О традиционности, идентичности и легитимности. Социологические аспекты взаимосвязи

МЕТОДОЛОГИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ

Гофман Александр Бенционович, доктор социологических наук, профессор НИУ Высшая школа экономики, главный научный сотрудник Институт социологии ФНИСЦРАН,

Москва.

E-mail: a-gofman@yandex.ru

О традиционности, идентичности и легитимности.

Социологические аспекты взаимосвязи DOI: 10.19181/ezheg.2018.2

Аннотация. Статья посвящена теоретическому анализу взаимосвязи некоторых оснований легитимации социального порядка, таких как традиционность, гражданская идентичность и социальная справедливость. Рассматривается изменение роли традиционности и идентичности в современных обществах, противоречивое влияние этих факторов на формирование и поддержание социальной сплоченности. Особое внимание уделяется значению этих явлений в современном российском обществе.

Ключевые слова: традиционность, гражданственность, идентичность, сплоченность, справедливость, признание, различия, российское общество.

Gofman Aleksander Bentsionovich, Doctor of Sociology, Professor NRU Higher School of Economics,

Main Researcher, Federal Center of Theoretical and Applied Sociology of the Russian Academy of Sciences,

Moscow, Russia. E-mail: a-gofman@yandex.ru

On tradition, identity and legitimacy. Sociological aspects of the relationship

Abstract. The object of this article is a theoretical analysis of interrelations between some foundations of social order legitimation, namely of tradition, civil identity and social justice. The transformation of the role of tradition and civil identity, as well as the contradictory influence of them on the formation and maintenance of social cohesion, is considered. The author pays a special attention to the significance of these phenomena in present-day Russian society.

Keywords: tradition, civility, identity, cohesion, justice, recognition, differences, Russian society.

Традиционность, гражданственность и гражданская идентичность

В настоящее время идентичность из рядового научного термина, ставшего популярным в науке прежде всего благодаря выдающимся трудам Эрика Эриксона, превратилась в важнейшую научную и мировоззренческую категорию, в один из основных элементов программ и лозунгом ряда социальных движений. Правительства некоторых стран целенаправленно осуществляют специфические «идентитарные стратегии» и «политики идентичности». Сегодня значение понятия идентичности можно сравнить со значением таких категорий, как социальное равенство или класс. Борьба за идентичность стала составной частью борьбы за социальную справедливость.

Идентичность предполагает признание и утверждение автономии и специфических особенностей индивида и (или) общества (группы ит.п.), их легитимности и самоценности. Она имеет два аспекта: «внешний» и «внутренний».По отношению к внешнему окружению группы конструирование идентичности предполагает тенденцию к установлению групповой границы, дифференциации, отличия; последние служат основанием утверждения коллективной автономии. Внутри группы в данном случае она стимулирует сплоченность и стирание разного рода различий. В связи с этим коллективная идентификация себя и идентификация другого идут рука об руку.

Общепризнано, что идентичность в современных обществах носит множественный характер, поэтому уместно говорить скорее об «идентичностях» во множественном числе, об идентичностях разного рода и масштаба. В связи с этим вопрос о взаимной связи, о сочетании и взаимодействии различных идентичностей становится особенно важным и в социально-научном, и в социально-практическом отношении [Дробижева 2016; Российское общество... 2016].

Главной проблемой становится то, как соотносятся различные идентичности (а вместе с ними и различные социальные и групповые солидарности), насколько гармонично они взаимодействуют, встраиваются друг в друга, включают друг друга. Важнейшее значение приобретает то, как более частные идентичности включаются в более широкие и как более широкие интегрируют в себе более частные. В сегодняшнем мире наблюдается соперничество, конкуренция, борьба идентичностей. Очевидно, что для различных макрообществ, включая российское, главной задачей становится не только конструирование и укрепление общенациональной идентичности, но и гармоническое взаимодействие с другими идентичностями разного масштаба. Собственно, только при условии такого взаимодействия и возможно существование современных наций. Речь идет как о «внешних идентичностях» (принадлежность к Европе, Азии, Евразии, мировому сообществу и т.д.), так и о «внутренних», более частных (этнических, религиозных, региональных и пр.). От того, удастся ли осуществить гармоническое взаимодействие, взаимодополнительность, единство между всеми этими идентичностями, причем далеко не только в аспекте текущей политической конъюнктуры, но и прежде всего в долгосрочной социальной и культурной перспективе, в высокой степени зависит будущее страны.

В целом в данном отношении ситуацию внутри российского общества и российского общества в мире нельзя признать благополучной.

