Социальная ответственность и социальная политика

УДК 17.02

С. Н. РУБИН,

аспирант кафедры управления, политики и права НОУ ВПО «ОмГА»

СОЦИАЛЬНАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И СОЦИАЛЬНАЯ ПОЛИТИКА

В статье анализируется роль социальной ответственности как базовой ценности, раскрываются социальные последствия безответственного поведения в их воздействии на социально-человеческое положение граждан.

Social responsibility and social politics

The role of social responsibility as a basic value is analyzed in the article, social consequences of irresponsible behavior in their influence on the social and human state of citizens are revealed.

Социальная ответственность взаимосвязана с социальной политикой, социальной обстановкой в стране, начиная с феноменологии нищенства и социальной смерти и заканчивая конкретными аспектами социального благосостояния и благополучия. Социальная ответственность как «доброе поведение» внутренне предполагает историко-гуманистическое обращение: «люди добрые». Феномен бедности обусловлен жизненным существованием малообеспеченных и неблагополучных людей. Но социальная ответственность предполагает целостную защиту населения, многообразие программ вспомоществования. В процессе индустриализации и социального реформирования малообеспеченность трактовалась как социальное зло, которое следует преодолевать (реформистски-филантропические и эголитаристские концепции), либо предполагала оправдание как неизбежное зло (социал-дарвинистские концепции) [1].

Развитие социальной политики в ее сопряжении с социальной ответственностью общества невозможно без активного участия государства (хотя в 90-е годы ХХ столетия в России оно фактически выступило разрушителем социальной сферы и соответственно отказалось от социальной ответственности). Демократическое государство должно гарантировать социальные права граждан и защищать их от социальных рисков.

Совершенно неправильно, как подчеркивает М. К. Горшков, переводить ответственность за благосостояние на плечи индивида. Одна из главных задач социальной политики на современном этапе - создать трамплин для собственной ответственности. В связи с этим политикам следует отдавать отчет в том, какие ресурсы необходимо предоставить самым нуждающимся, чтобы остановить процесс скатывания миллионов людей в социальную и экономическую изоляцию [2]. В данном отношении необходимо предотвращать опасные тенденции расширения социальной исключительности (эксклюзии) как основы бедности. Главной предпосылкой социальной политики является понимание того, что ответственность за социальные риски и их последствия предосудительно возлагать на человека без предоставления рычагов и механизмов реализации индивидуальной ответственности (прежде всего через возможности эффективной занятости, посредством усвоения навыков поведения в условиях рыночной экономики).

Социальная ответственность предполагает программы социальной помощи бедным слоям населения, избавление их от наиболее тяжелого положения, развитие четко выраженной адресной помощи [3]. Речь идет не столько о «раздаче» денег, сколько о создании возможностей самостоятельно решать свои проблемы в силу изменения

ситуации на рынке труда. За обеспечение таких возможностей и несет ответственность, в первую очередь, государство. Оно и есть фактически единственный значимый субъект социальной политики и социальной ответственности. Ее отсутствие (дефицит) порождает гамму деструктивных чувств (прежде всего ощущение собственной бесполезности, неспособность повлиять на происходящее, ощущение несправедливости, доминирование безрадостного чувства «как жить дальше»). Сегодня при наличии работы и исполнения трудовых функций большинство россиян относится к наименее благополучным слоям населения. Неудивительно, что предоставление гарантий, обеспеченность универсальными услугами российские граждане связывают с ответственностью государства. В противном случае происходит «замыкание» определенных групп населения, когда происходит усиление непроницаемости границ между группами с разными возможностями получения услуг.

Среди основных направлений социальной политики россияне указывают повышение качества «человеческого капитала страны» (32 %), выравнивание заработной платы в государственном и частном секторах (29 %), гуманитарную помощь (27 %). При этом 36 % не назвали ни одной задачи, связанной непосредственно с социальной политикой, что, по мнению Н. Е. Тихоновой, разрушает миф о россиянах, как о людях, видящих «социалки» и чуть ли не поголовно «зараженных» иждивенчески-патерналистскими взглядами [4]. Это значит, что в основной массе приоритеты государственной политики связываются скорее с экономикой, чем с социальной сферой.

