Российская история и российская прогностика: заглянуть в будущее, не познав прошлое?

В.П.Булдаков

РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЯ И РОССИЙСКАЯ ПРОГНОСТИКА: ЗАГЛЯНУТЬ В БУДУЩЕЕ, НЕ ПОЗНАВ ПРОШЛОЕ?

Булдаков Владимир Прохорович - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, главный редактор журнала.

Для современного исследователя (да и замученного «временными» невзгодами простого обывателя) нет ничего соблазнительнее желания заглянуть в будущее. Россия все еще переживает состояние неопределенности, лихорадит и «внешний» мир. Не удивительно, что социальный хаос последнего десятилетия XX в. в России сопровождался чередой неудачных прогнозов и преде зданий «аналитиков». Обычно они ошибались во всем, начиная с итогов тех или иных голосований. Об этом, однако, тут же забывали, а они, не моргнув глазом, спешили ошибаться снова.

Несомненно, это связано с тем, что из общественного сознания выветривается ощущение истории и, тем более, собственной принадлежности к ней. Без понимания прошлого нет будущего, бессмысленное скольжение по поверхности современности убивает саму жажду социального «совершенства». Поэтому стоит проследить, по каким линиям составлялось и распадалось прежнее мифотворчество, какой разновидности нынешних «пророков» менее всего следует верить, как избежать «новых» (ставших привычными) ошибок. Лишь только после этого можно приступать к прогнозам.

Отставные аналитики у подножия строящегося мифа

Сегодня претензии наиболее известных «аналитиков» поубавились - чаще они готовы довольствоваться ролью «умных голов» в СМИ. Выработался типаж «политолога», интеллектуальный багаж которого умещается в формат нескольких телепрограмм; сложился жанр «круглых столов», напоминающих посиделки деревенских сплетниц, нахватавшихся в городе мудреных словечек. В

общем, выплыли фигуры, напоминающие «политических обозревателей ЦК КПСС» времен застоя, что, разумеется, неслучайно. Прошлое - в людях, даже наиболее «прогрессивных».

Некогда «попы марксистского прихода» (представители скорее профессии, чем веры) были убеждены, что главное - вовремя вскочить на самый быстрый «локомотив прогресса». Более того, марксистская доктрина предполагала даже, что в этом «прогрессивным силам» обязательно поможет некий аналог Провидения. Но вот вера в «коммунизм» оказалась уязвлена. И выяснилось, что эти люди куда более основательно верили не в него, а во власть (в смысле ее ресурсных возможностей).

Коммунистическая идеологическая машина была не столь уж проста - по крайней мере, становилась таковой по мере достижения обществом застойной «зрелости». Идеократия существовала преимущественно для «простого советского человека» или для макияжа того, что обычно именуют Realpolitik. Ее идеалом был не коммунизм и не «развитой социализм», а общество, способное поверить и в то, и в другое, и вообще во что угодно. Разумеется, все это должно было быть скреплено верой во власть, если не сегодняшнюю, то ту, которая придет непременно.

Для несвободного человека по-настоящему страшен хаос безвластья, а не рабство. Как отголосок этого явления, все современные авторы удивительно единодушны в том, что Россия управлялась и управляется. Плохо или хорошо, то ли беспринципными властолюбцами, то ли умными реформаторами, но «вожжи прогресса» кто-то постоянно держит в своих руках - иначе и быть не может. При этом считается, что смысл и перспективы русской истории можно разглядеть либо в сравнении с «западными достижениями», либо на фоне «державного величия» имперской России (включая сталинский ее вариант).

Положение усугубляется тем, что «книжники и фарисеи» советской эпохи обрели более высокий статус. Десятки тысяч бывших жрецов «истории КПСС» и «научного коммунизма» именуют себя теперь политологами, социологами, культурологами и т.п., так и не прикоснувшись к реалиям русской истории. На протяжении «застойных» лет они пытались наукообразить «Краткий курс», выплясывая вокруг него как шаманы возле костра. Ныне они изготовили из обломков старого мифа массу новых догм, имеющих к реальной истории России столь же отдаленное отношение, что и прежние легенды. Еще тревожнее то, что современные российские идеологи не имеют достойной «смены». Многие из сегодняшних молодых авторов заняты по преимуществу позиционированием самих себя на фоне «выигрышных» (на их взгляд) общественно-исторических явлений или доктрин.

Конечно, все это нельзя отнести к явлениям чисто российской специфики: ослабление когнитивных потенций современных элит - тенденция всеобщая.

Достаточно напомнить об идее «конца истории», чтобы понять, что самодостаточность «информационного общества» несет в себе нешуточную угрозу - особенно для тех, кто видит в нем цивилизационный ориентир.

Но, конечно же, дело не столько в негодных пророках, сколько в необходимости менять саму мыслительную парадигму. Почему не предположить, что российская история вписана в совершенно иные пространственно-временные параметры и именно это неизмеримо усложняет ее идентификационный процесс? Почему не рассмотреть ход исторического развития в биосоциальном ракурсе, а не только политэкономическом? В этом случае не придется бесконечно оглядываться на «ушедшие вперед» страны и народы.

