«Духа не угашайте!» свободная христианская философия Николая Бердяева

Вольфганг Дитрих

«ДУХА НЕ УГАШАЙТЕ!» — СВОБОДНАЯ ХРИСТИАНСКАЯ ФИЛОСОФИЯ НИКОЛАЯ БЕРДЯЕВА

Вольфганг Дитрих

Публикуемая статья была помещена в «Теологическом журнале» (Theologische Zeitschrift, Jahrg, 51), издаваемом теологическим факультетом университета в Базеле (Швейцария).

Перевод В.П.Курапиной, литературная редакция А.А.Ермичева

«Духа не угашайте!—во всем, что написано Николаем Бердяевым, звучит этот призыв. Кто его принимает, тот признает себя носителем духа. Нужно стремиться, чтобы дух не погас — и, прежде всего, в нас самих. Горение духа, его жизнь — вот что дает шанс на совместное существование.

Но если дух может погаснуть, то его надо представлять огнем. Действительно, Бердяев часто признается, что его стихией является огонь. В истории философии он признает своим вдохновителем Гераклита, того мыслителя, кто в самой сильной степени связал себя с динамикой, с огнем. «Гераклит понимал метафизическую действительность как огненное движение»1. «Огонь есть физический символ духа»2. И Бердяев определяет себя в такой вере, от которой идет интенсивная сила перемен, — в христианстве. Но во всех случаях это должно быть истинное, первичное христианство, полностью соответствующее Христу, который о себе говорил, что «Он пришел низвести огонь с неба на землю, и хотел, чтобы он возгорелся»3.

Николай Бердяев — русский мыслитель универсального значения. Наряду с Владимиром Соловьевым, он достиг, пожалуй, наибольшей известности вне России. Насколько он соответствует современному сознанию — это другой вопрос, и ответ на него будет скорее отрицательным. Его, высланного в 1922 г. из своей страны, глубоко печалило, что он не был известен на родине и к тому же ошельмован. Советский философский словарь, упоминая Бердяева, бесчестил его как мракобеса и обскуранта.

Но теперь в России его снова издают. Два года тому назад при моем посещении тогдашнего Ленинграда, а ныне Санкт-Петербурга, мне говорили, что Бердяева читают больше, чем Ленина. Правда, в известном Доме книги о нем было только две брошюры, которые к тому же проходили под рубрикой «Атеизм». Между тем в России уже издано его автобиографическое произведение «Самопознание», по которому можно составить представление об основных датах и особенностях его жизненного пути4.

Николай Александрович Бердяев родился в Киеве в 1874 г. Он происходил из светской служилой аристократической семьи. Но уже довольно рано порвал с феодально-аристократической средой. «Я никогда не любил этого мира и еще в детстве был в оппозиции»5.

Впрочем, Бердяев был в оппозиции к миру вообще. О самом рождении в этот мир он говорит как о фундаментальном опыте отчуждения. «Я твердо знаю, что я изначально чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир... Я всегда был лишь прохожим»6. Не случайно в юности он предпочитал Шопенгауэра. Студенческие годы привели его к контактам с социальным движением. Он узнает «совершенно новую формацию». Он говорит об «историософском размахе» марксистских идей, о расширении мировой перспективы. При своей образованности и присущей ему энергии он скоро начинает исполнять роль идейного руководителя в марксистском кружке. Ему также удается установить и поддерживать живую тесную связь с народом. «Великим мира сего, властвующим и господствующим, занявшим первые места, знатным, богатым и привилегированным... я всегда предпочитал угнетенных, преследуемых и бедных... »7 Следствием этого были арест, исключение из университета и трехлетняя ссылка в Вологду. Правда, в кругу товарищей, среди ссыльных идеалистически-революционному порыву Бердяева сопутствовало чувство давящей тесноты. «Это было чувство удушья, отсутствия воздуха, свободы дыхания»8. Он категорически не мог согласиться с общепринятым соединением социализма с материалистическим и позитивным мировоззрением. Его марксизм никогда не был ортодоксальным. Себя он признавал «свободомыслящим», «критическим марксистом». «Порвав с традиционным аристократическим миром и вступив в мир революционный, я начал борьбу за свободу в самом революционном мире, в революционной интеллигенции, в марксизме»9.

Время «революционного закала» придало особенную настроеннность аристократическому типу души, унаследованному Бердяевым по рождению. «Я сознаю себя мыслителем аристократическим, признавшим правду социализма»10. Согласно самообозначению одной из прогрессивных групп в нашумевшем сборнике статей, участником которого был Бердяев, путь его шел «от марксизма к идеализму». Этот путь вводил мыслителя в сердцевину неповторимого общественного явления, которое потом было названо «русским культурным ренессансом начала ХХ века», ставшим известным также под именем «серебряного века», и в его центр — Санкт-Петербург. «Это была эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвета поэзии и обострения эстетической чувствительности, религиозного беспокойства и искания, интереса к мистике и оккультизму. Появились новые души, были открыты новые источники творческой жизни»11. И как ранее, входя в социал-демократическое движение, Бердяев снова врывается в самую гущу жизни. В Санкт-Петербурге в течение трех лет он председательствовал на так называемых ивановских «средах», на которых собирались «наиболее одаренные и примечательные люди той эпохи, поэты, философы, ученые, художники, актеры, иногда и политики».

Но Бердяев снова неудовлетворен. Он сожалеет об отсутствии в ренессансе нравственного устремления и волевого выбора. «Русский ренессанс связан с душевной структурой, которой не хватило нравственного характера»12. Трагически и вместе с тем испытывая чувство вины он переживает расхождение культурного и социальнореволюционного движения — в конечном счете смертельно опасное для всех.

