Символические структуры политической памяти

К.Ф. Завершинский

СИМВОЛИЧЕСКИЕ СТРУКТУРЫ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

Исследования «социальной», «культурной» и «исторической памяти», «мест памяти» и «символов идентичности» достаточно широко представлены в дискурсе социологии и исторической науки последних десятилетий. Рефлексия по поводу «образа прошлого» и его влияния на деятельность людей в настоящем, артикулированная в философии и социальной психологии прошлого столетия, получила развитие в исторических и социологических исследованиях «коллективного бессознательного», «ментальности», исторических модификаций социальной и культурной памяти (в «дописьменных» и «письменных» обществах), «рамок социальной памяти» и преодоления травматического опыта прошлого.

Новый импульс подобного рода исследованиям придали политические и идеологические трансформации постсоветского пространства, стимулировавшие изучение символических практик и процесса институционализации современных форм социальной памяти: «политики памяти», «политики идентичности», «политизации истории» и «исторической политики». Поиски идеологических оснований для «общей памяти» и апелляция к жертвам, принесенным на «алтарь Отечества» реальными и мифическими «прародителями нации», стали общим местом в политической риторике постсоциалистических элит. Перманентные и трагические по своим последствиям попытки «расставания с прошлым», столь характерные для социокультурной динамики второй половины ХХ столетия, породили весьма вариативный в своих смысловых векторах «дискурс памяти», эпистемологическое многообразие научных способов его наблюдения и проявления в политических

практиках. Процесс оформления «социальной памяти» при подобном способе исследования предстает как многообразие «символических политик», «политик идентичности» в условиях конфликтного и чреватого вспышками политического насилия «перехода тоталитарных обществ к демократии» и «глобальному сетевому обществу».

Вместе с тем расширение предметного пространства «исследований памяти» и политических практик ее социального конструирования пока не привело к выработке общепринятых методологических подходов, а содержание понятий «социальная / политическая память», «политика памяти» и т.п., широко используемых в современных междисциплинарных исследованиях и публичном дискурсе, не отличается однозначностью. Например, понятие «социальная память» в исторических и социологических исследованиях может использоваться как образная метафора, научное понятие при описании специфического метода изучения социальных взаимодействий или культурный концепт.

Показательна теоретико-методологическая ситуация в исследованиях «исторической памяти» и ее символических репрезентаций. Не ставя перед собой задачу обстоятельного анализа многообразных способов концептуализации исторических форм социальной памяти (на этот счет имеются достаточно пространные обзоры зарубежных и отечественных авторов [см.: Репина 2003; Репина, 2005, с. 122-169; История и память, 2006; Савельева, Полетаев 2006, с. 392-471]), мы попытаемся выявить общность «горизонта смысла», характерную для современных исследований феномена социальной и культурной памяти, и на этой основе обозначить методологические контуры анализа «политической памяти» и «политики памяти» как ведущего звена в конституировании современной культурной памяти и коммуникаций.

Критические исследования исторических форм социальной памяти и символических представлений о прошлом широко представлены в рационалистических версиях современного исторического нарратива. При этом когнитивным основанием подобного рода исследований является различение исторического сознания и исторической памяти, дискурса исторической науки и дискурса памяти, идентичности. Нарратив научной истории позиционирует себя как способ критического описания прошлого и делегитима-ции коллективного опыта совместного существования, в то время как «история-память» рассматривается как атрибут «досовремен-ного» общества - или его «рецидив». В силу этого организация

человеческих взаимодействий на основе сознательного и бессознательного конструирования «образов прошлого» в современности может интерпретироваться как признак субъективации и нарастания произвольности, желания «остановить» или «омертвить» поступь истории, использовать исторические факты для политических манипуляций. Показательна методологическая позиция известного французского исследователя «мест памяти» Пьер Нора. Он отмечает, что критический дискурс истории разрушает «историю-память», а интерес в современном обществе к «памяти» и «местам памяти» по своей сути есть своего рода «болезнь», сопровождающая «поиск истории»: «...в сердце-истории работает деструктивный критицизм, направленный против спонтанной памяти. Память всегда подозрительна для истории, истинная миссия которой состоит в том, чтобы разрушить и вытеснить ее. История есть делигитимизация пережитого прошлого» [Нора, 1999, с. 20-21].