В отношении частных тенденций следует выделить мнения о том, что социальная политика должна преимущественно развиваться на уровне государственной помощи, но не усилиями предприятия (корпоративная социальная политика воспринимается как нечто призрачное - соответственно и социальная ответственность). С этим связан феномен внешнего локус-контроля, т.е. перенесения ответственности за происходящее на внешние условия и других людей. В результате это порождает социальные страхи -боязнь остаться без средств существования, потеря здоровья, собственного и близких, резкий рост жилищно-коммунальных платежей, невозможность получить адекватную медицинскую помощь, ожесточенность и утрата взаимопомощи в отношениях между людьми, одиночество, невозможность создать или сохранить семью, ощущение собственной небезопасности. Подобным слоям и группам внушаемое социальное благополучие оказывается «кажущимся».

Среди причин роста недовольства россиян - настороженное отношение к социальным новациям властей. У людей отсутствует ощущение, что объявленные социальные программы - не что иное, как перекладывание бремени ответственности за их решение на самих граждан, причем именно в тех сферах и областях, где они особо рассчитывают на государство (пенсионное обеспечение, борьба с бедностью, медицина, образование). Эти настроения нельзя автоматически считать проявлениями иждивенческих и патерналистских настроений, поскольку социальные индивиды научились адаптироваться к окружающим условиям [5].

В особо тяжелом положении находятся «выживающие», которые с унынием и пессимизмом воспринимают свое статусное положение и испытывают самую высокую степень зависимости от государства, в том числе в обеспечении личной безопасности. В большей степени полагаются на себя «адаптированные», соответственно они меньше говорят о социальной ответственности [6]. Это значит, что во всех случаях следует говорить о развитии социального государства, которое эффективно придерживается ценностей свободного взаимодействия членов общества с политикой государства.

На процессах развития социальной ответственности сказываются основные тенденции социально-экономической трансформации России. Как подчеркивает Н. М. Римашевская, российское общество реструктировано, когда уже «высвечиваются» позитивные и негативные зародыши устойчивых групп и слоев. Прежде всего, это региональные и корпоративные элиты, верхний средний класс, средний класс, аутсайдеры,

маргиналы, криминалитет [7]. Хотя между ними происходит постоянный социальный обмен, в определенной мере вызванный социальной мобильностью, которая обусловливает согласно доходам стабилизированную экономическую стратификацию. Так, в структуре населения «средний класс» в качестве фундамента рыночных отношений фактически отсутствует, и на его месте образовалась «черная дыра». «Середина» социальных слоев почти полярно различается по своим доходам. Н. М. Римашевская подчеркивает, что отсутствие среднего класса порождает две «уходящие друг от друга России» как серьезный источник социальной напряженности [8]. Следует отметить, что, хотя сегодня прошло более 10 лет, данная ситуация не изменилась в позитивную сторону. Стратификационное поле доходов пронизано факторами ухудшения здоровья, потерей возможностей улучшения жилищных условий, в конечном счете депопуляцией населения. Тяжелая социальная ситуация, нарастание дезинтеграционных тенденций, несмотря на высокую приспособляемость российского населения, требует специальных мер социальной защиты. Продолжающийся кризис адаптации к рыночным условиям порождает необходимость новых принципов осуществления социальной политики, сопряженной с предотвращением угрозы социальной безопасности в аспекте состояния поведения и настроения населения.

