Феноменология стеба в современной массовой культуре

Раздел 3. Прикладная культурология.

УДК 008:316.33/.35 ВОКУЕВ Н.Е.

ФЕНОМЕНОЛОГИЯ СТЕБА В СОВРЕМЕННОЙ МАССОВОЙ КУЛЬТУРЕ

Вокуев Николай Евгеньевич, аспирант кафедры культурологии Коми государственного педагогического института

Аннотация. Данная статья посвящена такому явлению современной культуры как стеб. Автор выявляет исторические корни этого феномена и социокультурные предпосылки его возникновения и рассматривает стеб на примере текстов современной массовой культуры, выделяя его интеллектуальный и маргинальный виды.

Ключевые слова: стеб, пародия, мениппея, массовая культура.

Современная эпоха зачастую трактуется как переходный период, смена одной культурной парадигмы другой. Ситуация усугубляется наблюдаемым сегодня информационным взрывом, когда переизбыток информации приводит к своего рода «информационной травме», а неспособность индивида полноценно соотнести себя со стремительно расширяющейся информационной средой - к виртуализации или исчезновению реальности [13]. Современный человек как бы скользит по поверхности окружающих его текстов, переставая проникать в их глубину. Так стираются смыслы, а вместе с ними и ценности, оставляя после себя мир симулякров. Неудивительно поэтому, что такое, скользящее по поверхности явлений, сознание порождает игровые формы коммуникации, часто переходящие в ситуацию а-коммуникативности. Одной из таких игровых форм является, на наш взгляд, стеб. Феномен этот мы планируем рассмотреть в контексте современной массовой культуры.

Чаще всего в публицистической литературе стеб рассматривается как сугубо негативный и деструктивный феномен. Слово «стеб» этимологически связано с глаголом стебать (хлестать, стегать, бить плеткой, прутом) [9], поэтому изначально содержит в себе семантику ценностного снижения, умаления. «Глумление над добродетелями», - так в статье с характерным названием «Убить пересмешников!» определил его писатель Юрий Нестеренко [7]. На наш взгляд, такое определение несколько упрощает это довольно сложное явление, требующее не только стилистической оценки, но и культурологического осмысления. Поскольку стеб - феномен социокультурный, то и рассматривать его следует в двух ракурсах - с одной стороны, обратившись к историческим корням и предпосылкам его возникновения, с другой -проанализировав его в контексте сознания современного человека. Первое позволит выявить причины его возросшей в последнее время актуальности, второе - обнаружить связь структур сознания и текстов современной культуры.

Рассматривая стеб как вариант негативной идентификации человека, Л.Д. Гудков и Б.В. Дубин определяют его как «род интеллектуального ерничества, состоящий в снижении символов через демонстративное использование их в пародийном контексте...» [3:147]. По мнению авторов, стеб является механизмом адаптации, ставшим «распространенной формой культурной жизни в переходный период» [3:148]. Согласно более развернутой дефиниции, стеб - это «разновидность публичного интеллектуального эпатажа, который состоит в провокационном и агрессивном, на грани скандала, снижении любых символов других групп <...> через подчеркнутое использование этих символов в несвойственном им, пародийном или пародическом контексте, составленном из стереотипов двух (точнее, как минимум, двух) разных лексических и семантических уровней» [4]. Очевидная пародийность, игровой характер стеба требуют уточнения понятия пародии: разграничение понятий «пародии» и «пародичности», связанное с деятельностью русской формальной школы, дает возможность вписать стеб в общую динамику культурных форм. Пародичность, заключающаяся в «применении пародических форм в непародийной функции» или в «использовании какого-либо произведения как макета для нового произведения» [8:290], не только находит подтверждение в истории культуры, но и дает возможность оценить вновь появляющиеся жанры и формы культуры.

Между тем социокультурная феноменология стеба допускает и другой ракурс его понимания. В частности, по словам Б.В. Дубина, попадая в иной контекст, элементы поведения и высказывания приобретают «характер ненатуральности, сделанности, театральности, а потому - как бы

нереальности, несущественности и несуществования» [4]. Кроме того, «использование пародических клише представляет и само пародируемое поведение клишированным, избитым до автоматизма, как бы уже не человеческим, а механическим. Две эти разновидности обессмысливания и переозначивания в сумме как раз и составляют программируемый социальный эффект: функция подобного пародирования - ценностное снижение» [4].