Казалось логичным, что в неукротимом поиске собственного пути Бердяев встречается теперь с церковными кругами. Как обстояли дела с ними? «Я сейчас склонен думать, что одни и те же мотивы привели меня к революции и к религии. И в том и в другом случае я отталкивался от довольства «миром сим», хотел выйти из этого мира к иному миру»13. Выросший в детстве вне религиозной атмосферы «какой-либо традиционной веры», в Москве он встретился с ортодоксальным православием. «По переезде в Москву у меня произошла встреча с наиболее характерными православными кругами, раньше мне чуждыми, с самой сердцевиной русского православия, православия ... сознающего себя наиболее истинным»14. Но при всем личном почитании высокомерный обскуратизм клира заставлял его содрогаться. « Этот путь для меня невозможен»15. Тогда же состоялась встреча со старчеством, вокруг которого «образовался настоящий миф». Но и здесь, за редкими исключениями, преобладало отталкивающее впечатление бездуховности и нетерпимости. «Опыт этот был для меня мучительный»16. Он не мог, не насилуя себя, присоединиться к монашеско-аскетической традиции, так же как не смог подчинить свою волю «духовному руководству старцев» и их «абсолютному авторитету». «Мой путь был иной и, может быть, более трудный»17. Так произошла встреча с сектантами, «с бродячей Русью, ищущей Бога и Божьей правды». Богоискательство сектантов соприкоснулось с его собственным богоискательством. Каждый день философ встречался у них с удивительной жизненностью, простым благочестием, образной силой языка. «Вспоминаю о годах общения с этими людьми как о лучших в моей жизни и о людях этих как о лучших людях, каких мне пришлось встречать в жизни»18. Но тогда же осознавалась невыносимость сектанства: ревнивая несговорчивость, неудержимая самовлюбленность. «Более всего поражало, что представитель каждой секты сознавал себя в абсолютной истине, а других — в заблуждении и лжи»19. Подведением итога его пути через религиозный опыт стало утверждение: «Я не еретик и менее всего сектант,

20

я верующий вольнодумец»20.

Бердяев хотел остаться в любимой им России и творить для нее. «Я не хотел уезжать из России, не хотел делаться эмигрантом... Я чувствовал, что есть человеческая стихия, среди которой возможна творческая деятельность»21. Но когда на эту деятельность был наложен запрет и он был принужден покинуть страну — даже под угрозой смерти в случае его возвращения, двойное чувство овладело им при пересечении границы. С одной стороны, разочарование выдворяемого, который видел, что позади, на его родине со свободой покончено. С другой — надежда прибывающего, который думал увидеть большую свободу в Западной Европе, к духовному миру которой он изначально чувствовал себя принадлежащим.

Но на Западе, прежде всего в Париже, который стал для него местом длительного проживания, его раздражали и даже шокировали встречи с людьми с Востока, с русскими эмигрантами. Многие из них слепой ненавистью к советскому режиму и ставкой на интервенцию или ревностной приверженностью Советам, безоговорочным их признанием вызывали в нем тягостное чувство. Но Бердяев, назвавший себя «гласом вопиющего в пустыне», определил себя вне такой альтернативы. Он всегда отвергал интервенцию и надеялся только на изменения, идущие изнутри страны. В

своем мышлении он совместил искреннее признание социального права революции с «безусловным сопротивлением идеологической диктатуре». «В действительности . .. я более крайний противник коммунизма, чем представители разных течений эмиграции, по состоянию своего сознания коллективистических, признающих примат коллектива, общества и государства над личностью. Я же был и остаюсь крайним персоналистом, признающим верховенство личной совести, примат личности над обществом и государством»22.

Такая позиция привела Бердяева к напряженности и конфликту в отношениях с Западным миром. «Мы ушли или были изгнаны из России, в которой воцарилось рабство духа и была истреблена свобода. И некоторую свободу мы на Западе вкусили. Но и это царство очень несовершенной свободы кончается, ее нет уже на Западе, мир все более порабощается духом Великого инквизитора»23. В борьбе за свободу духа он «не пропускал ни одного случая, чтобы не протестовать против гасителей духа, насильников над мыслью и совестью»24. «Я мыслю... о своей эпохе, о ее проблемах и о ее зле, но ... я нахожусь в совершенном разрыве со своей эпохой. Я воспеваю свободу, когда моя эпоха ее ненавидит. Я не люблю государства и имею религиозно-анархическую тенденцию, когда эпоха обоготворяет государство. Я крайний персоналист, когда эпоха коллективистична и отрицает достоинство и ценность личности. Я не люблю войны и военных, когда эпоха живет пафосом войны. Я не люблю философскую мысль, когда эпоха к ней равнодушна»25.

В ответ на окружающее его равнодушие Бердяев интенсивно отдается философской мысли и 24 марта 1948 г. умирает за своим столом — рабочим местом мыслителя.

Он умер, не возвратившись на родину, не дождавшись, когда его голос пробьется в Россию — к русской общественности. Сегодня его голос вновь слышен в России, а нам, в Германии, дается возможность по-новому воспринять его мысль. Мы попытаемся понять его мысль. Только что сказанное, конечно, не есть только краткая биографическая справка о Бердяеве. Его биография является скорее самим веществом, субстратом, субстанцией его мысли. В соответствии с названием его автобиографической книги все произведения Бердяева следует понимать как самопознание, которое изначально становится также познанием мира. При этом философ знает, что добивается только приближения к главному, что он снова и снова терпит неудачу, и что решающее для него остается невысказанным. Вспомним часто повторяемое им признание, что он не мыслит дискурсивно. Он мыслит интуитивно, афористически, синтезирующе. Тогда пойдем вперед, шаг за шагом, с помощью пометок-подчеркиваний в его работах. Давайте вглядимся внимательней — не так уж трудно понять его суждения, не впадая в главный грех, им осужденный, а именно грех объективации.

