Взаимосвязь визуального восприятия, пространства и действия в герменевтической концепции образа

УДК 1.18

И. Н. Инишев

ВЗАИМОСВЯЗЬ ВИЗУАЛЬНОГО ВОСПРИЯТИЯ, ПРОСТРАНСТВА И ДЕЙСТВИЯ В ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОЙ КОНЦЕПЦИИ ОБРАЗА

Статья посвящена обсуждению эвристического потенциала герменевтической концепции образа в контексте дискуссий о современной визуальной культуре. Х.-Г. Гадамер трактует образ как одновременно визуальный, пространственный и социальный феномен, тем самым расширяя и трансформируя привычное представление об иконическом опыте. Первоначально образ - не объект эстетического исследования и художественной критики, а социальный феномен, который должен быть рассмотрен в его взаимосвязях со структурами жизненного мира. Размывая границы между искусством и жизнью, Гадамер в своей концепции образа предоставляет широкий спектр возможностей для систематического анализа иконических практик во всем их многообразии: от науки и экономики до живописи и архитектуры.

Ключевые слова: философская герменевтика, теория образа, взаимосвязь визуальности и пространст-венности в герменевтическом опыте.

Введение

Проблематика визуального образа играла заметную роль в феноменологической философии уже на ранних этапах ее развития. Документированный интерес Э. Гуссерля к проблематике «образного сознания» датируется 1904-1905 гг., т. е. речь идет о периоде, последовавшем сразу за публикацией «Логических исследований» [1]. Один из ближайших учеников Гуссерля Р. Ингарден посвятил ряд работ проблематике восприятия художественных образов в литературе, живописи, архитектуре, кинематографе.

Один из важнейших итогов предпринятых ранними феноменологами усилий - ясное осознание «образного сознания» как особого типа акта восприятия и многосоставной структуры «образного объекта». Это, как минимум, позволяет сформулировать более ясные принципы классификации типов восприятия и соответствующих им типов объектов. Ранняя феноменология внесла существенный вклад в утверждение «экстернальности» визуальных образов, отграничив их от объектов воспоминания и фантазии и в значительной мере поспособствовав их освобождению от ограничений со стороны традиционной идеи искусства, заставляющих мыслить визуальный образ в нормативных, а не дескриптивных терминах. В итоге постепенно крепло осознание факта, что образ делает образом не наличие определенных художественных качеств, а ценностно-нейтральные структурные черты.

Разумеется, все эти достижения имеют свою цену. Парадоксальным образом «экстернализация» визуального образа была в конечном итоге достигнута благодаря «всеобщей интернализации». Под последней подразумевается эффект ключевого элемента феноменологической теории: тезиса о «конституирующей» работе сознания. Оставаясь продуктом сознания, образ «экстернализируется» за счет того, что встраивается в ряд других пред-

метностей, также имеющих онтологический статус продуктов сознания. В итоге образ располагается, если можно так выразиться, на одной онтологической плоскости с другими видами предметности, населяющими область «действительного». Говоря иначе, образы экстернализируются за счет «интернализации» других регионов действительного.

Продуктивный момент здесь, как представляется, заключается в том, что осуществленное ранними феноменологами переосмысление иерархической, вертикальной организации «регионов сущего» в неиерархическую, горизонтальную способствует утверждению «эгалитарного» взгляда на окружающую нас действительность. Это в итоге создает предпосылки для пересмотра традиционной иерархии предметных регионов и практик, например отношения между восприятием «действительности» и восприятием «искусства».

Однако источник продуктивности феноменологического взгляда на природу визуального образа, представленного в ранней, рефлексивной феноменологии, оказывается и источником его ограниченности. Идея «конституирования», сформированная по модели перцептивного и интеллектуального акта субъекта, помимо горизонтализации отношений между предметными регионами мира производит и эффект их унификации. Обсуждение проблематики образов в итоге не может происходить иначе, как в терминах (односторонней) динамической связи между структурированным актом перцепции и коррелятивно структурированным предметом. Другое важное и закономерное следствие всеобъемлющей ориентации на модель субъективного перцептивного акта - «методический солипсизм»: принцип приоритета субъективной верификации, основывающийся на взаимосвязи и однородности акта конституирования и акта рефлексии.

Сказанное послужит отправной точкой и фоном для очерка феноменологически-герменевтической концепции визуального образа, который представ-

лен в статье. Под феноменологической герменевтикой автор понимает прежде всего философский проект Х.-Г. Гадамера, а также концепции, образующие его предысторию (герменевтическая феноменология М. Хайдеггера) и его (возможное) продолжение (например: философские концепции Г. Фигаля, Э. Ангерна, Дж. Ваттимо и др.).

