Роль шекспировского театра в формировании русской исторической трагедии

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

УДК 82-21

Е. К. Макаренко

РОЛЬ ШЕКСПИРОВСКОГО ТЕАТРА В ФОРМИРОВАНИИ РУССКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ТРАГЕДИИ

Исследуется процесс зарождения шекспировской традиции в русской драматургии и влияние ее на принципы сюжетосложения и жанрообразования русской трагедии. Впервые к Шекспиру обращается основатель русской драматургической системы А. П. Сумароков и закладывает традицию ориентации русской исторической драмы на шекспировский театр. Исторический субстрат его трагедии «Димитрий Самозванец», формирование принципов художественного историзма, структурное взаимопроникновение жанровых канонов трагедии и комедии оказались ближе традициям не французского классицистического театра, а английской шекспировской драмы.

Ключевые слова: драматургия, трагедия, сюжет,

Трагедия Сумарокова «Димитрий Самозванец» выделяется из общего драматургического репертуара XVIII в. выбором исторической темы из недавнего прошлого русской истории - XVII в. Большинство трагедий Сумарокова, который справедливо признан отцом русского театра, написаны на сюжеты древнерусской истории: «Хорев»

(1747), «Синав и Трувор» (1750), «Семира» (1751), «Димиза» (1758), «Вышеслав» (1768) и «Мстислав» (1774). Как верно заметил В. А. Бочкарев [1, с. 34], само обращение Сумарокова к сюжетам из отечественной истории было важным отличием от западно-европейского классицизма, поскольку французские и немецкие драматурги брали сюжеты преимущественно из античной истории и мифологии.

Можно предположить, что именно исторический субстрат трагедии Сумарокова «Димитрий Самозванец» ориентировал русского драматурга на шекспировский театр. Известным фактом является интерес Сумарокова к Шекспиру, о чем свидетельствует его ранняя трагедия «Гамлет» и письмо к Г. В. Козинцеву от 25 февраля 1770 г., в котором он писал о своем «Димитрии Самозванце»: «О трагедии новой многое написал бы я, да почта уйдет. Эта трагедия покажет России Шекспира».

Однако по поводу ранней трагедии «Гамлет» в литературоведении утвердилось достаточно устойчивое мнение, что сумароковская трагедия не имеет ничего общего с шекспировской, в чем и сам Сумароков признавался, в частности, в своем «Ответе на критику» («Гамлет мой, говорит он (Тредиаковский. - Прим. наше. Е. М.), не знаю от кого услышав, переведен с французской прозы аглинской шекеспировой трагедии, в чем он очень ошибся. Гамлет мой, кроме монолога в окончании

эпоха Смутного времени, Сумароков, самозванец.

3-го действия и Клавдиева на колени падения, на шекспирову трагедию едва ли походит» [2, т. 10, с. 47]).

Несмотря на то что «Г амлет» Сумарокова мало чем похож на оригинал, необходимо отметить, что Сумароков, во-первых, был первым, кто ввел имя Шекспира в русскую литературу, во-вторых, невольно связал шекспировскую традицию в русской драматургии с сюжетом самозванства.

Известно, что Сумароков впервые заявил о Шекспире в русской печати, назвав в своей «епи-столе» 1748 г. «О стихотворстве» имя Шекспира («Шекеспир, непросвещенный»). С. Глинка по этому поводу заметил, что именно «Сумароков - первый из русских писателей ознакомил нас с именем и театром Шекспира» [3, с. 23]. В 1748 г. Сумароков пишет трагедию «Гамлет», отталкиваясь от шекспировского «Гамлета», которого он читал во французском прозаическом переводе-пересказе Лапласа. И хотя русский драматург подчеркивал самостоятельность сюжета его трагедии, русская публика знала шекспировского «Гамлета» по сума-роковской одноименной трагедии. Девятнадцать лет игрался сумароковский «Гамлет», прежде чем на русской сцене появилась первая французская обработка шекспировского «Гамлета».

