Политика памяти и формирование новой государственной идеологии в Польше

о

I-

и

УДК 323

Павел Доценко

Политика памяти и формирование новой государственной идеологии в Польше

Аннотация. В статье рассматриваются вопросы формирования новой государственной идеологии в Польше. Уникальный польский исторический нарратив, уходящий корнями в «сарматизм», сыграл особую роль в конструировании не только «новой исторической политики», но и национальной идентичности. В президентство А. Дуды началась активная разработка новой исторической концепции Польши. К середине 2000-х годов рост интереса к вопросам исторической памяти сопровождался спорами не только среди политиков, но и историков. Наметился полный пересмотр прошлого с опорой на романтический национализм XIX в. Ряд польских историков видел в новой исторической политике прежде всего важный элемент внешнеполитической стратегии, который бы позволил противодействовать исторической политике, проводимой соседними государствами. Дискуссия вокруг «новой исторической политики» в Польше по своему масштабу напоминала немецкий «спор историков» - в обоих случаях ключевым представлялся вопрос о формировании национальной идентичности. Возврат Польши к неоконсервативной национальной идеологии привел к консолидации общества взамен полного исключения из коммеморативного дискурса критического подхода, что, в ряде случаев стало предметом для новых дискуссий, на этот раз преимущественно международного плана.

Ключевые слова: культурная память, историческая память, историческая политика, Польша, сарматизм, национальная идентичность.

© Доценко Павел Андреевич - аспирант Кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ. E-mail: paveldotsenko1998@mail.ru

Особенности политики памяти в Польше

После бархатных революций рубежа 1980-1990-х годов ХХ века наряду с реформами экономической и политической системы перед странами Центральной Европы встала задача формирования новой идентичности, новых идеологических основ общества. И если первые две трансформации в основном копировали западноевропейскую, ев-роатлантическую модель, то в сфере идеологии стояла более сложная задача совмещения общепринятых европейских ценностей с возрождающимися на фоне отказа от социалистических идеалов национальными культурно-историческим традициями. В некоторых областях стыковка ценностных ориентиров проходила без особых трений. Речь идет прежде всего о таких понятиях как свобода, демократия, равноправие, защита чести, достоинства личности и ее собственности, а также общеевропейская безопасность. Однако в ряде случаев, имела место попытка героизации или обеления национальной истории и действий конкретных политиков, которая не без проблем вписывалась в общеевропейский нарратив, но тем не менее была необходима для выработки концепции современной нации.

В Польше исторический нарратив играет важную роль в формировании национальной идентичности, что делает политику памяти одним из основных приоритетов для государственных структур и политических элит. Однако на этом фоне не угасают дебаты о том, какой из нарративов должен быть признан доминирующим, поскольку это будет определять направление развития страны.

Термин «историческая политика» закрепился в Польше в 2004 году в качестве перевода немецкого слова «Geschichtspolitik» и быстро получил широкое распространение (Миллер А.И., 2012: 7). Он не был отягощен негативной коннотацией, которую имел в других странах, включая Германию, откуда был заимствован. Исследователь Б. Коженев-ский отмечает, что в польском обществе не было понимания того, как этот термин функционирует в Германии и какую смысловую нагрузку несет (Миллер А.И., 2016: 113). Он воспринимался скорее как общеевропейский феномен.

Значительная часть польской политики памяти уходит корнями ^ в польский романтизм XIX века, который помог консолидировать о нацию в сложный исторический период, когда страна была разделена между Германией, Россией и Австро-Венгрией. В этой символической вселенной доминировал образ поляков как единого народа, который не распадается благодаря общей истории страданий и общим христианским ценностям. Образ нации-мученика увенчан мифом о Польше-избраннице, Польше-мессии (Васильев А.Г., 2007: 201-203). Эту