В первом разделе кратко исследуется вопрос о статусе и функции проблематики образа в феноменологической герменевтике. Во втором разделе предпринята попытка внести вклад в прояснение основных структурных характеристик восприятия визуального образа, понимаемого герменевтически; речь пойдет о структурной взаимосвязи между визуальными, пространственными и смысловыми характеристиками, а также эффектами восприятия образов. В заключении характеризуется место феноменологически-герменевтической концепции образа в современной теории образа и современных исследованиях визуальной культуры.

1. Игра, структура, образ: перформатив-ность, медиальность, пространственность как ключевые черты герменевтической концепции образности

Как известно, Гадамер начинает свои размышления о природе понимания культурных значений с онтологического анализа опыта искусства, репрезентируемого по большей части его визуальными формами. Этот анализ выполняет в герменевтическом проекте Гадамера экспозиционную и прежде всего методологическую функцию. В программной работе «Истина и метод», в которой онтологический анализ искусства занимает почти всю первую часть книги, он служит целям введения идеи особого когнитивного потенциала некоторых разновидностей культурного опыта по ту сторону методологических стратегий гуманитарных наук.

Но какого рода истину и какого рода эпистемологический опыт Г адамер имеет в виду, когда говорит о знании по ту сторону метода? Как связаны друг с другом истина и событие в герменевтической теории Гадамера?

Чтобы ответить на эти вопросы, автор представит краткую критическую реконструкцию гадаме-ровской аргументации касательно эпистемологических импликаций опыта искусства. Реконструкция будет состоять из трех этапов, маркированных тремя основными понятиями: игра, структурное целое (Gebilde) и образ (Bild).

Игра

Гадамер избрал понятие игры в качестве своего «отправного пункта» по причине той роли, которую это понятие играло в эстетике и антропологии Нового времени. С точки зрения автора статьи,

другим основанием для такого выбора была гипотеза о посредническом и переходном характере игрового феномена. В некотором смысле игра принадлежит двум мирам одновременно: будучи одной из форм нашего повседневного социального опыта, игра вместе с тем выходит за его пределы, формируя своего рода автономную сферу. М. Фуко называет практики такого рода гетеротопиями: перформативные пространства, которые, будучи частью конкретного физического и социального пространств, способны тем не менее их трансформировать. Эту структурную черту игрового опыта автор называет медиальностью, тем самым развивая соответствующие мотивы в мышлении Гадаме-ра. Этот термин хорошо согласуется с тем, к чему Гадамер стремился в первую очередь, а именно: «освободить это понятие (понятие игры) от субъективного значения» [2, с. 107].

Желаемого эффекта Гадамер достигает двумя способами. Один из них - феноменологическая дескрипция игры, которая рассматривается как подлинный «субъект» игрового процесса. Иными словами, игра принципиально перформативна. Она -процесс, который, будучи инициированным, руководствуется непосредственно своей собственной логикой и преследует свои внутренние цели. Игрок - не «лидер» игрового процесса, но «всего лишь» один из его структурных компонентов. Тем самым перформативность оказывается одной из центральных характеристик процесса игры.

Второй способ преодолеть субъективистский взгляд на феномен игры - придерживаться «трансрегионального» ее понимания. В концепции Гада-мера такое понимание находит свое выражение в его утверждении «негуманного», или универсального, характера игрового феномена. Кроме того, из этой идеи Гадамер извлекает методологические следствия, состоящие прежде всего в переворачивании традиционной перспективы на феномены игры и игрового поведения. Человеческие игры (от детских игр до художественных представлений) должны рассматриваться в качестве интегральной части широкого спектра игровых феноменов, включающего в себя игры животных и даже неодушевленных объектов в природных окружающих средах [2, с. 110-111].

Чтобы поддержать свой тезис, Гадамер ссылается на биологию, признающую «недостаточность представления о биологической цели для понимания морфологии (Gestalt) живого существа» [2, с. 113]. Таким образом, согласно Гадамеру, «само-презентация - универсальный аспект бытия природы», в круг которого он, очевидно, включает и человеческое существование [2, с. 113]. По сути, гада-меровская идея игры нацелена на размывания границ между природным и социальным, животным

и гуманным, по меньшей мере, что касается феноменологических условий их первоначального обнаружения в горизонте опыта.

В итоге мы можем говорить как о «синхроническом», так и о «диахроническом» измерении взаимодействия между биологическим (или природным) и гуманным (или социальным) аспектами человеческих игр. Иными словами, имеет место как историческая континуальность, так и структурная смежность между «естественными» и «культурными» элементами игр. Игры людей не только социально сконструированы и территориально ограничены в своем происхождении и своих возможностях, но они структурно и генетически связаны с широким спектром игровых феноменов: от игры света и теней до игрового поведения животных.