В современном обществе существует привилегированный и влиятельный «социальный класс», заинтересованный в сохранении социальной отсталости и бедности населения. Исключительно социал-демократический вариант общественного развития связан, как подчеркивает С. С. Ярошенко, с «приручением» капиталистических устремлений и изменением капитализма изнутри. В частности, Швеция является примером ограничения буржуазных аппетитов политическими мерами в достижении компромисса с влиятельными защитниками непривилегированных слоев и групп [9]. Малообеспеченное положение людей имеет объективные основания. Так, индивидуальный детерминизм связан с тем, что большее количество людей пытается использовать себя во благо преимущества современных технологий и рыночного хозяйства. Но одновременно увеличиваются риски межличных отношений, когда необходимы адресная социальная политика, понимание общественных приоритетов и учет ведущих структурных механизмов социального неравенства [10].

С. С. Ярошенко в качестве примера понимания социального конструирования бедности приводит концепцию социального исключения. Прежде всего, бедность следует понимать не как недостаток чего-либо, но как бедные условия жизни, и именно на этой основе формируется социальная депривация, т.е. лишения. При этом существует относительная депривация как переживание бедности. Наконец, социальная политика способна приводить не только к социальному исключению, но и социальному неудачному включению [11].

С одной стороны, действует опасная тенденция увеличения числа экономически неактивных людей, зависящих от социальной помощи. С другой стороны, в современной России происходит движение не к капитализму, а к эксполярной экономике, т.е. существующей на основе неформальных, полукриминальных связей, когда многочисленными являются свидетельства переделов собственности, космополитических привнесений в рамках глобальных проектов, сетевых технологий и т.п. В результате происходит формирование эгоцентрического социально-экономического сообщества, в котором образуется дефицит социальной ответственности. В результате невозможно производство социальных отношений, и события в г. Пикалево с активным участием В. В. Путина показали, что необходима консолидация демократической власти, укрепление положения новых руководителей, которые должны демонстрировать «силу лучшего аргумента» власти.

Подобная ситуация является не новой. Если рассмотреть прецеденты ряда стран Латинской Америки, то наступила ситуация, когда в ответ на требования властей сосредоточить ведение дел на предприятиях в направлении социальных функций (даже в

ущерб производству) теоретики западного менеджмента говорят о «выхолащивании» социализмом XXI века основного экономического предназначения производства. Считается, что подобная практика неизбежно приводит к краху и смене эффективной экономической политики, как следствие, к принятию рыночной экономики. В частности, навязывание целей мероприятий социального характера позволяет скрыть «огрехи» управления и чревато издержками, общей непродуктивностью работы. Латиноамериканский социолог и экономист Л. Боджиано утверждает: «В рыночной экономике предприятия несут социальную ответственность, но эта задача должна сочетаться с преобладающей задачей - созданием добавленной стоимости. Бедность побеждается с помощью воспроизводства ее большого количества, и обязанность государства гарантировать, чтобы эти богатства были достаточно вложены и управляемы. Если «социализм XXI века» намерен выстроить экономику, замещающую главную цель предприятия - производство добавленной стоимости рядом социальных целей, - это приводит к краху существующего режима и вместе с ним страны» [12].

И. де Леон следующим образом характеризует социалистические идеи У. Чавеса: «Он ошибается или беззастенчиво обманывает, говоря, что мы движемся к коллективной собственности. Таковой не существует, имеется только одна - частная. Проблема в том, кому она принадлежит. Коллективная собственность, в конечном счете, превращается в частную для всех. Лучший пример - Венесуэльская государственная нефтяная корпорация. Коллективная собственность нации превратилась в собственность одного единственного гражданина: угадайте кого? Поэтому люди ассоциируют тоталитарную конференцию как личную агрессию, порожденную великими революциями прошлого» [13].

Вместе с тем, существует противоположный пример. Именно У. Чавес активно реализует адресную поддержку неимущих граждан за рубежом, при посредничестве благотворительных организаций направляет топливо для домов престарелых, приютов, ночлежек, больниц. Реализация социальной ответственности во многом зависит от благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры на мировых рынках. Негативно, что осуществление социальных программ опирается исключительно на нефтедобывающую промышленность. Но показательна попытка достижения необходимого компромисса между различными социальными группами, заинтересованными в искоренении бедности и готовыми внести вклад в развитие социальной ответственности.