Истоки стеба как культурного явления, так же как и истоки пародии лежат в области смеховой культуры, наиболее ярким воплощением которой, в соответствии с теорией М.М. Бахтина, стал карнавал. Элементы карнавального мироощущения, в котором, как писал Бахтин, «вольное фамильярное отношение распространяется на все: на все ценности, мысли, явления и вещи» [1:209], в стебе очевидны. «Карнавал сближает, объединяет, обручает и сочетает священное с профанным, высокое с низким, великое с ничтожным, мудрое с глупым», - утверждал Бахтин [там же], связывая с этой чертой карнавала такую его категорию как профанация. «Карнавальные кощунства, целая система карнавальных снижений и приземлений, карнавальные непристойности, связанные с производительной силой земли и тела, карнавальные пародии на священные тексты и изречения и т.п.» [там же] обнаруживают то же начало, которое определяет и стебовую направленность на снижение символов и десакрализацию.

В литературном плане стеб родственен такому карнавализованному жанру как мениппея. Некоторые из ее характеристик, описываемых Бахтиным, коррелируют с феноменологией стеба. Мениппея «свободна от предания и не скована никакими требованиями внешнего жизненного правдоподобия» [1:192], так же как ненатурален и часто театрален, по мысли Дубина, стеб. Как и мениппея, стеб характеризуется установкой на скандал, эксцентрику, неуместность - то есть «всяческие нарушения общепринятого и обычного хода событий, установленных норм поведения и этикета, в том числе и речевого» [1:198]. Слово стеба, как и слово мениппеи, «неуместное или по своей цинической откровенности, или по профанирующему разоблачению священного, или по резкому нарушению этикета» [1:199], агрессивно и эпатажно: стеб, на наш взгляд, может быть рассмотрен как культурная провокация. Вместе с тем мениппея злободневна и публицистична [1:200]. По словам Юлии Кристевой, «мениппея — это своего рода политическая журналистика древнего мира» [5:148]. Это замечание особенно примечательно именно при сопоставлении стеба и менипеи, поскольку стеб (если рассматривать его в контексте постсоветской социокультурной ситуации) первоначально получил широкое распространение именно в политической журналистике.

Между тем сама эпоха, сформировавшая жанр мениппеи, обнаруживает парадоксальное сходство с современностью. По словам Бахтина, становление «Менипповой сатиры» происходило «в эпоху разложения национального предания, разрушения тех этических норм, которые составляли античный идеал «благообразия» <...>, в эпоху напряженной борьбы многочисленных и разнородных религиозных и философских школ и направлений» [1:201]. К тому же «обесценивание всех внешних положений человека в жизни, превращение их в роли, разыгрываемые на подмостках мирового театра по воле слепой судьбы» «приводило к разрушению эпической и трагической целостности человека и его судьбы» [1:202]. На наш взгляд, параллели с современной социокультурной ситуацией бесспорны. «В средние века мениппейное начало подавлялось авторитетом религиозного текста, в буржуазную эпоху — абсолютизмом индивида и вещей, - пишет Ю. Кристева. - Лишь наша современность, коль скоро она освобождается от «Бога», раскрепощает мениппейные силы романа» [5:450]. С этой точки зрения неудивительно, что мениппейный дискурс проявился со всей очевидностью в век, когда подавлявшие его авторитеты и идеологии разрушились, в эпоху, характеризующуюся «недоверием к метарассказам» [6:10]. Проявился в таком явлении как стеб.

Феномен этот характерен как для массовой, так и для элитарной культуры. Принимая это довольно условное разграничение, можно предположить, что различие стеба одной субкультуры от стеба другой заключается в сложности его организации. Так, в текстах элитарной или высокой культуры он не всегда очевиден. Вспоминается гоголевская «Шинель», которую Б.М. Эйхенбаум определил как «гротеск, в котором мимика смеха сменяется мимикой скорби», где «и то и другое имеет вид игры, с условным чередованием жестов и интонаций» [11].