Структурное целое

Какова отличительная черта человеческой игры, особенно игры искусства? В каких отношениях человеческая игра отличается от игр животных?

Гадамер дает на этот вопрос достаточно революционный ответ. Развивая свою - хотя и недостаточно артикулированную - идею континуальности между нечеловеческими и человеческими играми, Гадамер видит различие между этими играми прежде всего как структурное различие. Наряду с прочим это подразумевает, что два класса игр различаются не категориально, а градуально. Человеческие игры, или человеческий тип опыта самопре-зентации, - это лишь поздняя стадия процесса (само) - структурирования, внутренне присущего любому игровому феномену как форме феноменального (само)обнаружения мира.

В итоге, опираясь на реконструкцию размышлений Гадамера в «Истине и методе», мы можем различить по меньшей мере четыре ступени в этом воображаемом процессе структурирования: 1) различные типы игровых явлений в неживой природе или растительном мире; 2) различные формы игрового поведения в животном мире; 3) человеческие игры и ритуалы и, как отдельная ступень, 4) художественные перформансы. Эти ступени следуют логике возрастания плотности, медиальности (или автономии) и перформативности - черты, с самого начала характеризующие феномен игры как таковой.

Прежде чем перейти к обсуждению специфики игрового феномена в контекстах искусства, я кратко охарактеризую эти черты.

(Семантическая) плотность (repleteness) - термин, позаимствованный из философии искусства

Н. Гудмена, подразумевает в нашем контексте возросшую целостность игровой ситуации, которая в ее наиболее чистых манифестациях, таких как опыт искусства, образует своего рода конверген-

цию, казалось бы, гетерогенных сущностей: действий, объектов, мыслей и настроений. В большинстве игр мы едва ли способны выделить отдельные элементы из целостной игровой ситуации, образующей в большинстве случаев плотную сеть из таких элементов. Во всяком случае мы не способны их выделить, не разрушив самой игровой ситуации.

Медиальность (или автономность) в нашем контексте следует понимать во взаимосвязи двух смыслов: топологического и коммуникативного; в смысле места и в смысле посредника.

Прежде всего любая игра образует своего рода автономную территорию, которая подчиняется своим собственным правилам и которая трансформирует самосознание «игрока» в соответствии с ее «духом», т. е. в соответствии с диктуемыми ею настроением, образом мышления и действий. Формируя новое - во многом иное - пространство (одновременно воображаемое и реальное), игра обнаруживает свою собственную нормативность, а также трансформативные (в этом смысле, эмансипа-тивные) способности в отношении социальных кодов повседневности. На время она ослабляет устоявшийся и нерефлексируемый социальный порядок, поддерживаемый стабилизирующими и нормализующими эффектами повседневной рутины. Кроме того, игра включает в себя и в известном смысле «растворяет», или «опосредует», понятийные оппозиции, структурирующие наше мышление и практику, такие как субъект/объект, место/ мир (локальное/глобальное), пространство/время. Игра - территория «неразличения», не «регион», а медиум в смысле, сочетающем в себе оба присущие этому слову значения: среда и посредник.

Медиальность игровой ситуации - характеристика, сближающая игру с тем, что Хайдеггер называл «бытием-в-мире». Однако ориентация на модель игры имеет, на взгляд автора, ряд преимуществ. Во-первых, она позволяет тематизировать онтологическое измерение без аргументационных и прочих издержек, связанных с эксплицитной онтологической постановкой вопроса; во-вторых, благодаря ей возникает возможность, ориентируясь на идею универсальности игры и вместе с тем идею многообразия форм игрового феномена, сделать темой исследований онтологическое измерение разнообразных культурных и социальных феноменов; соответственно, в-третьих, эта модель делает совместимыми онтологический и эмпирический анализ, существенно расширяя методический потенциал философии культуры и культурных исследований.

Третья универсальная структурная черта игрового феномена - перформативность - ставит акцент на продуктивном аспекте игровой ситуации.

Процесс игры постоянно производит нечто значимое, что прежде - до инициации игрового процесса - не существовало. «Прибавочная стоимость» осуществления процесса игры проистекает из новых пространственных условий, произведенных посредством этого процесса и, главное, в нем. Игра - это «замкнутый мир», который не существует вне осуществления процесса игры. Иными словами, перформативность - это комплексная взаимосвязь действия и пространства. Естественно, такая характеристика не может не затронуть вопроса о статусе индивидуального акта и деятельности индивида в контексте игры. В связи с этим необходимо заметить, что деятельность здесь понимается подчеркнуто не субъективно. Сингулярное действие субъекта всякий раз растворяется в целом пер-форманса, подчиняясь конститутивной для этого целого логике. Упомянутые выше четыре ступени процесса структурирования различаются по конфигурации этих трех компонентов. Предельная, или финальная, точка в процессе структурирования, а следовательно, внутренне присущая ему возможность - его самообнаружение, или, по выражению Гадамера, его «идеальность», совпадающая с «преображением» игры в «структурное целое».

