Есть ли в латинском языке грамматическая категория одушевленности?

Ю. А. Шахов

ЕСТЬ ЛИ В ЛАТИНСКОМ ЯЗЫКЕ ГРАММАТИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ ОДУШЕВЛЕННОСТИ?

В статье рассматриваются понятия «одушевленности» и «неодушевленности», с помощью которых в латинских грамматиках традиционно объясняется употребление различных конструкций с существительным. Ставится вопрос о том, насколько применимо к латинскому языку понятие «категория одушевленности» в том же смысле, в котором оно используется по отношению к русскому языку. Делается вывод о том, в латыни одушевленность представляет собой скорее семантическую, чем формально-грамматическую категорию.

Ключевые слова: латинский язык, русский язык, синтаксис, одушевленность.

Определения «одушевленное» и «неодушевленное» применительно к имени существительному (либо аналоги этих определений) можно встретить практически во всех описаниях латинской грамматики, как отечественных, так и зарубежных, -по крайней мере в той их части, где говорится об употреблении падежей при пассивной форме глагола. Известное и повсеместно приводимое правило гласит, что существительное, обозначающее источник или причину действия и в активной конструкции имеющее форму именительного падежа, в соответствующей по содержанию пассивной конструкции может стоять в аблативе с предлогом a/ab или без предлога. При этом наличие или отсутствие предлога зависит, согласно правилу, именно от одушевленности или неодушевленности этого существительного: (1.1) Vita amicitia ornatur. 'Жизнь украшается дружбой', но (1.2) Discipulus a magistro laudatur. 'Ученик хвалим учителем' (Солопов, Антонец 2009: 71).

Упомянутое правило (далее мы будем называть его «правилом одушевленности») представляется весьма удобным, в особенности для русскоязычных учащихся, так как оно, во-первых, опирается на хорошо известные из школьного курса грамматики понятия одушевленности или неодушевленности существительных, и, во-вторых, помогает понять разницу между выражением в подобных случаях одушевленного и неодушевленного источника действия. Как известно, в самом русском

языке, в отличие от многих других европейских языков (Соло-пов, Антонец 2009: 71-72), подобное противопоставление отсутствует; и одушевленный, и неодушевленный источник действия по-русски одинаково выражаются творительным падежом:

(2.1) Иван был ранен снайпером.

(2.2) Иван был ранен осколком.

В то же время употребление в этом случае грамматических терминов «одушевленность» и «неодушевленность» создает некоторые трудности как практического, так и теоретического характера, связанные с рядом особенностей русского и латинского синтаксиса. Во-первых, можно отметить, что само распределение существительных на одушевленные и неодушевленные в латинском языке (если трактовать одушевленность-неодушевленность применительно к упомянутым выше случаям) в некоторых случаях происходит, очевидно, по иным основаниям, нежели в русском: например, существительные, обозначающие группы людей, в латинском языке ведут себя как одушевленные (рорШш, звпШш, вхвтсиш), в русском - как неодушевленные (народ, сенат, войско). Во-вторых, необходимо каким-то образом объяснить тот факт, что правило одушевленности нередко нарушается - согласно традиционным грамматикам, возможно «олицетворение» неодушевленных сушествительных и «овеществление» одушевленных в некоторых контекстах (Нетушил 1880: 126; Беппе1 1913: 143; Ьеишапп, Бга^уг 1972: 122). Наконец, и сам статус категории одушевленности-неодушевленности в латинском языке требует уточнения. Если в русском языке категория одушевленности-неодушевленности существительного обладает признаками не только семантической, но и формально-грамматической словоклассифицирующей категории, то утверждение о наличии аналогичной категории в латинском языке требует доказательств.

В нашей работе мы уделим внимание проблеме грамматического статуса категории одушевленности-неодушевленности в классической латыни, избрав в качестве материала для анализа прозаические произведения Цицерона. В процессе обсуждения этой проблемы мы постараемся затронуть и ряд других вопросов, связанных с грамматическим выражением одушевленности и неодушевленности существительных, которые не всегда находят достаточно подробное освещение в латинских грамматиках.