1. Путь экзистенции или против объективации

Бердяев считает себя экзистенциальным мыслителем, но при этом решительно стоящим вне общепризнанной экзистенциальной философии. Если называть исторические опоры его мысли, то ими будут «Исповедь» бл. Августина и «Мысли» Паскаля. Экзистенция — это огненное ядро мысли и познания. Объективация — это остывшая лава. Точнее невозможно сказать об экзистенции, которая, не допускает статической интерпретации. Правильнее говорить о существовании как о процессе, о событии и действующей в нем динамике. Формула, которую использует Бердяев, утверждает, что «экзистенциальная философия — это познание смысла бытия

через субъект. Субъект экзистенциален». «В объекте, выброшенном вовне, напротив, скрыта внутренняя жизнь». «Я ничего не могу узнать, погружаясь в объект, — писал Бердяев о себе самом,—я узнаю все, лишь погружаясь в субъект»26. Или вот такое высказывание: «Мне близок тип экзистенциальной философии ... Философия связана для меня с моей судьбой, с моим целостным существованием, в ней присутствовал познающий как существующий. Я всегда хотел, чтобы философия была не о чем-то, а чем-то, обнаружением первореальности самого субъек-

27

та»27.

Понятно, что речь не идет о поверхностном субъективизме, который в основе своей зависит от объектов. Нет, прежде всего ясно, что под вопрос поставлено общеупотребительное понимание реальности; прямо противоположным ему оказывается бердяевское понимание. Первичная, основная реальность связана с субъектом в его глубине, в то время как выброшенная вовне, она представляет собой вторичную реальность, объективацию, противостоящую субъекту. Тогда мышление становится познавательным процессом, стремящимся выявить первичную реальность и воинствующим протестом против посягательств вторичной реальности, которая каким бы то ни было способом хочет подавить, удушить и умертвить первичную реальность экзистенции. Естественно, что в своем произведении, которое Бердяев называл самым радикальным, а именно, в книге «О рабстве и свободе человека» он устремляется к подлинной феноменологии, познанию проявлений порабощающей объективации в форме засилья природы и общества, культуры и личной жизни как жизни коллективной.

Остается подчеркнуть, что Бердяев считает христианский «импульс» движущей силой самоутверждения личности даже в профанной философии. «В философии нового времени христианство проникает в мысль, и это выражается в перенесении центральной роли космоса на человека, в преодолении объективизма и реализма, в признании творческой роли субъекта, в разрыве с догматическим натурализмом... Христианская философия есть философия субъекта, а не объекта, “Я”, а не мира; философия, выражающая в познании и искупленность субъекта-человека из под власти объекта-необходимости»28.

2. Провозглашение свободы или против порабощения

Бердяев утверждал себя глашатаем свободы отнюдь не абстрактно, а весьма конкретно: например, в Чека он открыто противостоял Дзержинскому, «железному Феликсу», основателю советской тайной полиции, и по собственному воле, вопреки всем правилам допроса изложил свою собственную христианскую позицию, которая не позволяла ему соглашаться с системой, презирающей человека. Его выступление имело под собой метафизическое обоснование. «Основная метафизическая идея, к которой я пришел в результате своего философского пути и духовного опыта, на котором был основан этот путь, это идея примата духа, который есть не бытие, а свобода»29.

Свобода у Бердяева предшествует бытию; он говорит о несотворенной свободе. Да, если наличный мир и есть сотворенный мир, то для того, кто радикально вопрошает о свободе, она должна быть изначально несотворенной. «Я пришел к неизбежности допустить существование несотворенной свободы, что в сущности означает признание тайны, не допускающей рационализации, и описание духовного пути к этой тайне»30. При чтении это понятное предложение превращается в непонят-

ное. Но чтобы утверждать такое мыслящему человеку, необходимо иметь серьезный взгляд на свободу.

Свобода, заключает Бердяев, возникает из ничто. Но это положение он предлагает воспринимать как описательно-символическое или как высказывание, на что-то указующее. «Признать, что свобода вкоренена в небытие или в “ничто”, значит признать иррациональную тайну свободы, это может быть выражено лишь в символическом описании духовного опыта. О небытийственной, добытийственной свободе нельзя составить понятия»31. Узнать и мыслить свободу как «а priori своей жизни»32 —в этом Бердяев видит специфическое и единственное содержание своей философии. «Своеобразие моего философского типа прежде всего в том, что я положил в основание философии не бытие, а свободу. В такой радикальной форме этого, кажется, не делал ни один философ ... В сущности, я всю жизнь пишу философию свободы ... »33

Снова и снова принимаясь за эту работу, Бердяев выявляет все новые и новые аспекты свободы. Одним из них является «бремя», «тяжесть». Великий инквизитор отклоняет свободу, потому что она тяжела для людей. Сам Бердяев признается: «Свобода мне с трудом доставалась и причиняла боль». Другой аспект обозначен словом «ответ». У Бердяева человек призван для свободы Богом. Ответ на этот призыв может исходить только из свободы призываемого, если речь идет о подлинном ответе, т. е. о собственном слове отвечающего. Давайте соединим «ответ» с ответившим и мы получим бердяевское понимание личности. Замечательно, что в русском языке имеется одно и то же слово для обозначения «облика» и «личности» а именно — «лицо», т. е. лик вашего визави. Слово «личность» в русском языке похоже на родственное ему слово «лицо», как у нас слово Personlichkeit родственно слову «Person».