Идеальность - это как раз отличительная черта человеческих игр. Она подразумевает максимальную степень интегрированности вышеупомянутых ключевых структурных элементов игровой ситуации и при этом отнюдь не трактуется в платоновском смысле. «Идеальность» как поздний этап теоретически реконструированного процесса структурирования находит свое выражение в факторе зрителя. Зритель здесь не обязательно индивид, а, скорее, структурный момент игровой констелляции. И если мы вспомним о неизменно перформативном характере каждой игры, мы сможем уже на этом этапе нашего рассуждения сделать важный вывод: видение и действие образуют неразрывную связь в человеческих играх. Таким образом, как будет показано в нижеследующем, тип зрелищности, внутренне присущий человеческому, и особенно художественному, игровому опыту, не идентичен визуальному, окулярному восприятию. Зрительское восприятие процесса игры лучше поддается описанию в терминах вовлеченного усвоения, причем не столько в когнитивном, сколько в эмоционально-телесном смысле.

От других форм игрового феномена игру искусства отличает как раз эта «трансформация в структурное целое», вследствие которой «человеческая игра обретает свою подлинную завершенность, состоящую в том, чтобы быть искусством» [2, с. 116]. Трансформация подразумевает здесь не последовательность изменений, но моментальное качественное преображение (Verwandlung).

Важно заметить, что это преображение не следует понимать как своего рода разрыв или даже демонтаж основных структур игры как интегральной части опыта мира. Напротив, оно представляет собой их предельную интенсификацию, находящую свое завершение в самопрезентации первичных взаимосвязей мира. Для Гадамера, как было отмечено выше, самопрезентация игры искусства тождественна самопрезентации мира в смысле хай-деггеровского «бытия-в-мире». Тем самым художественный перформанс (понимаемый в максимально широком смысле) представляет собой одну из форм «раскрытия мира», совершающегося посреди повседневности.

Таким образом, вектор динамики этого «преображения» противоположен вектору традиционного художественного воображения: не прочь от повседневного мира, а, наоборот, к нему, делая его зримым как смысловое целое. В этом отношении мы можем даже сказать, что в случае художественного опыта мы имеем дело не столько с неким событием в мире, сколько с событием самого мира, событием его «раскрытия» мира, которое тем не менее остается интегральной частью нашего повседневного опыта.

Искусство, согласно Гадамеру, составляет интегральный момент повседневной жизни, одну из ее возможных форм, ошибочно изолированную от нее эстетикой Нового времени. Вероятно, отношение Г адамера к эстетике не так далеко от тезиса Жака Рансьера, согласно которому «эстетика - не новое имя для домена „искусство“», а «специфическая конфигурация этого домена» [3, с. 7]. Более того, гадамеровские размышления о природе искусства демонстрируют сходство с витгенштейновской идеей языковой игры как формы жизни. «Художественные игры» также репрезентируют тесную взаимосвязь осмысленного действия переживаемой пространственности и интенсифицированной самопрезентации (или структурной целостности) игровой ситуации. Формирование такой взаимосвязи в контексте опыта искусства - это как раз то, что Гадамер называет «преображением в истинное» и что представляет собой эпистемологическое измерение игровой ситуации искусства. Не в последнюю очередь наличие этого эпистемологического измерения - следствие утверждаемой Гадамером универсальности (трансрегиональности) игрового феномена.

Образ

Как мы видели, гадамеровская идея опыта искусства выходит за пределы концепции искусства, характерной как для классической эстетической теории, так и для повседневного сознания.

Произведения искусства, согласно Гадамеру, -это «вот-бытие того, что посредством него репрезентируется» [1, с. 107]. Это означает, помимо прочего, что произведениям искусства их специфически художественный, или более широко: художественный, статус придает отнюдь не наличие у них как артефактов соответствующих свойств, но их место и функция в рамках комплексной ситуации, названной выше художественным перформансом. Перформанс этого рода формирует свою собственную пространственность, включая в нее как поведенческие установки субъекта, так и констелляцию релевантных объектов. Искусство - это никогда не «данность», не факт и не объект. Искусство -это процесс и событие, принадлежащие локальным повседневным контекстам и соответствующей исторической традиции, устанавливая между ними тем самым специфическую связь. Такая принадлежность к тому же представляет собой род обоюдной зависимости. Социальные и культурные контексты (как локальные, так и глобальные), в свою очередь, актуализируются, нормализуются и поддерживаются в различных социальных пер-формансах, среди которых опыт искусства по ряду причин обладает парадигматическим статусом. Га-дамеровский «открытый» взгляд на произведение искусства наиболее ясно манифестирует себя в его концепции образа.

