новая историческая общность», - прочавкал Брежнев) - новое и в русской, и в мировой истории. Это главная удача и победа большевиков-коммунистов.

... Октябрю - шестьдесят лет. А. Шмеман поражается тому, как долго и глубоко обольщался мир явлением советского большевизма. Наверное, не мне судить. А вот Россией, Россией - вообще, Россией - самой по себе никогда не обольщался. Более того, если Франция есть «возлюбленная дочь» римско-католической церкви, то Россия - нелюбимое дитя христианского мира. Знаю, скажут: да нет, все это русская больная психика, подростковые комплексы неполноценности и т.п. - Если бы! Это-то можно изжить, преодолеть. Нас в мире не любят. Точка. Нас не любят как таковых, а не из-за большевистского зла; им-то и восхищались (другие - боялись и потому «уважали»). - Почему? За что? - За многое, конечно (что справедливо). Но главное - другие и притом слишком близко. Опасно-большие, варварски-чужие, вечно «больные». И никак не хотят (не могут) цивилизоваться. Россия - холод, лед, люди-звери, «азиатский» царизм, «неправильная» церковь («эти попы»), погромы, водка, нечеловеческие размеры (пропадешь в этой нескончаемой студеной пустыне) и пр.

- Что ж, коль мы такими видимся или представляемся, ничего не поделаешь. Надо, разумеется, и самим улучшаться, и пытаться этот «миф» разрушить. ...Но, думаю, шансов изменить отношение у нас мало. Очень уж «миф» этот устойчив. Из своего личного опыта знаю: западного человека не «пробить». Он органически с русскими высокомерен, «учи-телен» и недоверчив.

1 «Перемене жизни» (фр.).

А вот уравнение А. Шмемана - чем больше свои позиции в мире и самое себя теряет христианство, тем сильнее и опаснее становится коммунизм - абсолютно верное. Добавлю к коммунизму - национал-социализм, фашизм, разные псевдорелигиозные фундаментализмы (что еще?, увы, есть, есть, могут быть), а к христианству - либерализм, консерватизм, социал-реформизм.

18 ноября 1977 г., пятница о. Александр Шмеман

Получил сегодня 122-й номер «Вестника»1: «умеренный» выпад против меня Солженицына - о том, почему мой ответ на его «Письмо из Америки»2 его «не удовлетворил» и «огорчил». Не удовлетворил потому, что-де не объяснил автокефалию, огорчил потому, что был не ответом ему, а новым выпадом против старообрядцев. Читая это, не знаешь, что и думать. Ведь он же никакого объяснения автокефалии не просил, а презрительно, с кондачка и поверхностно ее отвергал: что же тут объяснять. Что же касается старообрядчества, то опять-таки не я, а он поднял эту тему, причем безоговорочно оправдывая старообрядцев и оплевывая «никониан»... Самое грустное то, что этот выпад меня даже не огорчил.

В том же письме - протесты против «клеветы» на Россию (цитаты из Мишле, Безансона, Леонтьева и т.д.). Что же это за жалкое национальное сознание, которое не может вынести ни слова критики. Толстой ругал и высмеивал французов и немцев, Достоевский тоже, у Тургенева где-то народ «хранцуза топит». Нет меры нашему бахвальству, самовлюбленности, самоумилению, но достаточно одного слова критики - и начинается священное гневное исступление.

18 ноября 2010 г., четверг Юрий Пивоваров

Прав, конечно, о. Александр. Мы подвержены и самовлюбленности, и обидам на иностранных критиков. А сами костерим чужеземцев, презираем. Но это, с одной стороны. А с другой - заискиваем, самоуничижаемся, страстно желаем понравиться. Главное же: чтоб за своих приняли (или хотя бы за похожих на своих). И здесь, как говорится, не пожалеем ни мать, ни отца.

1 «Вестник русского христианского движения» (до 1974 г. - «Вестник студенческого христианского движения») - религиозный, философский и литературный журнал русской эмиграции, издается с 1925 г. в Париже.

2 Эта работа А.И. Солженицына была опубликована в «Вестнике русского христианского движения» в 1975 г. (№ 116).

Однако все это хорошо известно. Но поскольку о. Александр этим не болел и находился «там», ему были видны прежде всего эти наши «самоумиления» и невосприятие критики. - Меня же «отсюда» - скажу еще раз, выше (предшествующий комментарий) касался этой темы, однако она крайне важна, - поражает отношение Запада к нам (повторю: полностью согласен с наблюдениями о. Александра). Прочел бы, скажем, он, поживи еще до конца века, что напишет о нас великолепный (без иронии) Ален Безансон. А этот снисходительный, поучающий (у многих-многих) тон! Отношение к русской истории как к истории болезни запущенного, безнадежного пациента. Разумеется, я не обо всех. Более того, кто больше всех любит, понимает, глубже изучает, того и там, и здесь ненавидят и оскорбляют (печальный пример: репутация блистательного, неподражаемого Ричарда Пайпса).

Да, западный ум сделал для познания России невероятно много. Кланяюсь им за это. Учусь у них. Читаю десятилетиями. - Но принять «сверху вниз», «учитель-ученик», «здоровый-больной» никогда не смогу.

21 ноября 1977 г., понедельник Александр Шмеман

Введение во Храм

.Вчера, в воскресенье, служил с новым митрополитом в соборе. Потом в подвале - «пельмени Детского общества», погружение на час в русскую эмиграцию, в ее единственный в своем роде дух и стиль. Смесь ностальгии, умиления, удивления и жалости.

Только что получил два номера «Русской мысли»1. И, как всегда, смешанное чувство. Ибо нигде с такой ясностью, как в эмигрантских изданиях, не вскрывается двусмысленность и, больше того, поверхностность «борьбы». Все объединены на «против» и, конечно, на «правозащитном» принципе. Но достаточно одного шага дальше - и начинается полная разноголосица, и при этом страстная, нетерпимая, узкая. И снова «more of the same»2: «правые», «левые» и т.д. Ни общей оценки прошлого, ни сколько-нибудь общего взгляда на будущее. Спокойны и слепо самоуверенны только «доживающие» - и уже без всякой связи с историей - РОВС3, «белые воины», «донская конница», «гвардейское объединение» и т.д. Им, в каком-то смысле, «тепло на свете». «Кружатся в вальсе загробном на

1 «Русская мысль» - еженедельная эмигрантская газета, издается с 1947 г. в Париже.

2 «Опять то же самое» (англ.).

3 РОВС - Русский Общевоинский союз, создан в 1924 г. для объединения в эмиграции участников Белого движения. Их потомки и единомышленники составляют нынешний РОВС.

эмигрантском балу». А все остальные - безнадежно разделены и окапываются друг против друга и друг друга боятся.

