"ТАРУССКИЕ СТРАНИЦЫ" В ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ

ИСТОРИЧЕСКИЕ НАУКИ

«ТАРУССКИЕ СТРАНИЦЫ» В ИСТОРИИ СОВЕТСКОЙ ПУБЛИЦИСТИКИ

Ольга Николаевна Кузнецова

к.и.н., доцент РТУ-МИРЭА г. Москва

«TARUS PAGES» IN THE HISTORY OF SOVIET JOURNALISM

Olga Nicolaevna Kuznetsova

PhD, Associate Professor of RTU-MIREA Moscow

Аннотация

Статья посвящена созданию литературного альманаха «Тарусские страницы» и его роли в советской публицистике периода оттепели. Рассматриваются этапы создания сборника от замысла до публикации и «разгрома» в советской печати.

Annotation

The article is devoted to the creation of the literary almanac "Tarus pages" and its role in Soviet journalism during the thaw. The author considers the stages of creating the collection from conception to publication and "defeat" in the Soviet press.

Ключевые слова: альманах, Б.Ш. Окуджава, оттепель, К.Г. Паустовский, публицистика, «тарусские страницы»

Keywords: almanac, B. Sh.. Okudzhava, thaw, K. G. Paustovsky, journalism, " Tarus pages»

1961 год - переломный год для оттепели, год отчетливо обнаруживший недостаточность и половинчатость успеха. Н.С. Хрущеву для окончательной победы над сталинистами (не столько идеологической, сколько аппаратной) потребовались XXII съезд КПСС и вынос Сталина из мавзолея. При этом руководитель понимает, что зашел слишком далеко и начинает отыгрывать назад; происходит знаменитый разнос на встречах с интеллигенцией, и кратковременная симфония с властью заканчивается.

Главным литературным событием года для молодых начинающих писателей и поэтов стал литературный альманах «Тарусские страницы». Замысел принадлежал Николаю Панченко, неутомимому генератору идей. В реорганизованном калужском книжном издательстве он заведовал художественной литературой, а главным редактором был утвержден экономист и публицист Роман Левита, человек либеральных взглядов и отважного нрава. В начале 60-х развернулась кампания по активизации работы местных издательств. Панченко задумал литературный альманах, но быстро сообразил, что в Калуге это дело будет курироваться со стороны местного обкома КПСС, а посему добром не кончится. Тогда он стал искать самое литературное место в Калужской области, и понял, что таковым является Таруса. Здесь девочками жили сестры Цветаевы, сюда в усадьбу Поленова съезжались его друзья - художники и литераторы; здесь провел свои последние годы Николай Заболоцкий. В Тарусе ему как-то особенно хорошо работалось;

именно здесь были написаны многие лирические стихотворения и поэма «Румбрук» - последнее, что было им создано. Поэт задумывает перевод «Нибелунгов» уже сделал первые подготовительные записи к нему, изучает материалы об этом литературном памятнике. Из стихов написанных в Тарусе особо стоит упомянуть «Городок», датируемый 1958 годом. Почти через десять лет Владимир Красновский положил эти стихи на музыку.

Много лет подряд в Тарусу на лето приезжал Константин Георгиевич Паустовский - здесь написаны почти все его поздние повести. Самое замечательное заключалось в том, что он был нравственным авторитетом для очень многих молодых писателей и поэтов. В глазах очень многих молодых (и немолодых) литераторов он был не только талантливым и честным со своими читателями прозаиком, но ещё и гражданином. Все знали и о его выступлении по поводу романа Бориса Дудинцева «Не хлебом единым», и о его письмах и подписях в защиту людей, подвергавшихся политическим преследованиям. Что же касается материала альманаха, то Паустовским к тому времени было уже прочитано много молодой прозы, стихов и эссе, которые и стали содержанием альманаха. По началу, Панченко и Левита приехали к Паустовскому в Тарусу с предложением издать его книгу, а Константин Георгиевич неожиданно - и для молодых редакторов, и для очевидцев этого эпизода (за столом сидели тогда Борис Балтер, Лев Кривенко с сыном Саней и Галина Корнилова) -