В самом деле, понятие структурного единства (Gebilde) Г адамера семантически и по сути связано с понятием образа (Bild), что, очевидно, открывает широкие перспективы для применения идеи перформативной пространственности к проблематике образа как в специфически эстетических контекстах, так и вне их. Разумеется, семантические связи зримы, только если мы используем оригинальную терминологию. Что касается сущностных отношений, автор прояснит их в дальнейшем.

С точки зрения автора, в «Истине и методе» Га-дамер по двум основаниям вводит вопрос об образе в контекст своих герменевтических рефлексий. Первое основание - методологическое. То, что в «Истине и методе» прежде обсуждалось в контексте транзиторных, или «исполнительских», искусств, т. е. опыт искусства как событие само-презентации мира, теперь должно получить подтверждение применительно к «статуарным» искусствам. Другое и более важное основание находит свое выражение в гадамеровском тезисе об универсальности образа, которая, по всей вероятности, не противоречит историчности понятия образности. Этот баланс универсальности и историчности достигается вследствие парадигматического сдвига в философской концепции образа, провозглашенного Гадамером. Вместо живописного полотна, которое до сих пор нередко служит (не всег-

да осознаваемым) референтом слова «искусство», функцию парадигмы художественных образов в концепции Г адамера берут на себя феномены, которые до недавнего времени оставались на периферии эстетической сферы: декор и архитектура [1, с. 141].

В итоге образ, согласно Гадамеру, - это не вещь, а процесс, событие жизненного мира, структура которого может быть описана в терминах игры, т. е. в терминах медиальности и пер-формативности. Преимущество и эвристический потенциал такого подхода заключается в том, что Гадамер не ограничивает свой анализ феноменов игры и образа сферой эстетического, но рассматривает их в широком контексте повседневной жизни (как феномены жизненного мира), раскрывая тем самым их социально-антропологическую значимость.

2. Образ как действие: к герменевтической теории социального воображения

В этом разделе предпринято краткое обсуждение основных структур образа, понимаемых герменевтически как измерения соответствующих опытов, которые автор называет иконическими. Затем рассматривается эвристический потенциал герменевтической концепции образа в контексте современной социальной теории. Именно структурные черты образа, обнаруженные и исследованные Га-дамером в «Истине и методе», позволяют говорить о герменевтической концепции образности как эффективном теоретическом инструменте в контексте современных дискуссий о социальных функциях различных визуальных образов.

Образы как усилители (социального) бытия

Как упоминалось выше, Гадамер ясно осознавал напряжение между многообразием исторических форм образности и онтологическими, т. е. универсалистскими, притязаниями его теории. Способ, каким Гадамер снижает это напряжение, -его приверженность идее образа как структуры, или структурной конфигурации, которая вовлекает все элементы нашего опыта, включая наше самосознание, в трансформативный процесс. Основной результат этого процесса - «восприятие» чего-то партикулярного (объект или ситуация) как репрезентирующего коллективные, т. е. социальные, значения. Иными словами, нам следует различать между образом (например, произведением искусства) как историческим артефактом и образом как типом опыта (который автор предлагает называть иконическим). Это различение двух представлений об образе подразумевает не их противопоставление, а, скорее, генетическую и структурную взаимосвязь между ними.

Как и в случае художественной игры, в случае восприятия образа мы не имеем дела с объектом, наделенным особыми (художественными, или эстетическими) свойствами. Во всяком случае, «данность» такого рода объекта не представляет собой ни необходимого, ни тем более достаточного условия возможности иконического опыта. Мы, скорее, оказываемся вовлечены в «раскрытие» специфически человеческого мира. И эта взаимосвязь мира и исторически ситуированного процесса раскрытия воплощает собой преодоление вышеупомянутого напряжения.

Тем самым для Гадамера образ - это не объект, а определенное событие и его эффекты. В первую очередь к этим эффектам относится то, что Гада-мер называет «прирост бытия» [1, с. 145], - интенсификация наших связей с миром и друг с другом как социальными существами. Другими словами, благодаря подобным событиям и связанным с ними формам опыта мир становится, если можно так выразиться, более «жизненным», более «гуманным».