21 ноября 2010 г., вторник Юрий Пивоваров

«Эмоции» о. Александра понятны. Закат эмиграции, ее умирание (по вполне естественным причинам, впрочем...). И кажется ни к чему совершенно определенному и «великому» не пришли. То есть результаты «не очень». - Ну, а чего в этом смысле можно было ожидать? «Поверхностность» в «за» и «против», «разноголосица», взаимная «нетерпимость», «узость» - все это присуще любой относительно массовой человеческой общности. И русская послереволюционная эмиграция здесь, конечно, не исключение. Даже при том, что ее «качественный состав» по всем меркам был высок. - Но для нас это, в целом «негативное», восприятие эмиграции, даже на этапе ее «Untergang», контрпродуктивно, да и морально-интеллектуальных прав не имеем как-то ее порицать. Нам необходимо освоить достижения этих свободных русских, этих европейских русских (по Версилову (псевдоним Федора Михайловича): чем больше европеец, тем больше русский; т.е. через овладение европейским становишься русским; безусловно, - это гордыня и «преувеличение» русского, но лучше уж так, чем «Запад гниет.»).

9 декабря 1977 г., пятница о. Александр Шмеман

Лекция вчера в Украинском институте Гарвардского университета. Своего рода поездка Садата в Израиль. Довольно напряженная атмосфера. Говорил об «иерархии ценностей». Боюсь, однако, что говорил людям, свою иерархию ценностей выбравшим, и выбравшим, так сказать, с надрывом. Солженицын обижен за Россию, эти обижены за Украину и т.д. Но обида плохой советчик, еще худший, чем страх. И все же чувство, что, может быть, что-то сдвинулось. Прием у Шевченко, ужин в Faculty Club были вполне дружественными. Лишний раз убедился в абсолютной правоте слов: «Познаете Истину и Истина освободит вас.»1. Более пожилые -проф. Пристак - просто милые люди. Молодые, как Зимин или Маргоги, -труднее, ибо упиваются, кроме всего прочего, своим «американским статусом», - Украинский институт в Гарварде! Ах, если бы русские, так любящие говорить о величии России, знали или даже просто подозревали, в чем состоит подлинное величие! И грусть, даже трагизм всего этого - что «решение» так близко, так действительно рядом! И оно - как раз в «иерар-

1 Ин. 8:32.

хии ценностей»: в суматохе, в спорах, во всем этом мизерном research1 и страстном самопревозношении - взглянуть, просто взглянуть на Христа. Но нет. Это невозможно. И вот мир наполняют злые православные, преисполненные гнева, страха, обиды, «узости и тесности». Греки, карловча-не, украинцы.

9 декабря 2010 г., четверг Юрий Пивоваров

Совершено изумительное наблюдение о. Александра. И во всем точное. Даже сравнение с Садатом. Если бы он мог знать, как в будущем сложатся судьбы России и Украины, их взаимоотношения. Да, мы еще сами до конца не поняли трагизма разрыва, его негативных последствий, прежде всего для нас, русских. - Теперь наша история точно изменится (уже меняется). Поход московитов в Малороссию, создание Новороссии, выход к Черному морю (а плюс к этому Белая Русь и балтийские земли и море) - все закончилось неудачей. Мы потеряли наиболее ценные, культурные, «европейские» земли. Мы потеряли сложность (временами она цвела), историю, необходимую возможность неодинаковых вариантов развития в одной семье, под одной крышей. Мы потеряли малороссийскую поэзию жизни, лучшие города, все еще живое село... Для меня Россия без Украины (и Белоруссии, и балтийских земель) непредставима. Одно ясно -мы станем грубее, скучнее, примитивнее. Провинциальнее.

Что будет с ними? Они на разных скоростях и с разной степенью интенсивности уйдут на Запад, вольются в него. Процесс этот будет сложным, противоречивым, не всегда приятным. Но к нам они не вернутся. Мы им сущностно (речь идет об их сути) не нужны. Они, конечно, обречены на соседство и некоторую зависимость. Однако никакого «сердечного согласия», «ничего личного». Питать надежду на иное было бы опасным (для русских) заблуждением, еще одной исторической иллюзией. -Правда, уход на Запад это и предотвращение югославского сценария. И надежда на то, что мир все-таки не позволит довести ситуацию до смертоубийства.

Что касается иерархии ценностей, к которой вызывает о. Александр, кто бы спорил. А в реальной жизни никогда и почти ни у кого не получается.

1 Исследовании (англ.).

31 октября 1978 г., вторник о. Александр Шмеман

Поездка в прошлый четверг (26-го) к Солженицыну в Вермонт. Три часа разговора, очень дружеского: чувствую с его стороны и интерес, и любовь и т.д. И все же не могу отделаться и от другого чувства - отчужденности. Мне чуждо то, чем он так страстно занят, во что так целиком погружен, - эта «защита» России от ее хулителей, это сведение счетов с Февралем - Керенским, Милюковым, эсерами, евреями, интеллигенцией. Со многим, да, пожалуй со всем этим, я, в сущности, согласен - и умом, и размышлением и т.д. Но страсти этой во мне нет, и нет потому, должно быть, что я действительно не люблю Россию «больше всего на свете», не в ней мое «сокровище сердца», как у него - так очевидно, так безраздельно.

31 октября 2010 г., воскресенье Юрий Пивоваров

Не случайно это чувство «отчужденности» у о. Александра. «Мне чуждо то, чем он так страстно занят». Александр Исаевич хотел вытащить Россию из коммунизма-советизма. Но Шмемана, русского-свободного, русского-европейца, из этого ужаса спасать не надо. Он там и не был. Люди одного поколения, любившие друг друга, влиявшие друг на друга, прожили разные жизни. И расходились в главном. Солженицын это -«одну Россию в мире видя...» (о Николае Тургеневе в Х главе «Онегина»), Шмеман - всемирный человек, современный человек, homo religious par excellence. А вот «сведение счетов с Февралем - Керенским, Милюковым, эсерами, евреями, интеллигенцией...» - не только недостойно, глупо, отвратительно. Этого даже хоть как-то и объяснить нельзя. - Это свидетельствует о сущностной болезни и даже «испорченности» русского гения («гений» здесь метафора, а не определение, скажем, А.И.).

Вот наша задача - преодоление «сведения счетов».

27 марта 1979 г., вторник о. Александр Шмеман

Интервью Солженицына в ВВС. Как и всегда, одновременно и замечательное, и, в отдельных частях, раздражительное. Выпад против Петра и Империи. Гимн «крестьянской» литературе, якобы необычайно расцветающей в России. А наряду с этим огромная правда, выраженная с огромной силой.

29 марта 1979 г., четверг о. Александр Шмеман

Прошлую запись прервал, чтобы написать Солженицыну по поводу его главы из «Октября шестнадцатого» (о заседании Государственной Думы с знаменитым «глупость или измена» Милюкова), напечатанной в «Вестнике» (127). Глава, по-моему, изумительная. Пишу С., что именно чтение ее объяснило, почему меня всегда не удовлетворяли эмигрантские «разносы» Февраля: они все «разносили» его не на том уровне, на котором он «исполнял» себя, и потому били мимо его сущности. Сущность же его -пошлость, «онтологическая» пошлость, и вот ее-то и являет, по-моему -гениально, Солженицын. Февраль - пошл и в пошлости своей «безличен», не есть дело рук «личностей»; не будь Керенского, Милюкова, Род-зянко, были бы точно такие же, как они, статисты. Но, - и об этом я тоже пишу С., - Октябрь тем и отличается от Февраля, что он целиком - дело личностей, и в первую очередь, конечно, Ленина. Ленин не «пошляк». А сила его - тайная, но подлинная - в личной ненависти к Богу (как у Маркса, а до него - у Гегеля). Поэтому Октябрь по отношению к Февралю -на другом уровне .