Между тем те страны, подражать которым в очередной раз взялись российские прогрессисты, переживают состояние «цивилизационной усталости». Запад уже пережил стадию «креативного развития» и испытывает психоэнергетический спад, который предполагает по преимуществу «технологизацию» культурного задела, созданного трудом прошлых поколений, или изощренное использование чужих «бесхозных» ресурсов в видах размеренного потребления. Да и вообще западная культура уникальна, а не универсальна. Разумно ли слепо копировать ее институты, надеясь, что это само по себе даст эффект процветания?

Российское пространство длительное время изучали точно так же, как и европейское. Лишь относительно недавно подвергнут заслуженной критике этатистский принцип подхода к русской истории и удостоились, наконец, внимания специфически российские понятия времени и пространства1. Но об этом больше говорят за пределами России. Внутри нее, увы, всерьез рассуждают о «новой хронологии» - этом нелепом суррогате провалившейся «формационной теории», позволяющем замечать в истории исключительно то, что доступно пониманию неучей. И это не просто показатель торжества профанов, это индикатор чудовищного отчуждения от собственного прошлого (причем произошедшего в наукообразных формах). Поэтому в современной России достаточно трудно надеяться на пробуждение воли к истине. Как бы то ни было, современным историкам России давно следовало бы перенести центр тяжести исследований на проблемы пространства, культуры и «маленького» человека, не ограничиваясь анализом власти и правителей.

Попробуем сформулировать иной гипотетический вариант культурно-пространственно-временного существования России. Допустим, что основной бы-тийственный императив российской системы - самосохранение любой ценой, а ее пресловутое «мессианство» - разновидность допинга и/или релаксанта, по-

1. Cm.: Beyond the Limits: The Concept of Space in Russian History and Culture /Ed. by J.Smith. - Helsinki, 1999.

российская история и российская

прогностика: заглянуть в будущее, ________.______„ , ___„____ „

не познав прошлое? РОССИЯ ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА

могающего решать задачи гомеостатического (а не «прогрессирующего» или «догоняющего») существования. Самосохранение может осуществляться как в форме «застоя», так и в виде «кризисов обновления», помогающих спасти ядро системы. Это стихийный (возможно, биоритмичный) процесс, а если так, то любые сложившиеся теории бесполезны - действие защитных механизмов системы прослеживается на уровне социологически неуловимых «агрегированных» состояний людской массы.

Евразийские этногеографические пространства:

пластичность в клетке державности

Особые иллюзии в современной России связываются с геополитикой. По-чему-то считается, что гигантские евразийские просторы навязывают ей роль одного из мировых лидеров, а вернуть державное величие легко - стоит только захотеть. Но так уже бывало, причем всякий раз заканчивалось конфузом.

Некогда Г.В.Вернадский так сформулировал главный историософский вопрос россиеведения: «Русская история есть история общества, занявшего огромные пространства. Философия значения этого пространства есть философия всей русской истории»2. Историческая задача российской государственности состояла (и состоит), прежде всего, в «оптимизации» размеров географических пространств и задач их использования соответственно интересам населяющих их людей и их ближайших соседей. Обычно получалось иначе: Российская империя ухитрилась явить миру труднораспознаваемый феномен «внутреннего колониализма» в форме закрепощения сословий. Ничего более противного принципу рационального использования индивидуальной творческой энергии (ради того, чтобы «застолбить» территорию) придумать нельзя, но это трактовалось (и даже воспринималось) не иначе, как «совершенство соборной гармонии».

На деле, российские идеалы имеют поразительно заземленное (иногда прикладное) происхождение. Обширность российских территорий не просто усложняет задачу управления - сама ее «профессионализация» по исторически известным стандартам оказывается недостижимой. Соборность - это суррогат государственности, в которой права самодеятельных граждан подменены обязанностями верноподданных. В результате такой подмены возникает не только слой романтичных холопов, но и дубинноголовых бюрократов, не способных различать ни пластики российских пространств, ни течения исторического времени, ни состояния самих людских душ.

2. Вернадский Г.В. Против солнца. Распространение русского государства к Востоку //Русская мысль. - 1914. - № 4. -С. 57-58.

Исследователи лишь в последнее время заговорили о трудностях государственной стабилизации среды обитания россиянина. Отдельные из них указывают (и это выглядит как открытие), что для сбалансирования российской системы (как и всякой другой) принципиально важно добиться большей или меньшей степени совпадения собственно пространства (в географическом смысле), «пространства населения» и «пространства власти». Отмечается также, что подобные управленчески-унификационные процессы мыслимы лишь при достижении некоторой социокультурной однородности населения3. Однако, несмотря на эти (в общем доходчивые) аргументы, иллюзия «беспредельных возможностей» империи, занозой засевшая в умах современных державников, подталкивает воображение совсем в ином направлении.