В основе размышлений о природе «социальной памяти» известного американского представителя исторической эпистемологии Алана Мегилла лежит аналогичная, пусть и смягченная, методологическая схема - «история У8 память». Эмпирический смысл памяти, как он полагает, заключается в обозначении и обсуждении опыта участия людей в исторических событиях: «Память - это образ прошлого, субъективно сконструированный в настоящем, поэтому... она. субъективна; она может также быть иррациональна, непоследовательна, обманчива и самодостаточна». Память «связана с ненадежностью сегодняшней идентичности, конструирующей эти воспоминания». Сопутствующая ей ностальгия «связана с ощущением удовлетворенности идентичностью настоящего, - порождающим эту ностальгию». «Между историей и памятью, - полагает Мегилл, - остается граница, которую время от времени можно пересечь, но которую никто не может и не должен хотеть устранить» [см.: Мегилл, 2007, с. 124, 147-148, 169].

Альтернативная версия эпистемологии социальной памяти прослеживается в исследованиях «новой культурной» и антропологически-ориентированной истории. «История» в этом случае не противопоставляется «памяти», так как основным предметом исследований «исторической культуры», «интеллектуальной истории» становятся не столько события прошлого, сколько вариативная социальная память о нем. При этом, как полагают сторонники «новой культурной истории» и изучения «исторической культуры», история неотделима от памяти, а историческое сознание от мифического. Анализ исторической памяти, по мнению сторонни-

ков этой исследовательской стратегии, не может основываться на деконструкции мифологем социальной памяти, так как возникающая при этом «критическая история», устраняя одни мифы в культурной памяти, всегда содействует созданию новых. Базовой методологической посылкой изучения «образов прошлого» и репрезентаций «исторической культуры» становится методологическое различение «истории памяти» и символических практик мифологизации политической идентичности. Так снимается проблема противопоставления «истории» и «социальной памяти», характерная для позитивистско-ориентированного исторического дискурса. «Культурная память» становится не только объектом исследования, но и источником герменевтической рефлексии о социальном предназначении исторической науки и критериев обоснованности исторического познания.

Одной из наиболее востребованных теоретических версий изучения мифических оснований социальной памяти является теория культурной памяти, разработанная в 90-е годы немецким антропологом и египтологом Яном Ассманом. По Ассману, культурная память, передаваясь из поколения в поколение, удерживает наиболее значимое прошлое. Прошлое, закрепленное и интериори-зированное до состояния «обосновывающей истории», есть миф, независимо от того, фиктивно оно или действительно. Подобная функция социальной памяти связана с ее ролью в обосновании политической идентичности, которую не может выполнить историческое знание. Идентичность основана на памяти и воспоминании о прошлом. Социальная память - не просто следы прошлого, содержащиеся в коллективном сознании или коллективном бессознательном, а культура, т.е. комплекс обеспечивающего идентичность знания, объективированного в символических формах [см.: Ассман, 2004, с. 64, 71, 82]. В этой эпистемологии социальная память не противопоставляется историческому сознанию, культуре и политике, так как рассматривается в качестве исходного антропологического параметра культурных коммуникаций.

Противоречивая вариативность подходов к концептуализации феномена социальной памяти, на первый взгляд, вполне естественна для междисциплинарных исследований, развивающихся на пересечении качественно разнородных в методологическом плане научных дискурсов. Дискурс памяти, расширяющийся от субъективистских до объективистских интерпретаций, казалось бы, демонстрирует возможности диалектики разных значений данных понятий. Однако присущий этому процессу теоретико-

методологический редукционизм, ведущий к трактовке социальной памяти как «зависимой» от «субъективных» или «объективных структур» переменной, не позволяет осуществить аналитическое различение когнитивного содержания социальной памяти и ее социальных детерминант.