27, 29 марта, 2010 г., суббота, понедельник Юрий Пивоваров

Здесь и о. Александр, и А.И. Солженицын, с моей точки зрения, неправы. «Февраль» совсем не «пошл» («онтологическая» пошлость). Им завершилась великая эмансипационная эпопея образованных русских (около ста лет). Да, в феврале 1917 г. был заговор военных и политиков против Николая II. И это постыдно во всех отношениях. А уж во время войны тем более! Но «Февраль» к заговору не сводится. Это крайне неудачный финал, повторю, великой драмы. Какая и в чем в ней пошлость?! Керенский, Милюков и др., безусловно, личности. Яркие, сильные, своеобразные.

А вот Ленин, напротив, пошл до невозможности. Ведь пошлость -это редукция высокого к низкому, упрощение всего и вся, сужение, цинизм, умение играть и использовать слабости других; это - «все позволено» и т.п. Еще: самоуверенность, отсутствие сомнений, безжалостность.

Очень странно, что о. Александр не заметил, что поколение «Февраля» было и действенным, и мужественным, и умелым. Но корабль их потерпел крушение в такой шторм... «Октябрь» же сам по себе ничтожен. Другое дело, что он открыл возможности для невиданного в истории ужаса. Он действительно - «на другом уровне».

2 апреля 1979 г., понедельник о. Александр Шмеман

Вчера в аэроплане прочел сборник рассказов Войновича «Путем взаимной переписки». Читая, забывал иногда, что читаю «советского» автора, а не, скажем, Чехова. Чеховские люди, чеховские ситуации. Та же маленькая жизнь, глупость, страх, но и - доброта. Казенщина и маленькие -изнутри - «праздники». Еще один образ России. После солженицынского, после «Зияющих высот», после «Чевенгура». И все, очевидно, по-своему правы, и ни один не прав в отдельности от других. И опять чувство глубокого разрыва между «народом» и «интеллигенцией». Зиновьев - крайний «интеллигентский» полюс. Войнович - из «народа». У интеллигента не только все заострено, но потому и упрощено. У Войновича нет - схемы, а жизнь показана в ее ежедневности, будничности, и, странное дело, такой она кажется мне безнадежной. Читая Войновича, я понял лучше ненависть Солженицына к «интеллигенции», к ее эгоцентризму, занятости собою...

Вечером, в мотеле, читал данные мне о. Г. Бенигсеном письма о. Д. Дудко: «Письмо с Русской Голгофы» и «Письмо к митрополиту Филарету». Очень сильные и правдивые и, по существу, верные. Только - на мой взгляд - слишком нажата педаль, слишком много эмоциональной риторики, той атмосферы, внутри которой даже правда звучит как преувеличение и потому рождает как бы недоверие. И потом эта раздача аттестаций...

2 апреля 2010 г., пятница Юрий Пивоваров

Поразительно: о. Александр увидел в А.А. Зиновьеве «интеллигента», а В.В. Войнович у него - из «народа». Мне всегда казалось все наоборот. Тем более что сам Шмеман говорит о рассказах Войновича - «чеховские люди, чеховские ситуации». Напротив, Зиновьев был прорывом «народа» в литературу и мысль (причем прорывом большим, чем «деревенская проза»). Я когда-то назвал его Андреем Платоновым русской мысли. Пожалуй, так и есть. Но и интересно: Зиновьев - интеллигентский писатель. Тогда - советско-интеллигентский. Так сказать, народный интеллигент...

Только вот почему о. Александр, «читая Войновича... понял лучше ненависть Солженицына к интеллигенции...»? Во-первых, у Войновича те еще интеллигенты, полу-интеллигенты, низовка. Да плюс даны сатирически. А ведь Александр Исаевич не любил («ненавидел», по Шмеману) верхушку интеллигенции, ее сливки, ее рафинированную часть (в т. ч. и правозащитно-диссидентскую). О них Владимир Войнович не писал. Во-вторых, как можно понять (т.е. и согласиться) ненависть? Пусть неприятие, чуждость, несолидарность. А здесь о ненависти вполне одобрительно.

И что означает «эгоцентризм, занятость собою» интеллигенции? -По моему, это чуть ли не единственные люди, кто болеет за общее дело, кто берется (хоть иногда) помочь другим, чужим, незнакомым. В ком хоть какие-то ноты сочувствия и сопонимания звучат порою...

Что касается о. Дмитрия Дудко (в дневниках Шмемана это имя всплывает не раз), то для меня это - «личное». Я был недолго знаком с ним. Его роль в 70-е годы в Москве была огромной. Его слово - словом правды. А потом телевизионное саморазоблачение, а после крушения Совдепии окормление черносотенно-погромной банды. - Мне он и тогда, в 19741975 гг., казался одновременно героем, мучеником, пророком и смешноватым, примитивно-наивным, хитроватым мужичком. Кем он был? Не знаю. По поводу же его «эмоциональной риторики» могу сказать: мне она чужда. Однако в той атмосфере была неизбежна. На давление Системы люди, ей противостоявшие, отвечали повышенно-экзальтированно. Отвечали пафосно и с надрывом. В той ситуации это было естественно. Избежать этой подчеркнутости смогли немногие (к примеру, А.Д. Сахаров).

23 марта 1979 г., среда о. Александр Шмеман

День у Солженицына. Приехал туда, выехав в 5 утра, около 10 часов утра. Сначала кофе (без Солженицына, он уже в своем «затворе» на пруде внизу) - с Алей и Катей, Никитой1 и - первое знакомство - с А. Гинзбургом. Потом часовой разговор с Солженицыным, затем - втроем - с Никитой. Общее впечатление (подтвержденное в дальнейшем и Никитой).

25 мая 1979 г., пятница о. Александр Шмеман

.Общее впечатление от «самого» - что он, так сказать, «устоялся», устоялся, во всяком случае, на «данном этапе» своей жизни, что он знает, что он хочет написать и сделать, «овладел» темой и т.д. Отсюда - вежливое равнодушие к другим мнениям, отсутствие интереса, любопытства. Он отвел мне время для личного - с глазу на глаз - разговора. Но разговор был «ни о чем». Дружелюбный, но ему, очевидно, ненужный. Он уже нашел свою линию («наша линия»), свои - и вопрос (о революции, о России), и ответ. Этот ответ он разрабатывает в романе, а другие должны

1 Речь идет о Наталье Дмитриевне Солженицыной и Екатерине Фердинандовне Светловой, жене и теще писателя, а также о Никите Алексеевиче Струве - выдающемся литературоведе, издателе, внуке П.Б. Струве, живущем во Франции.