Между тем в России государство всегда делало вид, что оно и его подданные сосуществуют в христианской гармонии по законам «большой семьи». Для закрепления столь благостных представлений репрессивной социальной дисциплины мало - требуется выверенный баланс нижайшего верноподданничества и высочайших щедрот. Как бы то ни было, подобные уловки позволяли оттеснять «неуклюжие» правовые институты на задворки социальности. Конечно, при этом желательно было, чтобы оперативные возможности власти оказались сильнее энергии внутри- и межсоциумных оппозиций. Но поскольку на практике это недостижимо, власть неуклонно работала над собственным образом, пытаясь казаться онтологически совершенной. В результате сакральные образы заняли место понятий эффективности, а государство уподобилось «низшим» формам социальности. Вот и вся «тайна» российской исторической власти, способной стать притягательной только для слабых людских душ.

В прошлом, в соответствии с заданной властью фальшивой нравственной парадигмой, весь российский образованный слой только и делал, что радел о благе народа «лучше, чем ее формальные правители». Народолюбие было таким же отличительным признаком русских образованных слоев, как империомания современных российских «элит». Из этого возникали и возникают поразительные этические, эстетические и ментальные коллизии. Более того - эмоции превращаются в теории.

К примеру, современные авторы никак не могут решить, угнетала Российская империя своих нерусских подданных или, напротив, облагодетельствовала их4. Между тем «национальный гнет» - субъективно-психологическое ощуще-

3. См.: Королев СЛ. Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы власти в России. - М„ 1997.

4. Лишь отдельные зарубежные авторы прямо заявляют, что «политику Российской империи вообще нельзя исследовать ни через призму "тюрьмы народов", ни с помощью биполярной схемы "угнетение - сопротивление"». См.: Мацузато К. Предисловие // Новая волна в изучении этнополитической истории Волго-Уральского региона. - Sapporo, 2003. ~ С. 8.

ние, вводить которое в теоретический оборот столь же бессмысленно, как рассуждать о количестве счастья или несчастья, приходящегося на душу крепостного крестьянина. Самодержавие, попросту говоря, воспитывало народы (начиная с православных) для удобства освоения новых территорий. Поначалу это делалось соответственно скудости управленческих возможностей, позднее -под воздействием имперских вожделений, страхов и амбиций. Власть преуспела прежде всего в силу исторической податливости большинства территорий и населяющих их этносов. Правда, самодержавие в принципе исходило из восприятия народов и территорий, как пластичной этногеографической среды и потому в обычных условиях действовало осторожно. Но со временем его инстинкт власти был парализован бюрократией, а к «кризисам непредсказуемости» не готова ни одна власть. Большевики, напротив, считая, что «освободителям» все дозволено, действовали безоглядно. Беда лишь в том, что людские пространства не остаются неизменными, а радикальные идеи, напротив, окостеневают в руках бюрократии, превратившись в свою противоположность.

Сталинизм стал деспотическим (а потому временно эффективным) соединением старых и новых заблуждений. Со смертью «вождя» началась полоса «геостратегической лихорадки». Нынешние бюрократы воображают, что «властную вертикаль» можно строить с белого листа, не принимая во внимание особенности российской этнокультурной среды. Между тем раннесоветская городская среда после демографических мутаций гражданской войны стала вполне русско-крестьянско-традиционалистской. Смешно сказать, но даже Уголовный кодекс нэповских времен (в целом весьма мягкий) предусматривал такие меры наказания, как объявление «врагом трудящихся» с изгнанием из СССР - это, в сущности, одна из форм первобытного остракизма. В конце 20-х годов развернулась кампания «критики и самокритики» - социальное пространство тем самым делалось «прозрачным» на манер общинного. Так рождалась социальная среда почти изоморфная сталинской мифологии. Это расширяло возможности идеологического манипулирования сознанием. Складывалась ситуация, хорошо знакомая сегодня: не ведая, что происходило и происходит на самом деле, люди с готовностью обличают все и вся.

На деле, по мере расхождения интересов управляющих и управляемых, сама государственность «слепнет», при этом вопреки здравому смыслу бюрократы все больше верят в ее прочность ab initio. Но еще более поражает то, насколько прочно подобные иллюзии укореняются в «независимых» умах. Так, история России предстает в виде механического собирания или откалывания случайных территорий от Богом данной государственности. То, что околороссийские пространства несут в себе растущий и меняющий векторы культуроген-ный заряд, вовсе не принималось во внимание.

Осуществленная большевиками квазифедерализация России отражала их отчаянную надежду на мировую революцию в условиях хаотичного распадения имперского пространства. На деле они затем 70 лет только и делали, что вгоняли «союзное» государство в привычные державные рамки. Итог известен. Материализация химеры «революционного федерализма» породила этнобюрократи-ческих «вождей», сделавших «суверенными» лишь самих себя.