Между тем Бердяев, выявляя дальнейшие аспекты свободы и следуя ее внутренней диалектике, сталкивается, с одной стороны, с возможностью превращения свободы в произвол, т. е. с ее саморазрушением. С другой стороны, он чувствует, что свобода может насильно навязать себя в качестве истины, не будучи принятой из глубины. По Бердяеву, двоякая опасность преодолевается «третьей свободой», когда свободная истина утверждается истинной свободой. Очевиден христологический характер этой мысли о свободе. Очевидна также готовность Бердяева выступить против порабощающей силы отчуждения со стороны ортодоксии. «Никакой навязанной мне ортодоксии, претендующей на истину, помимо моего свободного искания и исследования, я никогда не признавал и не признаю. Я объявлял восстание против всякой ортодоксии, все равно марксистской или православной, когда она имела дерзость ограничивать или истреблять мою свободу»34.

3. Акт творчества или против падшести

Экзистенция, рожденная в свободе, находит свое выражение в творчестве. Как говорит Бердяев, он прямо-таки движим «культом творчества», и главной идеей его жизни стала идея существования в творчестве. «Темой моей жизни была тема человека, его свободы и его творческого призвания»35. Прежде всего он имеет в виду не производство продуктов культуры какого бы то ни было рода, а первичный акт самого творчества, творческий подъем или прорыв через тоску, скуку, «плен египетский» того, что Бердяев называет — как бы это не порождало недоразумения — «социальной обыденностью».

Если употребить выражение Пауля Тиллиха, теолога, который в протестантском мире, пожалуй, ближе всего стоит к Бердяеву, то тогда речь идет о разрушающем и возрождающем потрясении «в себе покоящейся конечности». «Творчество,—так говорит Бердяев, —вызывает образ иного, чем эта жизнь»36. Если бы мы снова захотели обратиться к Тиллиху, то это выражение можно было бы сравнить с упомянутым им «образом благодати». Реальное творчество — так Бердяев доводит идею творчества до высшего выражения — было бы энергией «преображения мира, возникновения нового неба и новой земли»37.

Творящий Бог провоцирует свое «другое», человека, тоже быть творцом. «Творчество, — так формулирует свою мысль Бердяев, — есть продолжение миротворения. Продолжение и завершение миротворения есть дело богочеловеческое, Божье творчество с человеком, человеческое творчество с Богом»38. Творчество заключено в этом последнем «новом повороте к преображению мира», «забвения себя»; оно, продолжает далее ньюансировать Бердяев, противоположно эгоцентризму. Творчество, если хотите, становится приобщением к спасению; оно становится актом оправдания человека, «антроподицеей».

В основе всего этого лежит интуиция драматического взаимодействия между Богом и человеком, человеком и Богом. И если крестным отцом интуиции свободы является Якоб Беме с его речами о первопричинном небытии, то в качестве соавтора идеи творчества появляется Ангелус Силезиус. «Я знаю, что без моего Бога я не мог бы прожить ни единого мига; не будь меня — он по необходимости должен был бы умереть» — это утверждение из «Херувимского странника» Бердяев сделал эпиграфом своего страстного сочинения «Смысл творчества». Значительно позднее он поясняет необходимость этого мотива: «в глубине Это есть дерзновенное сознание о нужде Бога в творческом акте человека, о Божьей тоске по творящему человеку»39. Эту чрезвычайно привлекательную мысль Бердяев утверждает не как теологическую доктрину; в категориях духовного опыта он хочет высказаться о его предельности. «Любящий не может прожить без любимого ни мгновения. Любящий погибает, если погибает любимый»40.

По Бердяеву, в теме творчества раскрывается энергия нового. Новое всякий раз стремится проявиться в творческом акте и проявляется в нем. Проводя параллель с Блохом-Мольтманом, можно утверждать современное звучание категории нового у Бердяева. Тема творчества у него в значительной степени неотделима от боли неудачи творческого акта или постоянного несоответствия его замысла и результата. Это нашло выражение в его собственном писательском опыте: «Мне очень легко писать, и мысль моя естественно принимает словесную форму. Но всегда есть трагическое несоответствие между творческим горением, первичными интуициями и объективными продуктами мысли»41.

Тема творчества связывается у Бердяева с мотивом созерцания. В созерцании он видит момент перелома в творчестве. Возникает модификация, которая может быть истолкована в качестве корректива напряженнейшему сверхактивизму. «Но самые моменты созерцания не знают борьбы, конфликта, мучительного противления и затруднения, эти состояния преодолеваются. Этим созерцание отличается от других форм активности духа. И человек должен периодически приходить к моментам созерцания, испытывать благодатный отдых созерцания. Исключительный динамизм, непрерывный активизм или растерзывает человека или превращает его в механизм. В этом ужас нашей эпохи»42.

Основные термины — экзистенция, свобода, творчество — описывают одну сторону мысли Бердяева, если хотите, духовно-аристократическую, или восхождения. Но, спросим мы, в каком отношении свобода — и с той же интенсивностью — мыслится как свобода другого? Насколько творческий акт открывает себя к взаимодействию также и по линии нисхождения, чтобы за ним можно было признать окончательное достоинство? Если прибегнуть к помощи учения о полярностях уже названного Пауля Тиллиха, то можно спросить: насколько соответствует момент индивидуализации значимости моменту партиципации, соучастия?