«подтверждать» его «исследованиями» (ИНРИ1). Элементы этого ответа, как я вижу: Россия не приняла большевизма и сопротивлялась ему (пересмотр всех объяснений Гражданской войны). Она была им «завоевана» извне, но осталась в «ядре» своем здоровой (ср. крестьянские писатели, их «подъем» сейчас). Победе большевизма помогли отошедшие от «сути» России - власть (Петр Великий, Петербург, Империя) и интеллигенция: «Милюковы» и «Керенские», главная вина которых тоже в их «западничестве». Большевизм был заговором против русского народа. Никакие западные идеи и «ценности» («права», «свобода», «демократия» и т.д.) к России не подходят и неприменимы. Западное «добро» - не русское добро: в непонимании этого преступление безродных «диссидентов». Таким образом, он пишет - в страшном, сверхчеловеческом напряжении. И весь вопрос в том, кто кого «победит» - он тезис (как Толстой в «Войне и мире», романе тоже ведь с тезисом) или тезис - его. В том-то, однако, и все дело, что «тезис» ему абсолютно необходим, ибо им живет его писательский подвиг, а вместе с тем опасен для «писателя» в нем. Это - вечная «gamble»2 русской литературы. Без «тезиса» ее просто не было бы, но она есть как удача, как литература, лишь в ту меру, в какую она этот «тезис» или, вернее, полную от него зависимость - преодолевает. (Мимоходом: это приложимо и к Набокову: его «тезис» - в страстном отрицании «тезиса», в защите искусства как «шаманства», его выражение в письме к Вильсону. И, однако, именно этот антитезисный тезис мешает ему стать великим русским писателем, делает все его творчество своего рода карикатурой на русскую литературу.). По-видимому, свободен от этого конфликта «писатель - тезис» один лишь Пушкин. И также - во всех своих взлетах -русская поэзия.

23, 25 мая 2010 г., воскресенье, вторник Юрий Пивоваров

Теперь уже невозможно (для меня, по крайней мере) читать это без аллюзий на «Москву 2042» В. Войновича. О. Александр и Никита Струве посещают великого писателя. Кофе без Солженицына - он в своем «затворе» творит, не до гостей. Затем А.И. уделяет лично о. Александру час, после этого уже втроем со Струве (а тому «уделили»?). И Шмеман фиксирует: «Он отвел мне время для личного - с глазу на глаз -разговора». Отвел! Это же Сим Симыч Карнавалов с героем «Москвы 2042» писателем Каревым! Кстати, и стилистика этой дневниковой записи вполне войновичевская. Например: «преступление безродных диссидентов» (здесь рукой подать до других безродных - космополитов).

1 «Исследования новейшей русской истории» - серия исторических трудов, основанная А.И. Солженицыным.

2 Азартная игра, рискованное предприятие (англ.).

А вообще сжатый реферат воззрений А.И. на Россию и революцию удручает. Не реферат, конечно, но - воззрения. Разумеется о. Александр упрощает, спрямляет, сужает А.И. Однако в целом передает адекватно. И поражаешься не-новизне этого подхода, его ожидаемости, его тривиальности.

27 августа 1979 г., понедельник о. Александр Шмеман

Крествуд. Вчера вечером приехали с Л.1 из Вермонта, где провели сутки у Солженицыных. Литургия: все (то есть пятеро Солженицыных, теща и А. Гинзбург) причащаются. А.И. больше чем когда-либо - отсутствующий, хотя и ласковый. Ведь в своих «узлах» - с одной стороны: заканчивает сразу первую редакцию трех (!) «Мартов». А с другой стороны -все время: «наше направление», «наши люди». Насколько я могу понять, враги - это все те, кто сомневается в стихийном «возрождении» России. Солженицыну нужна «партия» ленинского типа. Поразительно упрощенные осуждения все того же злосчастного Запада.

В субботу вечером дети, то есть три мальчика, устраивают «показной вечер»: читают стихи (Пушкин, Блок, Цветаева), Игнат2 играет на рояле. Никакого кривляния.

27 августа 2010 г., пятница Юрий Пивоваров

Одна из «убийственных» записей о. Александра. Схоже с: «Ты победил, проклятый хохол». Так памятью о Гоголе, о его «страшных» образах, навязанных им России, сгубивших Россию, В.В. Розанов приветствовал Октябрьскую революцию. Разумеется, крутое розановское антигогольян-ство - факт его творческой биографии, а также некоторых других -Конст. Леонтьева, например, но действительно редукция России к гоголевским харям (сам-то Николай Васильевич имел в виду иное) - это такая игра на понижение, которая в радикальной форме и есть большевизм.

Так вот мы видим чуть ли не «идиллию». Великий муж творит. Он весь в «узлах» - «отсутствующий», при этом - «ласковый» (наверное, предположу: немножко милостиво ласковый; ничего обидного, но лишь чуть с высоты истории, наконец-то правильно раскрытой, объясненной). Семья плюс Алик Гинзбург на литургии, потом причащаются. И - навер-

1 Л. - Ульяна Сергеевна Шмеман (урожд. Осоргина), жена о. Александра.

2 Один из трех сыновей А.И. Солженицына, сейчас пианист, главный дирижер Камерного оркестра Филадельфии, главный приглашенный дирижер Московского симфонического оркестра.

няка изумительный («никакого кривляния») - детский «показной вечер» с фортепьянной музыкой (кстати, свершилось: Игнат Солженицын ныне большой музыкант) и стихами. Какими! Может быть, это и есть первая русская тройка - Пушкин, Блок, Цветаева (всегда восхищаюсь и Александра Исаевича, и Иосифа Александровича восхищенностью Мариной Ивановной).

И сразу же контрапунктом: «враги», «наше направление», осуждение Запада. Апофеозом - «партия» ленинского типа. Самое страшное, что Шмеман попал в точку. «Ты победил, проклятый.». Кто? Ленин? Ульянов? Старик? Ильич? - Не знаю. В общем ты - победил. Если даже Солженицын проеден тобой. Человек аввакумовской силы, коих - единицы. Это убийственно в прямом смысле слова. Из какой же пропасти предстоит (если предстоит) выбираться!

22 сентября 1979 г., суббота о. Александр Шмеман

Распрощавшись вчера, после его выступления в семинарии, с Гинзбургом и длинных с ним разговоров, продолжаю думать о «поляризации» среди диссидентов: о ненависти Синявских к Солженицыну (и vice versa) и т.д. Гинзбург «солженицынец», но хочет остаться в дружбе и мире и с Синявскими. «Моя формула, - говорит он, - это: Солженицын ужасен, но он прав.». В связи с этим читал сегодня утром три номера журнала Синявского «Синтаксис» (купленные мною еще в мае, в Париже, но скорее просмотренные, чем прочитанные). И вот вывод: я не могу до конца принять ни одной из сторон и в их стопроцентном отвержении одна другой вижу ужасающую ошибку. Вот опять - поляризация русского сознания, это несчастное «или-или». Солженицын и вслед за ним Гинзбург хотят, чтобы было так, как они «переживают». Хотят существования, несмотря на все, на всю тьму, - неразложимой, невинной России, к которой можно, а потому и нужно вернуться. Если ее нет, если всего лишь усомниться в том, что она есть, - падает, без остатка рушится все их видение, но также и вся их работа. Поэтому они (но главное, конечно, Солженицын) должны отвергать таких людей, как Синявский или Амальрик и т.д., отвергать их право на любовь к России. А они ее любят, и их оскорбляет, да и бесит, это отрицание у них любви: любви, направленной не на какую-то нетленную, почти трансцендентную «сущность» России, а на Россию «эмпирическую», на родину («да, и такой, моя Россия.»1). В замысле я мог бы принять обе установки. Но на практике Солженицын во имя «своей» России

1 Из стихотворения А. Блока «Грешить бесстыдно, непробудно.»: «Да, и такой, моя Россия, / Ты всех краев дороже мне».

