Большие и малые перемены

Matisse: In Search of True Painting в Метрополитен-музее, Нью-Йорк

Название этой представительной выставки в Метрополитен-музее лукавое: по самому гамбургскому из гамбургских счетов Матисс и есть сама живопись. Никто из великих модернистов не жил в красках настолько полной жизнью, как гениальный французский счастливчик. Нью-йоркские кураторы попытались показать, как развивались различные матиссовские сюжеты, в течение долгих лет снова и снова возникая под кистью своего создателя. Искал ли тут художник именно "настоящую" живопись — большой вопрос. Но то, что каждый раз возвращение к вроде бы пройденному было для него творческим вызовом,— это факт.

49 собранных по всему миру полотен — пары, тройки, большие и малые серии, законченные и незаконченные, натюрморты, портреты, интерьерные сцены, девушки на берегу моря рассказывают историю живописца, для которого каждое прикосновение кистью к холсту было событием. А однообразие или, наоборот, пестрота сюжетов тут играли совершенно второстепенную роль. Что, собственно, признавал и выбранный почему-то кураторами выставки в качестве главного авторитета по Матиссу апологет абстракционизма Клемент Гринберг: "Этот мастер не может не писать, так же как он не может не дышать".

Pre-Raphaelites: Victorian Avant-Garde в Тэйт, Лондон

Прерафаэлиты — это, конечно, английское все. Но и тут выставка выставке рознь. Критики утверждают, что эта одна из лучших. Она про то, что нежные романтики, мечтатели и поэты на самом деле были вполне себе прагматичными художественными бунтовщиками, поставившими сонный викторианский арт-истеблишмент с ног на голову. Для доказательства этого тезиса понадобилось 150 работ самой высшей пробы, выполненных в самых разных техниках, от графики до текстиля. Почему авангардисты? Потому что шли не столько за, сколько против — против красивостей и сухости академического искусства, против идеальных тел и лиц моделей, против "мутной" живописи сэра Джошуа Рейнольдса и иже с ним, против всего английского искусства в целом. Им казалось, что, противопоставив чистоту помысла, программную верность натуре, обыкновенных людей в качестве моделей и непререкаемую уверенность в том, что рукой художника водит Всевышний, они создадут новое искусство и нового человека. С последним, понятное дело, оказалось не так просто, но след братья-прерафаэлиты в британском искусстве оставили глубочайший. После них писать, как прежде, можно было, только хорошо осознавая, что и зачем ты делаешь. А это, собственно, и есть первая задача авангардистов.

Raphael. Les dernieres annees в Лувре, Париж

Поздний Рафаэль — звучит очень точно исторически, но по-человечески не слишком справедливо. Он умер в сакраментальные для русского уха 37 лет, оставив после себя столь мощный мифологический шлейф, которого хватило бы и на 90-летнего старца. Лувр показывает то, что французам раньше у себя видеть не приходилось: римские работы Рафаэля за последние семь лет жизни. Плюс несколько вещей, выполненных его лучшими из римских учеников — Джулио Романо и Джанфранческо Пенни. Как сказали бы в старых советских учебниках, "поздние работы этого прогрессивного художника противостояли эстетике надвигающегося на Высокое Возрождение реакционного маньеризма". Это, конечно, совсем не так. Но попробовать уловить разницу с куда более светлыми и ясными образами более ранних лет, безусловно, стоит.

L'impressionnisme et la mode в музее Орсэ, Париж

Вообще-то импрессионисты никогда не писали то, что мы бы сейчас назвали "гламурными" картинками — людей, чьи наряды важнее их самих. Но именно по их картинам можно изучать моду 1860-1880-х годов. На этом показательном противоречии и строится эта выставка. Она о том, что модно не то, что нарисовано в модном журнале, а то, что носят модные люди; что стиль жизни определяет принадлежность к "модным людям" куда больше, чем отдельные предметы туалета; о том, что модными в разные времена бывают не только шляпки и зонтики определенных фасонов и расцветок, но и определенные улицы, время дня для прогулки и визитов, манера держать трость, привычка курить ту или иную сигару, положение рук при беседе, способ прикалывания бонбоньерки к платью и еще сотни мелочей, из которых, собственно, и складывается повседневная жизнь. Про это много писали Пруст и Бодлер, которым в этом стоит верить как никому другому. А вот выставку про это сочинили впервые.

Tokyo 1955-1970: A New Avant-Garde, MoMA, Нью-Йорк

Даже если нам кажется, что мы много знаем про Японию по книгам и фильмам, то это, поверьте, совсем не так. Ты либо был в Японии, либо нет, либо что-то о ней сам понял, либо не понял ничего. Такая уж у западного человека судьба — Япония ему так просто не сдается. Выставка в МоМА сильно помочь в этом не обещает, но кое-что прояснить сможет.

Она о том, как сильно побитая и униженная войной, пережившая кошмар двух атомных взрывов, больная и бедная страна за десятилетие выдала на-гора совершенно новую культуру. Внешне, конечно, прозападную, внутренне — совершенно западным человеком не читаемую. Западные культурные клише тут перевернуты с ног на ноги, поп-арт оборачивается традиционными миниатюрами, боги и герои меняются местами хотя бы просто потому, что жизнь как таковая на этих островах движется по иным законам. Зрелище сильное. Однако сразу предупреждаю: на обдумывание увиденного рождественских каникул может не хватить.