В текстах постсовременной культуры идентификация стеба в качестве такового связана с наличием у воспринимающего субъекта определенной пресуппозиции знания. Без угадывания второго, пародируемого плана, стеб не будет восприниматься как стеб. Вместе с тем очевидно, что в ситуации «информационной травмы» организация интертекстуального диалога приобретает черты гиперсложности, интеллектуальной насыщенности, что определяет необходимость для

адресата «стебовой» коммуникации формировать собственную систему индивидуальных кодов прочтения и понимания. При этом трансформация или деконструкция исходного текста (текстов) в стебе может осуществляться по-разному, создавая аксиологически и эстетически достаточно пеструю картину коммуникативного пространства современности. Стратегии такой деконструкции были описаны еще представителями формальной школы. В частности, говоря о пародии, В.Б. Шкловский выделял несколько видов искажения текста: 1) канонизацию, когда пародируемый автор является объектом поклонения пародиста; 2) демифологизацию, где адресатом иногда становится зачарованная публика; и 3) умышленную десакрализацию, которая снижает пародируемое [2]. На наш взгляд, стеб, всегда так или иначе связанный, в отличие от пародии, со стихией комического, предполагает именно десакрализацию объекта.

Рассматривая проблему интертекстуальности массовой литературы, М.А. Черняк отмечает, что последняя «распространяется в большом количестве случаев на широкий контекст массовой культуры» и «апеллирует к культурной памяти усредненного читателя, к культурному полю, связанному <...> прежде всего с кинематографом и телевидением, с общеизвестными литературными текстами» [10:222]. Впрочем, как отмечает исследовательница, при обращении даже к самой известной классике, «четко улавливая низкий уровень читательской компетенции своего адресата», масскультовые писатели, как правило, растолковывают имена упоминаемых персонажей или названия произведений, к которым отсылает автор, в сносках или в самом тексте [10:220].

Нельзя, однако, полагать, что интертекстуальность в масскульте всегда примитивна. Еще в 80-х годах прошлого столетия Умберто Эко в работе «Инновация и повторение. Между эстетикой модерна и постмодерна» рассмотрел примеры интертекстуальных диалогов в массовой культуре, многие из которых представляются весьма интересными. Например, сцена из «Инопланетянина» Стивена Спилберга, где неземное существо, прогуливаясь по городу вечером в Хэллоуин, встречается с персонажем, одетым как карлик из фильма Джорджа Лукаса «Империя наносит ответный удар», и бросается обнимать его как старого друга. Здесь, пишет Эко, зритель «должен знать о существовании другого фильма (интертекстуальное знание), ему должно быть также известно, что оба монстра были созданы Рамбальди, что режиссеры обоих фильмов связаны друг с другом определенным образом (прежде всего потому, что оба были признаны самыми знаменитыми режиссерами десятилетия)» [12].

Описанный выше пример интертекстуального диалога, который, впрочем, нельзя однозначно отнести к стебу, никак не назовешь примитивным. Как и следующие фрагменты из уже вполне стебовой, так называемой «гоблиновской», версии кинотрилогии «Властелин колец»1. Так, во второй ее части сцена разрушения плотины показана в сопровождении песни группы Led Zeppelin «When the levee breaks», название которой переводится «Когда рушится плотина». В другом эпизоде все той же второй части актриса Лив Тэйлор, исполняющая роль дочери эльфа Элронда, получившего в пародии имя агента Смита, говорит ему: «Ты не мой папка. Ты просто Смит, а мой папка - Аэросмит!». Здесь комический эффект строится на том, что актер, сыгравший Элронда, Хью Уивинг ранее снялся в фильме «Матрица», исполнив роль персонажа по имени агент Смит. А реальный отец актрисы является лидером американской рок-группы Aerosmith. Тут, как и в предыдущих примерах, от зрителя требуется хорошее знание текстов массовой культуры и связанных с ними обстоятельств.

