2014.01.031. ГИЗАЛБЕРТИ А. АВГУСТИН, САМОУБИЙСТВО И ПОИСК СЧАСТЬЯ. GISALBERTI A. AGOSTINO IL SUISIDIO E LA RICERCA DELLA FELICITà // VITA E PENSIERO. – MILANO, 2012. – AN. 45, N 4. – P. 111–118

Среди современников Платона наблюдалась тенденция к идеализации выработанных ими абстракций. Это касалось арифметики, гармонии и геометрии. Во многих диалогах Платон отмечает, что идеализация абстракций является признаком невежества и неуважения к истинному знанию.

Форма выражения этой идеи в наследии Платона такова, что ее легко принять за попытку отмежевания философии от математики по признаку превосходства первой над второй. Однако комплексное исследование Государства, некоторых других более ранних диалогов, а также Законов, позволяет заключить, что философ вполне признает математику и математический метод, выступая только против тех, кто применяет его в качестве абсолютного инструмента доказательства и отыскания истины. Подобные противоречия и двойственность толкования текстов Платона привели к появлению множества полемических работ, противопоставляющих математику и философию и отрицающих претензии математики на объективное знание.

Л.А. Боброва

2014.01.031. ГИЗАЛБЕРТИ А. АВГУСТИН, САМОУБИЙСТВО И ПОИСК СЧАСТЬЯ.

GISALBERTI A. Agostino il suisidio e la ricerca della felicita // Vita e pensiero. - Milano, 2012. - An. 45, N 4. - P. 111-118.

Профессор теоретической философии литературно-философского факультета Католического университета Святого Сердца Алессандро Гизалберти (Милан) показывает, как полемизируя со стоиками, автор «Града Божьего» в критический для западного мира момент яростно отвергает позицию античных мыслителей относительно возможности самоубийства как борьбы со злом.

Августин Блаженный был свидетелем кризиса эллинистиче-ско-римского мира, открытого осадой и взятием Рима визиготами Алариха (24 августа 419 г.). Тяжелое впечатление от падения символа цивилизации великого и считавшегося нерушимым Рима и участившиеся в связи с этим случаи самоубийства заставили языческий мир бросить христианам обвинение в закате нравов империи, вызванном навязыванием собственных жизненных идеалов (философских, моральных и политических), отличных от присущих римской цивилизации.

Необходимость ответить на данные обвинения породила у Августина Блаженного план создания обширного труда «О Граде Божьем» - трактата по философии и теологии истории, в котором вина за наступление кризиса возлагается на религию, взгляды на человеческую жизнь и политические идеалы языческого Рима.

Из 22 книг, составляющих трактат и написанных между 412 и 427 гг., 19-я полностью посвящена философской теме «вселенской скорби» и опровержению жизненных идеалов мыслителей школы Секстиев, в первую очередь Марка Теренция Варрона (116-27 г. до н.э.) и Марка Туллия Цицерона (106-43 г. до н.э.). Стоики выдвигали задачу достигнуть счастья и ради этого упражняться в считавшимися основными добродетелях (с. 111): мудрости, справедливости, силы и самоконтроле. В доктрине душевной силы мудреца и его способности преодолеть препятствия на пути к счастью существенное место занимало положение о самоубийстве как о решительном акте индивидуальной свободы, который способен положить конец кризису, возникающему в поиске столь сомнительного объекта устремлений - счастья. Дабы избежать упрощений и субъективизма в таком сложном вопросе, был необходим глубокий и тщательный анализ всех указаний языческой философии относительно «блаженной жизни», о которой писал Сенека и сам Августин в юношеском диалоге 386 г.

Проект антропологии стоиков

Для реализации своего проекта Августин, отметив значительный вклад в философию таких видных мыслителей как Варрон и Цицерон, связанных со стоицизмом эллинистической эпохи, использовал трактаты первого «О философии» и «О предельном добре и зле» и «Тускуланские беседы» второго. Он обозначил главную проблему философии прошлого как поиск подлинного счастья, выразившийся в исследовании высшей степени блага и зла. Но величайшая ошибка античных мыслителей заключалась в том, что они, больше всего удаляясь в данном пункте от истины, не делили их как предельную сумму добра (блага) и зла для души, для тела и для них обоих.