картину сегодня поддерживает комплекс мемориальных объектов на территории Польши, среди которых одним из ключевых является Музей Варшавского восстания. Для польского народа — это памятник попытки Польши определить свою судьбу. Не поддержав восстание, СССР навсегда остался в памяти как государство — предатель и, если немцев по этой логике можно простить, то советского солдата — нет (Ярошенко В., 2015: 3-4). Такая постановка вопроса хорошо вписывается в тот «романтический» дискурс, который в целом характерен для Польши. Кроме того, по словам литературоведа Марии Янион, Польша изображается «пережившей особые муки и несправедливости и преследуемой Злом за то, что ее избрал Бог, постоянной жертвой враждебных народов, в особенности русских и немцев» 0апюп М., 2004: 35-37). В основе концепции и польского романтизма, и политики памяти эпохи А.Дуды неприятие действительности подчеркивается патриотическим пафосом, который должен способствовать национальному самоутверждению. Польский народ рассматривается как угнетаемый, страдающий, но возрождающийся несмотря ни на что. Не случайно, для польского романтизма характерна идея мессианизма, где Польша метафорически сравнивается с Иисусом Христом, который, погибнув на кресте, воскресает, и спасает человечество.

В этом контексте крайне важным для понимания о процессе формирования польской идентичности является, так называемый, «сарматский миф». «Сарматизм» — наиболее эмблематичное понятие в польской истории. Он является ключевым элементом для построения стереотипного образа поляка, придает некую специфичность на фоне других европейских государств. Эта концепция получила распространение в XVI веке. Согласно ей поляки и шляхта происходили от древних сарматов (Репина Л.П., 2020: 393-394). В это время власть в государстве перешла к шляхте, экономический подъем и рост благосостояния польского народа обеспечили укрепление установленного социально-политического строя, шестнадцатое столетие стало именоваться «золотым веком». А. Васильев утверждает, что «сарматизм» играл ключевую роль в формировании и поддержании исключительного социального положения шляхты в Польше. Он сформировал важные мифологические 2

П

концепции, связанные с исторической реальностью и сословием шлях- о ты, которые затем стали частью национального самосознания Польши (Васильев А.Г., 2007: 201-203). К XVII веку эта идея сформировала уникальные черты в жизни людей (литература, быт, социально-политический строй и д.р.). Любые попытки реформировать существующий строй приводили к неминуемому сопротивлению шляхты, так как воспринимались как влияние враждебных государств. В политической теории

существующим режим воспринимался идеальным, соответствующим древнеримским образцам. В Европе на тот момент не существовало подобных аналогов, поэтому идея исключительности и особой миссии прочно осела в польском самосознании (Репина Л.П., 2020: 394).

Политика памяти в президентство А. Дуды и правление ПиС

Основное место в исторической политике периода правления президента Анджея Дуды занимает философия, сконцентрированная на самой Польше и особой непростой судьбе ее народа, на этно-националь-ном самосознании поляков. Т.е. идентичность базируется на осознании своей национальной принадлежности, дополнением к которой служит религиозная идентичность — католическая. Государство в контексте такого подхода мыслится как государство-нация (типология Линца) (Linz Y., 2011:308), что исключает наличие других наций, в частности, евреев, а значит не очень вписывается в популярный европейский концепт гражданского общества.

Главный пункт — это «нация», а католицизм поддерживает коллективную самоидентификацию и осознание национально-культурной принадлежности («Polak-katolik») (Strutynski M., 2006: 151). И в Польской народной республике данная концепция оставалось центральной темой как официальной, так и оппозиционной риторики. И хотя социалисты стремились отойти от выраженной религиозной составляющей, именно бинарная концепция «polak-katolik» стала основой для национализма в оппозиционном движении 1970-1980 годов. Поэтому не удивительно, что понятие «нации» играет сегодня главную роль не только в пропаганде консерваторов и последователей партии «Право и Справедливость» (ПиС). Для представителей либеральной платформы, которые позиционируют себя как наследники антикоммунистической оппозиции, оно также задает границы. В отличие от либералов, правые не только отдают приоритет понятию нации, но и ставят его выше справедливости (Ачкасов...2013: 108-109). Идеология партии связывается с концепцией «польскости» (polskosc), которую считают непереводимой на другие языки. «Польскость» охватывает набор характеристик, которые характерны для Польши и поляков, и которые сформировались под влиянием сложных географических и исторических факторов, определяющих раз- о витие этой нации на протяжении многих веков (Loew P.O., 2008: 89-90).