В свое время многие политики, публицисты и даже профессиональные эстрадные юмористы немало иронизировали над обращением Б.Н. Ельцина к согражданам «Дорогие

россияне!»1. Между тем ирония здесь была совсем неуместна. Общенациональная идентичность граждан России, как раз и обозначаемая словом «россияне», — необходимое условие существования страны. Согласно общероссийским исследованиям ИС РАН и РМЭЗ НИУ ВШЭ, сопричастность к гражданам России в 2013—2015 гг. испытывали 75—80 % россиян [Дробижева 2017: 28]. Тем не менее, в сознании россиян их общенациональная (государственно-гражданская) идентичность в целом уступает по значению другим, более частным идентичностям, таким как поколенческая, профессиональная, по достатку, этнонациональная, локальная (город или село проживания) [Дробижева 2017: 28—29].

Уровень социальной апатии и отчуждения от государства в настоящее время дает основание говорить о возвращении «застоя» позднего СССР. Вместе с тем макроидентификация с СССР не компенсирована, не замещена другой макроидентификацией, сопоставимой по значению с прежней, советской.

Но и включение в более широкие идентичности, также чрезвычайно важное, нельзя признать успешным. С одной стороны, процесс глобализации, нравится это кому-то или нет, безусловно происходит и в российском обществе; он происходил даже в советское время, в условиях железного занавеса, а теперь тем более. С другой стороны, в отличие от населения ряда других посткоммунистических обществ россияне не ощущают своей принадлежности ни к Европе, ни к Азии, ни, тем более, к «Евразии» или СНГ. Согласно данным общероссийских опросов ИС РАН и НИУ ВШЭ в 2014-2016 гг., европейцами ощущают себя более 40 % этнических русских и представителей других этнических групп; при этом большая часть ощущает себя европейцами в некоторой степени (37 %

1 Некоторым из них, по-видимому, казалось, что слово «россияне» чуть ли не изобретение Б.Н. Ельцина и его советников. Видимо, также считает и известный кинорежиссер, и политический деятель С. Говорухин, который 17 ноября 2016 г. в одном из телеинтервью назвал слово «россиянин» отвратительным, утверждая, что оно не звучит «даже чисто лингвистически» [Говорухин 2016]. Судя по всему, также он оценил бы и прилагательное «российский» применительно к различным явлениям и событиям, имеющим место в России. О вкусах, конечно, не спорят. Необходимо только иметь в виду, что слово «россияне» используется достаточно широко с давних времен и встречается уже в начале XV в.

и 32 %, соответственно) [Дробижева 2016: 4274]. Эта диффуз-ность, неопределенность «внешней» идентичности, отсутствие более или менее ясного представления о том, в какое более широкое целое включена страна, частью чего она является, каково ее близкое и дальнее окружение, создает ряд серьезных проблем для будущего развития страны.

В формировании, сохранении и укреплении различных форм социальной и групповой идентичности и сплоченности исключительно важную роль играют традиции. Но важно иметь в виду, что в современных обществах имеет место процесс, обозначенный нами как «модернизация традиционности» [Гофман 2015а: 53—55]. Он выражается, в частности, в том, что если значение нормативной и легитимирующей функций традиции в этих обществах уменьшается, то роль герменевтической и идентификационной функций остается весьма существенной [Гофман 2015а: 49-50].

В конструировании «внешней» идентичности российского общества главную роль должны сыграть «большие традиции»; в конструировании «внутренней» идентичности — культивирование как «больших», так и «малых» традиций. При этом необходимо осознавать, что, поскольку ценности модернизации и ориентация на инновации у современных россиян занимают важное место в иерархии ценностей, традиционализм2 и антиинновационная идеология могут выступать как факторы, препятствующие российской общенациональной идентичности и сплоченности.

В некоторых исследованиях российской идентичности используется понятие «государственно-гражданская идентичность», что в ряде аспектов носит вполне обоснованный характер. Тем не менее оно скрывает в себе определенные различия, существующие между такими категориями, как «гражданственность» и «государственность». Все же общегражданскую российскую идентичность не следует отождествлять с общегосударственной: они совпадают лишь частично, и последняя выступает лишь как часть первой. В современном общественном сознании россиян слово «гражданин» чаще всего понимается как «подданный государства», а слова «гражданский», «гражданство» и «гражданственность» — как

2 Точнее, традиционализмы, поскольку традиционалистских идеологий в российском обществе довольно много.

близкое по значению словам «государственный» и «государственность». Это те значения, которые в английском языке представлены словами «citizen» и «citizenship» (от слова «city»), а во французском — словами «citoyen» и «citoyenneté» (от слова «cité»). Но гораздо меньше в повседневном, массовом и официальном российском дискурсах представлены те значения слова «гражданин» и других слов с тем же корнем, которые выражают права индивида, его свободу и ответственность, достоинство, благородство и которые сближают их с понятием «цивилизованный» человек. Между тем эти значения слова «гражданин» в русском языке также присутствуют, но в скрытом виде; они, можно сказать, находятся на периферии общественного сознания. Это те значения, которые содержатся в английских словах «civil» и «civility» и во французских «civil», «civique» и «civisme» и которые как раз и имеют место в выражении «гражданское общество» (англ. «civilsociety», франц. «société civile»). Не следует, как это сегодня часто и не всегда явно делается, с одной стороны, подменять понятия «гражданское общество» и «гражданская идентичность» понятиями «государство» и «государственная идентичность», с другой — сводить первые к последним. Именно гражданская идентичность служит основанием гражданской солидарности.

