2015. 02. 019. Русская литература XIX В. (Пушкин, Некрасов, Чехов) на страницах «Toronto Slavic quaterly». (сводный Реферат)

2015.02.019. РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XIX в. (ПУШКИН, НЕКРАСОВ, ЧЕХОВ) НА СТРАНИЦАХ «TORONTO SLAVIC QUATERLY». (Сводный реферат).

1. ASTVATSATUROVA V. «Урна с водой» и «Урна времян». О некоторых радищевских мотивах в поэзии А. С. Пушкина // Toronto Slavic quaterly. - Toronto, 2014. - N 47. - Р. 82-94.

2. Кучерская М. Профетизм Некрасова // Toronto Slavic quaterly. -Toronto, 2013. - N 46. - Р. 39-58.

3. ПАВЛОВ С. Потерянный рай: Библейские параллели и автобиографические аллюзии в рассказе Чехова «Черный монах».

PAVLOV S. Paradise lost: Biblical parallels and autobiographical allusions in Chekhov’s story «The black monk» // Toronto Slavic quaterly. - Toronto, 2013. - N 43. - Р. 102-114.

Ключевые слова: А.С. Пушкин; А.Н. Радищев; время; вечность; Н.А. Некрасов; мотив предсказания; А.П. Чехов; образ сада.

Вера Аствацатурова (С.-Петербург) (1) обращает внимание на перекличку стихотворения Пушкина «Царскосельская статуя» (1830) с первым четверостишием стихотворения «Осьмнадцатое столетие» Радищева, созданного в 1801 г. и опубликованного посмертно в 1807 г. Оба произведения написаны элегическим дистихом, оба начинаются со слова «урна», «причем на него падает не только словесное, не только метрическое, но и эмфатическое ударение. Ударение на первом слоге задает тон всему дальнейшему тексту» (1, с. 84). Более того, дважды повторенное двусложное слово «дева» у Пушкина соответствует расположению слова «капли» в радищевском тексте. После цезуры в третьей строке у Радищева - «изливают», у Пушкина - «изливаясь»; в четвертой строке у Радищева - «вечности», у Пушкина - «вечной» и «вечно».

В стихотворении Радищева противопоставляются категории времени и вечности. Оно начинается с «развернутого, идущего от Гераклита сравнения времени с каплями, ручьями и реками, а моря -с неподвижной вечностью. Время - река, поток воды. Море - вечность. Река и время - жизнь, море - смерть... Из единого неподвижного источника - “урны времян”, дающего первоначальный толчок дальнейшей жизни, этот поток жизни течет, усиливая свою мощь, к другому, конечному неподвижному пространству - вечности» (1, с. 87, 88). В пушкинском стихотворении, созданном как

124

надпись к скульптуре П.П. Соколова на сюжет басни Ж. Лафонтена «Молочница и кувшин», традиционной метафоре вечности как неподвижного моря, забвения, противопоставлен образ вечности в виде движущейся воды. Если «вечность» - это вечное движение, то нет смерти и забвения, а есть бессмертие и вечная память. В этом исследовательница усматривает явную полемику Пушкина с Радищевым, не исключая и завуалированную пародию на радищевский образ, «поскольку радищевский философский образ могущественной “урны времян” у Пушкина носит явно сниженный характер (“урна с водой” - всего лишь описание скульптурной иллюстрации к басне Лафонтена)» (1, с. 94).

Майя Кучерская (Москва) (2) считает мотив предсказания одним из ключевых в поэзии Некрасова. Стихотворения-предсказания поэта можно условно разделить на две группы: пророчества, связанные с «долюшкой женской», - о печальной судьбе, ожидающей девушку или уже невесту («Тройка», «Свадьба», «Гадающей невесте»); и предсказания младенцу или мальчику [«Колыбельная песня (Подражание Лермонтову)», «Песня Еремушке», «Калистрат»] - пессимистические или, редко («Школьник»), благополучные. Подобного рода стихотворения строятся по сходной схеме: первоначальный оптимистический сценарий и последующее его опровержение.

Мотив предсказания, замечает исследовательница, слабо представлен в поэтической традиции - как предшествовавшей, так и синхронной Некрасову. Одним из его источников могут быть фольклорные колыбельные песни, в частности «смертные песни», включающие в себя открытое пожелание младенцу смерти. На вероятное знакомство Некрасова с этими песнями указывает позднее стихотворение «Баюшки-баю», где умирающему герою слышится голос баюкающей его матери, желающей сыну вечного сна, который принесет ему успокоение от страданий. Пророческие стихотворения Некрасова обнаруживают переклички и с народными балладами о семейной жизни с их образом красавицы, замученной мужем или свекровью. Однако наиболее очевидна связь профети-ческого дискурса Некрасова с русской романтической поэзией. Об этом «свидетельствует не только тот факт, что объектом пародии в его “Колыбельной песне” собственно и стала эта поэзия, но и множество других, менее прямолинейных связей. Портрет героини

“Тройки” (“Взгляд один чернобровой дикарки, / Полный чар, зажигающих кровь”) окликает длинную череду “дикарок” романтической литературы» (2, с. 53). Именно романтические представления о поэте-пророке, как предполагает М. Кучерская, являются литературной мотивировкой предсказаний. Пророчество Некрасова имеет вместе с тем социально-политическую составляющую: «Беды, предстоящие в скором будущем его адресатам - невестам и младенцам - обусловлены не столько изъянами человеческой природы, сколько несовершенствами политической системы и общественного устройства России» (2, с. 54). Можно проследить связь некрасовских стихотворений-предсказаний, касающихся молодых девушек на пороге замужества, также с балладами Жуковского, у которого влюбленные, как правило, не могут быть счастливы. «Саму попытку Некрасова переместиться из реального пространства в иллюзорное, в область предположений и неясного будущего можно рассматривать, - заключает исследовательница, - как результат взаимодействия с ключевым романтическим принципом двоеми-рия. Но если в романтической поэзии мир мечты, мир феноменальный маркировался как гармонический и идеальный по сравнению с миром ноуменальным, то у Некрасова все мечты разбиваются о прозу жизни, реальность точно бы жестоко иронизирует над “сказкой”, полностью девальвируя ее» (2, с. 56-57).