Не удивительно, что как только энергия «имперски-интернационалистско-го» экспансионизма иссякла, доморощенные нации воспользовались «правом на самоопределение», а «автономные» народы поспешили удовлетворить свое достоинство на «параде суверенитетов». Но это еще не все. Начальная стадия демократии неизбежно провоцирует как этничность (этнокорпоративизм экстерриториального типа), так и этнократию (реликтовую форму территориальной консолидации). Получилось, что «медвежья подсказка» марксистской теории со временем обернулась тем, что архаика межэтнических отношений ожила - распад советской империи неслучайно произошел по канонам феодальной раздробленности, хотя и по «социалистическим границам».

Казалось бы, налицо апофеоз абсурда, порожденного революционным хаосом. Однако, поскольку несчастье развала империи вновь пришлось возводить в добродетель «самоопределения наций», тема российского (на деле унаследованного у большевиков) федерализма стала «актуальной». Ныне на этом с упоением паразитируют политики и чиновники, освобождающиеся от «комплексов профнепригодности» с помощью ученых степеней. А между тем следовало бы давно признать, что федерализм, выстроенный сверху по этническому принципу - источник государственной нестабильности.

Во всякой автономии преобладающее значение должен иметь культурно-управленческий, а не этнополитический компонент. Навязанный сверху федерализм не просто дробит пространство власти по геоэтническому принципу. Он провоцирует старый антагонизм между центральной (имперско-бюрократичес-кой) и региональной («удельной») властями. Начинаются инфернализация «чужого» центра и идеализация мнимой местнической самодостаточности. Кому это бывает выгодно больше всего? Достаточно было вглядеться в лица бывших первых секретарей союзных компартий, ставших президентами, чтобы ответить на этот вопрос.

Строго говоря, существует только два субъекта истории: информационное поле и социальная энергетика. Оба находятся в более чем своеобразных отношениях с территориальным пространством, временем, ресурсами, этносами. Задача управления - высвободить конструктивную творческую энергию каждой личности (этим, заодно, нейтрализуется дурная энергия экстремалов). Политологи, тяготеющие к представлениям о сложившейся геополитической картине мира и «одномерности» человека, напротив, боятся даже заикнуться о единой

внегосударственной истории всего славяно-евразийского мира - пространства культуроцентричного и межкультурного одновременно5. Спрашивается, почему не предположить, что ему еще лишь предстоит отлиться в некие устойчивые культурно-государственные формы, что нынешняя политическая карта мира, подобно прошлой - лишь временная?

Взгляд со стороны в масштабах «большого исторического времени» и «большого пространства» - вот чего одинаково недостает и современным правителям «менеджерского» типа, и политологам, и обывателям, верящим и тем, и другим.

Российская система и «чужебесие»

На гигантских просторах России всегда было соблазнительно обрести «абсолютную» веру, чтобы затем упорствовать в ней. Естественно, что новое, особенно пришедшее из чужой среды, неизменно воспринималось здесь как чужебесие. Заимствованные доктрины в экстремальных условиях действительно влекли за собой наплывы смутного времени, ныне именуемые «кризисами идентичности».

Можно сказать, что россиянин «недопрограммирован», а потому даже стенания о соборности и духовности - оборотная сторона этого вечно неуверенного состояния. Неслучаен в связи с этим и пресловутый феномен интеллигенции с ее умозрительными максимами, антиномиями, апориями. Характерно, что в низах этому имеется примечательный аналог: «двоеверие» традиционалистской среды (православие и языческие пережитки)6 и вечный соблазн раскола. Получается, что синкретизм российского мировосприятия как бы поддерживается элементами духовного сомнения и бунтарства.

Некоторые считают, что россиянин по своей природе «истероид» и даже «эпилептоид» - этнокультурный тип, который в стремлении к целостному и мгновенному охвату пространства и времени опирается не на логику, а «мысле-образ». Это означает, что в стрессовой ситуации он конденсирует в себе взрывоопасный заряд психической энергии7. Конечно, впечатляюще в связи с этим выглядят отсылки к природно-климатическому фактору - хозяйство русского крестьянина действительно базировалось на «сжатом цикле полевых работ», провоцировавшем загульные формы релаксации. Говорили и о «мигрирующем

5. Показательно, что такие попытки были предприняты только после распада СССР и Варшавского договора, причем за их бывшими пределами. См.: Regions: A Prism to View the Slavic-Eurasian World. Towards a Discipline of «Regionology» / Ed. by Kimitaka Matsuzato. -Sapporo, 2000.

6. См.: Левин И. Двоеверие и народная религия в истории России. - М., 2004.

7. Касьянова К. О русском национальном характере. - М., 1994. - С. 125-131, 222, 260.

земледелии», и о привычке «менять хозяина» - эти факторы, похоже, действительно препятствовали формированию законченной «оседлой» этнокультуры европейского типа. В тот же ряд можно поставить также крайнюю неритмичность урожайности (в отличие от Европы, где в «удачный год» хлебные сборы не более чем вдвое превосходили «недород», в России разница могла составить 5-7 раз). Наконец, особая форма «техногенного» катастрофизма: деревянная Россия периодически попросту выгорала8. Легко поверить, что в связи с этим людские души одинаково готовы и к подарку природы, и к лихолетью.