Кроме этого, важным оказался сам сюжет шекспировского «Гамлета», который стал актуальным и злободневным для русской действительности. В основе сюжета шекспировского «Гамлета» лежит незаконное и преступное завладение Клавдием, братом короля, королевского трона. И хотя Сумароков многое меняет в трагедии Шекспира: вводит классицистический конфликт долга и чувства в душе Гамлета, делает благополучный финал, меняет сюжетные ходы и вводит наперсников

и наперсниц, изменяет «биографии» и характеры героев, но главное - он оставляет в основе сюжета конфликт между нарушителем справедливости, узурпатором Клавдием и восстанавливающим законный порядок, мстящим за смерть отца Гамлетом. Есть, конечно, отличие в понимании справедливости у шекспировского Гамлета и сумароков-ского. Соответственно принципам классицистической эстетики представление о справедливости у Сумарокова носит не столько личный, сколько общественный характер. В первом же монологе Г амлет заявляет о своем долге, который заключается не только в отмщении за убийство отца, но и в освобождении народа от узурпатора-тирана.

Гамлет

О сын мой! вопиет, отмсти, отмсти, тирану

И освободи граждан [2, т. 3, с. 61].

Также в известном монологе Гамлета, который знал Сумароков из переводов Лапласа и Вольтера, оставлены прекрасные философские размышления Гамлета о жизни и смерти, активной жизненной позиции и бездействии («быть или не быть»), однако эта внутренняя рефлексия завершается гражданским пафосом («Умри?.. но что потом в несчастной сей стране, Под тяжким бременем народ речет о мне?» [2, т. 3, с. 61]). При всех этих важных отличиях сумароковской трагедии от шекспировской сами гамлетовские размышления, финальное введение в действие народа, возмущение которого способствует быстрой развязке, сближает эту пьесу с шекспировской драмой.

Вместе с темой узурпации трона, которая пришла с сюжетом шекспировского «Гамлета», в русской драматургии появилась и тема самозванства, поскольку сумароковский Клавдий - это даже не брат короля, а подданный, поскольку, как верно заметила И. Вишневская, «представить себе российского царя тираном Сумароков был не в силах. <...> Узурпатором мог стать лишь самозванец. Самозванцем и является сумароковский Клавдий» [4, с. 171].

Если бы Сумароков и не акцентировал внимание на самозванстве Клавдия, то смыслы, связанные с этой темой, появились в сумароковской трагедии благодаря исторической ситуации, сложившейся в 1761 г., - появлению на русском троне немки Екатерины II в качестве императрицы.

А. Шаховской утверждал, что с 1762 г. «Гамлет» Сумарокова исчез со сцены, хотя до этого много раз с успехом игрался, и появился вновь только в 1809 г. [5, с. 30]. Этот запрет был связан с удивительным, хотя и случайно совпавшим сходством сюжета «Гамлета» с реальными событиями при дворе, в центре которых были Екатерина II и ее муж Петр III. А. Бардовский описывал эту ситуацию следующим образом: «В России на глазах все-

го общества. происходила настоящая, а не театральная трагедия принца Гамлета, героем которого был наследник - цесаревич, будущий император Павел I. Гамлет - цесаревич Павел Петрович, убитый король - Петр III, королева Гертруда - сообщница убийц - Екатерина II, Клавдий (у Сумарокова он только придворный, а не король) - Григорий Орлов, почти официальный супруг воцарившейся матери, один из участников переворота 28 июня 1762 г., и брат Алексея Орлова, участника событий 6 июня - смерти Петра III. Полониев при всяком дворе можно найти сколько угодно. С Офелией (в зависимости от периода) можно ассоциировать и Чаглокову, и Чарторижскую, и первую и вторую супругу цесаревича» [5, с.142-143]. Как пишет

В. А. Бочкарев, «совпадение событий, показанных в пьесе, с событиями, происходившими в политической жизни страны, оказалось столь разительным, что дальнейшие постановки „Г амлета“ сделались совершенно невозможными, и пьеса исчезла со сцены» [1, с. 138]. Таким образом, шекспировский сюжет «Гамлета» в русской культуре конца XVIII в. из-за сложившейся историко-политической ситуации стал устойчиво связываться с темой самозванства. Сумароковская трагедия также приобрела иное звучание и иные смыслы, чем когда она создавалась автором.