Разумеется, распространенное в России отождествление гражданской идентичности с государственной, или, точнее, сведéние ее к последней, вызвано не особенностями русского языка, не тем, что в словах, так или иначе обозначающих феномен гражданственности, обе отмеченные совокупности значений присутствуют в недифференцированном виде. Дело также и не в неких исконных чертах российской, или русской, «ментальности». Если же и использовать в данном случае слово «ментальность», ставшее в последние годы в России очень популярным, то его, по-видимому, следует понимать, во-первых, не как какой-то набор вечных и неизменных характеристик, а как явление историческое и вполне изменчивое, во-вторых, не как исходную причину, а как следствие и результат исторического развития.

Традиции этатизма и патернализма по отношению к государству — не вечная особенность российской «ментальности»,

а результат длительного целенаправленного воздействия самой государственной власти. Между тем без гражданской общероссийской идентичности, связанной со второй совокупностью значений и, соответственно, ценностями цивилизованности, свободы, достоинства и ответственности личности, преобладающей над всеми иными идентичностями (государственной, этническими, религиозными, региональными и т.п.) и более или менее гармонично взаимодействующей с ними, в стране невозможны ни гражданское общество, ни социальная солидарность, ни эффективное государство. А без них, в свою очередь, невозможны развитие и подлинная модернизация.

«Веймарский синдром» и имперский традиционализм Либерализм как российская традиция

Во властно-медийном дискурсе России последних лет тема традиционализма выдвинулась на первый план. Но тра-диционализация властного дискурса началась еще в эпоху «застоя», предшествовавшего распаду СССР. Уже тогда тема «светлого будущего», связанного с построением коммунизма, была практически свернута и в большой мере сменилась темой «славного прошлого». Была разработана концепция бесконечно долгого «развитого социализма» и воспитания советских людей на революционных, боевых и трудовых традициях. Идеология позднесоветского традиционализма исчезла вместе с «радикальными» реформами 1980—1990-х гг. и распадом СССР. До начала 2000-х гг. имела место ситуация неопределенности, сосуществования и борьбы различных социально-политических и идейных ориентаций. Эта ситуация, которая носила более или менее спонтанный характер, касалась не только взаимоотношений традиционных и инновационных начал в российском обществе, но и отношения к различным культурным образцам и событиям прошлого, придания статуса традиционности тем или иным ценностям и тенденциям.

К настоящему времени ситуация в сфере культуры постепенно изменилась. Государственная власть стала более активно влиять на нее и формировать определенную политику традиции, главным образом через осуществление

контроля над СМИ и общественными, некоммерческими и неправительственными организациями. Это шло рука об руку с отсутствием реальных институциональных реформ и инноваций, несмотря на еще сохранявшуюся инновацион-но-модернизационную риторику и бутафорские изменения, вроде переименования ГАИ в ГИБДД (1998) или милиции в полицию (2011).

Как и во времена «застоя» тема традиционных ценностей во властно-пропагандистской риторике постепенно стала преобладающей. Отчасти она опирается на традиционалистские идеологии, циркулирующие в некоторых политических, религиозных и интеллектуальных группах. Среди них можно обнаружить различные варианты традиционализма: этнического, религиозного, политического и т.д. Но доминирующим среди них постепенно становится «имперский традиционализм», выступающий, в свою очередь, в различных формах и воспевающий величие тех или иных исторических эпох и достижений имперского прошлого российского общества.

Такого рода политика встречает поддержку определенной части населения. Это связано с постимперским «Веймарским синдромом», социокультурной травмой, перенесенной на рубеже веков, ломкой устоявшихся стереотипов, обострением экономических проблем. Большое значение в данном отношении имело и то, что новому серьезному испытанию подверглась идентичность «простого советского человека», причем во многом независимо от его отношения к советскому режиму. Эта идентичность и раньше носила «расщепленный», диффузный, амбивалентный характер. Теперь же она была поставлена под вопрос: люди столкнулись с угрозой ее утраты в прежнем виде, с необходимостью ее переосмысления, пересмотра, переопределения. «Советский народ» исчез, и вопрос о том, кто пришел или приходит ему на смену, остается открытым. Государство русских? Империя? Общество россиян? Многонациональная российская нация? Начались и продолжаются поиски утраченной идентичности, сопровождающиеся социальной ностальгией.