Среди географических факторов, которые влияют на характер < польского народа, можно выделить: во-первых, расположение страны ¡^ на северо-востоке Европы, где условия жизни гораздо более суровые, чем на западе и юге, что способствует формированию мужества, выносливости и моральной цельности; во-вторых, положение на восточном

«фронте» западнохристианского мира, которое делает Польшу вечной периферией Европы, но также возлагает на неё миссию защиты католицизма на западе и продвижения его на восток; в-третьих, «геополитическое проклятие» (Лескинен М.В., 2002: 178) её расположения между немцами и русскими, предопределившее уникальную и драматичную историю этой страны, включающую не только многочисленные войны и экспансии со стороны соседей, но и многократные потери государственности.

Характеризуя современное наполнение политики памяти, нельзя не остановиться на подходах к событиям, непосредственно связанным со Второй мировой войной и первыми послевоенными годами. Катын-ская и Волынская трагедии касаются преимущественно польско-российских либо польско-украинских отношений. Но вот с 2011 года в Польше на государственном уровне отмечают «день памяти проклятых солдат» (Narodowy Dzien Pami^ci «Zolnierzy Wykl^tych»). Они были членами польского подполья в 1940-1950-х годах, основной целью которых была борьба с коммунистами. Учредил этот праздник в 2010 г. один из руководителей партии «Право и справедливость» — Л. Качиньский. Уже после его трагической гибели в авиакатастрофе в России, в том же году, идею подхватили активисты из «Гражданской платформы» (ГП). Примечательно, что при обсуждении в парламенте представители обеих партий проголосовали за принятие закона без поправок. Президент Польши (на тот момент Б. Коморовский) одобрил его в феврале того же года. Тема «проклятых солдат» стала ведущей в политике памяти, в особенности после выборов в 2015 году и прихода к власти партии ПиС. Соответственно ГП вынуждена была уйти в оппозицию, обвиняя при этом членов ПиС в фальсификации истории (Лагно А.Р., 2019: 269-271).

В 2015 г. партия ГП не упоминала эту тему в своих партийных документах (Program Platformy Onywatelsiej... 2015). Г. Схетына отмечал, что раньше политики не занимались историческими нарративами, предпочитая оставлять эту стезю ученым, однако ПиС создала ситуацию при которой история стала частью политической борьбы внутри Польши, а ГП была вынуждена вступить в бой против «пропаганды и фальсификации». Из темы антикоммунистического подполья сделали мифологему, которая одновременно и подпитывает ложное чув- о ство превосходства и очень легко дает ответ на вопрос, что «хорошо», а что «плохо» (Лагно А.Р., 2019: 270-272). <

Выиграв в 2015 г. президентские выборы, Анджей Дуда (ранее состоял в ПиС) сосредоточил усилия на разработке новой исторической концепции Польши. Для этой задачи были привлечены историки и писатели, открывались музеи и выставки. Дуда принял участие в дебатах

с бывшим президентом Коморовским, где высказал мнение об «ошибках» в отношении исторической политики. Он указал на то, что такие формулировки как «польские концентрационные лагеря» несправедливо возлагают часть вины за холокост на Польшу. Последнее замечание в особенности значимо после выхода в свет книги историка польского происхождения Томаша Гросса «Соседи: история уничтожения еврейской общины в Едвабне» (Гросс Я.Т., 2002), повествующей о погроме в июле 1941 года.

Сенат Польши при А. Дуде внес поправки в закон «Об Институте национальной памяти», который был принят в 1998 году. Он регламентирует деятельность Института национальной памяти, занимающегося расследованием нацистских и коммунистических преступлений против граждан Польши, совершенных в период с 8 ноября 1917 по 31 июля 1990 года. В основе работы Музея лежит «Теория двух оккупаций» — сначала нацистской Германией, а потом коммунистами (Bogumil 7., 2012: 241-243).

Согласно замечаниям польского историка Роберта Трабы, в начале XXI века польские историки и политики, которые поддерживали «конституционный патриотизм», не могли предложить альтернативу национально-романтической и героической истории (Траба Р., 2009). У многих историков и политиков доминировала точка зрения, что следует дискуссировать на темы, которые касаются спорных моментов национального прошлого (речь идет, например, о таких событиях как погромы в Едвабне), ведь это нравственный долг каждого человека перед обществом ^Шр К., 2001: 81-83). Были и те, кто придерживался противоположной точки зрения, полагая, что принятие вины за ошибки, допущенные в прошлом, может подорвать польскую идентичность.