В прошлом несколько смягчал действие «факторов непредсказуемости» институт крестьянской общины. Но поскольку ее хозяйственная жизнедеятельность базировалась на уязвимом со стороны стихии производственно-потребительском балансе, то и она нуждалась во внешних - помещичьих или государственных - гарантиях своего существования. Понятно, что это менее всего способствовало выработке психологии интенсивного технологизма. О том, что при этом парализовались индивидуалистские порывы, и говорить не приходится.

Неповоротливому государству община была удобна. Неприкаянному «вечному студенту» ее нравы казались едва ли не идиллическими. На деле община была практически необучаема. Более того, рост внутриобщинного напряжения (возникающий, к примеру, в условиях, когда рост народонаселения ломает сложившийся производительно-потребительский баланс) был чреват взрывом крестьянских войн, о которых уже успела позабыть старушка-Европа.

Всякая инновационная программа социального поведения может быть адекватно усвоена только соответственно подготовленной людской средой. В европейской (и не только) истории главным социально-дисциплинирующим фактором являлось планомерное и целенаправленное насилие. Громадная роль при этом принадлежала Инквизиции. В России церковь самоустранилась от этих функций, предоставив их государству. В результате необходимый уровень «дис-циплинирования» подданных так и не был достигнут. Более того, параллельно «тупой» власти возник ее претенциозный антипод в лице интеллигенции.

Несомненно, «обучающий деспотизм» за относительной слабостью дисциплинирующих природно-стрессовых факторов жизнедеятельности (голод, эпидемии) мог сыграть в России поистине выдающуюся роль. Но это только в идеале - на деле людские пространства были слишком велики и неподатливы для того, чтобы рациональное начало стало вытеснять сакральное. Отсюда вечный поиск «абсолютной правды власти», снимающей с подданных бремя ответствен-

8. Универсальное и специфичное в российской истории. Материалы «круглого стола» // Общественные науки и современность. - 1999. - № 3. -С. 88-89.

ности за принятие решений9. Не обретя «своей» (изоморфной собственной природе) рациональной программы развития, Россия оказалась лишена иммунитета против припадков внешних заимствований, исходящих от образованных верхов.

Это было бы не столь опасно, но любая модернизация требует весьма строгой социальной дисциплины. Между тем социальное пространство России оставалось (и остается) малопригодным для органичного усвоения инноваций. Обычно от признания этого не особенно вдохновляющего факта российские авторы уходят с помощью пустых рассуждений о «загадке русской души». Действительно логика и страсть в России «странным образом» либо противостоят друг другу, либо сливаются в доктринальном неистовстве. И это не милая причуда, рожденная беззаботным помещичьим бытом. Интеллигентская умозрительность, рожденная «оторванностью от народа» - это и есть питательная среда и основной источник чужебесия. И столь же понятно, что всегда найдутся люди, которые припишут его действие совсем иным - внешним или внутренне враждебным - силам.

Итак, российское социально-производственное пространство изначально «нетехнологично». Советская система лишь усугубила эту слабость, реанимировав под видом социализма примордиалистскую форму общественного бытия в лице «государства-склада». Существует точка зрения, согласно которой русская система включает в себя всего лишь три компонента: власть, популяция, «лишний человек»10. Отдавая дань проницательности и остроумию авторов, стоит пояснить, что и как порождает лишних людей - существ, действительно, далеко не безопасных для системы. Понятно, что в очередной раз речь пойдет о феномене русской интеллигенции.

Немало горьких, но справедливых слов об интеллигенции давно произнесено. Сегодня их повторяют худосочные эпигоны «Вех», которые сами не способны на подобную дерзость мысли (того интеллигентского, на сей раз самообличительного происхождения). В любом случае русская радикальная интеллигенция смотрится куда привлекательнее нынешних анемичных «аналитиков».

Попытаемся уйти от обычного социально-политического контекста. Разумеется, допустимо связывать происхождение интеллигенции с «раскрепощением сословий» - ставшие ненужными «служилые» вполне могут превратиться в

9. Филиппова Т.А. В царстве «Белого Царя». Методы стабилизации поздней империи // Новый мир истории России. Форум японских и российских исследователей. - М., 2001. - С. 183.

10. См.: Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская Система: Генезис, структура, функционирование (тезисы и рабочие гипотезы) //Русский исторический журнал. -Т. 1. - № 3. - Лето 1998. - С. 59.

«отвязанных». Можно согласиться и с тем, что феномен русской интеллигенции связан с политической оппозиционностью, которая не предусмотрена системой de иге, но не могла не проявиться de facto. Но почему не перенести проблему в совершенно иную плоскость?

Сообщество «свободных радикалов», по определению, может иметь чисто психологическую природу. Спрашивается, почему не допустить, что феномен интеллигенции связан с социальной материализацией основного российского бытийственного невроза? А неврозы в России создают питательную среду для бацилл такого утопизма, против которой система не имеет иммунитета. Если власть стремилась сделать информационное пространство империи сакральным, а интеллигенция - и нравственным, и рациональным, то, скорее всего, оно превратится в химерическое.