Но как все-таки связаны между собой «гуманизация» жизненного мира и характерный для восприятия образов прирост бытия?

Обсуждение связи бытия и образа, по сути, нацеленное на опровержение многовековой платони-стического понимания образа, было подготовлено предшествующими рассуждениями об игре искусства. Как финальная стадия процесса структурирования игровой ситуации, отличающаяся максимальной степенью реализации присущей любой игре внутренней динамики, игра искусства характеризуется тотальностью производимого ею опосредования. Под этим подразумевается отсутствие «онтологической дистанции» между «художественной» репрезентацией и репрезентируемым, которое Г адамер называет «эстетическим неразличением»: репрезентация и репрезентируемое образуют единое целое в контексте процесса обнаружения динамики бытия-в-мире. Говоря иначе, репрезентация - не субъективный, символический акт, а внутренняя тенденция самого «действительного». Гадамер пишет: «В репрезентации (выражение Darstellung, которое в этом высказывании использует Гадамер, находится в очевидной семантической и содержательной связи с хайдеггеровским Dasein. - Прим. И. И.) присутствие репрезентируемого обретает свою завершенность» [1, с. 142]. Образ - как раз часть и наиболее яркий пример подобного рода тенденции.

Для Гадамера, как я его здесь понимаю, образ -не «иконический знак», а специфическая форма присутствия, или, по его выражению, пребывания (Verweilen), включающая в себя как воспринимаемые «содержания», так и воспринимающего субъ-

екта. Принципиальную разницу между образом и иконическим знаком Гадамер поясняет, противопоставляя образ (Bild) и отображение (Abbild).

Отображение, например фотография на удосто -верение, принадлежит соответствующим символическим порядкам и в своих условиях существования полностью зависит от своей удостоверяющей функции. Отображение существует только за счет его включенности в соответствующий род отношений с уже существующим объектом, который им отображается. «Бытие» отображение полностью зависит от отведенной ему функции, в случае с фотографией на удостоверение - от функции идентификации. Отображение с этой точки зрения «обладает, по сути, исчезающим бытием» [1, с. 143].

Бытие образа, напротив, никогда не исчерпывается навязанной ему функцией. Образ, понимаемый как событие, не как объект, это самостоятельный модус присутствия самого репрезентируемого, «прирост» его бытия, его «эманация». Образ при этом встраивается не в символические порядки, а во взаимосвязь жизненного мира, делая его до некоторой степени видимым. В качестве примера образа Гадамер упоминает фотографический портрет, восприятие которого, как правило, не ограничивается идентификацией. Иконическое пространство портрета сливается с пространственно-стью опыта, со своей стороны его трансформируя. Строго говоря, мы видим не плоскость изображения: взгляд движется сквозь нее, обеспечивая тем самым зрительный и эмоциональный контакт с присутствующим в изображении. Но именно «непрозрачная» плоскость изображения, как это ни парадоксально, и составляет одно из оснований специфического - иконического - присутствия: «образ утверждает свое собственное бытие, чтобы позволить быть изображенному» [1, с. 144]. В итоге материальность образа принципиально отличается от физической материальности: она не явление в пространстве, а, напротив, пространство явления. Этот тип материальности, с которой я предложил бы именовать иконической материальностью.

Сам Гадамер косвенно подтверждает оправданность такой идеи иконической материальности, когда он во второй части своих размышлений о природе образа, представленных в «Истине и методе», распространяет заключения о природе образа на феномены, ранее маргинализованные классической эстетикой, таким, как декорация и архитектура. Оба эти феномена обладают рядом методологических преимуществ перед (так называемыми) произведениями искусства. Наиболее важное из них - блокирование эстетической установки, представляющей собой часть социального габитуса (влияние этой установки несомненно и при

анализе визуальных образов), - упразднение различения между эстетическим и субстанциальным (содержательным) аспектами опыта мира. Мы едва ли способны отделить здание от его окружения, городского либо природного, и тем самым разделить архитектурную репрезентацию от репрезентированного пространства. Отсюда же - невозможность последовательного различения эстетического, или декоративного, и функционального аспектов опыта архитектурного сооружения. В этом случае перцептивный опыт объекта (архитектурного сооружения) моментально сливается воедино с манифестацией пространства. Согласно Гадамеру, ту же самую работу выполняет и образ. И лишь наша некритичная приверженность идее произведения искусства, понятого как изолированный объект в контексте субъективного восприятия, делает нас слепыми в отношении этого обстоятельства. По этой причине Гадамер предлагает идею декорации в качестве «полномасштабной» модели «художественного» (иконического) опыта.

Герменевтическая концепция образа во внешних контекстах

В этом разделе будут очерчены контуры возможной применимости гадамеровской концепции образа в контексте современных дискуссий о социальных функциях визуальных образов.