В версиях «строгого исторического знания» вопрос о смысле исторической памяти подменяется традиционной для исторической науки дискуссией о специфике исторического нарратива, его «уклонений от истории» (А. Мегилл). Для этого подхода характерны социально-психологические редукции оснований исторической памяти, интерпретируемой как «образы прошлого» и ментальные матрицы, благодаря которым люди «осовременивают» информацию о прошлом на основе личного, коллективного опыта совместного существования. При этом историческое научное знание, как способ осмысления подобного опыта профессионалами, рассматривается в качестве главного источника предотвращения коммуникативных рисков, связанных с аберрациями восприятия прошлого в рамках исторической памяти. При культуристорицистских и историко-антропологических способах концептуализации социальной памяти ее анализ, даже у таких талантливых представителей данного подхода, как Я. Ассман, ограничивается реконструкцией представлений о специфике идентичностей прошлого. Обозначаемая же в подобных исследованиях проблема присутствия «прошлого» в настоящем или проспективные измерения исторической памяти сводятся к обнаружению, «возрождению» ритуально-мифических практик в современных культурных коммуникациях.

Это порождает серьезную методологическую проблему: как согласовать существующее многообразие социально-психологических, исторических и социологических «переменных» в описании пространства социальной, исторической памяти и избежать редукции ее содержания к тем или иным «объективным» или «субъективным» измерениям, частным «практикам» ее социального конструирования или описания? И здесь приобретает актуальность методологическая посылка, артикулированная в свое время К. Леви-Стросом: в силу очевидного наличия «множественных историй» [Леви-Строс, 1999, с. 317] (любая история - это история «для») при историческом исследовании важно обращать внимание не только на взаимосвязь событий, но и на их изоморфность, так как «. фактически история не связана ни с человеком, ни с каким-то особым объектом. Она - метод, использование которого

необходимо для открытия элементов некой структуры, человеческой либо нечеловеческой» [Леви-Строс, 1999, с. 317, 321; см. также: Энафф, 2010, с. 312].

Если сделать поправку на особенности исследовательской оптики французского этнолога, можно признать, что установка на поиск более общего методологического горизонта концептуализации феномена социальной памяти, не сводимого к его ретроспективным проекциям или социально-психологическим моделям репрезентации социальной памяти, выглядит вполне убедительно.

Наряду с задачей выявления общего смыслового ядра рассмотренных способов концептуализации социальной памяти, актуальна и проблема выделения качественной специфики ее многообразных форм, а также отношений, складывающихся между ними в процессе социокультурной эволюции. Сколь-нибудь отчетливой границы и специфики политического, религиозного или нравственного содержания социальной памяти при интерпретации ее функционирования как «субъективного» или «мифического» измерения исторической реальности не прослеживается, если не считать отсылок к мифическим, религиозным, эстетическим основаниям «символов господства» или манипулятивному характеру «политики памяти» со стороны властвующих элит. Возвращение «внутреннего смысла» при описании социальной памяти и ее легитимирующей / делегитимирующей функции видится в обращении к методологическим стратегиям новых «культурсоциологий» и современным версиям структурно-функционального анализа символических практик легитимации социального порядка, поскольку именно развитие теоретической социологии в свое время стимулировало исследовательские программы изучения социальной памяти.

Кроме того, динамика социальной памяти всегда связана с ее «присутствием в настоящем», поэтому при ее изучении приходится учитывать происходящие в обществе коммуникативные трансформации. Возникающие в глобализирующемся обществе новые «социальные рамки памяти», пространственно-временные параметры институционализации опыта совместного существования предполагают и новую «мобильную социологию» (mobile sociology), которая более адекватно описывает изменчивость сетевого мира и способна преодолевать дихотомическое противопоставление индивидов, «творящих общество», - обществу, «творящему индивидов» [Urry, 2000, p. 185-203].