Тем самым затрагивается основная проблема, остро воспринимаемая самим Бердяевым, вновь и вновь им рассматриваемая, проблема, которую он испытал на себе самом: «Человек с трудом вмещает одновременно полноту, но не в силах привести к гармонии и всеединству заключенные в нем начала, которые могут казаться противоположными и взаимоисключающими. Для меня этим всегда было столкновение любви и свободы, независимости и творческого призвания личности с социальным процессом, который личность подавляет и рассматривает как средство. Конфликт свободы и любви, как и свободы и призвания, свободы и судьбы, — один из самых глубоких в человеческой жизни»43.

Складывается впечатление, что необходимо неоднократное формулирование, чтобы сделать фактом сознания антиномию, присущую экзистенции. «Основное противоречие моего мнения о социальной жизни связано с совмещением во мне двух элементов — аристократического понимания личности, свободы и творчества и социалистического требования утверждения достоинства каждого человека, самого последнего из людей и обеспечения его права на жизнь. Это есть также столкновения влюбленности в высший мир и жалости к низинному миру, к миру страдающему. Это противоречие вечное»44. Следующие два выражения содержат очень краткие выводы его размышления: «Свобода, не знающая жалости, становится демонической». И еще: «Человек должен не только восходить, но и нисходить»45.

В попытке выразить аспект общественного в человеческом существовании, рассмотренном во всем многообразии проявлений его свободы и творчества, Бердяев вводит понятие, унаследованное им от традиции русской религиозной мысли, прежде всего от Хомякова. На русском языке оно выражается словом «соборность». В основе своей оно непереводимо, хотя иногда переводится как «собранность». Это такое понимание общности, в которой соединены свобода и любовь, любовь и свобода, которые со всей возможной интенсивностью усиливаются во взаимодействии. «Соборность, — говорит Бердяев, мне более всего близка в чувстве общей вины, ответственности за всех»46. При этом межличностная «соборность» неожиданно, но последовательно проявляет себя во внутриличностной «собранности». Этим описывается взаимозахваченность и взаимодействие не только мысли, но также чувства и воли, страдания и эмоциональности, наполняющих всего человека, и чему Бердяев придает трансцендентальный характер. Открытые друг для друга «соборность» и «собранность», работают на полную человечность человека. (В русских словарях, которыми я располагаю, оба эти слова отсутствуют. Они, пожалуй, вообще, открываются только сегодня).

Социальный аспект своей мысли Бердяев развивает в различных специальных работах — прежде всего в своей книге «Я и мир объектов», имеющей подзаголовок «Опыт философии одиночества и общения». Так он раскрывает экзистенциальную

феноменологию одиночества и общения, на одном полюсе которой находится тотальная коллективность вместе с сопутствующей ей тотальной изоляцией, а на другой — «пророческое» одиночество в соотнесении с экзистенциальной социальностью. Пафос всей жизни Бердяева связан с этим последним типом. Вот, например, он настаивает на «социологии познания», согласно которой оно зависит от ступеней сознания и основных его установок. В соответствии с нею для «правильности» математического естествознания нужна весьма малая, почти ничтожная степень объективированной общезначимости. Напротив, для религии требуется высшая степень экзистенциальной общности и самой меньшей степени объективированной общезначимости. Следовательно, свой экзистенциальный шанс религия получает в акте реального общения — в первичной коммюнитарности.

В амбивалентности и противоречиях социальности Бердяев усматривает предельную гибельность инволюции русского народа. «Русскому народу присущ своеобразный коллективизм... И осуществилось лишь обратное подобие этой соборности в русском коммунизме, который уничтожил всякую свободу творчества и создал культуру социального заказа, подчинив всю жизнь организованному извне механическому коллективу»47. Эта тенденция должна постоянно продумываться вплоть до последней религиозной очевидности. Ибо, с точки зрения Бердяева, от порабощения в коллективе индивидуума освобождает спасение, которое надо понимать не индивидуалистически, а как спасение всех. «Каждый отвечает за всех. Возможно лишь общее спасение для вечной»48. В этом последнем откровении, которое приобретает важное значение при каждом шаге современной жизни, соединяются силы индивидуализации и силы всеобщего единения. «Великая задача, к которой нужно

стремиться, — это достигнуть общности, общения, понимания в наиболее индивиду-

49

альном, оригинальном, единственном»49.

5. Борьба за человечность или против конформизма

Бердяев, по неоднократному собственному признанию, — моралист. Таковым его признавали даже его злейшие противники. Однако он является моралистом совсем не в смысле морализирующего. В своем главном произведении «О назначении человека» он возвестил «парадоксальную этику», которая была бы сообразной словам Гоголя, выбранным им для эпиграфа: «Грусть от того, что не видишь добра в добре». Этика Бердяева скорее проявляется в разрыве с таким «добром», посредством которого так называемое «добро» домогается стать над так называемым «злом». Другими словами, на место абстрактной и самодовольной общеобязательности этики закона Бердяев выдвигает энергетическую этику истока или преобразующей силы. Сила направлена на то, чтобы участвовать в особенной судьбе каждого отдельного конкретного человека и соответственно помогать ему. «Всю мою жизнь я утверждаю мораль неповторимо-индивидуального и враждую с моралью общего, общеобязательного. Это есть неприятие никакой групповой морали, противление установленным этой моралью общеобязательным связям. Это приводило меня к отрицанию обетов. В этом я был революционером в морали. Всю мою жизнь я относился не только с враждой, но и со своеобразным моральным негодованием к легализму.

Выпадение из-под власти формального закона я рассматривал как нравственный

50

долг»50.