выкидывает из нее половину ее исторической плоти (Петербург, XIX век, Пастернака и т.д.), предпочитает ей, в качестве идеала, - Аввакума и раскольников, а «Синявские» все-таки как-никак презирают всякую ее «плоть», остаются безнадежными «культурными элитистами». Разговор между ними невозможен не из-за аргументов или идей, а из-за тональности, присущей каждой установке. Солженицыну невыносим утонченный, культурный «говорок» Синявского, его «культурность», ибо не «культуру» любит он в России, а что-то совсем другое. Какую-то присущую ей «правду», определить которую он, в сущности, не способен, во всяком случае в категориях отвлеченных, в мысли, но по отношению к которой всякая «культура», особенно же русская, кажется ему мелкотравчатой. В своей «антикультурности» он, конечно, толстовец. Синявскому же ненавистна всякая «утробность» и из нее рождающиеся утопизм, максимализм, преувеличение. В истории, на земле возможно только культурное «возделывание», но не «преображение» земли в небо. Условие культуры - свобода, терпимость, принципиальный «плюрализм», моральная чистоплотность, «уважение к личности».

22 сентября 2010 г., среда Юрий Пивоваров

Ну, что ж, действительно две группы, два направления. Как и повелось с XIX века. Только почему этот раскол квалифицируется абсолютным большинством как неудача и «дефицит» русской культуры и истории? Напротив, я вижу в этом богатство, выгоду, преимущество в особо крупных размерах. Причем оба направления совершенно русские (хотя подозреваю, что во всех культурах имеются аналогичные расхождения, но по форме, конечно, - свои). «Совершенно русские» - в смысле естественной реакции на русскую историю, русскую судьбу в мире. С одной стороны, а с другой - два проекта (как сегодня говорят), два видения, две «креации» России. Каждый по отдельности «недостаточен», избирателен, что-то (многое!) пропускает и отвергает, что-то (тоже немалое) увеличивает, преувеличивает, величает. Вместе же дают стереоскопический образ России, разной в своем единстве и единый в своей разности. Главное это, а не контроверза (замешанная и на личном, что в этом случае второстепенно) «Солженицын - Синявский». Это, так сказать, «спор славян между собой».

11 октября 1979 г., четверг о. Александр Шмеман

Мое несчастье в том, что от меня всегда требуют (и Солженицын, и его противники), так сказать, безоговорочного согласия с их установкой,

принятия ее целиком. А это для меня невозможно, ибо, мне кажется, я вижу правду и ложь каждой из них, то есть я понимаю, например, что в «Милюкове» (это почти имя нарицательное) можно видеть и тьму, и свет. Но на это «и. и» русские не способны. Максимализм, присущий русским, распространяется на все области жизни и даже особенно на те, в которых он неизбежно приводит к идолопоклонству. Поэтому русские споры так бесплодны. Борьба всегда идет на уничтожение противника. Упрощенно можно сказать, что если Западу свойственна релятивизация абсолютного, то русским в ту же меру свойственна абсолютизация относительного. И корень этого - в антиисторизме русского сознания, в вечном испуге перед историей, то есть сферой «перемены», сферой относительного. Испуг перед Западом, испуг перед «реформой» - мы так и жили и живем испугом. Власть боится народа, народ боится власти. Все боятся культуры, то есть различения, оценки, анализа, без которых культура невозможна. Отсюда всегда эта пугливая оглядка на прошлое, потребность «возврата», а не движения вперед. Русское сознание ностальгично, ностальгия его по «авторитету», который легче всего найти в прошлом. Не случайно же из всего прошлого - религиозного - России Солженицын выбрал (сердцем, не разумом) старообрядчество, этот апофеоз неподвижности и страха перед историей. И столь же не случайно ненавидит Петра и петровский период - то есть «прививку» России именно истории. Русское сознание «историософское», но не историческое. Все всех зовут куда-то и к чему-то «возвращаться», причем возврат этот - типично «историософская» логика -оказывается, одновременно, и концом, завершением истории посредством апофеоза России. Если будущее умещается в эту схему, то только как конец. И вот потому-то свобода так мало нужна. Она не нужна, если абсолютизируется прошлое, требующее только охранения и для которого свобода - опасна. Она не нужна, если будущее отождествляется с «концом». Свобода нужна для делания, она всегда в настоящем и о настоящем: как поступить сейчас, какую дорогу выбрать на перекрестке. Но если душа и сердце томятся о прошлом или о конце, то свобода решительно не нужна. «Русоненавистники» ошибаются, выводя большевистский тоталитаризм из самой русской истории, из якобы присущего русскому сознанию рабьего духа. Это ничем не оправданная хула. Из русской истории, наоборот, можно было бы вывести почти обратные заключения. В русском сознании силен дух оппозиции, противостояния и даже индивидуализма. Мне даже кажется, что стадное начало сильнее на Западе (порабощенность моде -будь то в одежде, будь то в идеологии). Если русский чему-то «порабощен», то не власти как таковой, а «сокровищу сердца», то ему тому, что -большей частью слепо и потому почти фанатически - любит и чему, потому, поклоняется... Но вот что страшно: из всех объектов его любви наименьшее место занимает истина. Я бы сказал, что если говорить в ка-

тегориях греха, то грех - это отсутствие любви к Истине. Отсюда то, что я назвал бессмысленностью споров. Ибо спорить можно об Истине, о любви спорить бесцельно (что «красивее» - юг или север, решается не по отношению к Истине, а «любовью» сердца). «Люди более возлюбили тьму, нежели свет»1. Эти горестные слова Христа как раз об этом. И горесть-то их ведь в том, что любят эти люди тьму не за то, что она тьма, а потому, что для них она свет. Болезнь, присущая русскому Православию, именно здесь. Меня всегда поражает, как совмещается в ином, самом что ни на есть «православном» и «церковном» русском абсолютизм «формы» (пани-хидки, обычаи) с невероятным релятивизмом по отношению к содержанию, то есть к Истине. Тот же человек, который требует от меня, чтобы я венчал его дочь с магометанином, может яростно осуждать меня за измену Православию, то есть его форме (чтение тайных молитв вслух, например.). Он может говорить, что богословие не нужно, и фанатически держаться за старый стиль и т.д. Но о чем бы он ни спорил, чем бы ни возмущался и ни восхищался - критерием для него никогда не будет Истина. А так как именно Истина и только она - освобождает, русский действительно обычно - раб своей «любви».