Образ сада как символ любви, мира и счастья не раз появлялся в чеховских произведениях - достаточно вспомнить «Ионыча», «Дом с мезонином», «Трех сестер», «Вишневый сад», отмечает русист из США Светослав Павлов (3). К символике райского сада Чехов обращается и в рассказе «Черный монах», пересматривая свою жизненную философию, в частности конфликт между Богом и человеком.

Сад Песоцкого можно рассматривать как символический образ Эдема: он так же удивителен по разнообразию растений и так же становится благословенной колыбелью счастливого и беззаботного детства Коврина. В то же время героев рассказа, полагает исследователь, можно соотнести с персонажами Библии. Песоцкий как садовод подобен Богу-творцу книги Бытия; как Творец, предназначивший друг другу Адама и Еву, он благословляет на брак Коврина и Таню, доверяя ему свой сад, как Бог доверил свой рай-

126

ский сад Адаму. Черный монах искушает Коврина, как сатана, который искушал Еву в Ветхом Завете и Христа - в Новом.

Библейская история конфликта Бога с Адамом нашла преломление в литературе в качестве темы отцов и детей, столь популярной в русской литературе Х1Х в. Однако в отличие, например, от высоко ценимого Чеховым романа Тургенева «Отцы и дети», в «Черном монахе» этот конфликт имеет не социально-классовое, но философское обоснование и автобиографические соответствия: деспотичный отец и религиозное воспитание в детстве способствовали в дальнейшем отходу Чехова от религии. Автобиографичны и некоторые другие моменты: мысль написать рассказ посетила Чехова в Мелихово, где был прекрасный парк и где писатель увидел сон о черном монахе. Многое объединяет Чехова и Коврина: оба -гуманитарии-интеллектуалы, проводящие много времени за чтением и работой. Убежденность Коврина в своей заурядности в финале рассказа перекликается с сомнениями в своем таланте Чехова-писателя. Неудача Коврина на профессиональном поприще соответствует неудавшейся попытке Чехова получить ученую степень за книгу «Остров Сахалин» и читать лекции в Московском университете. Оба - и Коврин, и Чехов - пожертвовали семьей и жизненным комфортом ради личной свободы и работы. Вместе с тем существует ряд черт, сближающих Песоцкого с отцом Чехова. Оба они -страстные садоводы, оба весьма суровы в отношении крестьян (Пе-соцкий сетует на то, что их нельзя пороть).

Тема смерти, характерная для позднего творчества Чехова, раскрывается в рассказе как подведение жизненных итогов. В юности перед Ковриным открывались два пути: спокойная и обычная жизнь с Таней в райском саду Песоцкого или рискованное преследование сомнительных целей. Герой, выбравший второе, незадолго до смерти осознает, что заплатил за свой выбор слишком высокую цену. Чехову, знавшему, что не доживет до старости и сомневавшемуся, что его будут помнить как писателя, цена его писательства также могла казаться неоправданно высокой.

В «Черном монахе», приходит к выводу исследователь, Чехов сквозь призму судьбы Коврина оценивал свою собственную жизнь. Не попытался ли он в конце жизни «принять то, что было отвергнуто им в юности - то, что упустил его умирающий герой Коврин, - религию, семью, скромное, но честное ремесло, напри-

мер, садовода, требующее много меньше жертв, чем ремесло писателя?» (3, с. 114).

Т.Г. Юрченко

2015.02.020. СТЕПАНЯН К. ДОСТОЕВСКИЙ И СЕРВАНТЕС: ДИАЛОГ В БОЛЬШОМ ВРЕМЕНИ. - М.: Языки славянской культуры, 2013. - 368 с. - (Studia philologica).

Ключевые слова: компаративистика; литературный процесс; религиозно-философские искания; теория карнавала; повествовательная стратегия.

В монографии доктора филологических наук, вицепрезидента Российского общества Достоевского К.А. Степаняна рассматриваются духовная эволюция Достоевского и Сервантеса, противостоявших кризису личности и христианской цивилизации и разгадавших многие метафизические тайны бытия. Автор монографии исследует причины, подвигнувшие Сервантеса и Достоевского на разрешение грандиозной художественной задачи: создать образ «положительно прекрасного» человека и понять, способна ли такая личность своими силами победить мировое зло. Особое внимание уделено определению сущности творческих методов русского и испанского писателей как «реализма в высшем смысле», подвергнута критическому осмыслению теория карнавала М.М. Бахтина.

К. Степанян подчеркивает, что и Сервантес, и Достоевский в своих романах стремились решить кардинальные вопросы самоопределения человека в мироздании. Обоих писателей причисляли и к ревностным защитникам христианства, и к скрытым богоборцам. Сходство между романами «Дон Кихот» и «Идиот» усматривали в автобиографизме главных героев Сервантеса и Достоевского.

Исследователь обращает внимание на определенное сходство между Испанией ХУ1-ХУП вв. и Россией Х1Х в. Испания, в силу особенностей своей истории, в ХУ1 в. переживала невиданный расцвет: завершилось освобождение от мавританского ига; произошло объединение страны, состоявшей из разрозненных королевств; под властью испанской короны Карла I и в связи с открытием Колумбом Америки и созданием латиноамериканских колоний произошло колоссальное обогащение и расширение границ империи, над