Характерно, что признанный теоретик глобализации М. Кастельс, обосновывая свою социальную онтологию, вслед за

К. Леви-Стросом акцентировал, что становление «общества сетевых структур» (network society) ведет к доминированию «социальной морфологии над социальным действием». Современные информационные сети постоянно находятся в конфликтных отношениях со сложившимися социальными системами и социальными сетями, порождая структурные трансформации в символических сетях культуры, которые в свою очередь фрагментируют сетевое взаимодействие и ведут к изменению в программах («социальной памяти») сетей. Подобная динамика не может не порождать проблему легитимации социального порядка, так как ослабление формальных институтов и доверия к ним заставляет людей строить свою собственную систему защиты и идентичностей, что делегитимиру-ет сложившиеся системы публичной власти и, соответственно, весь социальный порядок. Вследствие этого не может не измениться характер «восприятия прошлого» и его присутствия в настоящем, а значит - способы его наблюдения. Симптоматично, что задачу культуры М. Кастельс видит в консолидации общих смыслов через кристаллизацию практик в пространственно-временных конфигурациях [см.: Castells, 2000, p. 5-24].

Несмотря на очевидную связь исследований социальной памяти с предметной областью изучения культурных процессов, «культура» и «политика» чаще рассматриваются в качестве внешней среды, а не семантического содержания социальной памяти. Так, при изучении «политики памяти» отсылки к «политической культуре» и «властному ресурсу» не сопровождаются серьезной концептуальной проработкой, а специфика политической составляющей социальной памяти редуцируется к манипулятивным практикам политических элит при использовании символических ресурсов. Несмотря на близость концептуального аппарата «новых», коммуникативных, социологий и терминологии более традиционной социологии культуры или социального конструктивизма (понятийный, методологический инструментарий которых используют для исследования социальной памяти), «вероятностные» социологии могут существенно расширить возможности научной интерпретации природы и структур социальной памяти.

В связи с этим представляется весьма ценной методологическая установка на исследование культурных процессов, обозначенная в работах авторитетного представителя современной «культурсоциологии» (cultural sociology) Дж. Александера. По его утверждению, в большинстве моделей традиционной социологии культуры культурные измерения не выступают независимыми

переменными, а являются производными от более «жестких» переменных социальных структур. Однако «сильная программа» (strong program) исследований культурных феноменов, выявляющая многоаспектность их воздействия на формирование социальной жизни, должна опираться на когнитивный анализ символических структур сетей смыслов. Именно этим она должна отличаться от «слабых программ», в рамках которых ценности, нормы, идеологии описываются в качестве производных от институционального строя или культурных форм «радикальной рефлексивности акторов» [Alexander, 2003, p. 11-26; Alexander, 2008, p. 157-168].

Акценты, расставленные Дж. Александером и сторонниками «новых мобильных социологий» по поводу теоретических возможностей современной социологии культуры, представляются весьма актуальными для исследований структур социальной памяти. С этих позиций существующие программы исследований коммуникативной природы исторической и культурной памяти следует признать «слабыми» и редукционистскими. Развитие теории социальной памяти в русле «сильной программы» предполагает смену приоритетов в исследовательских стратегиях: переход от поиска объективных или субъективных оснований культурно-исторического процесса и описания идентичностей к пониманию их коммуникативной, символической природы.

В трактовке специфики методологии «коммуникативных» стратегий исследования социальной памяти автор руководствуется интеллектуальными интенциями, представленными в концептуальных разработках Т. Парсонса, Ю. Хабермаса, Э. Гидденса, П. Бурдье, при приоритете понятийного инструментария Н. Лумана (из отечественных авторов - А.Ф. Филиппова) [см.: Луман, 2007; Филиппов, 2008].