Дело в том, что обширность и малая плотность российских пространств порождают то, что любые социальные тела предстают в них не столько материальными, как «символическими» величинами. Кстати, феномен великой русской литературы XIX в. - еще одна ипостась этого явления: на оперативный простор выходят «образы», слившие воедино «проклятые» вопросы прошлого и утопии грядущего. Чисто эпистемологически русскую литературу того времени можно отнести в разряд наиболее успешных попыток расшифровать генетический код «русскости» через знаковые подсказки, улавливаемые интуитивно. Но она же является видимой издали вершиной гигантской горы российских интеллигентских максим и просто нетерпимости.

Сегодня это, казалось бы, в прошлом. Литераторы готовы довольствоваться дешевой популярностью звезд поп-культуры. Но утопии (точнее сказать - их обломки) остаются. Важнейшая из них по-прежнему связана с представлениями о том, что власть все может, но она уязвима для неких инфернальных сил. Обнаруживается, что и в нынешних представлениях об истории России прочно прописались не только свои лешие и домовые, вурдалаки и ведьмы, но и какая-то мутантная нежить. На этом фоне «бесы» русской истории, вроде Л.П.Берии, легко обращаются в «падших ангелов», лишь по случайности не преуспевших в конвейерном производстве добрых дел. И этим пользуются, что оказывается много проще, чем в прежние времена.

Мир становится все более тесен. Различные формы конфессионально-этнического экстремизма - всего лишь побочный продукт нынешней глобализации, основные уродства которой связаны с культурно-информационным гегемонизмом. Тупая агрессивность гегемонизма, натолкнувшись на стойкое сопротивление традиционализма, приводит к тому, что социальная энергетика последнего (не без помощи худших аналогов старой русской интеллигенции) приобретает деструктивные, а не креативные формы. Так, по несчастью, было и остается в России.

Конечно, человечество в принципе движется утопиями. Справедливо и то, что люди, в той или иной форме их воспроизводящие, много симпатичнее тупых столоначальников. И не вина утопистов-книжников, что плоды их умозрительных фантазий однажды начнут резонировать с вожделениями совершенно иного уровня и свойства. В том, что благими намерениями вымощена дорога в ад, виноваты вовсе не бессребреники.

Попросту говоря, Россия, как и сто, и двести лет назад, живет не расчетом, а упованием. Более того, заморское «чужебесие» давно слилось с народным «чудобесием».

Quo vadis?

Данный очерк можно было бы закончить простой сентенцией: научный прогноз на основе чужеродных доктрин невозможен, более того, очередное чужебесие обернется чисто российской смутой. Но возникает вопрос: можно ли вообще в России достичь такой эффективности управления, которая позволила бы ослабить объятия традиционализма? Как встать на естественный путь (об ином пока мечтать не приходится) исторического самопознания?

Любой традиционный социум опирается на обычай, его силовая энергетика архаична по определению. (Россия - пространство традиционализма, хотя, разумеется, не столь глубокого и экзотичного, как, скажем, Китай или Япония). В связи с этим государство-модернизатор - изначально величина крайне малая -обязано быть сильнее людей и пространств, уметь навязать им свою волю. В России историческая власть постоянно уподоблялась низовым социальным структурам. Но это было ей выгодно, облегчало управление и способствовало консервации. Под покровом «соборности» шла монополизация информационных потоков в видах безраздельного использования энергии социумов.

Эффективность обратной связи обеспечивалась готовностью подданных бескорыстно помогать правительству, прочность власти обеспечивалась готовностью низов к существованию по законам «слова и дела». Наверх шел непрерывный поток доносов на инакомыслящих и прочих «чужих» - существование последних не допускалось в принципе. Между тем как ни парадоксально это звучит, «культура доноса» управленчески эффективна лишь в гражданском обществе, в России она лишь провоцировала подленькое подобострастие и деспотическую вседозволенность - то, что разлагало систему.

Что же грозит нанести роковой удар архаичной системе, обладающей, казалось бы, исторически апробированным запасом природной живучести? Очевидно, что, либо система сталкивается с такой внешней инфекцией, против которой у нее нет иммунитета, либо внутри нее происходит экстремальный рост малых возмущений, который принимает лавинообразный характер. Клас-

сический случай - воспетое Лениным соединение того и другого в виде беспомощности «верхов» и разъяренности «низов». Кстати, подтолкнуло этот процесс неуверенное реформаторство, начавшее резонировать с «духовной смутой».

Системный кризис начала XX в. в России включал в себя следующие «уровни» протекания: этический, идеологический, политический, организационный, социальный, охлократический, рекреационный". В крайней точке кризисного цикла система осталась «без царя в голове», все «возбужденные» под-системные элементы начали противостоять друг другу. Равновесие восстановилось в результате охлократической примитивизации социальности - в результате гражданской войны система избавилась от «мертвящих», чужеродных и дисси-пативных элементов. Со стороны кризисный цикл выглядит просто, однако для расшифровки его внутренней динамики требуются приемы и средства, позволяющие добраться до генетического кода системы.