Процесс «выпадения» из законничества находит отражение в трех формах или формациях этики, о которых говорит Бердяев. Этика закона определенно имеет ося-

зательную, регулирующую, защитную функцию. Но в качестве абстрактной нормы она легко ранит живую личность и «не может стать источником жизни». Этика спасения связывает с источником жизни и в качестве евангельской этики позволяет каждому ближнему участвовать в ней, благодаря чему она противопоставляет себя и разрушающему злу и связанному с ним абстрактному «добру». Наконец, в этике творчества находит выражение богатое Божественной благодатью излучение любви как «чистой, бескорыстной, первичной силы», поскольку она всю энергию и силу самоутверждения направляет на преобразование зла и поскольку — в этом отношении не отделяя зла от добра — делает их ответственными друг за друга.

Такое движение означает для мыслителя революционеризацию революции, то, что он формулирует как «персоналистическую революцию». Она является самой важной революцией, более радикальной, чем все прошлые революции — эта революция во имя человека, а не во имя того или иного общества. В ней главное — переоценка ценностей, сообразно с чем высшая, а не низшая ценность должна обладать большей силой и значимостью, а также подчеркнуто-интенсивное внимание к конкретному, ради которого и в котором универсальное должно быть раскрыто так, чтобы конкретное никогда не могло быть низведено до положения средства для мнимо-высокой цели.

В «персоналистической революции» заключен мощный протест против идеи ада, точнее, осознание антиномичного характера этой идеи. С одной стороны, возможность ада кажется «нравственным постулатом свободы человека», но, с другой стороны, фактичность ада, как объективации, уничтожает самые основания нравственности.

На этом покоится «этика анти-ада», которую последовательно разрабатывал Бердяев. Это было также непрестанной борьбой за элементарную человечность. «Я был моралистом, который защищал свою идею человека в эпоху человеку враждебную. Я пытался проповедовать человечность в самую бесчеловечную эпоху»51.

6. Эсхатологический принцип или против поклонения истории

Бердяев много размышлял о проблемах истории и был — по русской версии — ис-ториософом, философом истории. «Я особенно ценю историческую науку»52. Вместе с тем он ощущает в себе эсхатологическую устремленность, причем с такой силой, будто она связана с его «психофизиологической организацией». «Мне очень свойственно эсхатологическое чувство, чувство приближающейся катастрофы и конца света»53. Исходя из опыта собственной жизни, Бердяев делает вывод, что история только тогда становится осмысленной, если она осмысливается «в свете конца». «За последнее десятилетие я окончательно изжил последние остатки исторического романтизма... связанные с идеализацией исторического величия и силы»54. Наконец он заявляет: «смысл истории связан с эсхатологией».

Эсхатон, конец, завершение мира, по мнению Бердяева, совсем не тождественен с апокалиптическим действием в ближайшем или отдаленном будущем. Такое представление о конце истории было бы недопустимой объективацией. В соответствии с экзистенциальными посылками конец мира скорее предполагает прекращение его отяжеления, скрываемых в нем искажений, того, что, на несчастье человека, считают великим, грандиозным и что обычно почитают в истории.

Говоря о подлинном конце истории, Бердяев имеет в виду явление, которое может наступить в любой момент, когда в нем появится нечто от подлинной действитель-

ности. «Во всяком моральном акте, акте любви, милосердия, жертвы, наступает конец этого мира, в котором царят необходимость, инерция, скованность, и наступает мир новый, мир “иной” ... Человек постоянно совершает — пожалуй, следует добавить, по возможности, — акты эсхатологического характера»55. Становится понятным, что Бердяев утверждает «эсхатологическую мораль». В ее рамках он, например, по-новому формулирует категорический императив Канта. Им становится утверждение вечности, вечной жизни для каждого существа и для всего творения:

«Поступай так, чтобы для тебя раскрылась вечная жизнь и чтобы от тебя излуча-

56

лась энергия вечной жизни на все творение»56.

Бердяев говорит здесь о «вечности», о «вечной жизни», а поясняя, в иных случаях, он говорит об «экзистенциальном времени». При этом мыслится вертикаль времени, которая становится действительной в разрыве с горизонтальным или историческим временем. «Иной» мир,—так далее пишет Бердяев, — есть наше вхождение в иной модус, в иное качество существования ... есть просветление и преображение нашего существования, победа над падшестью нашего времени»57. В этом случае онтологическое противопоставление «этого» и «иного» мира, земной и «загробной» жизни становится ложным.

Нужно подчеркнуть, что понимание истории Бердяевым содержит в себе и протест против истории, и признание соучастия в ней. Протест Бердяева имеет профе-тический характер. В частности, он принимает черты антииерархического протеста и связан с тем, что сам Бердяев называет метафизическим анархизмом. «Во мне есть сильный метафизически-анархический элемент. Это есть бунт против власти конечного ... Мне противны все сакрализации конечного»58. «Восстание против власти “общего”, которое есть порождение объективации, мне представляется праведным святым, глубоко христианским восстанием. Христианство есть персонализм. С этим связана главная духовная борьба моей жизни. Я представляю личность,

восставшую против власти объективированного “общего”. В этом пафос моей жиз-

59 ни» 59 .

С другой стороны, Бердяев видит себя страстным соучастником, сострадальцем истории: «Есть личная эсхатология... и есть историческая эсхатология... Я всегда думал, что обе эсхатологии неразрывно между собой связаны. Историческая судьба и исторический конец входят в мою судьбу и мой конец. В этом я вижу глубочайшую метафизическую проблему. .. Поэтому у меня есть двойственное чувство истории — история мне чужда и враждебна и история есть моя история, история со мной. Я беру внутрь себя весь мир, все человечество, всю культуру ... Я есть микрокосм»60. Точнее было бы сказать: я есть микроистория.