11 октября 2010 г., понедельник Юрий Пивоваров

Поразительно точный анализ и диагноз русского сознания. - Но некоторые рассуждения, по-моему, требуют серьезного уточнения. Если «большевистский тоталитаризм» не «выводить... из ... русской истории», то из какой тогда? И из какой истории, если не немецкой, выводить гитлеровский национал-социализм?

С трактовкой воззрений А. И. Солженицына тоже не совсем так. Видимо, «мундир обязывает» (в этом случае ряса) даже такого широкого и свободного человека, как о. Александр. Ему, так сказать, полагается отрицательное отношение к старообрядчеству (от чего Александр Исае-вич, естественно, был свободен). А ведь в нем была своя правда, свой подвиг, свой стиль. И старообрядчество верно почувствовало ту опасность, которую несли деяния этого «отца отечества» (не будем сейчас обсуждать это). И не разделяя в целом солженицынское видение русской истории, нельзя хотя бы и отчасти не согласиться с его «отрицанием» Петра и петровского периода.

Но эти частные несогласия никак не отменяют для меня принципиальной важности сказанного А. Шмеманом. Попробуем суммировать это. - Русское сознание равнодушно к истине. Истина в христианской традиции - Сам Христос. Следовательно, русское сознание равнодушно к

1 Ин. 3:19.

Христу. - Как же так (спросим мы)? Все XIX столетие отечественная литература и любомудрие только и занимались поиском и выработкой образа «русского Христа». То есть, в известном смысле, наша культура была христоцентричной. Но гениальные, неповторимые попытки провалились (при этом, конечно, «Идиот» Достоевского наряду с «Дон Кихотом» и «Гамлетом» останется высшим достижением христоцентрич-ного мироощущения; также как «Капитанская дочка» и последний классический роман русской литературы «Доктор Живаго» являются непревзойденными образцами христианской культуры - подобно готике, итальянской живописи, русской поэзии). - Алеша Карамазов пошел в революционеры. Монах-революционер. Бомбист. Или иначе - Шатов победил князя Льва Николаевича Мышкина.

Спустимся на ступеньку ниже. - Запад релятивизирует абсолютное. То есть приспосабливает к социальной жизни, насыщает ее абсолютным. Социальное христианство - это путь Европы. Мы возводим в абсолютное относительное. Социализм, например. Отсюда, кстати, «вечный испуг перед историей». Испугались и «закрыли» историю - тем же социализмом-коммунизмом или чем-то ретроспективно-утопическим. Здесь действительно полное господство историософии. В условиях же «или... или» (а не «и. и», которое близко о. Александру (мне тоже)), диктатура историософского сознания становится смертельно опасной для русских и их соседей (которые, как известно, у нас по всему миру; помните: «с кем граничит СССР? - С кем хочет, с тем и граничит»).

Вообще-то это чаадаевский по типу и силе пассаж. Однако написанный в постчаадаевскую эпоху. Когда все уже не начинается, а, напротив, кончилось. И результаты налицо (сказав о «результатах», почему-то вспомнил выступление на «круглом столе» одного советского профессора - философа в послесоветские годы; он отчитывался: «по результатам изучения Бога», «мы получили грант на изучение Бога»; все говорилось с нудной серьезностью; так вот - у русской культуры время, отведенное на «изучение Бога», завершилось, гранта уже не получить; следует признать поражение великой попытки). - «Но пораженья от победы ты сам не должен отличать».

Зная все это, встанем и пойдем. Попробуем вновь...

5 ноября 1979 г., понедельник о. Александр Шмеман

Вчера вечером, приводя в некое хотя бы подобие порядка книги (дошло до того, что никогда не могу найти нужную), сделал «открытие». Пожалуй, как и все мои «открытия», оно показалось бы всем «наивным».

Мне вдруг стало ясно, что той России, которой служит, которую от «хулителей» защищает и к которой обращается Солженицын, - что России этой нет и никогда не было. Он ее выдумывает, в сущности, именно творит. И творит «по своему образу и подобию», сопряжением своего огромного творческого дара и. гордыни. Сейчас начался «толстовский» период или, лучше сказать, кризис его писательского пути. Толстой выдумывал евангелие, Солженицын выдумывает Россию. Биографию Солженицына нужно будет разгадывать и воссоздавать по этому принципу, начинать с вопроса: когда, где, в какой момент жажда пророчества и учительства восторжествовала в нем над «просто» писателем, «гордыня» над «творчеством»? Когда, иными словами, вошло в него убеждение, что он призван спасти Россию, и спасти ее, при этом, своим писательством? Характерно, что в своем «искании спасительной правды» Толстой дошел до самого плоского рационализма (его евангелие) и морализма. Но ведь это чувствуется и у Солженицына: его «фактичность», «архивность», желание, чтобы какой-то штаб «разрабатывал» научно защищаемую им Россию, подводил под нее объективное основание. Сотериологический комплекс русской литературы -Гоголь пишет нравственное руководство «тамбовской губернаторше», Толстой создает религию. И даже Достоевский свое подлинное «пророчество» начинает путать с поучениями и проповедью (включая сюда и Пушкинскую речь, насквозь пропитанную пророческой риторикой). Теперь, по всей видимости, на этот путь вступил и Солженицын. Ходасевич где-то кого-то цитирует, кто в страшные годы военного большевизма писал: «стихам России не спасти, Россия их спасет едва ли» (Муни?)1. А стихи-то, пожалуй, имеют - в России, во всяком случае, - большую, чем проза, сотериологическую функцию - Ахматова, Мандельштам, Пастернак.

5 ноября 2010 г., пятница Юрий Пивоваров

Подхвачу мысль о. Александра, но направлю в другую сторону. Солженицын, по его словам, творит Россию. Разумеется! Он продолжатель и великий представитель креативной русской литературы. Гоголь создал гоголевские типы, Чехов - чеховские, Достоевский - «русских мальчиков»; все эти «лишние люди», «кающиеся дворяне», «замоскворецкие и поволжские купцы», безусловно, выдуманы. Но теперь они для нас реальнее реально живших людей, теперь по ним мы узнаем Россию. Более того, мы встречаемся с ними в повседневной жизни. Разве г-н N не Соба-кевич, а г-н 2 не Манилов и т. д.?! Наше общество с XIX в. (в целом, но отчасти и раньше), когда родилась литература (русская), состоит из людей, родившихся в воображении литераторов. Настоящая социология

1 См.: В. Ходасевич. «Некрополь». Очерк о Муни (Самуиле Викторовиче Киссине).

403

отечественного социума возможна на основе (и исходя из) этой типологии. Это касается и таких наук, как история, политология, экономика, право, философия. Они невозможны вне той России и тех русских, что созданы от Фонвизина до Зиновьева.