Поскольку мы собираемся говорить о применимости к латинскому материалу термина «одушевленность» в том смысле, в каком он употребляется в русистике, представляется необходимым сперва обратиться к тем взглядам на явление одушевленности, которые существуют в современных исследованиях о русском языке. Можно констатировать, что при всем разнообразии теоретических подходов к проблеме одушевленности-неодушевленности в русском языке все исследователи так или иначе указывают на двойственную - семантическую и формально-грамматическую - природу данной категории. Действительно, с одной стороны, принадлежность существительного к группе одушевленных или неодушевленных явно коррелирует со значением слова, с другой - имеет четкие формальные признаки, которые регулярно выражаются в определенных грамматических контекстах. В качестве таких признаков выступают разные формы винительного падежа у склоняемых существительных единственного числа мужского рода и множественного числа всех трех родов (совпадающие с родительным падежом того же числа у одушевленных существительных и с именительным падежом у неодушевленных) и, соответственно, разные формы согласованных с этими существительными определений:

(3.1) Вижу высокого мужчину.

(3.2) Вижу высокий дом.

Таким образом, одушевленность-неодушевленность существительных в русском языке может быть определена как «несловоизменительная (классификационная) морфологическая категория, согласно которой называемый предмет относится либо к классу грамматически одушевленных, либо к классу грамматически неодушевленных; это противопоставление выражается морфологически (нерегулярно) - специфическим соотношением форм в склонении существительного и синтаксически (регулярно) - выбором словоформ согласуемых с существительным определений (прилагательных и других слов, склоняющихся как прилагательные)» (Богданов 2009: 101-102). В числе аргументов, подтверждающих скорее формальный, чем семантический характер данной категории, исследователи упоминают тот факт, что принадлежность того или иного существительного к грамматически одушевленным или неодушевленным во многих случаях не соотносится либо весьма неоднозначным образом соотносится с присутствием в его значении семантического ком-

понента «живое существо»: ср. одушевленность слов «мертвец», «покойник», «кукла», «ферзь» при неодушевленности слов «труп», «пешка» и т. д. Нам хотелось бы отметить еще одно важное для нас в свете рассматриваемого вопроса свойство категории одушевленности-неодушевленности в русском языке, которое редко обращает на себя внимание исследователей - а именно ее устойчивость. Действительно, существительные в русском языке обычно сохраняют свое значение одушевленности или неодушевленности даже в том случае, когда контекст, казалось бы, требует обратного. Так, если неодушевленный предмет окказионально наделяется свойствами одушевленного, это обычно не влечет за собой перехода существительного в категорию одушевленных:

(4.2) - Отпусти меня, пожалуйста! - взмолился Карандаш. -<...> Я деревянный и меня нельзя есть! - Я тебя буду грызть! -сказал Мышонок. - <...> Вот так! - И Мышонок больно укусил Карандаш. (В. Сутеев. «Мышонок и карандаш»)1.

Исследователями отмечалось, что даже упомянутые выше слова вроде «мертвец» и «труп», чья принадлежность к тому или иному разряду одушевленности не имеет очевидных семантических оснований, обычно безошибочно употребляются носителями языка как, соответственно, одушевленные или неодушевленные (Богданов 2009: 98). Все эти факты, на наш взгляд, также могут свидетельствовать о прежде всего формальном характере категории одушевленности-неодушевленности в русском языке2.

1 Изменение разряда одушевленности-неодушевленности происходит, впрочем, тогда, когда метафорическое значение существительного становится регулярным, ср. слова типа тюфяк (в смысле «неуклюжий человек»), спутник (в значении «космический аппарат») и т. д.

2 Подобный «формальный» подход к определению категории одушевленности, впрочем, не является в русистике единственным или безусловно преобладающим. Такой авторитетный лингвист, как А. В. Бон-дарко, считает формальное противопоставление отдельных падежных форм вторичным по отношению к принадлежности существительного к семантическому разряду одушевленных или неодушевленных (Бондарко 1976: 188). На аналогичных основаниях в Академической грамматике русского языка 1980 г. одушевленность-неодушевленность существительных рассматривается как лексико-грамматический разряд, а не как морфологическая категория (Шведова 1980: 462-463).