Однако из всего вышесказанного вовсе не следует, что интертекстуальный диалог всегда ведется в рамках одной из субкультур, и произведения массовой культуры всегда отсылают к произведениям масскульта. Нередко тексты массовой культуры имеют связи с произведениями так называемой высокой культуры. Например, в мультсериалах Мэтта Гроунинга «Симпсоны» и «Футурама» можно встретить обыгрывание картин Винсента Ван Г ога, Сальвадора Дали, Эдварда Мунка, Мориса Эшера11. Немало примеров интертекстуального диалога между массовой и элитарной культурами можно обнаружить в рок-музыке. Так, один из альбомов панк-группы «Гражданская оборона» называется «Игра в бисер перед свиньями», в чем нетрудно узнать цитату из Библии («Не мечите бисер перед свиньями») и название романа Германа Гессе.

Таким образом, говоря о стебе, уместней, на наш взгляд, будет выделять не элитарный и массовый виды этого явления, а, скорей, интеллектуальный (который характерен для обеих субкультур) и неинтеллектуальный, или маргинальный. Под маргинальностью здесь имеется в виду неосвоенность традиционной и интеллектуальной культур, которые вытесняются из сознания современного человека масскультом.

К интеллектуальному стебу, рассматривая его в рамках массовой культуры, можно отнести некоторые тексты Бориса Гребенщикова. Например, в песне «Ткачиха» с альбома «Беспечный русский бродяга» обыгрываются известные и не очень цитаты из Чжуан-Цзы, Гете, Шекспира, Гоголя и др. авторов, перенесенные в современный контекст. А его песню «Достоевский» и вовсе можно сравнить со стебовыми анекдотами о классиках, авторство которых приписывается Даниилу Хармсу.

Что касается маргинального стеба, то он, в отличие от первого, всегда отсылает к низкой традиции. Сюда можно отнести многочисленные пародии на популярный кинематограф, вроде «Горячих голов», «Очень страшного кино», «Самого лучшего фильма», которые, высмеивая банальности и штампы продуктов киноиндустрии, ничуть не поднимаются над ними и не способствуют развитию культуры.

Присутствие в тексте массовой культуры того или иного из выделенных нами видов стеба может свидетельствовать о принадлежности рассматриваемого произведения либо к так называемому интеллектуальному масскульту, отличающемуся высоким качеством и приближенностью к элитарной культуре, либо к масскульту маргинальному. Под последним мы понимаем культурную продукцию, создаваемую с ориентацией на вкусы заурядного потребителя с неустойчивыми ценностными ориентациями, не знающего текстов классической или современной интеллектуальной культуры.

Возвращаясь к интертекстуальности, нужно отметить, что и в интеллектуальной культуре, особенно постмодернистской, нередко встречается цитирование масскультовых текстов. В этом случае, как правило, происходит высмеивание присущих им стандартов, клише. Символы масскульта используются постмодернистами в пародийном контексте (например, Шварценеггер и просто Мария, Чапаев и Петька в романе В.Пелевина «Чапаев и Пустота»). Похожие тенденции можно обнаружить и в лоне самой массовой культуры. Так, например, в популярном анимационном фильме «Шрек» «обстебываются» мультипликационные версии сказок и их персонажи. В одной из сцен фильма принцесса Фиона, проснувшись рано утром и радуясь жизни, поет песню. Ей подпевает маленькая птичка. Однако дуэт не удается - принцесса берет слишком высокую ноту, и птичка взрывается. После нее остается три невылупившихся яйца, которые в следующем кадре жарятся на сковороде и становятся завтраком Шрека и его спутника Осла. Таким образом, использование неожиданной и довольно агрессивной концовки позволяет высмеять традиционный сюжет мультипликационных сказок, уже превратившийся в штамп и ставший банальным.

В отличие от упоминавшихся пародий на популярное кино, «Шрек» не носит сугубо деструктивный характер и имеет определенное ценностное содержание, пропагандируя такие ценности, как дружба, любовь, казалось бы, уже «заезженные» массовой культурой. При этом благодаря использованию стеба, авторам удалось избежать банальности. В отличие от «стеба ради стеба» в первом случае в «Шреке» этот прием применяется весьма грамотно и играет определенную положительную роль. Позитивная сторона стеба заключается в том, что через разрушение штампов происходит обновление культуры, избавление ее от всего устаревшего. Предпосылки этого можно найти опять же в карнавальном смехе, уходящем корнями, как писал М.М. Бахтин, в древнейшие формы ритуального смеха, которые «были связаны со смертью и возрождением, с производительным актом, с символами производительной силы» [1:215]. Как и карнавальный смех, стеб амбивалентен.