Несколько лет тому назад американский социолог Дж. Александер провозгласил «иконический поворот в культурной социологии». Более того, им была предложена идея «иконического сознания» как социологически релевантного фактора, - сознания, которое «имеет место, когда эстетически сформованная материальность обозначает социальные ценности». Александер отстаивает идею чувственного опыта, способного передавать значения, используя при этом довольно эксцентричные формулировки: «Поверхность, или форма, материального объекта - это своего рода магнит, пылесос, засасывающий воспринимающего субъекта в значение» [4, с. 11]. Благодаря эстетически сконструированной поверхности некоторые объекты «насыщаются значением», они становятся «архетипиче-скими», или «обретают глубину» [5, с. 3]. Способность некоторых материальных «эстетических» поверхностей генерировать и передавать значение и есть то, что делает такие поверхности «икониче-скими». Но эти «эстетические объекты становятся иконическими посредством вовлечения нас в сре-доточье мира» [5, 6]. Этот процесс Александер описывает как «погружение в материальность социальной жизни» [5, 6].

Так, подобно Гадамеру, Александер настаивает на идее образа, или «иконы», как пространственного фактора повседневного социального мира,

на его «активности», а не всего лишь фактичности. Другими словами, для Александера, как и для Га-дамера, иконы - не объекты, но конфигурации опыта, совершенно необходимые с социологической и антропологической точек зрения. Но в отличие от Гадамера Александер ограничивается описанием различных форм того, что он называет социальными иконами, не предлагая более дифференцированного теоретического объяснения работы механизмов иконизации.

Гадамеровской концепции образа, в свою очередь, недостает систематического анализа икони-ческих материальных поверхностей, анализа грамматики комбинирования ее компонентов, превращающего их в передатчики и дистрибуторы социальных значений. Элементы систематического анализа подобного рода можно найти в современной аналитической философии. Например, в концепциях Дж. Хаймана [6], Р. Хопкинса [7] и Д. Лопеса [8]. Однако то, что мы могли бы позаимствовать у герменевтической концепции образности, - это прежде всего поразительная мысль, что зрительное восприятие некоторых образов эквивалентно первичному модусу бытия в мире.

Заключение

В завершение следует кратко воспроизвести основные тезисы статьи, а также очертить некоторые следствия и дальнейшие перспективы.

Понятийный горизонт наших размышлений был обусловлен идеей жизненного мира, понимаемого как необходимая основа практического и теоретического самосознания человека. Эту идею автор рассматривал как своего рода водораздел между рефлексивной (гуссерлевской) и герменевтической (хайдеггеровской) феноменологией. Специфика и радикальность хайдеггеровской трактовки находит свое выражение в ассоциации жизненного мира с идеей фактичности, которая, с точки зрения автора, более точно выражает заложенную в идее жизненного мира тенденцию. Фактичность человеческого существования подразумевает в первую очередь, что человеческое сознание - это, скорее, постоянная практическая задача, нежели теоретически идентифицируемый «источник конституции». Мы осознаем холистическую фактичность нашего существования в модусе нетеоретического понимания (герменевтической интерпретации), которое, в свою очередь, составляет интегральную часть человеческого существования. Этот герменевтический путь феноменологической философии в результате привел ее к безоговорочному признанию приоритета повседневного опыта, укорененного в непрозрачной исторической традиции, по отношению к любой теоретической установке, включая феноменологическую. Иными словами,

источник «конститутивных активностей» был перемещен из трансцендентальной субъективности в сферу некоторых повседневных процессов, событий и опытов, в том числе в сферу восприятия образов и опыта искусства. Основная особенность этих процессов, событий и опытов - своего рода «трансценденция в имманенции»: будучи интегральной частью повседневной жизни, они тем не менее способны ее «трансцендировать» посредством артикуляции ее как смыслового целого. В этом отношении эти события, процессы и опыты обладают функцией раскрытия мира.

Гадамер развил эту мысль, сделав несколько дальнейших шагов. Прежде всего он открыто заявил о парадигматическом статусе опыта искусства для гуманитарных наук, что позволяет предоставить обоснование специфики гуманитарно-научного познания и его истинностного характера. Еще более важный момент: опыт искусства, связанный посредством феномена игры с широким спектром нехудожественных аспектов реальности, превращается в опорную точку для всего феноменологического проекта на его нынешнем этапе развития. Различные типы художественного опыта рассматриваются Гадамером в качестве разнообразных форм спонтанного (само)обнаружения человеческого «бытия-в-мире», представляющего собой прочную взаимосвязь мышления, видения и действия.