Преодоление прошлого и «новая историческая политика»

В польской традиции изучения «культуры памяти» прослеживается несколько тенденций. Практика исследования социальной памяти развивалась от Стефана Чарновского через Нину Ассородобрай, Барбару Шацку, Анджея Шпоциньского и Петра Квятковского к Межведомственной лаборатории социальной памяти Варшавского университета. Другое направление ориентировано преимущественно на биографические о исследования — от Флориана Знанецкого до Антонины Клосковской и «лодзинской школы». Работа по охране культурного наследия, вдох- < новленная трудами Аби Варбурга, была продолжена Анджеем Тома-шевским и исследователями из польско-немецкой рабочей группы искусствоведов и Международного культурного центра в Кракове. Основной категорией в данном случае стало материальное и нематери-

альное наследие. При этом, в 2009 году Европейским парламентом была принята резолюция, согласно которой нацистское и коммунистическое прошлое европейских стран являются общим историческим наследием (European Parliament resolution... 2004). Среди историков организующей категорией исследования было «историческое сознание. Как и в случае с социологией, начало этих исследований можно найти в межвоенный период в исследованиях национального сознания Марсели Гендельсма-на, а позднее Стефана Кеневича и Тадеуша Лепковского.

Барбара Шацка, вдохновленная американскими исследованиями, была единственной, кто в начале 1990-х годов сознательно переопределила предмет своего исследования — с «сознания» на «память». Ни Антонина Клосковска, ни Ежи Шацки, ни Ежи Топольски не определяли себя через «память» или оппозицию к ней. Центральными исследовательскими категориями были: «культура», «традиция», «биография», «время» и «сознание». На это косвенно указала Уршула Аугустыняк в своем предисловии к изданию, посвященному способам запоминания в период раннего модерна (XV-XVIII вв.) Она написала отрывок, который является одним из ключей к пониманию специфического (не)присутствия коллективной памяти в широком научном дискурсе в Польше (Augustynkiak U., 2011: 7). Характеризуя этот труд, она заявила, что крайне важным является исследование различных способов сохранения и культивирования коллективной памяти, которую можно определить, как передаваемые из поколения в поколение мифы, обычаи, верования, образы мышления и нормы поведения, которые коллектив, в свою очередь, считает значимыми для своего настоящего и будущего. Концепции и традиции культурного наследия являются ориентированными на ценности и применяются только к тем элементам социальной памяти, которые считаются достойными продолжения и подражания.

По утверждению Роберта Трабы, в 1990-х годах, когда в Европе начался «поворот к памяти», польские исследования оказались в дрейфующей нише собственных интересов (Traba R., 2011: 3-4). В то время как социологи ссылались на американские исследования, «поворот памяти» во Франции и немецкоязычном пространстве (не только в Германии, но и в Австрии) остался незамеченным. Не только «lieux de mémoire» 2 Норы, культурно-коммуникативная и функционально-накопительная о память Алейды и Яна Ассман или транснациональность памяти, продвигаемая венским кругом ученых, центром которого является Мориц Чаки, но и целая плеяда академических ученых из Нидерландов, Бельгии, Италии, Люксембурга, Швейцарии обращались к коммуникативной значимости процессов «памяти».

В 1990-е годы, по выражению Роберта Трабы, польские исследования «выпали» из общеевропейского пространства. Речь идет не только об отсутствии научных публикаций, но и о «разрыве» в критическом восприятии новых исследовательских тенденций и их творческой интеграции в собственные эмпирические исследования (Traba R., 2011: 4-5). В 2007-2008 гг. в среде польского научного сообщества появилось обвинение в том, что западноевропейские исследовательские тенденции не содержат ничего оригинального и являются просто «изменением языка и введением терминологии, единственным достоинством которой является ознакомление с ней более широкой аудитории» (Sliwinska K., 2020: 111-113). Примером подобной полемики может служить дискуссия между польскими историками Пшемыславома Вишевским и Корнелием Коцалем о присутствии «мест памяти» в исторических исследованиях. По замечанию Р. Трабы, в течение почти десятилетия польским исследованиям не хватало знаний о тенденциях в изучении культуры памяти и их критическом восприятии, что повлекло за собой отсутствие возможности для польских исследователей принять участие в общеевропейском дискурсе (Traba R., 2011: 7-8). Исследования первой половины 1990-х годов были сосредоточены на вопросе о судьбе поляков военного времени на Востоке, составлении мемуаров. К 2010-2011 году польские исследования памяти достигли поворотного момента.