Необходимо подчеркнуть, что ностальгия по утраченному прошлому характерна отнюдь не только для России и не только для постсоветского периода ее истории: она свой-

ственна всем странам, испытавшим подобные социальные катаклизмы. Как показывают результаты ряда исследований, она присуща даже странам бывшего соцлагеря, вошедшим в состав Евросоюза: их граждане, даже не желая вернуться в этот лагерь, все же в какой-то мере продолжали и продолжают до сих пор ностальгировать по нему. В российском обществе ностальгия явилась одним из следствий тоски по утраченной идентичности. Впрочем, здесь, как и всюду, она неизбежно должна исчезнуть через какое-то время, несмотря на попытки ее консервации: ведь смену поколений отменить или запретить невозможно.

Как было отмечено, попытки реализации «проекта» имперского традиционализма соответствуют устремлениям определенной части российского общества. Но не всего! Они встречают негативное отношение другой, причем значительной его части, иногда явно выраженное, иногда молчаливое, но готовое в любой момент проявиться в тех или иных формах. Речь идет о различных социальных, этнических и религиозных группах, включая православных и этнических русских, за счет которых в том числе имперские амбиции осуществлялись и в недавнем, и в далеком прошлом. Может ли в связи с этим имперский традиционализм способствовать решению центральной проблемы, а именно консолидации и интеграции российского общества, утверждения в нем сплоченности, согласия? На этот вопрос следует ответить отрицательно. Наоборот, это фактор усиления напряженности, угрозы конфликтов, дезинтеграции и распада. Тем более, попытки такого рода встречают настороженное и негативное отношение за пределами России, включая ближайших союзников по СНГ и ОДКБ. Но самое главное, «проект» имперского традиционализма, реставрации империи неосуществим; это утопия, причем чрезвычайно опасная для России3.

Исторический опыт учит, что консерватизм и традиционализм вообще чреваты разного рода иррациональными и непредсказуемыми последствиями; достаточно вспомнить такую разновидность традиционалистской идеологии, как фашизм. Но это относится и к более умеренным разновидностям

3 Об имперском синдроме, историческом фатализме, гражданской нации и ряде других аспектов рассматриваемой темы см.: [Паин 2009].

консерватизма, о чем справедливо напоминает американский политический аналитик Кори Робин: «Хотя консерватор-теоретик заявляет, что его традиция олицетворяет собой осторожность и умеренность, в действительности ей же присуща и не такая уж скрытая черта безрассудства и неумеренности...» [Робин 2013: 86].

Еще одна форма новейшего властно-политического и властно-медийного традиционализма — создание и пропаганда образов врагов. Традиция создания врагов, реальных и мифических, разумеется, не является чисто или преимущественно российской; ее широко использовали и используют в различных странах, от США до современной Украины. Такого рода идеологические конструкции можно обозначить как «негативная традиционность». Среди разнообразных, относительно новых и одновременно во многом традиционных вражеских субъектов, предъявленных россиянам в последние годы — «олигархи», «иностранные агенты», «пятая колонна», «агенты влияния», «национал-предатели» и т.д., — важнейшее место заняли «либералы» и «либерализм».

Последние в качестве прокламируемого «врага» по своему значению могут уже быть приравнены к таким важным категориям советской идеологической системы, как «враги народа», «буржуи», «империалисты», а также их «наймиты». Сегодняшние «либералы» уже вполне могут претендовать на то, чтобы заместить вчерашних «буржуазных идеологов» в качестве наиболее «общего», «универсального» и ценного врага.

Но дело в том, что не только обличение либерализма, но и сам либерализм представляет собой одну из основных российских традиций, издавна присутствующую в самых различных областях социальной и культурной жизни страны: философии, науке, праве, политике, литературе и т.д. Пушкин, «наше все», тоже был либералом, нравится это кому-то или нет. «Изъять» либерализм из русской социокультурной традиции невозможно. Тот карикатурный образ «либерализма», который пропагандируется в России сегодня, как нечто среднее между анархизмом и «подрывным элементом», дискредитирует одну из основных российских традиций и имеет слабое отношение к реальности.

Следует отметить, в частности, реальный (а не мифический) либерализм, представленный такими теоретиками, как Монтескье, Герберт Спенсер, Карл Поппер или Фридрих Хай-ек, которые исследовали и подчеркивали огромное значение традиций (не путать с традиционализмом) в социальной жизни [Гофман 2015Ь]. Кроме того, либерализм внес важнейший вклад в формирование и утверждение таких фундаментальных и традиционных, в том числе для российского общества, ценностей, как правовое государство, равенство перед законом, гражданское общество, честная конкуренция, разделение властей, уважение к личности, ее правам и свободам и т.п. Согласно результатам ряда социологических исследований последних лет, отношение современных россиян к названным либеральным ценностям в целом весьма позитивно, вопреки активно проповедуемому в СМИ стереотипу зловредного либерализма как чисто «западному», «нероссийскому» и «антироссийскому» учению.