Если обратиться теперь к грамматической одушевленности существительных в латинском языке, предположив, что она, как и в русском, выражается в выборе той или иной формы слова в определенных контекстах (а именно, существительное со значением источника действия при пассивной конструкции), то можно заметить как минимум три явных отличия от одушевленности в русском. Первые два из них касаются формального выражения одушевленности-неодушевленности. Во-первых, в латыни эта категория, очевидно, никак не влияет на формы согласованных определений и, таким образом, в отличие от русского, не может быть определена как согласовательный класс или подкласс. Во-вторых, в латинском языке одушевленность-неодушевленность, в отличие от русского, никак не влияет на парадигму существительного и может, предположительно, проявляться в употреблении предложной или беспредложной синтаксической конструкции в некоторых контекстах. Таким образом, если считать одушевленность-неодушевленность формальной грамматической категорией, то придется согласиться с тем, что выраженность ее более слабая, чем в русском языке. Существует, между тем, и третье отличие, которое касается уже самой природы одушевленности и, на наш взгляд, ставит под некоторое сомнение само существование данной категории в латинском языке в том же смысле, что и в русском. Дело в том, что, в отличие от контекстов, различающих одушевленные и неодушевленные существительные в русском языке (прямое дополнение при переходном глаголе), соответствующие контексты в латинском (существительное со значением источника действия при пассивной конструкции) семантическая функция по отношению к глаголу может рассматриваться как различная для одушевленного и неодушевленного существительного. Действительно, если в русских примерах (3.1-2) и одушевленное существительное («мужчина»), и неодушевленное («дом») выступают в одной и той же роли «чувственно воспринимаемого объекта», то в латинских примерах вроде (1.1-2) их роль может определяться по-разному для одушевленного и для неодушевленного существительного: в первом случае как «действующего лица», а во втором - как «причины» либо «орудия». Традиционная грамматическая терминология имеет в виду именно такое толкование, когда говорит в одном случае об употреблении падежа в функции Ablativus auctoris («Аблатив действующего лица»), а в другом случае в функции

Ablativus instrumenti («Аблатив орудия»)/ Ablativus rei efficientis («Аблатив действующего предмета»)/ Ablativus causae («Аблатив причины»). Подробное и аргументированное изложение такого взгляда на употребление предложного и беспредложного аблатива при сравнительной конструкции можно найти в классическом труде по латинскому синтаксису А. Эрну и Ф. Тома. Согласно этим исследователям, Ablativus auctoris представляет собой одну из разновидностей аблатива в собственно отложительном значении, а беспредложный аблатив при пассивном залоге глагола является по происхождению орудийным падежом, с соответствующей разницей в семантике (Ernout, Thomas 1953: 206-208). Если обратиться к терминологии влиятельной в современной лингвистике теории валентностей, то можно говорить о кодировании разными конструкциями разных семантических аргументов глагола: активного деятеля (агенса) в одном случае и причины или орудия действия (инструменталиса) в другом. В частности, падежная грамматика Ч. Филлмора, предполагающая наличие универсальных «глубинных падежей», которые по-разному выражаются, но так или иначе противопоставлены друг другу в разных языках мира, представляет один из них, «агентив», как «падеж обычно одушевленного инициатора действия, идентифицируемого с глаголом», а другой, «инструменталис», как «падеж неодушевленной силы или предмета, который включен в действие или состояние, называемое глаголом, в качестве его причины» (Филлмор 1982: 405). Таким образом, и с точки зрения традиционной грамматики, и с точки зрения теории валентностей употребление беспредложного аблатива в пассивной конструкции аналогично употреблению того же падежа при других конструкциях предложения в значении орудия действия или причины. Если соглашаться с подобным подходом, то придется признать, что одушевленность-неодушевленность существительного выступает в данных случаях как чисто семантическая (а не грамматическая) категория, которая может лишь опосредованно влиять на трактовку участника ситуации либо как агенса, либо как инструмента (в широком смысле) и в этом смысле принципиально отличается по своей природе от одушевленности в русском языке.

Альтернативой только что изложенному подходу может быть выделение некой общей функции «источника действия», который может быть как одушевленным, так и неодушевленным и в зависимости от этого выражаться аблативом с предлогом

либо без предлога - в этом случае мы действительно имеем в латыни аналог русской категории одушевленности, пусть и более слабо выраженный с формальной точки зрения. Именно такое утверждение имплицитно содержится в традиционных формулировках правила одушевленности; оно разделяется и некоторыми современными латинистами (Желтова 2014: 72)3. Нам хотелось бы отметить, что в таком случае грамматическая категория одушевленности в латинском языке оказывается не только слабо выраженной формально, но и достаточно неустойчивой. Как видно из приведенных ниже примеров, в тех случаях, когда управляющий глагол, в типичном случае имеющий одушевленный аргумент (вроде глагола vincere 'побеждать'), употребляется метафорически с неодушевленным по значению существительным, последнее может грамматически вести себя и как одушевленное, и как неодушевленное:

Какого бы из двух вышеизложенных подходов к проблеме грамматической одушевленности в латинском языке мы ни придерживались, представляется разумным считать, что причина таких колебаний в употреблении предложных и беспредложных форм аблатива - в конкуренции между семантикой сущест-

3 Х. Пинкстер указывает на возможную параллель противопоставлению предложной и беспредложной форм аблатива при пассивной конструкции в употреблении аблатива при глаголе liberare, при котором беспредложный аблатив в сепарационном значении возможен обычно только для неодушевленных существительных (Pinkster 1985: 172).