Последующая трагедия Сумарокова, которую он связывает с именем Шекспира, уже специально посвящена Самозванцу. Хотя Сумароков в трагедии акцентирует внимание на проблеме достойного поведения царя, не важно, законным ли путем он пришел к трону, но сама постановка такой проблемы (законный царь - самозванец ^ достойный царь - недостойный царь) уже актуализирует смыслы, порожденные создавшейся исторической ситуацией, в которой явление самозванства занимало заметное место.

Кроме того, обращает на себя внимание сюжетно-композиционное сходство сумароковских трагедий «Димитрий Самозванец» и «Гамлет», на которое указывал Ю. В. Стенник [6, с. 80]. О сходстве сюжетных ходов и образов Клавдия и Лжедмитрия писала И. Л. Вишневская [4, с. 172]. Это сходство очевидно: в центре сюжета - незаконный царь (Клавдий и Димитрий Самозванец), оба - неисправимые тираны и злодеи, оба хотят избавиться от законных супруг и жениться на чужой невесте, в обеих трагедиях узурпаторов настигает кара - их царствование заканчивается народным бунтом (из «Гамлета»: «Сей замок, государь, народом весь объят, И люди ото всех к нему сторон летят. К стенам чертогов сих без памяти бегут, И со стенанием согласно вопиют.» [2, т. 3, с.109]; из «Димитрия Самозванца»: «Весь Кремль народом полн, дом царский окружен, И гнев во всех сердцах про-

тив тебя зажжен. Вся стража сорвана, остались мы едины» [2, т. 6, с. 110]), и финал обеих трагедий завершается характерным более для комедии типом развязки - воссоединением счастливых влюбленных.

В монологах Клавдия и Лжедмитрия также много общих мотивов. В обеих трагедиях герои открыто признаются, что они злодеи (Димитрий: «Зла фурия во мне смятено сердце гложет, Злодейская душа спокойна быть не может» [2, т. 6, с. 90]; Клавдий: «Се, Боже! Пред тобой сей мерзкий человек, Который срамотой одной наполнил век» [2, т. 3, с. 74], оба героя высказывают свое душевное смятение, связанное со страхом потерять власть -это монолог Димитрия в VII явлении II действия («Не твердо на главе моей лежит венец») и монолог Клавдия в I явлении II действия.

Столь ужасающие образы тиранов не случайно присутствуют в драмах, связанных с именем Шекспира. Именно такие макевиаллисты встречаются в трагедиях и хрониках Шекспира. У шекспирове-дов можно встретить размышления о подобных героях, которым «приданы не черты реальных злодеев, а утрированная физиономия злодеев гротескных, лишенных каких бы то ни было человеческих черт» [7, с. 120]. Есть и еще одна общая черта у шекспировских и сумароковских отрицательных образов, которая отмечается исследователями: злодеи не скрывают своего коварства, а признаются в них, причем не только перед самими собой, но и перед другими.

Трагедия «Димитрий Самозванец» Сумарокова в отличие от его «Гамлета» является сознательной ориентацией на шекспировскую драму. Есть основания предполагать, что на творческое сознание Сумарокова подействовали не только шескпиров-ские трагедии, но и хроники. Сумароков мог читать хроники, в частности «Ричарда III», во французском переводе Лапласа, но, как предполагает М. П. Алексеев, «затем несомненно слышал о ней из многих источников» [5, с. 33]. Если в «Гамлете» шекспировское начало видно в сюжете и образах, а Шекспир интересовал Сумарокова как драматург, то в «Димитрии Самозванце» видно восприятие Шекспира не только как драматурга, но и как историка.