В своем послании Федеральному собранию 3 декабря 2015 г. президент В.В. Путин назвал одну из главных либеральных ценностей — свободу предпринимательства — важнейшим условием развития экономики страны, а в аналогичном послании 1 декабря 2016 г. подчеркнул растущий запрос людей на расширение экономических свобод и на стабильные, устойчивые, предсказуемые правила ведения бизнеса в России4. Таким образом, официального отказа российского политического класса от российской либеральной традиции в пользу традиции антилиберальной пока не произошло. Официально он не готов провозгласить «вредными», «опасными» или «чуждыми» для России такие традиционные для страны ценности, как право, равенство перед законом, гражданские права и свободы, разделение властей, ценность человеческой личности и т.д. Подобный отказ в пользу имперской традиционалистской утопии для России был бы чреват серьезными

4 Послание Президента РФ Федеральному Собранию от 03.12.2015. URL:http://legalacts.ru/doc/poslanie-prezidenta-rf-federalnomu-soЬraniiu-о1-03122015/(дата обращения: март 2018 г.).Послание Президента России Владимира Путина Федеральному собранию РФ 1 декабря 2016 г. URL:http://www.kremlin.ru/events/president/news/53379(дата обращения: март2018 г.).

опасностями, как внутри-, так и внешнеполитическими. Но ситуацию, когда «либерализм» в качестве идейного врага № 1, заместившего прежнюю «буржуазную» идеологию, подвергается беспрерывному поношению, а либеральные ценности, по крайней мере частично и неявно, признаются и позитивно (по крайней мере на словах) оцениваются, нельзя признать нормальной. Это может приводить к расщеплению, дроблению общероссийской идентичности и провоцировать процессы социальной дезинтеграции.

Справедливость, традиционность и легитимация социального порядка

Одной из фундаментальных ценностей, обнаруживаемой в самых разных формах, в самых разных обществах и в самые разные исторические эпохи, является ценность справедливости. Тот факт, что справедливость относится к числу основных традиционных ценностей российского общества, не может вызвать сомнений и является объектом ряда основательных и разносторонних исследований социологов и социальных философов. В большом коллективном исследовании, проведенном сотрудниками Института социологии РАН под руководством академика М.К. Горшкова и посвященном идеалам современных россиян, было выявлено, что справедливость и сегодня находится на вершине их ценностной иерархии [Российское общество. 2013: 13—34, 54—76].

В последние годы и десятилетия, наряду с традиционными подходами к справедливости как явлению, касающемуся прежде всего распределения благ («дистрибутивная справедливость»), на первый план выдвигаются такие ее аспекты, как легитимность и признание.

Особое значение легитимности и легитимации придает Юрген Хабермас; вслед за ним этот аспект справедливости подчеркивают многие другие теоретики. Действительно, в современных обществах, находящихся в состоянии трансформаций и разного рода потрясений, прежние, в том числе традиционные, основания легитимности оказались под вопросом.

Важно иметь в виду, что легитимность касается не только власти, связанных с ней институтов и агентов. Она, как и справедливость в целом, относится к базовым нормам, институтам и их основаниям, к основам социального порядка в целом. Сами ценностно-нормативные основы общества, его культурные модели, общие принципы и правила должны быть легитимными, причем в глазах не отдельных групп, а всех социальных субъектов. Такой социальный порядок, несмотря на все расхождения и конфликты внутри него, является подлинно справедливым, легитимным и вместе с тем прочным. Но какие модели или правила могут претендовать на то, чтобы служить основанием подлинной и универсальной легитимации?

Может быть, это харизматическая легитимность, связанная с личностью лидера? Многие считают, что в России такого рода легитимность имеет глубокие корни, а потому очень удобна для достижения различных политических и иных целей, в частности для поддержания и укрепления социальной сплоченности. Отсюда неустанные апелляции к высокому рейтингу президента В.В. Путина и многочисленные декларации о безоговорочной поддержке любых его решений, как уже состоявшихся, так и будущих. На подобные представления опираются в том числе и некоторые серьезные и непредвзятые аналитики.

Несомненно, высокая степень уважения к руководителю государства в широком масштабе — очень важный фактор легитимности власти, других институтов и поддержания социальной сплоченности. Но этот фактор никак не может быть главным или, тем более, единственным. Как подчеркивал Макс Вебер, харизматический тип легитимного правления не может быть длительным, устойчивым и прочным. Исторический опыт, в том числе российский, это полностью подтверждает. Легитимность социального порядка, основанная на харизме лидера, часто буквально взрывается вместе с его уходом (такой уход очевидным образом, раньше или позже, неизбежен, хотя бы в силу естественных причин), а вместе с тем под угрозой оказывается легитимность и даже существование государственных институтов как таковых. Как правило, после ухода лидера в государстве возникают разного рода

катаклизмы, смуты, борьба между былыми приспешниками. То же самое, причем еще в большей степени, происходит и в случае нехаризматических и нелегитимных форм правления, диктатур, основанных на праве сильного, и авторитарных властных режимов. Хорошо известно, что так происходило в разных обществах, в том числе в российском, и не только в отдаленном, но и в недавнем прошлом. Достаточно вспомнить череду «культов личности» Сталина, Хрущева и Брежнева. Уход каждого из них был серьезным испытанием для социального порядка и легитимации нового лидера, а прежние «культы» вполне предсказуемо сменялись разоблачениями, осуждениями и проклятьями по адресу их объектов.