вительного (неодушевленного) и семантикой глагола (требующего одушевленного аргумента), заставляющей в схожих ситуациях трактовать одно и то же существительное то как агенс (в традиционной терминологии Ablativus auctoris), то как орудие (Ablativus instrumenti/causae).

Какие факторы могут в подобных случаях влиять на выбор трактовки существительного как одушевленного либо как неодушевленного? На наш взгляд, можно выделить как минимум две группы факторов: одни связаны с характером самой метафоры, другие - с синтаксической структурой фразы.

По-первых, что касается метафоры, то она, как и в других случаях, может, очевидно, восприниматься либо как яркая и индивидуальная, либо как привычная и стертая. Во втором случае, когда глагол используется в некотором переносном значении регулярно, можно говорить о появлении у него нового регулярного значения. Так обстоит дело, например, при употреблении глагола vincere в значении 'одолевать', когда квазиагенсом является отвлеченное существительное, а пациенсом -слово, обозначающее человека. Уже «привычно» неодушевленный квази-агенс в таких случаях обычно трактуется как вещественная причина и выражается аблативом без предлога:

Напротив, если метафора нерегулярна или если она распространена и усилена, например, за счет использования параллельных синтаксических конструкций (8.1), однокоренных слов (8.2) или синонимов (8.3), неодушевленный аргумент со значением источника действия часто трактуется как агенс:

В определенных случаях трактовка неодушевленного аргумента как агенса или как инструмента может зависеть от синтаксической конструкции фразы. Например, если квази-агенс выражен существительным с определением, причем существительное обозначает действие или качество человека, а опреде-

ление (согласованное или несогласованное) - действующее лицо или носителя качества, то в таком случае неодушевленное существительное всегда трактуется как вещественная причина:

Неодушевленное существительное трактуется как вещественная причина и в том случае, если оно зависит от глагола, при котором присутствует «нормальный» одушевленный агенс:

Вероятно, иногда существительное может трактоваться как инструмент по аналогии с другими существительными в том же предложении:

Во многих случаях, насколько можно судить, одинаково возможна синтаксическая трактовка семантически неодушевленного существительного и как агенса, и как неодушевленной причины, как в приведенных выше примерах (6.1-8).

Итак, если подытожить наше сравнение одушевленности в русском и латинском языках, то можно сформулировать следующие три важнейшие различия:

1. В то время как в русском языке одушевленность-неодушевленность, вероятно, представляет собой формальную слово-классифицирующую категорию, принадлежность к тому или иному разряду которой в некоторых грамматических контекстах напрямую определяет форму существительного и согласованных с ним определений, в латинском языке наличие таких контекстов нельзя считать доказанным.

2. Формальное отличие одушевленных существительных от неодушевленных в латинском языке более слабое, чем в рус-

ском: одушевленность не влияет ни на формы зависимых слов, ни на тип склонения существительного.

3. Если даже признать одушевленность-неодушевленность латинского существительного словоклассифицирующей категорией, придется признать, что эта категория весьма неустойчива: мы уже видели на многих примерах, что латинские существительные (в одном и том же значении) регулярно ведут себя то как одушевленные, то как неодушевленные в зависимости от контекста. В то же время в русском, как мы отмечали, существительные меняют свой разряд одушевленности гораздо реже (как правило, только при появлении у слова нового регулярного значения).

Итак, гораздо больше оснований рассматривать одушевленность-неодушевленность латинских существительных не как грамматическую категорию, подобно соответствующей категории в русском, а как семантическую категорию, которая может в некоторых случаях косвенно влиять на выбор грамматической формы. Вероятно, этим можно объяснить и тот факт, что существительные в латинском распределяются по разрядам одушевленности более «логичным» образом, чем в русском: например, как одушевленные ведут себя наименования групп людей (рорм/м^, звпШш, вхвтсЫт), в то время как в русском языке подобные существительные парадоксальным образом относятся к неодушевленным. Обратные примеры, когда явно неодушевленное по значению слово (вроде русского мертвец) грамматически ведет себя как одушевленное, для латыни также нехарактерны.