вдруг, чуть подумав, сказал: «Нет, лучше будет, если мы издадим сборник или альманах молодых писателей. У меня столько прекрасных рукописей...».[1] Константин Георгиевич привлек к участию в альманахе Бориса Балтера -фронтовика, прозаика и очеркиста, снимавшего летом в Тарусе дом на паях с драматургом и сценаристом Николаем Оттеном. Те, в свою очередь, позвали Аркадия Штенберга - еще одного тарусского дачника, художника, переводчика, путешественника, яркого поэта - наследника акмеистов. Штенберг не мог пробиться в печать с оригинальными стихами, хотя его перевод «Потерянного рая» Мильтона переиздавался регулярно. Балтер, регулярно бывавший в «Литературной газете», позвал Булата Окуджаву, а тот бросил клич среди своих товарищей, и вскоре в Калугу потекли рукописи: Владимир Максимов дал маленькую повесть «Мы обживаем землю», поэт Владимир Корнилов, чей сборник «Повестка из военкомата» только что был рассыпан - дал повесть в стихах «Шофер», ходившую в Москве по рукам; его высоко ценила Анна Ахматова, отмечавшая, что обычно прямые высказывания в поэзии режут слух, но Корнилову почему-то удаются. Повесть, главный герой которой после армии отправился искать счастье на целину, отличалась и резкостью лексики, и драматичностью сюжета. Лексика Корнилова, безусловно царапала слух, но автор умудрился жаром авторского темперамента расплавить шлак будничной речи, вернуть слову вес и смысл. Николай Панченко вспоминал, как начальник областного цензурного управления впился в строки Коржавина: «Поутру, разругавшись с жинкой, по усадьбе ходил блажной, с не застегнутой ширинкой и босой, как луна, башкой». Корнилов согласился поправить и принес вариант «с застегнутой ширинкой». «Издеваетесь!» - спросил цензор. Левита вступился: « Я не понимаю - незастегнутая вас не устраивает, застегнутая тоже.». [1 ]

Окуджава был знаком по «Литературной газете» с Б. Слуцким и Д. Самойловым, которых регулярно печатал, и предложил им дать то, что по общепринятым нормам выглядит заведомо непроходным. Давид Самойлов направил «Чайную», около пяти лет кочевавшую по разным издательствам, а Борис Слуцкий - большую подборку своих стихов, в которой выделялось ставшее впоследствии знаменитым «Ордена теперь никто не носит, планки носят только чудаки». Там же не менее знаменитое «Широко известен в узких кругах». Слуцкий считался гражданственным, Д. Самойлов оставался политизированным (едва ли не большей степени, чем Слуцкий) и прятал эту политизированность - вместе с раним разочарованием в оттепели - за иронией и стилизацией. Но в «Чайной» его ненависть к начальству всех мастей и сострадание к обманувшемуся в очередной раз народу прочитываются очень отчетливо. [5]

Шокировали резкой, едва ли не за пределами искусства, физиологичностью стихи Н. Панченко

из цикла Обелиски. История о том, как забытую в отступлении полковую парикмахершу

изнасиловала власовская рота, а повернувшие вспять, охваченные праведным гневом солдаты мстят за ее смерть («я этими вот белыми зубами откусывал, как репы, кадыки»), опять-таки противоречила общепринятой точке зрения на войну, да и упоминание в каком бы то ни было контексте власовцев казалось крамолой. В большой подборке стихов Наума Коржавина (поэта дотоле почти не публиковавшегося) впервые увидели свет ставшие затем широко известными строки «Я с детства полюбил овал / За то, что он такой законченный», которые полемично

противопоставлялись вынесенному в эпиграф хрестоматийному двустишию П.Когана, и его же, посвященное русским женщинам, построенное на обыгрывании некрасовских строк «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», стихотворение с горьким выводом: «Но кони все скачут и скачут, / А избы горят и горят». Но сила Коржавина была не в политической остроте, а высокой простоте и непосредственности, в абсолютной естественности речи. [5]

Резко звучал и очерк Глаза пустые и глаза волшебные Фриды Вигдоровой, известной журналистки, в скором времени ставшей хронистом суда над Иосифом Бродским.

В таком контексте приобрели незапланированную остроту произведения авторов вполне нейтральных - три рассказа Ю.Казакова (особенно рассказ Ни стуку, ни грюку), повесть Бориса Балтера Трое из нашего города (впоследствии публиковавшаяся под названием До свидания, мальчики! Строчка в названии - подарок Булата Окуджавы). С другой стороны, даже предложенные для публикации главы из мемуарно-публицистической книги Паустовского Золотая роза были в определенном смысле полемичны из-за выбранных героев - Ивана Бунина и Юрия Олеши.

Желание не обострять отношения, но при этом воспользоваться подвернувшимся случаем и оправдать ожидания либеральных читателей прослеживается во всех публикациях сборника. Тут и большая подборка стихотворений Н. Заболоцкого, где выделяются Прохожий и Бегство в Египет, и рассказ погибшего на войне, признанного классиком советской литературы Ю. Крымова, и огромная подборка прежде полузапретной М.И. Цветаевой, «смягченная» предисловием вполне лояльного Всеволода Иванова.