В качестве другого фактора легитимации нынешних российских институтов во властно-медийном дискурсе последних лет фигурируют традиционные ценности, о чем уже шла речь выше. Консерватизм становится почти официальной идеологией современной российской власти. Этот фактор еще более важен, чем предыдущий. Тот факт, что традиции — один из важнейших факторов социального порядка и развития,— не вызывает сомнения. Но нельзя смешивать традиции и идеологии традиционализма. Традиционность в современную эпоху — явление гораздо более сложное, чем это представляется некоторым социальным теоретикам и практикам. Безусловно, говорить о «детрадиционализации» современных обществ, как полагает Э. Гидденс, нет оснований. В действительности в настоящее время происходит не детрадиционализация и не ретрадиционализация, а процесс «модернизации традиционности», о чем выше уже говорилось.

Российские политики, идеологи и журналисты часто говорят о традиционных российских ценностях как о чем-то совершенно очевидном, однородном и не вызывающем никаких вопросов. В их истолковании, если таковое вообще имеет место, это либо часть традиционного наследия, которая им почему-либо нравится и выдается за наследие в целом (другие части игнорируются или же выдаются за несуществующие), либо речь идет не о специфических российских, но о настолько общих традиционных ценностях, что их можно обнаружить в самых разных обществах, причем не только христианских.

Между тем, дело обстоит не так просто. Одни находят в России, причем совершенно обоснованно, демократические и либеральные традиции. Другие, озабоченные тем, чтобы непременно доказать самобытный, т.е. незападный или антизападный, характер российской культуры, отвергают их присутствие, доказывая, что никаких либеральных и демократических ценностей в России отродясь не было; иначе говоря, что рабство и авторитаризм — исконные черты россиян, чуть ли не генетически наследуемые черты их «ментальности» или «культурного кода». Тем самым последние теоретики выдают часть российского культурного наследия за все наследие.

Вообще, легитимирующая сила традиций сегодня не может быть столь же значительной, что и в доиндустриаль-ных, «традиционных» обществах. В сфере легитимации, как и в ряде других, у них появились серьезные конкуренты. Да и сами традиции, их сущность и функции основательно изменились. Попытки превратить индустриальные и постиндустриальные общества в традиционные заведомо обречены на провал. Это относится и к российскому обществу. Оно является большим, сложным, дифференцированным, разнородным в ряде отношений: региональном, религиозном, этническом, экономическом, культурном и т.д. И в отношении традиций тоже! Для России характерен, и это нормально, множественный характер, во-первых, самих традиций, во-вторых, интерпретаций, прочтений одних и тех же традиций. К тому же традиции не передаются автоматически от поколения к поколению. Это означает необходимость и реальность выбора, который социальные субъекты вынуждены осуществлять не только в отношении своего настоящего и будущего, но и прошлого.

Легитимация, сплоченность и признание различий

Как же быть с проблемой легитимации как важнейшего аспекта социальной справедливости, а вместе с тем и социальной сплоченности? Как обнаружить те общие правила, принципы, ценности, образцы, которые могли бы служить легитимирующим и вместе с тем объединяющим началом

для граждан России? Ответ на эти вопросы существует, и в нем есть место и для уважения к власти и ее уполномоченным носителям, и для традиций, и для многих других жизненно важных факторов существования современного общества. Эти принципы могут быть найдены посредством той самой «делиберативной» или «дискурсивной» демократии, о которой писал Хабермас, а вслед за ним и многие другие аналитики [Хабермас 2010]. Впрочем, задолго до Хабермаса такого рода идеи и практики обнаруживаются и в российской национальной традиции, которую некоторые сегодняшние аналитики и пропагандисты склонны трактовать либо как отношения «господин—раб», либо как идиллическое единодушие общинной жизни, либо как гармоническое сочетание того и другого.

Речь идет о том, чтобы все важные решения, касающиеся жизни граждан, рассчитанные как на далекую, так и ближайшую перспективу, не навязывались им извне и сверху, а вырабатывались в результате серьезных и основательных общественных дискуссий, развертываемых в самых различных публичных макро- и микропространствах. Так формируется и проявляется общая воля, из которой выводятся общие или абстрактные правила (культурные образцы, нормы, ценности и т.п.), которые носят не декларативный, а действенный характер. Они способны объединять общество и поддерживать солидарность социетального масштаба, соединяя граждан вокруг определенного ценностного ядра, несмотря на все групповые различия. Все это выступает как одна из основных форм существования гражданского общества.