В социально-философском смысле жизнь «сталкивает» людей друг с другом и, помимо бедности, как подчеркивают социологи, личность может «рухнуть» в социальную пропасть, причем вместе с другими членами общества. В реальной действительности, как отмечает И. Е. Левченко, в круговоротах жизни социальных субъектов происходит множество «умираний» и «воскрешений». Ничто, на наш взгляд, так не подчеркивает значение социальной ответственности, как феномен социальной смерти [14]. Автор ссылается на социально-психологическую интерпретацию этого явления Г. Тарданом, который подчеркивает его процессуальный характер: «... социальная смерть, так же как социальная инклюзия, не происходит в сколько-нибудь определенный срок. Они растягиваются на длинные периоды времени». Дж. Морено считает, что феномен социальной смерти индивида возникает вследствие его неспособности заменить выбывшие элементы «социального атома» - ближайшего окружения, родственников, близких людей, коллег, друзей [15].

В современный период к признакам социальной смерти относятся следующие:

- утрата социальной идентичности, исключающая невозможность самоопределения индивида в социальном пространстве и выработку им поведенческих стратегий;

- отвержение субъектом норм, идеалов, ценностей (базовых, витальных, интеракционистских, социализационных, смысложизненных);

- лишение или отказ от субъективности как возможности самостоятельно действовать в сферах общественной жизни [16].

Наряду с этим происходят жизненные драмы, обрыв привычных социальных связей, «выпадение» из повседневной реальности, постепенное «выдавливание» из коллективов предприятия. Трагедией для человека может стать предвзятое внимание со стороны общества по отношению к его телесности и «умонастроению». В конце концов, имеет место дистанцированность социума от общности людей с «особыми» потребностями. И. Е. Левченко обнаруживает «лики» социальной смерти - экономическую смерть, гражданскую, политическую и духовную смерти, которые взаимообусловливают и инициируют появление друг друга. Таким образом, социальную смерть следует рассматривать как своеобразный период бытия социального субъекта [17].

В этом отношении характерен опыт западной социал-демократии, которая предусматривает отказ от догматической интерпретации института частной собственности и обобществления в форме всеохватывающей государственной национализации. А. Г. Мысливченко обращается к многочисленным примерам, которые в западноевропейских странах подтверждают ценности всего «социального»: справедливости, ответственности, защиты, солидарности. Вместо традиционного коллективизма допускается «новый коллективизм», в рамках которого индивидуализм расценивается как способ расширения плюрализма мотивов, свобода выбора поступков на базе объединения некими «общими целями». Идеология «первого пути» осуждает элементы рыночного фетишизма, упование на фетиш регулирующей роли экономики. Сторонники «второго пути» допускают переоценку роли государственного контроля, ориентируют на огосударствление и расширение общественного сектора. «Третий путь» предлагает преодоление отчуждения населения от институтов власти посредством развития форм участия граждан в решении социально-экономических вопросов (как появление «общества соучастия»), взаимной помощи, опоры на коммуникативную взаимосоединительность, например движения, т.е. организацию повседневного общения в малых сообществах по месту жительства. В этом случае вместо традиционной солидарности люди объединяются друг с другом на основе отстаивания собственных интересов, что допускает «этичный индивидуализм» [18].

Отсюда - партийно-политические программы «новой середины». Так, провозглашенная Социал-демократической партией Германии политика «нового центра» как модернизации экономики и государства делает акцент на всемерном развитии инноваций - научных исследований, новых технологий, перспективных рынков. Для этого важен консенсус со всеми, кто заинтересован действовать в эволюционном направлении. Сторонники «новой середины» призывают к сотрудничеству не только широкие слои наемных работников, но и мелких и средних предпринимателей, лиц свободных профессий. Идеология партии - либеральный прагматизм, стратегия модернизации в направлении актуализации.