В связи с этим возникает вопрос об обоснованности его применения. Рассмотрим его на примере масс-медиа. Как уже говорилось, в случае с российскими СМИ стеб первоначально получил распространение в политической журналистике, что неудивительно, учитывая основную направленность этого приема на ценностное снижение. Стеб - эффективное средство разрушения идеологических конструктов. Примечательно, что инфильтрация его в каналы средств массовой коммуникации началась после падения «железного занавеса» и стала интенсивной после распада СССР и крушения советской идеологии. Антиидеологическая направленность стеба и сейчас делает его одним из популярных приемов в оппозиционных СМИ, где, как правило, «стебают» в защиту определенных политических и правовых ценностей, что делает стеб обоснованным и приближает его к сатире.

Зачастую пародическим материалом в журналистском стебе выступают тексты классической литературы. Это свидетельствует о том, что журналисты идентифицируют себя с традицией высокой культуры. Так, Александр Архангельский в фельетоне «Ксюшин лог» обыгрывает рассказ

Тургенева «Бежин луг», высмеивая при этом популярное шоу «Дом-2». Одно из проявлений масскульта в этом случае подвергается снижению с позиций ценностей высокой культуры. Впрочем, в современных масс-медиа маргинальный стеб встречается, пожалуй, чаще интеллектуального, что связано с распространением так называемых «желтых» СМИ. В этом случае авторы, употребляя разного рода арготические и грубые выражения, отсылая к низкой культурной традиции, апеллируют к массовому сознанию, что говорит о подстраивании под вкусы среднего человека, которое нередко делается в целях манипуляции. Однако немало примеров употребления маргинального, не обоснованного наличием каких-либо ценностей стеба можно найти не только в «желтой» прессе. Двусмысленные заголовки, фотографии политиков и прочих медийных личностей с искаженными или глупыми лицами, ироническая репрезентация официальных мероприятий встречаются даже в официозных СМИ, что говорит о моде на стеб, превращении его в одну из основных характеристик современного медиатекста.

На наш взгляд, мода эта связана с общими тенденциями в социуме, когда ирония практически превращается в норму. Наглядным примером может служить общественный транспорт, автобусы, в которых если и не едут какие-нибудь «стебающиеся» подростки, а по радио не звучат «приколы от Николая Фоменко», то, скорей всего, по всему салону расклеены наклейки с «прикольными» надписями, вроде «Заходи, садись, пристегнись и заткнись» или «Любишь кататься, люби и денежки платить». Несмотря на определенную агрессивность этих посланий, пассажиры, как правило, даже не обращают внимания на то, что их «стебают». То есть стеб и ирония, проникнув в массовое сознание, в определенной степени «износились» и едва ли не перестали восприниматься как таковые, став типичным явлением и уже не достигая тех целей, на которые были направлены первоначально, лишаясь своего смысла.