Другие способы принятия решений, часто практикуемые сегодня, приводят к тому, что существующие правила и принципы навязываются одной частью общества другой, вызывая у последней хроническое состояние ресентимента, причем последнее состояние может время от времени переходить от одной части общества к другой или же сосуществовать в них синхронно.

Можно, конечно, возразить, что такого рода дискуссионные формы в российском обществе уже существуют. Можно указать на различные клубы, вроде Валдайского, Сенежского, Столыпинского, Изборского и т.п. Кроме того, подобные пло-

щадки имеют место в соцсетях и в дискуссионных телепередачах, таких как «Поединок», «К барьеру», «Время покажет» или «Право голоса». Но таких дискуссионных «площадок» или «арен публичности» слишком мало; к тому же они слишком однородны и демонстрируют приверженность единственно верной «генеральной линии». Поэтому они не очень эффективны и слабо влияют на принятие серьезных политических решений. Часто они носят бутафорский, демонстративный характер и организуются сверху; вряд ли они могут считаться действительно публичными дискуссиями. В них очень высок уровень заорганизованности, предсказуемости, предвзятости. В таких дискуссиях не хватает спонтанности, а их интеллектуальный уровень, как правило, довольно низок, несмотря на присутствие некоторых специально приглашаемых экспертов, мнение которых по всем вопросам уже давно хорошо известно. Что касается телевизионных ристалищ, вроде «Поединка», «К барьеру» и т.п., то главное место в них занимают аргументы ad hominem; чаще всего они протекают в жанре «А ты кто такой?». В таких спорах истина, разумеется, не рождается.

Признание прежде всего различий — еще одна важная тема, занявшая важное место в теоретическом и практическом дискурсах справедливости последних лет и десятилетий. Особое значение она приобрела в связи с обострением проблематики мультикультурализма. Российские политтехнологи и журналисты много и с удовольствием цитировали высказывание канцлера Германии Ангелы Меркель, поддержанное руководителями других западноевропейских государств, о том, что политика мультикультурализма полностью провалилась. Но это высказывание требует уточнения и конкретизации. Речь идет о провале лишь одной определенной версии этой политики, а именно той, которая направлена на полную ликвидацию различий между значением, приписываемым базовой, конститутивной культуре, с одной стороны, и субкультурам (религиозным и этническим) иммигрантских меньшинств, с другой.

Вместе с тем мультикультурализм как таковой никуда не провалился и провалиться не может. Он составляет и будет составлять неотъемлемую черту современных обществ, больших, сложных и дифференцированных, так или иначе затронутых

глобализацией. Это не благое пожелание теоретиков, а вполне реальное явление. Мультикультурализм не сегодня начался, и не сегодня и не завтра закончится, нравится это кому-то или нет. Наряду с воспроизводством групповых идентичностей и сплоченностей, он предполагает и культурную диффузию, и аккультурацию, и смешение различных групп, их взаимодействие и взаимовлияние, множественность идентификаций, маргинализацию (нередко ошибочно трактуемую как синоним эксклюзии), социетальную интеграцию и т.п.

Самое же главное состоит в том, что действенный и плодотворный мультикультурализм базируется на признании различного значения и разного удельного веса базовой культуры (культуры большинства), с одной стороны, и разного рода субкультур (культур меньшинств), с другой, что, в свою очередь, означает дифференцированную политику в отношении первой и последних. «Политика признания различий», о которой часто говорят теоретики мультикультурализма, должна включать в том числе и признание различия между базовой культурой, призванной среди прочего играть объединяющую роль, и культурами более частного порядка. Именно такая политика мультикультурализма может считаться справедливой и служить действенным фактором социальной интеграции, объединяющим, во-первых, культуры меньшинств и большинства, во-вторых, культуры меньшинств между собой, в-третьих, их все в рамках социетального сообщества.

Но тема признания касается не только мультикультурализма; она гораздо шире. Речь идет о различиях самого разного рода. В различных странах мира эта тема сегодня занимает центральное место в многочисленных социально-научных исследованиях и политических дебатах.

Фундаментальное значение признанию, в тесной связи с категориями справедливости и свободы, придает влиятельный немецкий социальный философ и социолог-теоретик Аксель Хоннет. Согласно Хоннету, борьба за признание — ключ к пониманию справедливости, да и истории как таковой. Перефразируя знаменитое утверждение «Коммунистического Манифеста», его главный постулат можно сформулировать следующим образом: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы за признание». Именно

вокруг признания разворачиваются, с точки зрения Хоннета, главные личные и социальные конфликты, именно оно является главной потребностью, к которой сводятся другие, включая экономические. Способность общества обеспечивать взаимное признание индивидов и групп составляет основу его легитимации и позволяет считать его справедливым [НоппеШ 1995]. Признание, в истолковании Хоннета, тесно связано с другим важнейшим аспектом справедливости, а именно свободой, главной ценностью современного общества, к которой сводятся все остальные ценности. Оно же составляет основание социальной интеграции в современных обществах.