На смысл кризисного цикла можно взглянуть и по-другому. В ходе его государственность меняет «правила игры»: сначала она в силу собственной слабости уступает дорогу сильным и нетерпеливым. Затем, пользуясь их истощением или перенасыщением, навязывает социальной среде новый «закон», более того, сурово карает тех, кто не смог понять, что их время ушло. И совершенно очевидно, что возрождение старой, авторитарной государственности в новом обличье оказалось возможным в силу того, что народное большинство, которое так и осталось «косным», не смогло (или не нашло в себе внутренних сил), понять, что оно стало заложником собственных страстей, а не разума.

Действительно, кризис - это своего рода растабуирование истощенной социальности. Общество уподобляется то ли солдатам, сбежавшим в самоволку, то ли детям, дорвавшимся до сладкого. Поразительно, но люди начинают действовать «от противного», принимая белое за черное, а черное за белое. Отсюда страсть к чисто внешним заимствованиям и поверхностным суждениям, после которых наступает тяжкое похмелье. Демократию попытались скопировать, игнорируя суть ее институтов; в результате от западной политической культуры ухитрились воспринять только ее либертерианские издержки - ничего более. Удивительно, но на таком «выборе» некоторые упорно настаивают. Даже всех последних президентов люди выбирали по принципу их непохожести на прежнего правителя.

Если бы была осознана потаенная логика происходящего, то, возможно, удалось бы разглядеть ближайшие последствия «выхода» из современного кри-

11. См.: Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. - М„ 1997. - С. 43.

зиса. Но превалирует внутреннее неприятие природы российского исторического процесса (сказывается запоздалое эхо эпохи Просвещения), которое усугубляется иллюзиями директивно-утопического реформаторства. Между тем любые реформы в России, чтобы стать успешными, должны лечь на подготовленное социальное пространство подобно тому, как компьютерная информация записывается на заранее отформатированный носитель.

В сущности, Советский Союз рухнул по той же причине, в силу которой вырвавшееся наружу внутриобщинное напряжение некогда взорвало императорскую Россию - повзрослевшим людям вновь стало тесно в тисках разжиревшей «отеческой» государственности. Но одураченный современными «аналитиками» человек вряд ли поверит в то, что нынешний кризис развивается по тому же сценарию, что и «красная Смута» начала XX в. Самих «реформаторов», вероятно, более всего возмутит сравнение с большевиками - бессильным заложникам непонятой русской истории больше других хочется выглядеть ее неоцененными творцами. Все это неслучайно. Тот и другой кризисы оказались едины (а не противоположны!) даже в своем отношении к собственности: в обоих случаях налицо требование не просто кардинального, а «дармового» ее передела. В обоих случаях для этого предлагался полный разрыв с прошлым, обернувшийся полным выпадением из конструктивного контекста собственной истории. Как прежде, так и теперь происходящее инициировала интеллигенция, в очередной раз получившая «в чужом пиру похмелье»12. Такие параллели можно проводить до бесконечности.

Либеральным творцам новейшего прорыва в «будущее» (готовый образец которого обнаружился, как показалось, непосредственно за закрытыми границами коммунистической России) уместно напомнить, что они действовали по ленинской схеме: «третьего не дано». Посему 1917 год следует оценивать по параметрам средневековой Смуты, а современных реформаторов признавать за наследников большевиков. Следует преодолеть и представление об «исторической новизне» происшедшего. Значение и суть современного кризиса можно отчетливо высветить только через кризисы прошлого (в том числе кризис начала XVII в.).

Что касается недавних «творцов реформ», то, вспоминая известное изречение А.Блока, можно сказать: слопала их Россия, как чушка своего поросенка. Но не только их. В России «популяция - это население, которое систематичес-

12. См.: Булдаков В.П. Системные кризисы в России: Сравнительное исследование массовой психологии 1904-1921 и 1985-2002 годов //Acta Slavica Iaponica. - Tomus XXII. - 2005.

13. Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. - Указ. соч. - С. 77.

ки в той или иной форме приносится в жертву власти»13. Так случилось и на сей раз - именно это признание и должно лечь в основу ближайших политических прогнозов.

Конечно, время для этого не самое подходящее. Трансформация информационного пространства - настоящий рай для шарлатанов, в чем очень легко убедиться сегодня. В этих условиях предстоит либо научиться самим сознавать отдаленные последствия собственной некомпетентности, либо, внимая мистификаторам, пребывать в состоянии бесконечного «пира во время чумы».

Разумеется, современная смута имеет и ряд заметных отличий. Во-первых, нынешний кризис вырос не из мировой, а «холодной войны», и уже потому носит «вялотекущий» характер. Во-вторых, если в прошлом действовал фактор «омоложения» населения, то ныне мы имеем нечто противоположное - пониженную агрессивность социальной среды. В-третьих, после былого социального поравнения доходов трудно натравить одну часть общества на другую. Наконец, внутри нынешнего масс-медийного хаоса возможны (по крайней мере пока) лишь соседские «разборки», но никак не гражданская война. Если угодно, после советского «государства-склада» может возникнуть лишь квазифеодальная монополия, а вовсе не современное рыночное хозяйство. Наконец, распад СССР устранил возможность масштабных этнических войн, составлявших существенную часть прошлого кризиса империи.