Проявления одушевленности в латинском языке, если рассматривать ее как семантическую категорию, конечно, не ограничиваются только рассмотренными нами случаями выбора предложной или беспредложной формы аблатива при пассивной конструкции. Семантическая одушевленность, в латыни, как и в других европейских языках, проявляется, например, в выборе форм замещающего существительное местоимения (дш8/дш<1), в сочетаемости существительных с определенными глаголами и прилагательными; возможно, также в некоторых случаях косвенно влияет на выбор падежа существительного при глагольном управлении4 и на выбор между предложной и беспред-

4 По наблюдениям Х. Пинкстера, одушевленный (animate) аргумент трехместного глагола чаще имеет форму дательного падежа, неодушевленный (non-animate) форму аблатива (Pinkster 1985: 170-172).

ложной конструкции при некоторых глаголах5. Все эти явления говорят о важности противопоставления в языке одушевленного (активного) активного и неодушевленного (неактивного), однако не носят, как представляется, вполне систематического характера и не в большей степени, чем рассмотренное нами «правило одушевленности» при пассивной конструкции, могут свидетельствовать в пользу наличия в латинском языке формально-грамматической категории одушевленности.

Литература

Богданов 2009 - Богданов С. И., Евтюхин В. Б., Князев Ю. П. и др.

Морфология современного русского языка. СПб, 2009. Бондарко 1976 - Бондарко А. В. Теория морфологических категорий. Л., 1976.

Желтова 2014 - Желтова Е. Наблюдения над одушевленностью и именной классификацией в русском, латинском и древнегреческом языках // Eleneia. СПб., 2014. С. 71-74. Нетушил 1880 - Нетушил И. В. Латинский синтаксис. Харьков, 1880. Солопов, Антонец 2009 - Солопов А. И., Антонец Е. В. Латинский язык. М., 2009.

Филлмор 1982 - Филлмор Ч. Дело о падеже // Новое в зарубежной лингвистике. Выпуск X. Лингвистическая семантика. М., 1982. С. 369-495.

Шведова 1980 - Шведова Н. Ю. (ред.) Русская грамматика. Т. I. М., 1980.

Bennett 1913 - Bennet C. E. A Latin Grammar. Boston-Chicago, 1913. Ernout, Thomas 1953 - Ernout A., Thomas F. Syntaxe latine. Paris, 1953. Goldberg 1982-1983 - Goldberg S. M. Review: Les discours de Cicéron. La concurrence du tour casuel et tour prépositionnel by Michel Théoret. // The Classical Journal Vol. 78 No. 2 (Dec. 1982 - Jan. 1983). P. 176178.

Leumann, Szantyr 1972 - Leumann J. B., Szantyr A. Lateinische Syntax

und Stilistik. München, 1972. Pinkster 1985 - Pinkster H. Latin Cases and Valency Grammar. Some Problems // Syntaxe et latin. Actes du IIe Congrès International de Linguistique Latine (ed. C. Touratier). Aix-en-Provence, 1985. P. 163-189.

Впрочем, в последнем случае мы, кажется, имеем дело с «одушевленностью» как семантической категорией скорее самого глагола, а не существительного.

5 Глаголы adferre и adiungere с одушевленными существительными употребляются без предлогов, а с неодушевленными существительными, напротив, чаще употребляются с предлогами (Goldberg 19821983: 177).

Ju. A. Shakhov. Is there a grammatical category of animacy in Latin?

The paper examines the notions 'animate' and 'inanimate' which are often used in Latin textbooks in order to explain prepositional or non-preposotional use of the ablative case of the nouns in the function of 'Ablativus auctoris' or 'Ablativus instrumenti/causae/rei efficientis' with passive verbs. I study this 'animacy' of nouns in Latin as compared with the well-known phaenomenon of grammatical animacy in Russian and other Slavic languages and ask whether we can postulate a grammatical category of animacy in Latin in the same sense as we postulate it in Russian. I examine some passages in the writings of Cicero in which we find prepositional as well as non-preposotional use of the ablative case with passive verbs in similar contexts and enumerate some possible motives which may have importance for choosing between prepositional and non-prepositional uses. I conclude that the 'animacy' of nouns in Latin is less regularly expressed by grammatical means and less stable than in Russian and should be considered a semantic category rather than a formal grammatical category.

Keywords: Latin, Russian, syntax, animacy.