Историческое начало в трагедии «Димитрий Самозванец» для самого автора очень значимо, на что указывает предваряющий трагедию настоящий портрет Лжедмитрия. Сумароков свободно обращается с историческими фактами так же, как и Шекспир, который менял возраст исторических персонажей, переставлял во времени события, вставлял в драматическое действие вымышленных лиц. И если уж касаться вопроса исторической правды в хрониках Шекспира, то Ричард III на са-

мом деле вовсе не имел уродства, приписанные ему, и к тому же «был скорее слабым, нерешительным, заискивающим монархом, нежели сильным и напористым» [8, с. 197] тираном, каким он представляется в шекспировской хронике. Но Шекспир черпал материал из исторической хроники Холин-шеда, где был уже создан мифический образ урода и злодея Ричарда. И сумароковский Лжедмитрий в трагедии не очень соответствует своему историческому прототипу, но этот образ в основных чертах не отступал от летописных описаний и портрета исторической личности, представленного в историографии академика Г. Ф. Миллера. Сумароков воссоздавал исторически верный образ Самозванца с точки зрения сложившегося о нем народного мнения, так же как и «образы Ричарда III и Генриха V у Шекспира могут служить иллюстрацией того, как сохранилась в сознании масс память об исторических деятелях» [7, с. 130].

Для Сумарокова, как и для английского драматурга, подлинность исторических фактов в художественном произведении не имела принципиального значения, так как под художественным историзмом подразумевался психологический историзм. Драматург реконструировал историческую характеристику Самозванца не с помощью воспроизведения реальных фактов, а через раскрытие психологических черт исторической личности. Ситуации в трагедии подобраны с целью демонстрации исторически достоверных черт характера, причем не только Димитрия Самозванца, но и Шуйского. Именно историческая личность явилась цементирующим ядром всей трагедии. Сумароков остался равнодушным к хроникальной структуре шекспировских пьес, и в отличие от Пушкина в своей трагедии не отразил логику исторических обстоятельств, ход времени, которому подчиняются действия и судьбы персонажей. Поэтому в его трагедии действие, главный движущий фактор жанра хроник, почти отсутствует, а содержание трагедии составляют выражение чувств, душевных состояний, идеологические споры и размышления. Шекспиризм проявился в «Димитрии Самозванце» в историческом фоне трагедии, созданном за счет реальных исторических лиц, имен и событий, во введении народа как важного участника исторических событий, способствующего быстрой развязке, в изображении исторически достоверного образа Лжедмитрия и в отображении логики психологического историзма.

Образ народа, который играет решающую роль в хрониках Шекспира, особенно в «Ричарде III», становится важным персонажем и в трагедии Сумарокова. Слова «народ» и «чернь» употребляются в тексте 33 раза, а слово «площадь» в значении «народ» - 4 раза. Уже во втором явлении появляет-

ся весть о том, что «смущается народ». Слухи о самозванстве Димитрия зарождаются именно в народных массах (Начальник: «Отрепьевым тебя в народе именуют» [2, т. 6, с. 115]).

Народ играет решающую роль в развязке трагедии «Димитрий Самозванец», врываясь во дворец. И отношение к народу становится характеризующим фактором героев-антагонистов. Если Димитрий «народ с престола презирает», то положительные герои обращаются к народу как носителю истинного взгляда на вещи, хранящему законы морали (Шуйский: «Возникни, истина, к народной обороне!» [2, т. 4, с. 99]).