Следует ли из всего этого, что современный кризис миновал самую жуткую - охлократическую - стадию своего развития и потому уверенно движется к своему рекреационному завершению? Отнюдь нет. Подобно тому, как в СССР слишком многое происходило в «символическом» пространстве («неуклонное повышение жизненного уровня», «империалистическая угроза» и т.п.), вялотекущий характер нынешней смуты в значительной степени обусловлен тем, что она протекает в «замещенном» пространстве. Охлократия - это вовсе не господство вооруженных толп, это культурное качество основных носителей информационных потоков. Современные mass media успешно имитируют охлократический процесс. Благодаря им он может оказаться куда более продолжительным, тем более, что истощение витальности социальной среды «компенсируется» ростом ее механической энергоемкости. А это значит, что выход из нынешнего кризиса носит неустойчивый, рецессивный характер.

Ситуацию делает трудно предсказуемой и то, что компенсационный, а затем конъюнктурный экономический рост принимается за долговременную тенденцию, связываемую с конкретным политическим лидером. Между тем Россия едва оправляется лишь от крайностей кризиса, а не его самого, причем это происходит на прежней социально-экономической основе. Более того, неуверенный рост ВВП осуществляется исключительно за счет моноэкспортной экономики, приобретающей все более паразитические черты. При этом почему-то все

забыли о таком словосочетании, как «производительность труда», мало кто отважится откровенно заявить, что нынешняя экономическая модель (если этот термин применим к политике государственно-бюрократического меркантилизма) в принципе бесперспективна.

И не стоит рассчитывать на импозантных управленцев новой формации. Весь современный «менеджмент» настроен исключительно на «эффективное использование» того, что им не производится. Он показывает результативность лишь по части «стрижки баранов», причем под крылом власти. В любом случае на руинах советского «государства-склада» мог возникнуть лишь квазифеодальный монополизм, а никак не современное рыночное хозяйство.

Не приходится рассчитывать в ближайшее время и на «пробуждение» молодого поколения. Выращенное в тепличных условиях однодетной семьи, оно поражено эгоцентризмом в его наиболее примитивных формах. О будущем, помимо потребительских удобств или дарованных подачек, new generation с его убогой субкультурой в принципе не хочет или не может задумываться.

Существует и другая сторона медали: впервые в истории России появилось правительство, для которого большинство народа - просто обуза. В прошлом и крепостники, и большевики все же нуждались в «массах» - объем ВВП прямо зависел от количества (о качестве речи не шло) вложенного в него принудительного труда. Ныне власть, независимо от нравственных качеств отдельных ее руководителей, объективно нуждается лишь в тех, которые качают нефть или газ, и тех, которые охраняют (физически или идейно) всю эту «рыночную» экономику. Основная масса населения оказывается «лишней» - ее терпят постольку, поскольку она не причиняет большого беспокойства.

В этих условиях власти остается лишь лениво имитировать свое присутствие. Отсюда поразительная многоликость ее представителей: то это крутые либералы, то суровые государственники, то твердые «законники», то улыбчивые деспоты византийского образца. Ко всему тому, что не мешает ее существованию, она безразлична. Но убирать «чужих» она, как водится, будет при «единодушном одобрении» «идущих вместе».

Поражает идеологическая безвкусица власти при полном отсутствии видения будущего. Лозунг «Сильная Россия - единая Россия» может читаться как парафраз призыва к консолидации партии чиновников. Установка на «удвоение ВВП» смотрится анекдотически-двусмысленно. Но масса населения на все это (пока?) просто не реагирует.

Выход из системного кризиса означает обретение единого ритма движения в будущее. После гражданской войны большевики потратили немало сил, чтобы с помощью «барабанной» эстетики обрести поддержку не только «класса-геге-мона», но и «гнилой интеллигенции». В настоящее время народ, СМИ и власть в России фактически существуют в разных пространственных и временных

измерениях - отсутствует даже призрак пресловутого «духовного единства» общества. Внутренняя мотивация какого бы то ни было движения вперед утрачена.

Конечно, по большому счету будущее непредсказуемо, как и всякое испытание, отпущенное человеку свыше. Футурология - это всего лишь попытка рассеять с помощью мнимой учености страх неведения. Но сказать хотя бы о том, «чего не делать», гораздо проще - история России содержит массу предупреждений на этот счет. Кстати, вся современная историография склоняется к тому, чтобы научаться различать заложенные в прошлом социальные «риски».

Есть и еще один способ «заглянуть в будущее» - вглядеться в самих себя. Для этого достаточно отвлечься от пустых баек, которые рассказывают официальные mass media и лейб-социологи, и увидеть, что будущее России связано с сегодняшним - все еще традиционалистски беспомощным - состоянием российских душ. Более прочных корней в современности оно не имеет.