«Коммуникация» рассматривается автором как взаимосвязь трех процессов - «информации», «сообщения» и «понимания», результатом которой оказываются «коммуникативные события». «Социальные события» рассматриваются как локализация (смысловое структурирование и символизация) смысла в предметном, пространственном и временном измерении, осуществляемая акторами и наблюдателями. При этом центральным звеном коммуникативного подхода, позволяющего проследить оформление / разрушение социальных идентичностей, является исследование процесса «понимания» - то есть того, как происходит структурирование смысла (конституирование его временных, предметных и социальных «рамок», его «горизонтов»). Наблюдение социальных феноменов в таком методологическом фокусе позволяет интерпре-

тировать эволюцию общества как процесс «конституирования смысла» (Н. Луман). При этом под «конституированием» понимается не «установление», «создание» чего-то, а наличие семантических возможностей, символических структур повышения или снижения уровня коммуникативной сложности.

Для эволюции социальных систем, как полагает Н. Луман, принципиальное значение имеет «баланс» в восприятии участниками социальных интеракций «постоянства и изменений». При отсутствии подобного баланса неизбежены конфликт интерпретаций и редукция социальных коммуникаций, социальной организации общества. В основе подобной «синхронизации» восприятий социальных акторов лежит семантическая процедура типизации повторяющихся событий, «исчисления времени», которое зависит «от более или менее типизированных, повторяющихся событий их системной истории». Поэтому, когда социологическая теория имеет дело с проблемой смысла, темпоральность становится конституирующим измерением ее предмета. «Системная история, совместно переживаемая и вспоминаемая, - важная предпосылка взаимопонимания, и ее невозможно заменить объективно фиксированной мировой историей». Когда история приобретает значимость, она становится и более условной - одновременно памятью и забвением [см.: Луман, 2004, с. 121, 199].

Если исходить из методологической установки на создание «сильной программы» исследования социальной памяти (символического структурирования сетей смысла), то ее можно представить как комплекс специфических коммуникативных структур «синхронизации» социальных ожиданий, которые посредством символических практик легитимации социального порядка обеспечивают процесс социального конституирования и поддержания коллективных идентичностей. Исследование социальной памяти как символического структурирования «социальных ожиданий» в методологическом плане связано с адаптацией понятийного инструментария феноменологии и социальной психологии к предметной области теоретической социологии. В современной социологии культурных коммуникаций подобная методологическая установка существенно переосмысляется и получает новый теоретической импульс. Наиболее обоснованно, как полагает автор, эта теоретическая посылка присутствует в работах Н. Лумана. Как замечает немецкий социолог, именно от специфики структурных образцов смыслового фокусирования социальных ожиданий зависят в конечном счете особенности социальных коммуникаций.

Структурированные социальные ожидания («смысловые ожидания коммуникации») - это своего рода социальные гены эволюции общества, которые могут принимать форму того или иного слова или вербального выражения со всем множеством его «отнесений». В связи с чем концепт культуры, как семантической продукт Модерна, можно рассматривать как «символический контейнер» социальной идентификации в современном обществе и специфическую социальную память для структурирования динамичной консолидации общества в условиях роста социальной значимости мотивации «права индивидов на самореализацию и социальные инновации». Подобная историческая форма социальной памяти отличается от более ранних эволюционных способов структурирования социального опыта (мифических или теологических конфигураций структур ожиданий). Процессы глобализации актуализируют конфликт структур ожиданий, характерных для культурной памяти, с более традиционными и зарождающимися структурами памяти сетевого общества.