Хотя Бердяев заявляет, что в нем совершается вся мировая история, но особенно он осознает русскую историю. Такое со-осознание у Бердяева принимает характер ответственности за нее и выступает в форме христиански мотивированной самокритики исторического христианства. И сегодня эта критическая мысль сохраняет свою индивидуальность. «И более всего, быть может, ответственность лежит на историческом христианстве, на христианах, не исполнивших своего долга. Я понял коммунизм как напоминание о неисполненном христианском долге. Именно христиане должны были осуществить правду коммунизма, и тогда ложь коммунизма не восторжествовала бы. Впоследствии, уже на Западе, это стало одним из основных мотивов моей христианской деятельности»61.

В разговоре о Бердяеве в 1991 г. в тогдашнем еще Ленинграде в Доме политпросвещения один молодой доцент высказался в том смысле, что можно заниматься Бердяевым, при этом полностью оставив в стороне Бога и Христа. Я ему возразил: это ваше право — вообще заниматься Бердяевым и как им заниматься. Но что касается самого Бердяева и его самопознания, то все, что у него связано со словами Бог и Христос, составляет неугасимую динамическую основу его мысли, основу, которая наличествует во всех уже названных аспектах его творчества. В каждом из них она существенно значима. Моему собеседнику можно было возразить собственными словами Бердяева: «Я никогда не был “чистым” философом, никогда не стремился к отрешенности философии от жизни. Наоборот, я всегда думал, что философское познание есть функция жизни, есть символика духовного опыта и духовного пути... Невозможно отделить философское познание от совокупности духовного опыта человека, от его религиозной веры, от его мистического созерцания... »62

О содержании своей религиозной веры Бердяев говорит в связи с жизнью и исходя из нее: «У меня есть религиозное переживание, которое очень трудно выразить словами. Я погружаюсь в глубину и становлюсь перед тайной мира, тайной всего, что существует. И каждый раз с пронизывающей меня остротой я ощущаю, что существование мира не может быть самодостаточным, не может не иметь за собой, в еще большей глубине Тайны, таинственного Смысла. Эта тайна есть Бог. Люди не могли придумать более высокого слова. Отрицание Бога возможно лишь на поверхности, оно невозможно в глубине»63.

Бердяева заботило, чтобы все выраженное им из глубины духа не было сглажено, отчуждено, приспособлено, порабощено властными отношениями между людьми; иными словами, чтобы сказанное не стало «социоморфным». «Необходимо радикальное очищение человеческих идей о Боге, которые привели к безбожию. Необходима критика откровения, раскрытие того, что есть человеческое привнесение в откровение. Необходимо пролить свет также и на то, что в человеческом творчестве может быть обогащением самой божественной жизни, что есть ответ человека на Божий призыв. Для этого нужно отказаться от статического понятия о Боге. Это моя коренная тема»64. «Мое отношение к Богу, —в другом месте говорит Бердяев, — экзистенциально драматическое, и в него входят борения»65.

Критическая сила его «апофатической» мысли о Боге направлена прежде всего против фатального всемогущества идей, господствующих вообще в головах людей, а также в теологии, которую он называл «катафатической». «Если Бог — Пантокра-тор присутствует во всяком зле и страдании, в войне и пытках, в чуме и холере, в Бога верить нельзя, и восстание против Бога оправдано. Бог действует в порядке свободы, а не в порядке объективированной необходимости ... Бог есть дух ... Бог присутствует не в силе этого мира, а во всякой правде, в истине, красоте, свободе, героическом акте. Наиболее неприемлемо для меня чувство Бога как силы, как всемогущества и власти. Бог никакой власти не имеет. Он имеет меньше власти, чем полицейский ... Бог не имеет власти, потому что на него не может быть перенесено такое низменное начало, как власть»66.

«Для меня, — говорит Бердяев, — невозможна потеря веры. У меня может быть только восстание против низких и ложных идей о Боге во имя идеи более свободной и высокой»67. Разумеется, высшее может проявить себя в том общем, что у него имеется с низшим. «Более всего меня всегда мучила проблема оправдания Бога перед

непомерными страданиями мира. Мне чужд лик Божества всемогущего, властного и карающего. И близок мне лик Божества страдающего, любящего и распятого. Я могу принять Бога только через сына»68.

Теперь мы можем понять, как три разных мыслителя нашего времени пришли к почти одинаковым высказываниям об участии Бога в страдании мира, о неприменимости к Нему категории власти и об ожидании Им «другого» — человека. Это — Ганс Ионас с еврейским фоном его сочинения «Понятие Бога после Освенцима», протестант Дитрих Банхоффер в заметках из тюрьмы и вот — Николай Бердяев с православным фоном его книги о самопознании.

Вполне понятно, как в экзистенциальном переживании Бердяева вопрос о Боге связан с вопросом о Христе. Ведь даже в Евангелии он видит неприемлемые места. В евангельских притчах он обнаруживает «садистические элементы», которые идут от «темного еще человеческого сознания». Образ Христа дается здесь в искаженном свете, как будто через матовое стекло. Нужно порвать с пугающим адом, с юридически-судебными и рабскими моментами исторического христианства, приспособленными к среднему сознанию, порвать для того, чтобы обнаружилось подлинное христианство, которое Бердяев вновь и вновь именует эсхатологическим. «Сущность христианства и величайшая его новизна состоит в раскрытии человечности Бога, в богочеловечности, в преодолении разрыва между Богом и человеком», как и — остается довершить — в преодолении категорий господина и раба.