На объективной социальной основе формируется органическая социальная ответственность, хотя с целью увеличения рабочих мест допускается рост неравенства. По этой причине доктрина «третьего пути» критикуется социалистами. В частности, согласно Л. Жоспену, политика модернизации должна быть «контролируемой модернизацией», охватывать не только экономику, но и политические, социальные и культурные процессы. Л. Жоспен провозглашает: «Да - рыночной экономике, нет -рыночному обществу», хотя подобная декларация воспроизводится в официальном коммюнике Т. Блэра - Г. Шредера: «Мы поддерживаем рыночную экономику, но не рыночное общество». Хотя рынок представляет собственную реальность, к нему не сводятся все реальности жизни общества, поскольку необходимо обеспечить справедливый доступ к здравоохранению, образованию, культуре, окружающей среде [19]. Но весьма симптоматичной представляется попытка Л. Жоспена «заново открыть марксизм - именно в том, в чем он полезен: осуществить критический анализ социальных реальностей и, следовательно, капитализма». Что представляет собой марксистская критика либеральной справедливости?

Современный российский автор Б. Н. Кашников полагает, что критика несправедливости капитализма с точки зрения капиталистической несправедливости со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса является либеральной, но не социалистически философской. Другое дело - осуждение капитализма с «высоты коммунистической справедливости». Прежде всего, несостоятельность капитализма заключается не в его несоответствии идеалам справедливости, но в его несоответствии законам общественного развития. Осуществленная практика доказала, что счастье громадного большинства людей оказалось призрачным прежде всего в силу попрания права и свободы самих людей [20]. Вместе с тем К. Маркс отмечает реальную коллизию: капиталисты не выбирают эксплуатацию, каждый капиталист должен либо успешно состязаться с другими, либо потерять свой капитал. Соответственно определенные формы общественной жизни представляют собой больше совершенства, чем другие, и должны быть утверждены в то время, когда другие ограничены или устранены.

Речь идет о противоречивом характере либерализма, который настаивает на равноценности свободно избранных форм общественной жизни. Согласно Б. Н. Кашникову, контраргументы современного общества в преодолении критики со стороны марксизма заключаются в следующем: общественная собственность на средства производства имеет не меньше шансов быть эксплуатирующей, но наиболее очевидный вариант - это превращение бюрократии в эксплуатирующий класс. Следовательно, общественная собственность не является панацеей от эксплуатации, и в этом случае понижается ответственность общества перед большинством. Со своей стороны, современный либерализм вбирает в себя критический потенциал классического марксизма и является «сильной и основательной теорией нормативной политической философии, его концепция справедливости представляется более критичной и адекватной современному положению дел» [21]. В качестве позитивного примера приводится либерализм Д. Ролза как предоставляющий наделение граждан гарантиями исключения против эксплуатации и социального отчуждения.

С этим трудно согласиться по той причине, что доктрина либерализма крайне неконкретна и не создает выигрыша в отношении вполне определенных общественных проблем. Постулаты Д. Ролза теоретически внешне безупречны, например, в отстаивании идеи «основных благ», которыми должны располагать крайне бедные слои населения. Как этот принцип реализуется на практике, видно из социологических исследований положения российских граждан «ниже прожиточного минимума». По нашему представлению, концепция Д. Ролза о статусе является формой методологической,

которая оправдывает социальную безответственность.

Поучителен китайский опыт развертывания модернизации. Исследователи данного вопроса В. Г. Буров и В. Г. Федотова приводят слова С. Коэна о том, что в советскую систему было труднее внедрить элементы капитализма, чем элементы социализации в Америке 1930-х годов. Прежде всего, следовало создавать смешанную экономику до проведения громогласной политической реформы, усилить ответственность государства по управлению рынком и его декриминализацией [22].