Динамику структур культурной памяти и, прежде всего, ее «темпоральных рамок» можно рассматривать в качестве мобильной социальной памяти - соединения идентичностей прошлого с идентичностями настоящего для предвосхищения будущих коммуникаций. Семантические структуры «культурной» памяти, исторической формы социальной памяти («социальные ожидания из настоящего»), являются катализаторами коммуникативного процесса в современном обществе [Луман, 2005, с. 195-209]. При этом структуры «ожиданий» не следует понимать субъективистски и привязывать к конкретному носителю, так как они являются способом «редукции комплексности» социальных коммуникаций и могут проявляться в различных символических формах и на различных уровнях социальных коммуникаций. Как отметил А.Ф. Филиппов, благодаря подобным структурам социальная система может не вырабатывать решения по поводу каждой ситуации отдельно, а обретает возможность совершать ожидаемые действия. Ее эволюция или инволюция зависит от коммуникативных возможностей и уровней «репертуара» подобных структур [см.: Филиппов, 2003, с. 54]. Последние синхронизируют смысл во временном, предметном и социальном горизонте, придавая ему характер типизированных событий. Отнесение многообразия ожиданий социальных акторов к темпорально и пространственно типизированному ряду символически оформленных событий является условием относительно независимого от конкретных ситуаций

использования смысловых содержаний индивидуумами и предпосылкой дальнейших коммуникаций. Смена структур ожиданий -всегда смена символических форм фиксации опыта и социальных идентичностей.

Тем самым трактовка роли социальной памяти в жизни социума в «культурсоциологической» интерпретации существенно усложняется. Значение и эффективность социальной памяти в этом случае проявляются не только в сохранении прошлых идентично-стей или институциональной устойчивости. Они предстают, прежде всего, в виде структуры знаний, воплощающих опыт существования в прошлом для их использования в настоящем и будущем. Подобного рода «заведомо известные «предположения» о реальности, которые не нужно специально вводить в коммуникацию и обосновывать в ней» (Н. Луман), обеспечивают устойчивость обобщений при мотивации поведения в настоящем. Постижение нового через реактуализацию «прошлого» и возможного будущего структурирует ожидания в предметном и социальном горизонте настоящего. Соответственно, «структуры ожидания» перестают быть «фактором» устойчивости коммуникативной системы, а выступают фактором ее самовоспроизводства и обновления, задавая акторам систему координат восприятия окружающего мира. Функционирование семантических структур ожиданий можно, в частности, представить посредством описания символических объектов социальных идентификаций, в которых презентируются «предположения», «смысловые комплексы» социальной памяти и выявляются их символические схемы и коды. Именно в этой области за последние десятилетия в рамках «исследований памяти» накоплен богатый эмпирический материал. Однако при этом часто остается за рамками или редуцируется проблема специфики морфологии темпоральных измерений и ее влияния на настоящее и будущее.

Подобное понимание смысла процесса «конструирования» рамок социальной памяти позволяет более отчетливо артикулировать ядро структур социальной памяти, и культурной в особенности. За политической риторикой о поиске символов согласия и его исторических истоков или за научными дискуссиями об эффективной и рациональной исторической политике нередко ускользает собственно политическое содержание социальной памяти. Оформление структур ожиданий, особенно в сложном обществе, всегда сопряжено с динамикой властных коммуникаций. И дело не только в практике присвоения властвующими элитами символиче-

ского капитала и его использования в политике символического господства, что обстоятельно проанализировал П. Бурдье [см.: Бурдье 2005].

Теоретическую посылку о связи легитимации «латентных образцов» и функционирования политической подсистемы общества обосновал в свое время Т. Парсонс, который отмечал, что в эволюции общества решающую роль играет культурная система, соотнесенность с которой придает значимость институциональному порядку общества. При этом «системы легитимации определяют основания для разрешений и запретов» в институциональном порядке общества, обеспечивают соотнесенность («непосредственную связь») социальной и культурной систем. В процессе легитимации культурные образцы посредством наличия специальной системы символов позволяют обосновать идентичность. Политическая же легитимация, как «авторитетная интерпретация» нормативных предписаний, выполняет особую роль в системе легитимации всего общества [см.: Парсонс, 1993, с. 94-122]. Из этой теоретической установки вытекает возможность обоснования посылки о концепте «легитимность власти» как необходимом семантическом ресурсе процесса коммуникативной эволюции общества и о его тесной смысловой связи с концептами «культура», «политическая культура», «социальная» и «политическая память».