Рассмотренные выше аспекты традиции и традиционной ценности справедливости имеют важнейшее значение в современной России. Это относится и к распределению благ, и к равенству перед законом, и к легитимности действующих норм, и к признанию различий. Важно осознать, что единство и однородность (социальная, религиозная, этническая, тендерная, культурная и т.д.) не одно и то же, а подлинное и прочное социальное единство неразрывно связано с признанием и разумной политикой различий. В российском обществе это особенно важно, в частности потому, что в нем представители этнических и религиозных «меньшинств» и «большинств» нередко меняются местами в зависимости от региона и территории проживания: будучи большинством в одном регионе, они могут составлять меньшинство в другом, и наоборот.

Признание различий не следует смешивать со стигматизацией и навязанной идентификацией. В российских условиях, как и вообще в условиях больших и сложных обществ, особенно в эпоху глобализации, идентичность (классовая, региональная, этническая, религиозная и т.д.) не может и не должна определяться исключительно происхождением: она является и должна являться предметом свободного выбора самого индивида. Это относится и к идентификации с большинством, и к идентификации с меньшинством.

Учет различий и опору на них необходимо сочетать со следованием общепризнанным, универсальным, «абстрактным» правилам. Социальные науки и исторический опыт учат тому, что главная и наиболее эффективная форма социальной интеграции — это «жизнь по правилам», абстрактным, универ-

сальным, формируемым, одобряемым и разделяемым всеми социальными субъектами [Гофман 2015с]. Но и эти правила, чтобы быть действенными, не могут и не должны спускаться сверху, доставаться в готовом виде из прошлого или извне. Они должны быть результатом основательного, глубокого и постоянного публичного дискурса, совместной разработки многочисленных социальных субъектов. Именно такого рода правила, признаваемые в качестве своих собственных, справедливых, легитимных теми людьми, которых они касаются, являются действенным фактором социальной сплоченности, несмотря на все групповые различия и солидарности. Вместе с тем они могут служить эффективным лекарством против групповой замкнутости, изоляционизма и внутригруппового доминирования.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ Говорухин: Много веков мы были русским народом и сейчас мы — русский народ. [Электронный ресурс]: Regnum. Информационное агентство. 17.11.2016. URL: https://regnum. ru/news/society/2206603.html (дата обращения: 28.02.2018). Гофман А.Б. От какого наследства мы не отказываемся? Социокультурные традиции и инновации в России на рубеже ХХ—ХХ1 веков // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. Избранные тексты. М.: Новый Хронограф, 2015а. С. 30-90. Гофман А.Б. Рационализм, либерализм и традиция: Карл Поп-пер и Фридрих Хайек // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. М.: Новый Хронограф, 2015b. С. 148-159. Гофман А.Б. Солидарность или правила, Дюркгейм или Хайек? О двух формах социальной интеграции // Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория. М.: Новый Хронограф, 2015c. С. 160-248. Дробижева Л.М. Гражданская идентичность и основания консолидированности российского общества в условиях этносоциального неравенства // Социология и общество: социальное неравенство и социальная справедливость (Екатеринбург, 19-21 окт. 2016 г.) [Электронный ресурс]. Материалы V Всерос. социолог. конгресса / отв. ред.

В.А. Мансуров. Электрон. дан. М.: Российское общество социологов, 2016. С. 4273-4281.

Дробижева Л. М. Общероссийская идентичность и уровень межнационального согласия как отражение вектора кон-солидационных процессов // Социологические исследования. 2017. № 1. С. 25-36.

О чем мечтают россияне. Идеал и реальность / [М.К. Горшков и др.]; под ред. М.К. Горшкова, Р. Крумма, Н.Е. Тихоновой. М.: Весь мир, 2013. 400 с.

Паин Э. Распутица. Полемические размышления о предопределенности пути России. М.: РОССПЭН, 2009. 267 с.

Робин К. Реакционный дух. Консерватизм от Эдмунда Берка до Сары Пэйлин. М.: Изд. Института Гайдара, 2013. 312 с.

Российское общество и вызовы времени. Книга третья / [М.К. Горшков и др.]; под ред. М.К. Горшкова, Н.Е. Тихоновой. М.: Весь Мир, 2016. 424 с. Хабермас Ю. Проблема легитимации позднего капитализма. М.: Праксис, 2010. 264 с.

Honneth A. The Struggle for Recognition. The Moral Grammar of Social Conflicts. Cambridge, Mass.: Polity Press, 1995. 209 р.