Этот переизбыток иронии позволяет предположить существование альтернативы, подобной той, какой в советские годы являлся стеб по отношению к господствующей идеологии и пафосу. Такое своеобразное противоядие культуры, на наш взгляд, можно обнаружить в феномене противоиронии, впервые выявленном в творчестве Венедикта Ерофеева. М.Н. Эпштейн определяет ее как «ироническое остранение самой иронии, характерное для стадии «прощания с постмодернизмом» [14]. По его словам, «противоирония выворачивает смысл самой иронии, восстанавливая серьезность - но уже без прежней прямоты и однозначности» [14]. Так, герой поэмы «Москва-Петушки», как пишет Эпштейн, воспринял высокие, книжные слова, такие как «ангел», «младенец», «скорбь», в контексте характерного для его речевой среды сквернословия, и когда он употребляет их в обстановке «распахнутых телесных и культурных низов», в этом звучит ирония. Однако Веня употребляет их не для нее. В качестве примера Эпштейн приводит диалог между Веней и Господом о розовом вине и стигматах св. Терезы Авильской. «Розовое крепкое и стигматы святой Терезы настолько неравноценны, что нельзя их сравнивать без насмешки. Но если вдуматься, над чем же это насмешка, о чем ирония? - пишет ученый. - Ирония перемещает акценты: у каждого есть свое розовое крепкое, у одного — розовое крепкое, у другого — стигматы. Противоирония еще раз смещает акценты: у каждого есть свои стигматы, у одного — стигматы, у другого — розовое крепкое» [там же]. Как объясняет исследователь, «противоирония отказывается сразу и от плоского серьеза, и от пошлой иронии» и «оставляет для иронии ровно столько места, чтобы обозначить ее неуместность» [там же].

Описанный выше феномен можно рассматривать как зачатки некой альтернативной тенденции, направленной против господствующего ныне стеба, рассмотренная нами маргинальная разновидность которого, не имеющая под собой основания в виде определенных ценностей и всегда отсылающая к низкой культурной традиции, представляет некоторую опасность для культуры как деструктивный феномен, как то самое «глумление над добродетелями». В то же время стеб интеллектуальный, отсылающий к текстам высокой культуры и зачастую направленный на защиту каких-либо ценностей или традиций, может приближаться к сатире и играть положительную роль, способствуя обновлению культуры.

1 Авторы пародии изменили названия фильмов, имена героев, их речи, музыкальное сопровождение (первая часть трилогии «Братсво кольца» получила название «Кольцо братвы», Фродо стал Федором, Леголас — Логовазом, Горлум - Голым) При этом видеоряд остался

прежним. Персонажи эпического фэнтези заговорили на «фене». Героическая сага наполнилась советскими и постсоветскими реалиями. Таким образом были высмеяны как сами реалии, так и жанр фэнтези, эталоном которого считается произведение Толкина.

11 Впрочем, тут стоит отметить, что обыгрываются, как правило, наиболее известные картины, благодаря частому тиражированию уже вписавшиеся в систему массовой культуры. Например, в одной из сцен французского комедийного фильма «Астерикс и Обеликс: Миссия Клеопатра» воспроизводится полотно Теодора Жерико «Плот «Медузы». Пародируемая картина является знаковой для всей французской культуры, поэтому ее узнавание в фильме широким зрителем гарантировано.

Литература

1. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. - М.: Изд-во «Художественная литература», 1972. - 470 с.

2. Бьяджо Д'Анджело. Пародия в средневековой романской литературе (1250-1350). Й1р://ес-dejavu.ru

3. Гудков Л.Д., Дубин Б.В. Интеллигенция: Заметки о литературно-политических иллюзиях. -СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009. - 304 с.

4. Дубин Б.В. Кружковый стеб и массовые коммуникации: К социологии культурного перехода. http://www.ec-dejavu.ru

5. Кристева Ю. Бахтин, слово, диалог, роман // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму. - М.: ИГ Прогресс, 2000. - с. 427-457.

6. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. - М.: «Институт экспериментальной социологии»; СПб.: «Алетейя», 1998. - 159 с.

7. Нестеренко Ю.Л. Убить пересмешников! http://www.apn.ru

8. Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. - М.: Изд-во «Наука», 1977. - 573 с.

9. Ушаков Д.Н. Большой толковый словарь современного русского языка. http://ushd1ct.narod.ru

10. Черняк М.А. Массовая литература ХХ века: учеб. пособие. - М.: Флинта: Наука, 2007. - 432 с.

11. Эйхенбаум Б. М. Как сделана «Шинель» Гоголя. http://ph1lologos.narod.ru

12. Эко У. Инновация и повторение. Между эстетикой модерна и постмодерна. http://www.gumer.1nfo

13. Эпштейн М.Н. Информационный взрыв и травма постмодерна. http://www.ph1losophy.ru

14. Эпштейн М.Н. Противоирония // Проективный словарь философии. Новые понятия и термины. №20. http://topos.ru/art1cle/2752