В то же время концептуализация коммуникативной, смысловой взаимосвязи культуры, легитимации и власти в теории Т. Парсонса сохраняет признаки «слабой программы» исследования роли и места символических измерений социокультурной динамики. В его интерпретации общество функционирует на основе культурных ценностей, выступающих центральным звеном действий и социальных институтов. В рамках такого подхода обедняется культурная динамика и не проясняется амбивалентность практик политической легитимации.

Более перспективным для «усиления» программы исследования представляется описание политической власти как символического посредника, легитимирующие схемы которого, основанные на «сравнении силы и насилия», определяют специфику политической памяти и ее эволюционной формы - политической культуры [Луман, 2001, с. 102]. С позицией Н. Лумана коррелируют исследования в рамках неоинституционализма, претендующего на комплексный анализ социальной эволюции. Представители неоинституционального анализа исходят из посылки, что контроль и управление насилием на основе легитимации социального по-

рядка, конструирования убеждений, институтов и организаций могут сделать его более эффективным, однако ни одно общество не может устранить насилия, а способно только ограничить его или обуздать [см.: Норт, Уоллис, Вайнгаст, 2011, с. 56-63]. «Включения» или «исключения» людей из различных временных и пространственных рамок социальных коммуникаций всегда связаны с отношениями господства, и чем сложнее подобная динамика, тем очевидней определяющая роль политической компоненты социальной памяти и ее символических структур, обеспечивающих легитимацию, синхронизацию политических ожиданий.

Подобная методологическая установка «возвращает к жизни» эвристическую направленность социологии М. Вебера на изучение легитимации как смыслового измерения политических ожиданий и символическую презентацию политического господства, «погребенных» под грузом интерпретации феномена политической легитимации на основе оппозиции «легитимного согласия» и «нелегитимного принуждения». Процесс политической легитимации с этих методологических позиций можно представить как коммуникативное ядро культурного кодирования публичного принуждения в индивидуализирующемся обществе. При этом легитимация политических ожиданий происходит не благодаря некому «ценностному согласию», искореняющему хаос произвола, а через символизацию процедур «включения-исключения» принуждения, которое номинируется в качестве легитимного или нелегитимного [Луман, 2005, с. 23]. Ведь именно конфигурация пространственной и временной символизации политического господства определяет социальное конструирование политических событий и идентичностей.

Таким образом, конституирование базовых структур социальной памяти в сложнодифференцированном обществе можно представить как символическое оформление политических ожиданий в настоящем на основе политических ожиданий прошлого и их будущих проекций. Подобный процесс всегда сопряжен с политической культурой. Область структурированных горизонтов ожиданий является источником трансформации политических ожиданий в «политические события», стимулируя или блокируя коммуникативную эволюцию социального порядка в настоящем.

Описать «структуры политических ожиданий» - значит выявить символические схемы («скрытые образцы») типизации, структурирования предметных, социальных и временных границ публичной власти (структуры политической памяти), характерные для тех или иных сообществ. При этом политическое доверие и

политическая легитимация как «интернационализация» символически оформленных структур политических ожиданий во властные коммуникации являются ведущим звеном при оформлении структур политической памяти. Политическая память обеспечивает синхронизацию политических ожиданий, прежде всего на основе темпорализации структурной взаимозависимости легитимности и насилия, и символизации указанной взаимозависимости в событийных рядах из настоящего в прошлое и будущее.

В основе базовых событийных рядов (смысловых комплексов) политической памяти находятся события, так или иначе сопряженные с семантикой «виктимизации», ее преодоления или ожидания (войны, революции, репрессии, геноцид), а «символы» власти всегда напоминают о возможном насилии и принуждении. Структуры ожидания политической памяти не сводятся к подобным символическим проекциям, но они являются для нее базовыми.