Шмеман ошибается: дело здесь не в гордыне. Видимо, это была единственная возможность стать и быть. Именно литература дала России лицо в мировой истории, т.е. неповторимость, единственность, совершенную особость. Нас можно узнать только по литературе («узнать» - в разных смыслах). Даже русский коммунизм порожден ею. Это, впрочем, известно. Неизвестно другое - он ею же и побежден, изжит. О. Александр говорит о «сотериологической функции» нашей поэзии (его ряд: «Ахматова, Мандельштам, Пастернак...»; отточие позволяет продолжить: Блок, Цветаева, Бродский, а также «второй ряд»: Анненский, Хлебников, Гумилев, Маяковский, Есенин, Заболоцкий, Слуцкий, Окуджава, Высоцкий, и «третий ряд»: Петровых, Багрицкий, Коган, Самойлов, Ле-витанский, Соколов, Галич, Ахмадуллина; многие другие). Сотериология означает спасение. Поэзия спасла (в религиозном, социальном, эстетическом смысле) Россию. Русская поэзия есть современное русское богословие. Как икона в допетровские времена. Бого-словие - это прославление Бога, Богочеловека. Это - слово о Боге и Богочеловеке. Это следование за Христом, то, что в протестантизме называют (die) Nachfolge.

Русская поэзия сохранила и преумножила Богочеловеческое в русских душах. «Смертью смерть поправ». Она не убоялась умирать за «дру-ги своя» и свою бессмертную душу и превзошла коммунистическое «ничто». - Кто читал русскую поэзию ХХ в., кто воспитан ею, кто, не выучивая наизусть, говорит ее языком (духом), тот - «спасен». Тому не страшен никакой коммунизм, фашизм и т.д. Русская поэзия ХХ в. - опора для всех, кто выбирает добро, нормальность, любовь. Что и есть «спасение», доступное нам.

Но нельзя не сказать и о прозе ХХ столетия. Платонов, Булгаков, Зощенко, проза поэтов (Пастернак, Мандельштам, Цветаева), Гроссман, Солженицын, Шаламов, другие - величайшие соучастники нашего спасения (когда начинаешь перечислять, дух от счастья захватывает; «жизни бедной на взгляд, но великой под знаком понесенных утрат» - и хотя это сто раз правильно, «великой» не только из-за «утрат»; великой «из-за» тех, кто это сказал).

И вдогонку о креативности литературы. Толстой выдумал Левина и в марте 1917 года он стал премьером (министром-председателем) первого русского свободного правительства (кн. Г.Е. Львов; сравните их биографии: Лев Николаевич был хорошо знаком с великим земцем). Но и второй премьер - А.Ф. Керенский - тоже выдумка литературы. Здесь многие поработали: Тургенев, Достоевский, Чехов, Блок, Ал. Н. Толстой и др.

Кстати, и в эмиграции Львов и Керенский «оправдали» творческую фантазию своих литературных отцов. Князь, подобно Левину (Толстому), опростился, работал сезонным рабочим у зажиточных крестьян Подпа-рижья, тачал обувь, шил дамские сумочки - с этого всего и жил. Земского денежного запаса, к счастью спасенного от большевиков, не трогал (на себя ни копейки), все только в помощь бедным эмигрантам. Львов - полностью реализованный Левин. Ну, и Александр Федорович прожил свою жизнь как Рудин. Стопроцентный «лишний человек». И даже после своей смерти «лишний». Никому не нужный - ни эмигрантской России, ни советско-постсоветской, ни диссидентам, ни Западу. Во всем и всем виноватый. Старший Верховенский. Рыцарь Прекрасной Дамы, оказавшейся Катькой из «Двенадцати» (шоколад «Миньон» жрала). Только у двух людей, может быть самых ослепительных русских гениев ХХ в., нашлись для него слова сочувствия и восхищения - у Бориса Патернака и Осипа Мандельштама.

И Рюрикович, князь Георгий Евгениевич, и потомственный дворянин, присяжный поверенный Александр Федорович действительно доказали, что русская литература, отстранив Власть, стала главной движущей силой русской истории. И Львов, и Керенский относятся к золотому запасу России.

8 ноября 1979 г., четверг о. Александр Шмеман

«Спор о России». Этот спор есть, прежде всего, спор о Западе, об отношении России к Западу. С одной стороны, налицо - все более интенсивным становящийся припадок антизападничества. Мы хотим свободы, но не западной, хотим законности, но не западной, хотим «народоправства», но не западного. Все это старо, как мир, - поздние славянофилы, Данилевский, евразийцы, Бердяев и вот теперь - Солженицын. Между всеми этими «антизападниками» масса различий и даже - глубоких. Но одно их всех соединяет: убеждение в разложении, если не смерти, Запада, причем источником этого разложения считается как раз западное понимание свободы. Второе обвинение, предъявляемое Западу, - это его «левизна»? с Запада пришел марксизм. Третье: нечувствие, непонимание русской драмы. Со всеми этими обвинениями можно спорить, но они, так сказать, реальны, то есть обращены на нечто существующее. С ними, опять-таки с оговорками, согласны многие и на Западе. И, в конце концов, нельзя оспаривать того, что Запад действительно переживает глубокий кризис. Гораздо сложнее обстоит дело с положительной программой этого течения: что оно хочет для России, как представляет себе этот, свободный от западного, свой, чисто русский идеал государственного устройства,

общества и т.д. Здесь нет ни ясности, ни согласия, ни даже просто убедительного образа. Русская «авторитарная» идея - власти? Но в чем же она реально состоит? Не права, а обязанности? Народ как соборная личность. «Духовные запросы». Что все это значит? Все это, в ту или иную меру, в довершение всего увенчивается ссылкой на «религиозное» и «христианское» вдохновение этого идеала. Но при этом ни у кого из этих идеологов «христианской» России не замечается никакого интереса к сущности христианства, кроме как пронизанности русского «национального быта» христианскими символами и обычаями. России нужно Православие - но, пожалуйста, не говорите нам об его содержании, нам не нужно богословских умствований. Вот «данные проблемы». В них ничего нового, и в этом, может быть, самое страшное.

8 ноября 2010 г., понедельник Юрий Пивоваров

И через тридцать лет ничего не изменилось. Антизападничество и все остальное. И, конечно, особость во всем, и православизация жизне-быта. Все точно описывает о. Александр. - Однако как и куда уйти от всего этого? Это же и есть русская культура (очень во многом). Выйти за ее пределы? - Сомнительно. Трудно представить себе это практически. Во-первых, сама культура не пускает. Во-вторых, выйдя, перестаешь быть русским? Или, отказавшись от существенного в нашей культуре, можно остаться русским? (Однако: что вообще значит «быть русским»? И как «русский» может быть «не русским»?).

Правда, в каком-то узком смысле преодолеть это можно. Скажем, принимая ряд важных идей Данилевского и евразийцев, совершенно отказаться от их воззрений как системы. Перестать обличать и уличать Запад. Любить его, стараться понять, набираться у него уму-разуму. При этом трезво понимая: мы - другие, наш путь - другой. - Здесь о. Александр заметил бы, что я вновь тяну всю эту набившую оскомину дребедень. В том-то все дело, что - нет. И разве вся русская история не показала и не доказала, что Россия не хочет (и не может) идти по западному пути. И ей самой придется искать путь к свободе, праву, социальной солидарности. А ведь придется (уже пришлось). Иначе - диссоциация в мире, аннигиляция из него. Мой тезис: или Россия станет свободной и ответственной, или ее вообще не будет. Выбор любого антилиберального устройства губителен.