По формальным признакам трагедия «Димитрий Самозванец» соответствует критериям классицистической трагедии. И здесь необходимо остановиться на фигуре Вольтера, возмущавшегося «нелепым и варварским» театром Шекспира и проповедовавшего французский классицизм, «закон трех единств, который безусловно необходим, без которого всякая пьеса остается неправильно построенной» [9, т. 2, с. 566]. Вольтер имел большой авторитет в глазах Сумарокова, и поэтому французский классицизм сыграл значительную роль в формировании Сумарокова как драматурга. Последний даже написал письмо Вольтеру с размышлениями о французской драматургии и о «пакостном» роде «слезной комедии». Вольтер высоко оценил сочинения русского драматурга и согласился с мнением Сумарокова, что «слезливая комедия» «к стыду нашей нации, сменила единственный истинно комический жанр, доведенный до совершенства неподражаемым Мольером» [9, т. 2, с. 336]. Не случайно в качестве предисловия к трагедии «Димитрий Самозванец» Сумароков печатает ответ на письмо Вольтера о «слезной комедии», который относился к последующей его драме «Евгения», но странным образом был расположен перед исторической трагедией.

При этом Вольтер, хотя и провозглашал классицизм и был возмущен шекспировской «грубой и варварской пьесой, которой не потерпела бы самая низкая чернь Франции и Италии» [10, с. 114], все же был первым из французских классицистов, кто признал гений английского драматурга. В своих философско-эстетических статьях, в частности в 18-м письме «О трагедии» из «Философских писем» и в «Рассуждении о новой и древней трагедии» в 3-й части «О Семирамиде», Вольтер старается дать объективную оценку шекспировским пьесам. Он признает, что Шекспир «был гений, исполненный творческой силы, естественности и возвышенности, но без малейшей искорки хорошего вкуса и какого бы то ни было знания правил» [11, с. 76]. Эта и другие вольтеровские характеристики шекспировских трагедий, по мнению неко-

торых исследователей [11, с. 49], легли в основу сумароковской справки о Шекспире, данной в примечании к его «епистоле» в 1748 г.: «Шекеспир, аглинский трагик и комик, в котором очень и очень худова и чрезвычайно хорошева очень много. Умер 23 апреля, в 1616 году, на 53 века своего» [12, с. 9]. Есть все основания полагать, что Сумарокову были известны размышления Вольтера о Шекспире, и, скорее всего, они могли совпадать с его личной оценкой английского драматурга.

Говоря о гении Шекспира, Вольтер выделяет соединение «самого сильного и великого, что только можно вообразить, с самым низким и отвратительным» [9, с. 112]. Вольтера поражает и восхищает у Шекспира мощь, сила и смелость его пьес. Он называет его трагедии «чудовищными фарсами», «блистательными чудищами», а «прекрасными сценами» называет «величественные и страшные отрывки», которые и обеспечивали пьесам успех [10, с. 76]. Вольтер отмечает в качестве достоинств «естественность» и «правду» шекспировских трагедий и выражает восхищение сценами, «внушающими ужас», «вселяющими ужас».

«Ужасные», «преувеличенные» образы злодеев Ричарда III, Макбета и, возможно, Клавдия впечатлили и русского драматурга. Вероятно, поэтому «преувеличенный» в отрицательных чертах исторический образ Самозванца становится центральным персонажем трагедии, скрепляющим собой всю драму. В шекспировских пьесах и в сумаро-ковской трагедии отрицательная установка, характерная для комедии и сатирических жанров, - показать недостойное и низкое поведение персонажа - достигается вовсе не комическими средствами, а воздействием на эмоции ужаса и страха.

Таким образом, трагедия «Димитрий Самозванец» связана, с одной стороны, с традицией шекспировского театра, а с другой - с вольтеровскими эстетическими взглядами.

Ситуация самозванства, которая в качестве сюжета так прихотливо вошла в нашу литературу и оказалась связанной с творчеством Шекспира, через 4 года после написания Сумароковым трагедии «Димитрий Самозванец» воплотилась в историческом событии - восстании Пугачева, в котором донской казак выдавал себя за покойного императора Петра III. А в 1783 г. опять в русской литературе находим обращение к Шекспиру, и это был не кто иной, как сама императрица Екатерина II. Она пишет «Историческое представление из жизни Рюрика. Подражание Шакеспиру, без сохранения театральных обыкновенных правил» и «Начальное управление Олега. Подражание Шакеспиру, без сохранения театральных обыкновенных правил». Не только интерес к Шекспиру, но и тематика этих драм позволяет соотносить