Ключом к пониманию этого служат слова из книги «О рабстве и свободе человека»: «Христос — свободный, самый свободный из сынов человеческих. Он свободен от мира. Он связывает лишь любовью. Христос говорил как власть имущий, но он не имел воли и власти и не был господином»69. Он есть, если уж свести дело к простейшей формуле, — чистая человечность, потеря которой угрожает человеку и которую ему нужно будет снова получить от Бога. «Это человек бесчеловечен, Бог же человечен. Человечность есть основной атрибут Бога»70. Предложения, которыми Бердяев завершает главу «Моя окончательная философия» из книги о самопознании, звучат как завещание: «Практический же вывод из моей веры оборачивается обвинением против моей эпохи: будьте человечны в одну из самых бесчеловечных эпох мировой истории, храните образ человека, он есть образ Божий. Низкое мнение о людях, которое очень питается нашей эпохой, не может пошатнуть моего высокого мнения об идее человека, о Божьей идее о человеке. Я переживаю жизнь как мистерию духа... Цель жизни — в возврате к мистерии Духа», — равным образом можно сказать: в движении вперед — « к мистерии Духа, в которой Бог рождается в человеке и человек рождается в Боге»71.

Последние слова нужно связать с первыми, с теми, которыми мы начали встречу с Бердяевым и которые стали главными в ней: «Духа не угашайте!». Эти слова знаменуют главное дело Н. А. Бердяева — философию свободного духа. «Духа не угашайте! Отрицание проблемности христианского сознания есть угашение духа!». Это значит, что огонь духа связывается с открытостью христианского сознания к проблемам. Нужно еще сказать, что огненные слова все снова высвечиваются в сочинениях Бердяева: «Остается ждать, чтобы возгорелся огонь с неба. Но возгорится он не без нашего человеческого огня»72.

Для Бердяева безусловной ценностью являлись личный творческий вклад человека, горение духа и его возрастание. Девиз «Духа не угашайте!» примечательнейшим образом связан с личной судьбой Бердяева. «Гасители духа» — так называлась статья, в которой он открыто протестовал против «насилья над духовной жизнью»

со стороны иерархов русской церкви. Ему грозил церковный суд и ссылка в Сибирь на поселение. Смута Первой мировой войны затянула процесс. «Если бы революции не было, то я был бы не в Париже, а в Сибири на вечном поселении»73.

К церкви и христианству, к человечеству и к отдельному человеку обращен призыв Бердяева: храните огонь своего духа!

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Бердяев Н. А. Смысл истории. М., 1990. С. 39.

2 Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективация // Бердяев Н. А. Царство духа и царство кесара. М., 1995. С. 220.

3 Там же. С. 220.

4 В примечании проф. В. Дитрих указывает на сборник Н. А. Бердяева «Самопознание», вышедший в Ленинграде в 1991 г. (Составитель, автор вступительной статьи А. А. Ермичев). Профессору не было известно, что философская автобиография Н. А. Бердяева, подготовленная А. В. Вадимовым (Цветковым), вышла годом ранее в Москве в издательстве «ДЭМ». Здесь будут даны ссылки по указанному изданию.

5 Бердяев Н. А. Самопознание. Опыт философской автобиографии. М., 1990. С. 18-19.

6 Там же. С. 11.

7 Там же. С. 63.

8 Там же. С. 107.

9 Там же. С. 54.

10 Там же. С. 10.

11 Там же. С. 129.

12 Там же. С. 139.

13 Там же. С. 106.

14 Там же. С. 173.

15 Там же. С. 174.

16 Там же.

17 Там же. С. 178.

18 Там же. С. 189.

19 Там же. С. 184.

20 Там же. С. 172.

21 Там же. С. 222.

22 Там же. С. 228.

23 Там же. С. 273.

24 Там же. С. 239.

25 Там же. С. 242.

26 Там же. С. 43.

27 Там же. С. 88.

28 Там же. С. 97.

29 Там же. С. 92.

30 Там же. С. 163-164.

31 Там же. С. 200.

32 Там же. С. 52.

33 Там же. С. 51.

34 Там же. С. 57.

35 Там же. С. 178.

36 Там же. С. 49.

37 Там же. С. 200.

38 Там же.

39 Там же.

40 Бердяев Н. А. Философия свободного духа. Проблематика и апология христианства // Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 132.

41 Бердяев Н. А. Самопознание. С. 276-277.

42 Там же. С. 209.

43 Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. Опыт персоналистической философии // Бердяев Н. А. Царство духа и царство кесаря. М., 1995. С. 9.

44 Там же. С. 5.

45 Там же. С. 6.

46 Бердяев Н. А. Самопознание. С. 66.

47 Там же. С. 141-142.

48 Там же. С. 64.

49 Там же. С. 327.

50 Там же. С. 89.

51 Там же. С. 204.

52 Там же. С. 278.

53 Там же. С. 281.

54 Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. С. 10.

55 Бердяев Н. А. Самопознание. С. 290.

56 Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики // Бердяев Н. А. О назначении человека. М., 1993. С. 227.

57 Бердяев Н. А. Самопознание. С. 288.

58 Там же. С. 50.

59 Там же. С. 280.

60 Там же. С. 286.

61 Там же. С. 215.

62 Там же. С. 96.

63 Там же. С. 172.

64 Там же. С. 326.

65 Там же. С. 68.

66 Там же. С. 164.

67 Там же. С. 54.

68 Там же. С. 60.

69 Бердяев Н. А. О рабстве и свободе человека. С. 36.

70 Бердяев Н. А. Самопознание. С. 166.

71 Там же. С. 296.

72 Там же. С. 290.

73 Там же. С. 190.