Кажется, что это не результат единовременной трансформации, а результат синергии: ускоренного восприятия новых направлений европейских исследований, презентации польских фундаментальных исследований и создания междисциплинарной платформы для обмена опытом и построения новых проектов, в том числе международных. На это повлияло несколько факторов.

Во-первых, к середине 2000-х годов в Польше в научный оборот входит ряд ключевых работ в области «культуры памяти»: Рикер П. «Память, история забвение»; Ассман Я. «Культурная память. Письмо, память и политическая идентичность в древних цивилизациях»; антология М. Вольски «Коллективная и культурная память»; книга Х. Вельцера; монография «Контексты. Польское народное искусство», полностью посвященная фигуре Абы Варбурга и его наследию; монография Кая Казмерска — это не только работа автора, но и своего рода подведение о итогов, достижений лодзинских исследователей памяти.

Во-вторых, проводятся междисциплинарные конференции, в которых активно участвуют польские исследователи, что усиливает интерес 5

<

к «исторической памяти». Проводятся конгрессы польских социологов с 2007 года, с другой стороны, конгресс историков в 2010 году уделил много места в своих дискуссиях теме памяти. Этот вопрос также при-

сутствовал на 1-м конгрессе Польской ассоциации культурных исследований в 2008 году. Среди конференций достойны упоминания мероприятия, состоявшиеся в период с декабря 2010 по ноябрь 2011 года: «Польша как текст. Польша как зрелище. Дискурсы, нарративы, акты» (декабрь 2010) — междисциплинарная конференция с участием литературоведов, историков и социологов; «Fidelis memoria. От поминовения к историческому источнику» (апрель 2011), тематически международная конференция медиевистов, продолжающая методологическую традицию этой области исторических исследований; следует так же отметить конференцию по исследованию памяти в 2011 году в Европе: «Генеалогия памяти в Центральной и Восточной Европе: теории и методы», собравшую ведущих представителей исследований коллективной памяти из нескольких европейских стран и США.

В середине 2000-х годов интерес к «исторической памяти» в Польше, увеличение исследований и проектов в этой области, сопровождался дебатами и спорами как среди политиков, так и историков. Пришедшие к власти в конце 2005 года правоконсервативные политики из ПиС и ее союзники, вместе с единомышленниками объявили о необходимости проведения в Польше новой исторической политики для укрепления польской национальной идентичности и единства нации (Cichocki M., 2005: 251). Это означало пересмотр отношения к прошлому и целенаправленные действия по восстановлению коллективной памяти, отсылающей к романтическому национализму XIX в. (Ewa O., 2014). Инициаторы новой исторической политики заявили, что поляки не должны ограничиваться пересмотром трагедий и героизма XX в. Януш Куртыка, директор Института национальной памяти (IPN), вообще предложил обратиться к опыту и особой исторической роли Польши с XVI века (Biuletyn Instytutu Pamieci Narodwej... 2006: 16-17).

Наиболее полно эту проблему обозначил Р. Траба в статье «Польские споры об истории XXI в.», опубликованной в журнале Pro et Contra (Траба Р., 2009). «Новая историческая политика», по выражению исследователя, стала новым инструментом для создания и обоснования новой «правильной» версии истории, возникнув еще на рубеже 2004-2005 годов. Ее суть заключалась к возврату к неоконсервативной националь- 2

П

ной идеологии, опиравшейся на ценности характерные для этнического о патриотизма XIX века.

Эти дебаты, помимо прочего, определенно сделали термин «историческая политика»

(Troebst S., 2011: 17-19). Термин закрепился в конце 1990-х — начале 2000-х годов, очевидно, как ответ на социальные и политические вызовы.