трагедии Сумарокова с «историческими представлениями» Екатерины II. Если Сумароков в своих «шекспировских» трагедиях отобразил ситуацию узурпации трона самозванцами, то Екатерина II в пьесе «из жизни Рюрика» берет в чем-то схожую историческую ситуацию - приглашение править русскими землями варяжского князя, потому что «земля наша велика и обильна, а порядку в ней нет» [13, т. 1, с. 179]. Выбранный императрицей исторический сюжет, как нам представляется, имеет прозрачные намеки на появление на русском престоле нерусской царицы. Учитывая, что тема самозванства была при правлении Екатерины II, да еще после пугачевского восстания, актуализирована в сознании людей, а написанные Сумароковым трагедии «Гамлет» и «Димитрий Самозванец» определенным образом соотносились с историей незаконного воцарения Екатерины II на российском престоле, можно предположить, что пьеса о приглашении новгородцами Рюрика для правления Новгородом была неслучайной и вступала в спор с витавшей в российском ментальном пространстве проблемой «незаконного правителя».

В пьесе Екатерины II ситуация с приглашением варягов на правление славянами описывается следующим образом. Старый, мудрый новгородский князь Гостомысл перед смертью созвал старейшин земли от славян, руси, чуди, веси, мери и др. и, заботясь о мире («сами собою править не можете» [13, т. 1, с. 121]), назначил править над всеми трех варяжских князей от средней его дочери Умилы: Рюрика, Синеуса и Трувора. Внук Гостомысла и сын от младшей его дочери Вадим, которому назначено было управлять славянами, взбунтовался против варяжских князей и захотел сам стать правителем Новгорода. Однако в финале показано, как восставшие разбежались, а Вадим раскаялся и подчинился Рюрику. Таким образом, сюжет о приглашении Рюрика править Русской землей выступает своего рода «оправданием» ситуации восхождения на трон «чужого» правителя, поскольку она интерпретирована в пьесе как, во-первых, законная, поскольку Гостомысл благословил варяжских князей править Новгородом, во-вторых, Рюрика добровольно позвали править сами новгородцы: «придите, заведите порядок, мы того и желаем» [13, т. 1, с. 133]. Бунтовщик Вадим показан в пьесе императрицы Екатерины II своенравным, честолюбивым «выскочкой», который пошел против воли деда и против закона, поскольку он был сыном младшей дочери Гостомысла. Сюжет о приглашении Рюрика править славянами соотносился с сюжетом о самозванном царе, воспроизведенным в трагедиях Сумарокова, через сближающие ассоциативные смыслы.

В заглавиях своих исторических представлений Екатерина II указала на свое «подражание Шакеспиру». Имелись в виду шекспировские исторические хроники, которые императрица могла читать во французском и немецком переводах. В 1786 г. в письме к Ф. М. Гримму она писала, что «читала Шекспира в немецком переводе Эшенбур-га; 9 томов уже проглочены» [5, с. 34]. По-видимому, Екатерина II, в отличие от Сумарокова, прониклась именно хроникальным принципом построений шекспировских пьес, поэтому подражала шекспировскому принципу свободной, «естественной» последовательности изложения событий и, несмотря на огромный авторитет Вольтера, написала свои пьесы с нарушением всех классицистических норм. Ее исторические представления написаны в прозе, с нарушением классицистических единств, с введением большого числа действующих лиц и включением массовых сцен. В исторических пьесах императрицы наблюдается смешение разножанровых и разнородовых элементов, произвольное деление действия на явления (некоторые явления представляют собой только одну реплику героя) и достаточно вольная интерпретация исторических событий. Ее исторические пьесы являются своеобразной сценической обработкой сюжетов из истории, не рассчитанных на постановку. При этом фактической опорой для сюжетов явились екатерининские же «Записки касательно российской истории». Становится ясно, что цель этих «представлений» - донести до своих подданных нужную концепцию, выражающую интересы государственной политики императрицы. Хотя пьесы Екатерины II оказались в художественном плане слабыми произведениями, ее исторические драмы интересны как этап освоения русской литературой шекспировской театра.