У человека, оставшегося «без учителя, без поддержки определенной доктрины, без обязательств и жизненного опыта», суще-

ствуют четыре основных устремления: удовольствие, отдых, то, что вытекает из совмещения их обоих, и элементарные природные потребности (с. 112). Варрон делит существовавшие в истории философские школы на три группы: «...Те, которые создаются, когда исследуют элементарные естественные потребности, имея в виду доблесть, или когда исследуют доблесть, имея в виду элементарные естественные человеческие потребности, или и то и другое -доблесть и элементарные естественные потребности - вместе» (с. 113). Из этой градации следует и выбор образ жизни представителей данных школ: жизнь активная, созерцательная и сочетающая их обе. Исходя из гипотезы о человеке как состоящем из тела и души и невозможности их раздельного существования, мыслитель считает, что для философской школы предпочтительнее находиться перед лицом предельного блага; эта школа утверждает, что сумма благ, делающая человека счастливым, являются благами и для его души, и для тела. В связи с этим Варрон придерживается мнения, что элементарные естественные потребности нуждаются в изучении и сами по себе, и как доблесть, и предоставленная этой школой доктрина должна стать жизненным руководством, однако эссенциальными являются блага для души. Благословенной утверждается жизнь человека, наслаждающегося доблестью и другими благами души и тела, без которых не может быть доблести -и наиболее счастливы те, что пользуются всеми благами для души и тела без какого-либо исключения.

Из анализа философских доктрин становится ясно, что среди их представителей нет единого мнения относительно счастья и предельной суммы благ для человека (с. 113). По Августину, все предыдущие философы совершали ошибку, думая только об «этой жизни» (в граде земном) и упуская из вида «иную» (в Граде Божи-ем), их можно назвать самодостаточными, так как они считали, что способны достичь счастья самостоятельно. Христианский мыслитель считает, что ответ им всем может быть только один: «Сумма добра - это вечная жизнь, сумма зла - вечная смерть» (с. 114). Это серьезный и основательный ответ, ибо он исходит из Слова Господнего, озаряющего разум тех, кто способен слышать его. Но возникает вопрос, как же могут философы, не принадлежащие к народу, удостоенному подобного откровения, дать столь точный ответ? Способен ли сформировать подобное мировоззрение лишь

на основании человеческой жизни ученый, считающий, что все необходимые инструменты ему предоставляет разум? А можно ли освободиться от настоящей жизни (здесь) в ожидании позитивной перспективы, которую породит данный акт? Стоит ли стремиться к счастью лишь там, в блаженной вечной жизни, не придавая ценности жизни человека, состоящего из души и тела? Подобные вопросы возникают в уме читателя, меж тем как текст Августина показывает, что философия, настаивающая на таком безнадежном мероприятии, как погоня человека за счастьем, изначально обречена, а рассчитывающие исключительно на разум несостоятельны как мыслители. Трактовка предельной суммы блага как достижения вечной жизни фактически обосновывается трактовкой человеческой природы как отмеченной смертью и болью. Исходя из этого все мыслители могли бы убедиться в необходимости отказа от поисков счастья исключительно на земле, так как данные поиски неизменно приведут лишь к несчастью.

Таким образом, философов всех обозначенных Варроном направлений Августин относит к одному лагерю, считая несостоятельными потуги человека добиться счастья исключительно естественными, заложенными в нем самом средствами или благодаря возможностям разума (с. 114).

Разве доблесть не проявляется в постоянной борьбе против скверны, но не внешней, а внутренней, не с пороками других, а исключительно со своими собственными? При постоянной внутренней борьбе «та добродетель, имя которой мужество, при какой угодно мудрости служит очевиднейшим свидетельством человеческих зол, которые она вынуждена переносить с терпением (с. 115)».

Суицид как противоречивый ответ

Стоики утверждали, что суицид в определенных обстоятельствах может считаться высшим актом личной свободы. По мнению Августина, это не что иное, как признание несчастья, которым отмечено существование, но самоубийство ни в коей мере не является адекватной реакцией на желание добиться счастливой жизни. «Нечего сказать, блаженная жизнь, которая, чтобы покончить с собой, обращается за помощью к смерти!.. Кто слеп до такой степени, чтобы не видеть, что если она блаженна, то избегать ее не

следует? А если они признают, что ее следует избегать по причине давящего ее гнета слабости, то почему бы им, склонив гордую голову, не признаться, что она вместе с тем и несчастна?» (с. 115).

Августин, размышляя о проблеме человеческого счастья, стоит на более трезвых позициях, нежели философы прошлого, предлагавшие столь радикальный выход как самоубийство, и показывает, что погоня за счастьем в социальном контексте проявляется в форме отношений и совместного существования между людьми, в большинстве ситуаций способных к счастливому существованию, и отравлена самыми кознями самого страшного зла. Христианский мыслитель прослеживает мировую скорбь на четырех стадиях социальной организации: семьи, города, государства и мира ангелов, называемого также четвертым миром.

В семье скрыты такие ловушки, которые Теренций назвал гримасами любви: «... обиды, подозрения, вражда, перемирие, а потом война и затем опять мир» (см. по: с. 116). А если даже дом не надежен, что же говорить о значительно большем и многолюдном городе? Даже в мирной повседневной городской жизни Августин находит ситуацию постоянного конфликта, проистекающего именно из желания справедливости. Какие раны наносят судьи сознанию человека в его слабой плоти, не уверенному, что будут наказаны именно виновные!