Б. Окуджава дал в сборник автобиографическую повесть «Будь здоров, школяр!». Вещь получилась не о войне, то есть без атак, боев, героического сопротивления, а с долгим томительным ожиданием боя, дождем, холодом, бесконечными переездами с одной позиции на другую, изнурительной военной работой и чувством совершенной потерянности. О таком же маленьком в физическом смысле, но духовно сильном человеке повествовали и стихи

Штейнберга про современного лилипута, возвращающегося с работы среди других усталых работяг. [5]

Сборник был проиллюстрирован не только портретами отличившихся работников, героев очерков, но и неизвестными рисунками Исаака Левитана, Михаила Врубеля, Константина Коровина к сожалению, воспроизведенными и по тем временам наихудшим образом, на газетной бумаге.

В общем, как сказал Окуджаве критик Григорий Соловьев - «разгром можно учинять по фамилиям авторов, не читая». И как в воду глядел. [2]

С самого начала над сборником и его редколлегией (Константин Паустовский, Николай Панченко, поэт Владимир Кобликов, Борис Балтер, Николай Оттен) витал дух конспиративности: «Воздух насыщен чем-то непривычным, особенным, чем-то тревожным. Как будто какая-то неясная опасность окружает нас, хотя мы и смеемся», - писал позднее об атмосфере тех дней Окуджава.[1]

Дело по-настоящему было опасным, хотя для русской литературы не новым. Так уж повелось, что всякое серьезное литературное направление заявляет о себе альманахом - коллективным сборником, в котором отчетливо заявлена тенденция. Советская власть надолго перевела литературную политику в административное русло, но знаменем первой оттепели стала разруганная «Литературная Москва». «Таруские страницы» -еще до XXII съезда «навстречу, которому» они были адресованы, - знаменовали собой вторую волну той же оттепели. [4]

Для тех лет, когда были написаны произведения, вошедшие в альманах «Тарусские страницы», его появление было как раз крамолой. Ни в прозе, ни в стихах, ни в публицистике, здесь опубликованных, нет ни единого слова о руководящей роли партии в жизни страны и народа. Нет тут и речи о великих стройках, великих свершениях, великих победах. Герои произведений, вошедших в сборник, - простые люди с их естественной жизнью, с их надеждами, печалями и радостями. Это и казалось опасным тем, кто долгие годы пестовал, награждал, выдвигал на всевозможные премии пустозвонную лживую советскую псевдолитературу. [1]

В некотором смысле альманах был значительно крамольнее «Одного дня Ивана Денисовича», который год спустя не просто раздвинет, а разорвет границы половинчатой хрущевской оттепели. У Солженицына - тема лагерей, а в альманахе об этом ни слова. Но крамольность «Тарусских страниц» в другом: они не про сталинское прошлое, а про хрущевское настоящее. Альманах полностью состоял из произведений, написанных без оглядки на проходимость, без намерения любой ценой вытащить из героя героическое и предъявить его читателю, чтобы любовался и подражал.

Цензурное прохождение «Страниц» -отдельная тема: вместо включенных в сборник рассказов Юрия Казакова Н. Панченко в обкоме (где курировали и одобряли его) показал три других, более слабых, но зато «проходимых». «Школяра» не показал вовсе, а представил набросок, ставший впоследствии повестью «Фронт приходит к нам». Правда, в обкоме на эти уловки смотрели сквозь пальцы - ну что такого крамольного можно протащить в областной альманах? Кто его заметит, несмотря на участие нескольких московских знаменитостей? Глядишь, еще похвалят за остроту.. .[3]

Однако масштабов разгрома не представляли себе даже составители. Н. Панченко, впрочем, предполагал, что книгу могут остановить, а потому торопил типографию: это наш подарок XXII съезду! Съезд открылся 17 октября 1961 года в аврально построенном Кремлевском дворце съездов. Первая тысяча экземпляров продавалась в киоске при входе - только этот тираж успели напечатать на приличной бумаге, все остальные экземпляры - на газетной. Альманах в бледно-зеленой суперобложке с березками размели в мгновение ока. Из запланированных 75 тысяч успели напечатать всего 30 тысяч. Громить начали сразу: сначала в калужской областной газете «Знамя», потом - повсеместно. 23 декабря 1961 года начальник Главного управления по охране гостайн при Совмине СССР П. Романов написал в ЦК КПСС докладную записку. Неизвестно, какие именно гостайны могли выдать авторы альманах, но было заявлено, что дело требует рассмотрения в «соответствующих отделах ЦК». [3] Левиту сняли, пострадал и начальник обллита, пытавшийся не пустить альманах в печать, но сдавшийся под напором директора издательства. Самому директору Сладкову был объявлен строжайший выговор («схватил строгача») по партийной линии. Секретарь обкома по идеологии Сурагов - получил «на вид». Панченко, разумеется, был уволен, правда, для него это было уже четвертое увольнение, и ему было не привыкать.