Коды власти, схемы ее легитимации, как обоснованно полагает Н. Луман, соотносятся с насилием, так как легитимация призвана ограждать от произвольности его использования. Насилие может быть представлено в качестве прошлого или будущего события, наступления которого в настоящем можно избежать, поскольку условия его применения известны. Иное дело, что специфика структурирования и символизации подобных практик легитимации зависит «от степени сложности политического механизма власти и доступности для членов общества» [см.: Луман, 2001, с. 102-151].

Нынешние коммуникативные сбои в политическом процессе на постсоветском пространстве в значительной степени предопределены недостаточной структурированносьью политических ожиданий и наличием «провалов в социальной памяти», архаизацией при темпоральной организации событийных рядов политики из «настоящего» в «прошлое» и «будущее». Это неизбежно порождает войну «политик памяти», непрекращающуюся два десятилетия как внутри коммуникативных пространств новых государств, так и между ними. Вместе с тем, перефразируя Мануэля Кастельса, можно надеяться, что «не существует ничего такого, что не может быть изменено», будучи снабжено информацией, поддержано легитимностью и культурой, которая реконструируется из опыта солидарного существования.

Литература

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.М. Сокольской. - М.: Языки славянской культуры, 2004. - 368 с.

Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. - М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2005. - 576 с.

История и память: историческая культура Европы до начала Нового времени / Под редакцией Л.П. Репиной. - М.: Кругь, 2006. - 768 с.

Леви-Строс К. Первобытное мышление / Пер., вступ. ст., примеч. А. Островского. -M.: ТЕРРА-Книжный клуб; Республика, 1999. - 392 с.

Луман Н. Власть. - М.: Праксис, 2001. - 256 с.

Луман Н. Мировое время и история систем. Об отношениях между временными горизонтами и социальными структурами общественных систем // ЛОГОС. -М.,2004. - № 5 (44). - С. 131-168.

Луман Н. Эволюция. - М.: Издательство «Логос», 2005. - 256 с.

Луман Н. Введение в системную теорию. - М.: Издательство «Логос» 2007. - 360 с.

Мегилл А. Историческая эпистемология. - М.: «Канон+», РООИ «Реабилитация», 2007. - 480 с.

Нора П. Между памятью и историей. Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. - СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. - С. 17-50.

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. - М.: Изд. Института Гайдара, 2011. - 480 с.

Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // THESIS. -М., 1993. - Т. 1, Вып. 2. - С. 94-122.

Репина Л.П. Культурная память и проблемы историописания (историографические заметки). Препринт. - М.: ГУ ВШЭ, 2003. - 44 с.

Репина Л. П. Концепции социальной памяти в современной историографии // Феномен прошлого / Отв. редакторы И.М. Савельева, А.В. Полетаев. - М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2005. - С. 122-169.

Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история: В 2 т. -СПб.: Наука, 2006. - Т. 2. - 751 с.

Энафф М. Клод Леви-Строс и структурная антропология / Пер. с фр. О.В. Кустовой; под науч. ред. А.М. Положенцева. - СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2010. - 560 с.

Филиппов А. Ф. Теория систем: аутопойесис продолжается // Социологическое обозрение. М., 2003. - Том 3. - № 1. - С. 50-58.

Филиппов А.Ф. Социология пространства. - СПб.: Владимир Даль, 2008. - 285 с.

Alexander J.C. The meanings of social life: a cultural sociology. - N.Y.: Oxford univ. press, 2003. - 312 p.

Alexander J.C. Clifford Geertz and the strong program: The human sciences and cultural sociology // Cultural Sociology. - Los Angeles, L., 2008. - Vol. 2(2). - P. 157-168.

Castells M. Materials for an exploratory theory of network society// British Journal of Sociology. - L., 2000. - Vol. 51, N 1 (January/March). - P. 5-24.

Urry J. Mobile Sociology // British Journal of Sociology. - L. 2000. - Vol. 51, N 1. (January/March.). - P. 185-203.