Внутренний мир человека, великий подобно океану (с. 116), столь же полон опасностями: сумма зла, которая удручает народы, открывается страданием, доставляемым разностью языков, «которая отделяет человека от человека» барьером невозможности общения. Отсюда трудности, с которыми постоянно сталкивается управление угнетенными нациями, бдительность в отношении иных стран, способных стать враждебными, что повлечет за собой военные действия. Войны скрыты даже внутри самого государства - социальные и гражданские. И мудрец не способен вести исключительно справедливую войну именно из-за несправедливости, причиняющей душевную боль человеку в силу его принадлежности к человечеству.

Дружбы и солидарности не достаточно

Среди идеалов сосуществования людей классическая культура и философия в частности первостепенное значение отводили

дружбе, и Августин также крайне чувствительно относился к этим отношениям, оцененным в том числе и благодаря работам Цицерона на данную тему. Однако в 8 главе 19 книги «Града Божьего» и эти духовные связи представляются как источник беспокойства, мучений, боли: существует боязнь, что друзья будут страдать от голода, войн, болезней, тюремного заключения; приносит страдание их смерть, даже если «мы предпочитаем ощущать или видеть, что любимые умерли, нежели ощущать и видеть, что они отдалились от веры... и мертвы душой». Феноменология боли мира простирается до границ «общества святых ангелов», коих философы, дружные с Богом, помещают в четвертое измерение, являющееся переходом с земли во Вселенную и, таким образом, обнимающееся с небом. И где здесь скрыты козни? Августин видит их в невежестве, мешающем отличить истинного ангела от падшего, от Сатаны - тщетность человеческого разума не дает без божественной помощи распознать их и не заводить ложных друзей. Эта неспособность поражает даже великих философов, провозглашенных друзьями богов, но в жизни одержимых демонами; таким образом, невежество (с. 117) является источником слез, отягощающих существование на всех уровнях и вызывающих «великое несчастье».

Таким образом, мы можем выделить суть отношения Августина к усилиям философов победить страдания этого мира и дать человеку доступ к счастью: именно врожденное стремление человека к счастью порождает несчастья, отмечающие все выделяемые учеными мужьями источники личного счастья как причины мучений - философия прошлого показала свою несостоятельность как в способности гарантировать суммарное благо, так и в исследовании возможности настоящего счастья. Следовательно, философия замкнулась сама в себе. В действительности жизнь человека несчастлива из-за всего зла, творящегося в этом мире, счастье заключается лишь в надежде на будущий мир и, таким образом, на спасение. В этом утверждении Августин обозначает три основных термина нового философского мышления - надежда, другой мир, спасение - развитием которых он занимается с начала 10 главы до конца 19 книги, уделяя особое значение теме мира, который должен стабилизировать тесную связь земного города с Градом Божьим и определить путь к истинному счастью через земное существование человека. Провозглашение спасения от боли, несчастий и

зла следует не из философии, а из Града Божьего, идентифицирующегося непосредственно с суммой добра, с совершенным внутренним миром; это спасение определяется за пределами времени существования от рождения до смерти, а значит, превращается в источник надежды благодаря вере прожив положенный срок, попасть в Град Божий (с. 118).

И.М. Цибизова

2014.01.032. ЛУКЬЯНОВ А.В. ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ Ф. ГЁЛЬ-ДЕРЛИНА И МЕТАФОРА ПУСТОТЫ. - Уфа: РИЦ БашГУ, 2012. -206 с.

В новой монографии доктора философских наук, профессора кафедры философии и методологии науки Башкирского государственного университета, заслуженного деятеля науки Республики Башкортостан Аркадия Викторовича Лукьянова предлагается реконструкция философии немецкого поэта и мыслителя Ф. Гёль-дерлина, оказавшего значительное влияние на немецкий идеализм. Автор книги берется доказать выдвинутый им во «Введении» тезис, согласно которому в «рефлексии над пустотой как раз и раскрывается величие философствования Гёльдерлина» (с. 7). А.В. Лукьянов показывает, что метафора пустоты имеет несколько «измерений»: не только экзистенциальное, но и бытийственное, познавательное и нравственное.

В книге шесть глав, введение, заключение и список литературы. В первой главе «Метафора и трагедийность бытия: к вопросу о достижении Ф. Гёльдерлином настоящего времени и метафоры пустоты» (с. 11-33) автор анализирует метафоричность настоящего и пустоты и функционирование этих понятий в истории философии, их связанность с поисками человеком истины. Лукьянов показывает, что «метафорический поиск» сопряжен с осмыслением понятия трагического и трагедии как особого жанра. «Трагедия заключает в себе метафорическое "отклонение" от настоящего в существенной части своей границы, т.е. "отклонение" от философского настоящего и стремление к пустоте» (с. 14). В результате рождается новое понимание настоящего, позволяющее выявить позитивный смысл пустоты. Внимание автора книги фокусируется здесь на двух философских опытах анализа трагедии -Аристотеля в его «Поэтике» и Гёльдерлина в «Заметках об Эдипе»