Разнос был суров, но удивительно беспредметен - авторам критических статей не к чему было прицепиться. Не станешь писать открытым текстом, что в альманахе нет ничего антисоветского. Главной мишенью, не сговариваясь, выбрали Окуджаву - за дегероизацию. В этом заключается один из парадоксов биографии Булата Шаловича: в «Тарусских страницах» крамолы хватало и без него, но критиковать ее означало признать, что подобные факты имеют место быть. «Будь здоров, школяр!» был идеальной мишенью потому, что повесть о войне - война, последняя точка соприкосновения номенклатуры и диссидентов. И вдруг появляется текст, в котором героическое полностью отсутствует, а слабость, страх и тоска по дому заполняют все художественное пространство! [4]

«Литература и жизнь» известная в литературных кругах под названием «ЛиЖи»,

пальнула громче всех, назвав «Школяра» «одной из самых явных неудач сборника». «Повесть невероятно мелка, в ней нет и намека на смысл и идеи справедливой войны». «Эстафету» приняла «Красная звезда», профессионально нашедшая в повести фактические ляпы: генерал приехал на НП командира батареи на «виллисе»! Не могло такого быть ни на одном участке фронта. Журнал «Коммунист» упрекнул автора в оскорблении памяти погибших. Это оскорбление критик усмотрел в предисловии: «Это о том, как я воевал. Как меня убить хотели, но мне повезло. Я уж не знаю, кого мне за это благодарить. А может быть, и некого». Оказывается, Окуджаве следует благодарить «тех, кто своей смертью спас живущих сегодня, в том числе и его самого». [3]

Леонид Соболев в выступлении на съезде писателей РСФСР выразился по-писательски сильно: «Маленький, жалкий человечек, скорченный непрекращающимся полу-животным ужасом перед угрозой военной смерти. В противодействие окуджавскому «школяру» живут

в литературе образы юношей-воинов, действительно выражающие молодежь тех времен, которая со школьной скамьи шла в окоп». Как справедливо подчеркивает Дмитрий Быков в книге «Булат Окуджава», «стоит представить себе эту молодежь, шагающую с парты в окоп -визуализация убивает и не такие сильные метафоры». [2]

Более строгие меры (вплоть до специального постановления), запланированные Бюро ЦК КПСС по РСФСР, где были рассмотрены материалы сборника, были отменены Н.С.Хрущевым после того, как у него на приеме побывал К. Паустовский.

ЛИТЕРАТУРА

1. Газета «Октябрь». Таруса, 9 июня 2011.

2. Д.Л. Быков Булат Окуджава. М., 2009.

3. История советской политической цензуры. Документы и комментарии.. М.,1997.

4. Оттепель, 1960-1962. Страницы русской советской литературы. М.,1990.

5. Тарусские страницы. Калуга, 1961.

ПЕРЕСЕЛЕНИЕ ХРИСТИАНСКОГО НАСЕЛЕНИЯ ИЗ КРЫМА В ПРИАЗОВЬЕ

В 1778 - 1780 ГГ.

Дмитриева Виктория Викторовна

кандидат исторических наук, доцент Севастопольский государственный университет

г. Севастополь

MOVEMENT OF THE CHRISTIAN POPULATION FROM CRIMEA TO PRIAZOVIA

IN 1778 - 1780

Dmitrieva Viktoria Viktorovna

Candidate of Historical Sciences, assistant professor Sevastopol State University, Sevastopol

Аннотация

Проанализированы проблемные вопросы истории переселения христианского населения из Крыма на территорию Приазовья в конце XVIII в. При помощи хронологического и типологического методов исследования перечислены основные причины, названы имена инициаторов и организаторов переселения, определены последствия этого процесса для Крыма и для Приазовья. Сделаны выводы, что переселение крымских греков и другого христианского населения привело к изменению этнического облика Крыма в конце XVIII в. и значительно повлияло на экономическое и социальное развитие полуострова и Новороссии.

Annotation

The problematic issues of the history of the resettlement of the Christian population from Crimea to the territory of the Sea of Azov at the end of the 18th century are analyzed. Using chronological and typological research methods, the main reasons are listed, the names of the initiators and organizers of the resettlement are named, the consequences of this process for the Crimea and for the Sea of Azov are determined. It is concluded that the resettlement of the Crimean Greeks and other Christian populations led to a change in the ethnic appearance of Crimea at the end of the 18th century and significantly influenced the economic and social development of the peninsula and New Russia.

Ключевые слова: христианское население; крымские греки; переселение; колонисты; Крымское ханство; Приазовье; Новороссия.

Keywords: Christian population; Crimean Greeks; resettlement; colonists; Crimean Khanate; Azov; New Russia.

В первой половине XVIII в. активизируется Причерноморье. Особенно активными действиями борьба России, Турции, западноевропейских отличалась Франция, которая укрепилась на держав за раздел сфер влияния в Северном рынках Стамбула и Леванта, следующей целью