Ряд польских исследователей видел в новой «исторической политике» важный элемент внешней политики, выступающей в качестве противоядия исторической политике государств, находящихся в более близком и дальнем соседстве. Так, страна, находящаяся в ослабленном геополитическом положении, может оказаться в ситуации, когда соседнее государство проводит активную историческую политику как внутри страны, так и на международной арене, в результате чего соседи могут быть публично унижены (К^ко, 2015: 63-65). Более того, многие польские исследователи, такие как Казимир Вольски или Дитрих Берау, говорят, что следует перестроить европейский исторический нарратив, чтобы опыт Центральной и Восточной Европы занял в нем «достойное место» (Веугаи D., 2000: 132-133). Для Польши, по их мнению, было бы наиболее эффективно сделать её центральным местом интерпретации Второй мировой войны и европейским хранилищем памяти о её жертвах. Добиться такой позиции для Польши возможно через очень осторожные и продуманные действия и сотрудничество с Германией, которую нельзя рассматривать только как виновницу, но и как партнера, заинтересованного в преодолении тяжелого прошлого ^асЬш" W., 2009: 109-110).

Дискуссия, развернувшаяся в Польше относительно новой исторической политики, напоминала немецкий «Historikerstreit» как по масштабу, так и по накалу эмоций. Однако их сходство было не только формальным. В обоих случаях причиной дебатов стала проблема форматирования идентичности. В обоих случаях имела место попытка пересмотра прошлого в интересах настоящего, в данном случае «консолидации» нации. Инициаторы этих попыток надеялись добиться реставрационного эффекта для национальной идентичности с помощью воображаемой нормализации прошлого и восстановления таких фрагментов, которые, по их мнению, имели позитивный потенциал для коллективной памяти. Большую активность в этом направлении проявляли правоконсервативные политики, однако они встретили сильное сопротивление в либеральных слоях общества. В Польше в конце первого десятилетия 2000-х годов сторонники исторической политики рассматривали ее как искупительную силу, которая может быть использована для восстановления национальной идентичности.

Тема героического страдания польского народа, существование которого в ходе истории постоянно находилось под угрозой и сохране-

ние которого случилось благодаря передаче из поколения в поколение культурных ценностей, основывается на философии гордости. Поляки рассматривают историческую память именно как источник патриотизма и национальной самоидентификации. Как и у других стран, вступивших на путь реформ три десятилетия назад, недостатком польского нарратива эпохи правления А.Дуды является исключение из коммемо-ративного дискурса критического подхода. Четко сформулированная цель исторической политики - сопротивляться всем заявлениям, очерняющим доброе имя Польши. Они объявляются вредными, антипольскими, и поэтому ложными. Особенно это касается тем, затрагивающих образ Польши-жертвы во Второй мировой войне, что распространяется и на дискурс по т.н. еврейскому вопросу.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ / REFERENCES

Ачкасов, В.А. (2013). «Политика памяти» как инструмент конструирования постсоциалистических наций // Журнал социологии и социальной антропологии. № 4(69). С. 106-122. Васильев, А.Г. (2007). Сарматизм: исторический миф и его роль в формировании польской

национальной идентичности // Диалог со временем. № 21. С. 184-215. Гросс, Я.Т. (2002). Соседи: история уничтожения еврейского местечка. М. Лагно, А.Р. (2019). День памяти «пр0клятых солдат»: коммеморативные практики в современной Польше // Центральноевропейские исследования. Т. 2018. № 1(10). С. 269-288. Лескинен, М.В. (2002). Мифы и образы сарматизма. Истоки национальной идеологии Речи

Посполитой. М.: Институт славяноведения РАН. Миллер, А.И. (2012). Историческая политика в Восточной Европе начала XXI в. // Историческая политика в XXI веке. Под ред. А.И. Миллера, М.А. Липман. М. С. 7-32. Миллер, А.И. (2016). Политика памяти в посткоммунистической Европе и ее воздействие

на европейскую культуру памяти // Полития. №1(80). С. 111-121. Репина, Л.П. (2020). Прошлое для настоящего: История-память и нарративы национальной

идентичности: коллективная монография. Под общ. ред. Л.П. Репиной. М.: Аквилон. Траба, Р. (2009). Польские споры об истории в XXI веке // Pro et Contra. № 3-4. Available at:

https://polit.ru/article/2010/02/03/traba/ (accessed 01.04.2023) Ярошенко, В. (2015). Польская тетрадь. Музей Варшавского восстания // Вестник Европы. №42. C. 3-4.

Augustynkiak, U. (2011). Tradycja — metody przekazywania i formy upami^tniania w paristwie

polsko-litewskim, XV-pierwsza polowa XIX wieku. Warszawa: Neriton. Beyrau, D. (2000). Schlachfeld der Diktatoren. Osteuropa im Schatten von Hitler und Stalin. Göttingen.