Таким образом, появление и развитие в русской драматургии XVIII в. сюжета самозванства в разных его вариациях (вымышленный сюжет в трагедии «Гамлет», исторические варианты сюжета -«эпоха Смуты» и приглашение Рюрика править славянами) оказалось тесно связано с ориентацией писателей на шекспировский театр.

Можно сделать следующее заключение: близость шекспировского театра складывающейся в XVIII в. русской драматургической системе выразилась в обращении Сумарокова, основоположника национального профессионального театра, к Шекспиру. Исторический субстрат трагедии Сумарокова «Димитрий Самозванец», формирование принципов художественного историзма, структурное взаимопроникновение заложенных французскими драматургами жанровых канонов трагедии и комедии ориентировали Сумарокова не столько на французский классицистический театр, сколько

на шекспировский. Последовавшие подражания английскому драматургу, которые можно найти в литературном творчестве императрицы Екатерины II, выразившиеся в хроникальном построении пьес, в вольном изображении исторических событий, в смешении разножанровых элементов, и нарушении классицистических единств, показали определенную степень освоения поэтики Шекспира в русской литературе конца XVIII в. И в 1820-е гг. Пушкин, находясь в поиске «новых драматиче-

ских форм, которые бы вместили в себя дух и ритмы времени и стали прорывом в новые эстетические формы» [14, с. 98], пишет историческую трагедию «Борис Годунов», в основу которой легли события из «эпохи Смуты», и подражает Шекспиру. Это отразится не только в «вольном и широком изображении характеров», «небрежном и простом составлении планов», «светлом развитии происшествий», но приведет к полному изменению как жанровой, так и драматической природы трагедии.

Список литературы

1. Бочкарев В. А. Русская историческая драматургия последней трети XVIII века. Куйбышев: Куйбышевский гос. пед. ин-т, 1985. 107 с.

2. Сумароков А. П. Полное собрание сочинений в стихах и прозе: в 10 т. Изд. 20-е. М., 1787.

3. Шекспир и русская культура. М.; Л.: Наука, 1965. 823 с.

4. Вишневская И. Л. Аплодисменты в прошлое. А. П. Сумароков и его трагедии. М.: Изд-во Лит. ин-та им. А. М. Горького, 1996. 263 с.

5. Алексеев М. П. Первое знакомство с Шекспиром в России // Шекспир и русская культура. М.; Л., 1965. 230 с.

6. Стенник Ю. В. Драматургия русского классицизма. Трагедия // История русской драматургии. XVII - первая половина XIX в. Л.: Наука, 1982. С.70-108.

7. Аникст А. А. Шекспир. Ремесло драматурга. М.: Наука, 1974. 105 с.

8. Барг М. А. Шекспир и история. М.: Наука, 1979. 213 с.

9. Письмо Вольтера гр. Шувалову 1761 г. // Вольтер. Собр. соч.: в 3 т. М.: Литература, 1998. Т. 2. С. 566.

10. Вольтер. О «Семирамиде» // Эстетика. М.: Наука, 1974. 347 с.

11. Вольтер. Письмо 18 «О трагедии» // Философские сочинения: серия «Памятники философской мысли». М.: 1998. С. 76.

12. Булгаков А. С. Раннее знакомство с Шекспиром в России // Театральное наследие. Л.: Печатный двор; Ленинградская правда, 1934. Сб. 1. 279 с.

13. Екатерина II. Историческое представление из жизни Рюрика. Подражание Шакеспиру, без сохранения театральных обыкновенных правил // Полн. собр. соч.: в 2 т. СПб.: Родина, 1893. Т. 1. 245 с.