В отличие от Хайдеггера Гадамер отказывается от элитистского понимания искусства, выдвигая на передний план тривиальные формы не столько художественного, сколько иконическо-го опыта, базирующегося не на нормативистском или субстанциальном, а на реляционном и пространственном понимании образа. И если мы

примем во внимание, с одной стороны, креативный потенциал иконического восприятия (потенциал формирования и распространения социальных смыслов) и, с другой стороны, пролиферацию визуальных образов как один из ключевых факторов современной социальной жизни, мы придем к заключению о продуктивности феноме-нологически-герменевтического анализа восприятия образов в контексте современных социальнотеоретических дискуссий.

С точки зрения автора, феноменологическая герменевтика способна внести важный вклад в решение следующих теоретических задач, проистекающих из масштабной пролиферации визуальных образов в современной культуре: прояснение способов, каким некоторые визуальные образы обретают свои суггестивные возможности; систематический анализ потенциала восприятий визуальных образов и содержаний в контексте формирования и передачи значений; разработка антропологического измерения восприятия визуальных образов; дальнейший анализ структурной взаимосвязи ви-зуальности, пространственности и социального действия; разработка идеи художественного опыта по ту сторону понятийного аппарата традиционной эстетики.

Вне всяких сомнений, феноменологически-гер-меневтический подход к восприятию визуального образа, дополненный преимуществами других исследовательских стратегий, таких как семиотика и аналитическая философия, способен внести существенный вклад к превращению феноменологии из респектабельной философской традиции в сильного партнера по диалогу в контексте современных социально-теоретических дискуссий.

Список литературы

1. Husserl E. Gesammelte Werke (Husserliana), Bd. 23. The Hague: Kluwer Academic Publishers Group, 1980.

2. Gadamer H.-G. Gesammelte Werke. Bd. 1. Tübingen: Mohr, 1999.

3. Ranciere J. The Aesthetic Unconscious. Cambridge: Polity Press.

4. Alexander J. Iconic Consciousness: The Material Feeling of Meaning. Thesis Eleven 103 (1), London: Sage, 2010.

5. Alexander J. Iconic Experience in Art and Life: Surface/Depth Beginning with Giacometti's Standing Woman. Theory, Culture & Society 25 (5). London: Sage, 2010.

6. Hayman J. The Objective Eye: Color, Form, and Reality in the Theory of Art. Chicago & London: The University of Chicago Press, 2006.

7. Hopkins R. Picture, Image and Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

8. Lopes D. Understanding Pictures. New York: Oxford University Press, 1996.

Инишев И. Н., доцент.

Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики».

Ул. Мясницкая, 20, Москва, Россия, 101000.

E-mail: iinishev@hse.ru

Материал поступил в редакцию 24.03.2014.

I. N. Inishev

INTERCONNECTION BETWEEN VISUAL PERCEPTION, SPACE AND ACTION IN HERMENEUTIC CONCEPTION OF IMAGE

The article is dedicated to the revelation of heuristic potential of hermeneutic image conception within discussions on contemporary visual culture. H.-G. Gadamer interprets image as visual, spatial and social phenomenon expanding and transforming thereby the accustomed notion of iconic experience. The image is not primarily an aesthetics’ and art criticism’s research object, but social phenomenon, which has to be considered in its real and imagined character as well as in its interrelations with the life world structures. Blurring the boundaries between art and life in his image theory Gadamer opens up an array of opportunities for the analysis of iconic practices in all their variety: from science to theater.

Key words: philosophical hermeneutics, image theory, visual and spatial relationship in the hermeneutic experience.

References

1. Husserl E. Gesammelte Werke (Husserliana), Bd. 23. The Hague: Kluwer Academic Publishers Group, 1980.

2. Gadamer H.-G. Gesammelte Werke. Bd. 1. Tübingen: Mohr, 1999.

3. Ranciere J. The Aesthetic Unconscious. Cambridge: Polity Press.

4. Alexander J. Iconic Consciousness: The Material Feeling of Meaning. Thesis Eleven 103 (1), London: Sage, 2010.

5. Alexander J. Iconic Experience in Art and Life: Surface/Depth Beginning with Giacometti’s Standing Woman. Theory, Culture & Society 25(5). London: Sage, 2010.

6. Hayman J. The Objective Eye: Color, Form, and Reality in the Theory of Art. Chicago & London: The University of Chicago Press, 2006.

7. Hopkins R. Picture, Image and Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

8. Lopes D. Understanding Pictures. New York: Oxford University Press, 1996.

National Research University Higher School of Economics.

Ul. Myasnitskaya, 20, Moscow, Russia, 101000.

E-mail: iinishev@hse.ru