Biuletyn Instytutu Pami^ci Narodowej // Polska polityka historyczna. 2006. №5(64). S. 16-17. Bogumil, Z. (2012). Pamiece Gulagu. Krakow: Wydawnictwo Universitas. Cichocki, M. (2005). Polityka historyczna. Historycy — politycy — prasa. Warszawa. Czachur, W. (2009). Jak rozmawiac z Niemcami? O trudnosciach dialogu polsko-niemieckiego i

jego europejskim wyzwaniu. Wroclaw. European Parliament resolution of 2 April 2009 on European conscience and totalitarianism. Official journal of the European Union. 27.05.2009. Available at: http://eurlex.europa.eu/ LexUriServ/LexUriServ.do?uri=0J:C:2010:137E:0025:0027:EN:PDF (accessed 24.02.2023).

к

<

и <

Ewa, O. (2014). Post-Communist Poland: Contested Past and Future Identities. NY: Routledge.

^ Janion, M. (2004). Romantyzm i egzystencja. Gdansk.

r\

o Linz, Y., Stepan, A. (2011). Crafting state-nation: India and other multinational democracies.

u Yogendra Yadav Baltimore, Md.

k Loew, P.O. (2008). Helden oder Opfer? Erinnerungskulturen in Polen nach 1989 // Osteuropa. №58(6). S. 85-102.

o

I- Program Platformy Obywatelskiej RP. Mamprawowiedziec.pl. 2015. Available at: https://

£ mamprawowiedziec.pl/file/22970 (accessed 04.09.2023).

^ Saryuz-Wolska, M. (2016). Verordnete Geschichte? Zur Dominanz nationalistischer Narrative in Polen. Zeitgeshichte.online. 19.07.2016. Available at: https://zeitgeschichte-online.de/ themen/verordnete-geschichte-zur-dominanz-nationalistischer-narrative-polen (accessed 04.09.2023).

Strutynski, M. (2006). Polak-katolik jako mit polityczny. In: Studia Religiologica. № 38. S. 147-160.

Sliwinska, K. (2020). "Wyp^dzenie ze Wschodu" w postpami^ciowych tekstach literatury niemieckiej. In: Politeja. №2 (65). S. 111-122.

Sztop, K. (2001). Wspölczesne przemiany pami^ci spolecznej w Polsce jako nowe wyzwanie dla edukacji. In: Kultura i Spoleczenstwo. № 3-4.

Traba, R. (2011). Gdzie jestesmy? Nowe otwarcie w polskich badaniach pami^ci zbiorowej i ich europejski kontekst. Kultura I Spoleczenstwo. In: Przeszlosc i pami^c. №55(4). S. 3-10.

Troebst, S. (2011). Geschichtspolitik: Politikfeld, Analyserahmen, Streitobjekt, in Geschichtspolitik in Europa seit 1989. S. 15-34.

THE POLICY OF MEMORY AND THE FORMATION OF A NEW STATE IDEOLOGY IN POLAND

Pavel Dotsenko Russian State University for the Humanities, Moscow, Russia, e-mail: paveldotsenko1998@mail.ru

Abstract. The article deals with the formation of a new state ideology in Poland. The unique Polish historical narrative, rooted in "Sarmatism", played a special role in the construction of not only "new historical politics" but also national identity. During A. Duda's presidency, the active development of a new historical concept of Poland began. By the mid-2000s, the growing interest in the issues of historical memory was accompanied by disputes not only among politicians but also among historians. There was a complete revision of the past, based on the romantic nationalism of the nineteenth century. A number of Polish historians saw in the new historical policy, above all, an important element of foreign policy, which would make it possible to counteract the historical policies of neighboring states. The debate around the "new historical politics" in Poland resembled in its scale the German "historians' dispute" - in both cases, the c= key issue was the formation of national identity. Poland's return to a neoconservative national " ideology led to the consolidation of society instead of the complete exclusion of the critical approach from the commemorative discourse, which ultimately led to the rejection of any ^ statements "besmirching the good name" of Poland.

к

<

Key words: Cultural memory, historical memory, historical politics, Poland, Sarmatism, memory.