14. Макаренко Е. К. Карамзинские мотивы в трагедии Пушкина «Борис Годунов» // Вестн. Томского гос. пед. ун-та (Tomsk State Pedagogical University Bulletin). 2011. Вып. 8 (113). С. 98-101.

Макаренко Е. К., кандидат филологических наук, доцент.

Томский государственный педагогический университет.

Ул. Киевская, 60, Томск, Россия, 634061.

E-mail: andre@tspu.edu.ru

Материал поступил в редакцию 10.02.2014.

E. K. Makarenko

THE ROLE OF SHAKESPEARE’S THEATRE IN FORMING OF THE RUSSIAN HISTORICAL TRAGEDY

The article examines the process of birth of Shakespeare's tradition in the Russian dramaturgy and its influence on the principles of plotcomposing and genreforming of the Russian tragedy. For the first time, A. P. Sumarokov, the founder of the Russian dramatic art system, appeals to Shakespear and lays the foundation of the tradition to orient the Russian historic drama art to the Shakesperian theatre. Historical substratum of his tragedy “The Pretender Dimitri”, the formation of artistic principles of historicism, structural interpenetration of the genre canons of tragedy and comedy turned out closer not to the traditions of the French classic theater and drama but to the English Shakespearian drama.

Key words: dramaturgy, tragedy, plot, “the epoch of the time of troubles”, Sumarokov, impostor.

References

1. Bochkarev V. A. Russian historical drama of the last third of the XViii century. Kuybyshev, Kuybyshevskiy gos. Ped. in-t Publ., 1985. 107 p. (in Russan).

2. Sumarokov A. P. Complete set of works in verse and prose: in 10 vol. Moscow, 1787 (in Russan).

3. Shakespeare and Russian culture. Leningrad, Nauka Publ., 1965. 823 p.

4. Vishnevskaya I. L. Applause into the past. A. P. Sumarokov and his tragedy. Moscow, Izd. lit. in-ta. A. M. Gorkogo Publ., 1996. 263 p. (in Russan).

5. Alekseyev M. P. First acquaintance with Shakespeare in Russia. Shakespeare and Russian culture. Moscow; Leningrad, 1965. 230 p. (in Russan).

6. Stennikov Yu. V. Dramaturgy of the Russian classicism. Tragedy. History of Russian dramatury of the XVii - the first half of the XiX century. Leningrad, Nauka Publ., 1982. Pp. 70-108 (in Russan).

7. Anikst A. A. Shakespeare. The Craft of the playwright. Moscow, Nauka Publ., 1974. 105 p. (in Russan).

8. Barg M. A. Shakespeare and history. Moscow, Nauka Publ., 1979. 213 p. (in Russan).

9. The Letter of Voltaire to Shuvalov 1J61. Collected works if 3 vol. Moscow, Literatura Publ., 1998. Vol. 2. 566 p. (in Russan).

10. Voltaire. About “Semiramis’’. Aesthetics. Moscow, Nauka Publ., 1974. 347 p. (in Russan).

11. Voltaire. Letter 1B “about the tragedy”. Philosophical works: a series of “Monuments of philosophical thought.” Moscow, 1998. 76 p. (in Russan).

12. Bulgakov A. Early acquaintance with Shakespeare in Russia. Theatrical heritage. Leningrad, Pechatniy dvor Publ., Leningradskaya Pravda Publ., 1934. Coll. 1. 279 p. (in Russan).

13. Ekaterina II. A historical presentation of the life of Rurik. imitation Shakespiru without saving theatrical ordinary rules. Coplete set of works in 2 volumes. St. Petersburg, Rodina Publ., 1893. Vol. 1. 245 p. (in Russan).

14. Makarenko E. K. Karamzin's motifs in Pushkin's tragedy “Boris Godunov”. Tomsk State Pedagogical University Bulletin, 2011, no. 8 (113), pp. 98-101 (in Russan).

Tomsk State Pedagogical University.

Ul. Kievskaya, 60, Tomsk, Russia, 634061. E-mail: andre@tspu.edu.ru