А с Западом, повторю, надо быть как можно ближе. Дружить с ним. Да и не с кем больше. Мы - незападные белые, мы - незападные христиане. Акцент на «белые» и «христиане». При этом «белые» - не раса в «биологическом» смысле. Скорее, в социальном.

Но в целом «приговор» о. Александра принимаю.

22 февраля 1980 г., пятница о. Александр Шмеман

Очередной номер «Русской мысли». И опять тот же вопрос: что меня так раздражает в эмигрантской прессе? Часть ответа - язык. Мне кажется, что русский язык - самый трудный в мире. Не грамматически (хотя он и грамматически трудный), а по какой-то легкости, доступности в нем фальши, подделки, инфляции. Он - как разбитое, ненастроенное пианино. На нем легко «бренчать». И потому подлинный писатель должен все время его выверять, настраивать, очищать от легкости и «приблизительности». Быть может, это так потому, что создан он был элитой, но очень скоро попал в руки «неэлиты», того, что Солженицын называет «образован-щиной». А тут этот, по Тургеневу, «великий, могучий и свободный» язык моментально «расстраивается», становится той же жижей, подделкой с нажатой педалью, что звучит, например, в стихах Надсона да даже - что греха таить - иногда у Блока. Эта опасность существует, конечно, во всех языках, но в большинстве из них она опознается, ибо им присуща иерархичность, организованность. С русским же языком плохо то, что подавляющее большинство русских распознать этой подделки, пошлости, инфляции не способны, ибо сами говорят на такой вот «жиже». Точность, собранность, дисциплина, «выверение» - не русские качества, и это отражается и в языке. Поэтому всякая русская газета (по природе своей «спешная») - мучение для читателя. Всякий «естество свое на вопль понуждает», и не только на вопль, но и на декламацию, риторику. Поэтому, при полной искренности (ох уж эта русская искренность!), все звучит фальшиво. Вот из о. Дудко (героя, исповедника, все что угодно, но, Боже мой, до чего плохого «писаки»!): «Господи, помоги всем коснувшимся или прислушивающимся к невыносимому стону русских мучеников - быть стойкими, как они.». Не говоря уже о том, что ни на одном языке нельзя себе представить такой грамматической «приблизительности» (если «коснувшимся» - то стона, а не «к стону», и т.д.), все в этой фразе «шокирует»: «невыносимый стон мучеников», «касание его», это «журнальное» обращение к Господу и т.д. Но главное - это безостановочно нажатая педаль, сплошная «лирика». «Тысячелетие крещения на Руси (?) должно же значить (?), что не напрасно (?) святой апостол Андрей Первозванный водрузил на киевских горах крест - символ будущего воскресения (?)». «Еще немного осталось, совсем немного (?), когда во всеуслышанье и по слову праведника - преп. Серафима Саровского - запоют на Руси Пасху - Христос воскресе!».

Все это было бы недостойной придиркой к человеку, к людям, у которых - и я пишу это вполне искренне - недостоин развязать ремней обуви, если бы не глубокое убеждение, что слова, слово - не только беско-

нечно важны, но и являют глубокую, прикровенную сущность. Вот такими, приблизительно, «громогласными» словами всегда говорили и говорят, например, карловчане, и именно в них, в этих словах, раскрывается, как это ни странно, их ложь. «Мы - с Церковью мучеников» и т.д. В них уже - осуждение всех других, которые «не с мучениками». В них гордыня избранничества, особого пути, максимализма и т.д.

Как только молчавшая столько десятилетий Россия начинает говорить, она захлебывается в декламации. И это - и о. Дудко с о. Глебом [Якуниным], и диссиденты (в том же номере длинная статья какого-то новоприбывшего о журнале «Гнозис»: «.рассказ. «Приход» открывает неизведанные области психологической несовместимости душевных пространств, заставляя задуматься над нашей тайной, раскрывая (приоткрывая) нам самих себя в период, когда мы находимся как бы во «взвешенном» состоянии.»), и «талантливая литературная молодежь в поисках своего творческого поля» (из той же статьи).

Но декламация - и в том-то и все дело - всегда плохой признак, дурной симптом. Она всегда прикрывает, «заговаривает» отсутствие чего-то: подлинной глубины, подлинного опыта. Вспоминаются слова Лермонтова в «Герое нашего времени»: «. не русская это храбрость.». Самая же опасная из всех «декламаций» - религиозная. А потому и проверка языка должна была бы стоять на первом месте. Увы, даже и это звучит «декламацией».

22 февраля 2010 г., понедельник Юрий Пивоваров

Как «точен», «выверен» в этих словах о. Александр. И как безнадежна ситуация... Если бы он дожил и услышал как заговорили люди конца XX - начала XXI столетия. Невыносимо слышать эти интонации, эту смесь низкопробной лексики с безвкусицей заимствований. Русские так и не поняли, что их единственное богатство не газ, нефть (территория, империя и т.д.), а - язык. Это то, что никогда не подведет, что не подвержено коррозии, девальвации, дефолту. Но его необходимо беречь -ввести в УК статьи, защищающие язык и предполагающие наказание за попытки порчи. И обязательно - подобно Закону Божьему - читать и учить наизусть прозу (и прозу наизусть!) и поэзию.

А. Шмеман прав - слово и есть сущность. Русская же сущность -это принципиальный отказ от декламации (даже Цветаева на обертонах невыносима, а это ведь из самых больших праздников нашего языка).

Кстати, мысли о. Александра о русском языке и, так сказать, практике русского говорения-писания близки концепции языка И. Бродского и его пониманию русского языка. Оба усматривают серьезнейшие изъяны нашей социальной жизни именно в природе, строе русского языка,

то есть сознания. Это, конечно, весьма опасная позиция. Поскольку, встав на нее, хотим мы этого или не хотим, но вынуждены будем сделать вывод: русской ментальности имманентны определенные негативные (болезненные) качества. - Да, такая позиция, повторим, опасна, в том числе, и морально. К тому же как это «совмещается» с тем, что для А. Шмемана (и И. Бродского) язык был «прикровенной сущностью»? -В том-то все и дело, что - совмещается. Язык, сознание - это возможности, данные нам. Данные - выработанные в ходе многовековой культурной работы поколений (в этом смысле они даны каждому). Разумеется, каждое поколение пользуется ими по-своему и вносит свой вклад.

Язык как возможность таит в себе и то, что имплицитно ориентировано на добро, но и на - зло. Иначе не понятно, откуда в абсолютно всех культурах мира берутся насилие, несправедливость, эксплуатация. Язык как глубоко сущностный феномен, следовательно, - глубоко внутренний, не явленный в рамках строгой и жесткой системы запретов-разрешений, позволяет превращать его в «разбитое пианино», в декламацию и пр.

Но ведь это и есть тема христианского выбора, следования и ответственности. Поэтому главная наша цель не в «модернизации» и т.д., а в том, что когда-то было обещано (и выполнено) Анной Ахматовой -«Но мы сохраним тебя, русская речь». - Теперь пришла наша очередь.