Следовало ориентировать развитие общества, в частности, в направлении его гармоничного развития, т.е. согласовать различные аспекты реформы (экономические, социальные, человеческие, политические). Экономический ресурс заключается в том, что населению было обещано: одна его часть станет более зажиточной, чем другая, но просто раньше по времени (тогда как в современной России был провозглашен принцип «обогащайтесь любыми средствами»). В политическом смысле госаппарат был поставлен под контроль самого государства. Например, китайские чиновники не обслуживают интересы правящей верхушки, а обеспечивают реализацию целевых указаний всей страны. В современном Китае представала допустимой либерализация коммунизма, но вне критики остались «четыре основных принципа» - социалистический выбор развития, руководящая роль коммунистической партии, марксизм-ленинизм и идеи «великого

кормчего», демократическая диктатура народа. Все это обусловило значительную ответственность государства перед всеми слоями и группами, которые «выброшены» на произвол судьбы.

Другое дело в псевдодемократической России: были утрачены политико-идеологические ценности, из сферы деятельности госорганов изъят «идеологический стержень», историческое бытие посрамлено, к экономической власти допущен криминалитет, отчизна подверглась массированному подавлению со стороны внешнего окружения (причем по всем каналам - культурным, духовно-нравственным, политико-государственным). Подобное невозможно представить по отношению к практике Китайской народной республики.

Ее успехи обусловлены тем, что основы китайской цивилизации амбивалентны и позволяют находить отрицательные богатства и излишнюю материальную активность. Сегодня в «тысячелетнем банке идей» китайского мировоззрения получили влияние те из них, которые призывают к активному предпринимательству, труду, зажиточности [23]. Настоящий Китай реализовал идею восходящего развития, эффективно использовал западные идеи и технологии сообразно внутренним потребностям страны. В современной России же продолжается безудержная модернизация, точнее сказать, вестернизация, приспособление к чуждым общественно-политическим теориям. Во всяком случае, со стороны занимающих академические должности псевдореформаторов. Методологией китайских реформ является постепенность, учет национально-культурных условий, продуманная актуальность приспособления граждан к правовым реформам. Таким образом, можно говорить о растущей социально-исторической ответственности восточного соседа России, но не ее самой.

Библиографический список

1. Горшков, М. К. Социальная ситуация в России в фокусе общественного мнения [Текст] // Социс. - 2006. - № 12. - С. 4.

2. Там же.

3. Там же. - С. 5.

4. Тихонова, Н. Е. Оптимальная модель социальной политики в массовых представлениях [Текст] // Там же. - С. 9, 11.

5. Петухов, В. В. От модернизации льгот к национальным проектам [Текст] // Там же. - С. 22, 24.

6. Беляева, Л. А. Стратегии выживания, адаптации, преуспевания [Текст] // Там же. - 2001. - № 6. - С. 51, 52.

7. Римашевская, Н. М. Социальные последствия экономических трансформаций в России [Текст] // Там же. - 1997. - № 6. - С. 59.

8. Там же. - С. 60.

9. Ярошенко, С. С. Четыре социологических объяснения бедности [Текст] // Там же. - 2006. - № 7. - С. 37.

10. Там же. - С. 38.

11. Там же. - С. 39, 40.

12. Цит. по: Дабагян, Э. С. Социальный курс Венесуэлы: уроки для россиян [Текст] // Там же. - 2006. - № 12. - С. 48.

13. Там же.

14. Левченко, И. Е. Феномен социальной смерти [Текст] // Там же. - 2001. - № 6. -

С. 22.

15. Цит. по: Левченко, И. Е. Феномен социальной смерти. - С. 23.

16. Там же.

17. Там же. - С. 23, 25, 30.

18. Мысливченко, А. Г. Западная социал-демократия: тенденции обновления и модернизации [Текст] // Вопросы философии. - 2001. - № 11. - С. 5, 9.

19. Там же. - С. 9-11.

20. Кашников, Б. Н. Марксизм как радикальная критика либеральной справедливости [Текст] // Там же. - 2005. - № 6. - С. 39, 41.

21. Там же. - С. 49.

22. Буров, В. Г. Федотова, В. Г. Китайский опыты модернизации: теория и практика [Текст] // Там же. - 2007. - № 5. - С. 7, 8.

23. Там же. - С. 11.

© Рубин С. Н., 2009

Рецензент: Н. К. Поздняков, д-р филос. наук, профессор