Русская религиозно-философская традиция: от утопизма к тоталитаризму

Р. С. Гранин

РУССКАЯ РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКАЯ ТРАДИЦИЯ: ОТ УТОПИЗМА К ТОТАЛИТАРИЗМУ

Гранин Роман Сергеевич - кандидат философских наук, старший научный сотрудник ИНИОН РАН.

Актуальность эсхатологической проблематики

для русского религиозно-философского самосознания

Русскому самосознанию свойственно утопическое и мессианское мироощущение. Так, по В.В. Зеньковскому, над русской мыслью витает дух утопизма, что является свидетельством как обращенности ее к последним целям истории, так и свидетельством неумения связать эти цели с исторической реальностью [15, с. 150].

Г.В. Флоровский писал об утопичности и «мечтательности» обстановки, которую следует учитывать для понимания русской философии1.

Современный исследователь В.П. Шестаков замечает, что русской утопии свойственен критический оттенок, ироническое отношение к оптимистическому прогнозу. Не случайно, отмечает он, антиутопический жанр появляется именно в России [31, с. 5]. Утопичность может оставаться лишь «мечтательностью», но она таит в себе враждебность свободе, антииндивидуализм, тоталитаризм. Опасность идеологических форм мессианства и политической утопии требует самого пристального изучения и понимания его оснований (эсхатологического самосознания).

Русские философы проявляли особый интерес к философии истории, в которой эсхатологическая проблематика занимает центральное положение. Подтверждением тому, например, является философия всеединства и софио-логия В.С. Соловьёва, где эсхатологические мотивы, относящиеся к общей

1. Г.В. Флоровский говорит это прежде всего по отношению к Н.Ф. Федорову, но не только: «Понять его всего легче в перспективе его эпохи, в мечтательной и утопической обстановке 70-х годов» [29, с. 408—409].

истории, взаимосвязаны как с бытием всего человечества, так и с судьбами отдельных людей. Поскольку, писал философ, цель жизни каждого человека «неразрывно связана с жизненной целью всех остальных, то личный вопрос превращается в вопрос общий: спрашивается - какая цель человеческого существования вообще, для чего, на какой конец существует человечество?» [23, с. 140].

В истории все не удается и вместе с тем история имеет смысл. Этот смысл лежит за ее пределами, что предполагает ее конец. Поэтому настоящая философия истории должна быть эсхатологической философией истории.

Осознание ключевой истины мир «трагически несовершенен», писал в 2000 г. И.Г. Яковенко в статье «Эсхатологическая компонента российской ментальности», было огромным потрясением, запустившим движение историософской и религиозной мысли. Эсхатология питается чувством «прехо-дящести» бытия и вырастает из идеи возвращения в вечное. Человеческая природа требует надежды и перспективы, хотя бы самой отдаленной.

Эсхатологизм оформляет «бегство... от нестерпимо сложной жизни в цивилизации, надежду на то, что однажды испытание историей завершится, и человек вернется в Рай бытия вне истории» [26, с. 91].

Преломленная религиозно, историософия превращается в историодицею -оправдание истории в перспективе апокалиптики (последних времен земной истории, освященных божественным вмешательством). По замечанию С.Н. Булгакова, апокалиптической в прямом и точном смысле является вся человеческая история2.

Византийско-русские апокрифы

как источник первых эсхатологических представлений

в Древней Руси

После крещения Древняя Русь вместе с православием заимствует от Византии и христианскую эсхатологическую традицию через переводную литературу, в основном с греческого, реже с латинского, иногда с древнееврейского языков. Русь знакомится с библейскими текстами, патристикой, богословием, агиографией первых веков христианства, со всемирными хрониками. Уже через полвека на Руси создаются свои собственные летописи, ораторская проза («Слово о Законе и Благодати» киевского митрополита Илариона), свои первые жития - князей-мучеников Бориса и Глеба [1, с. 6]. Происходит знакомство с эсхатологическими текстами Ветхого Завета (книги

2. Философ пишет, что слово «апокалиптический» обычно употребляется в смысле «эсхатологический», но на самом деле такая равнозначность им не свойственна [8, с. 210]; апокалиптика исторична, эсхатология сверхисторична.

пророков Исаии, Иезекииля, Даниила и др.) и Нового Завета (Евангелие, Деяния и Послания апостолов, Откровение Иоанна Богослова). А также с их толкованиями (часто носящими апокрифический характер).

Особой популярностью в Древней Руси пользовался жанр индивидуальной эсхатологии. Сказания о посмертной судьбе человеческой души получили широкое распространение по всей Руси с Х1-Х11 вв.

Помимо индивидуальной эсхатологии, в Древней Руси развивалась общая эсхатология, связанная с апокалиптическими идеями избранности Руси в «последние времена». Русь, только что принявшая христианство, последней пришла к служению Богу, но представления о том, что «будут последние первыми, а первые последними» (Мф. 20, 16), составили основной пафос «Слова о Законе и Благодати» (не позднее середины XI в.). Эсхатологические мотивы отмечены в Повести временных лет (XI в.). Вероятно сам ее заголовок, появившийся примерно в начале XII в., несет на себе следы ожидания близящегося конца света. Ряд специалистов отмечает устойчивость фразеологического оборота «временные лета», сравнимого с цитатой из Деяний апостолов (Деян. 1:7) в Толковой Палее: «Несть вам разумети временных лет [сроков. - Г. Р.], яже отець Своею властию положи» [12, с. 101-110]. Более отчетливо представление об избранности Руси в «последние времена» выражено в Новгородской Первой летописи младшего извода, автор которого сообщает «...како избра Бог страну нашу на последнее время» [20, с. 103]. Тексты показывают наличие устойчивых представлений о «последних временах», в которых, вероятно, живут православные люди. Такие представления о непосредственном соприкосновении с концом мира мобилизуют религиозные чувства, делая новую веру предельно напряженной.

Ниже приведем - и это своего рода отступление - примечательные факты и обстоятельства, многое объясняющее в русском богословии. Основы эсхатологии в России в ее современном виде были заложены во второй половине XIX - начале XX в. в процессе полномасштабного перевода Библии на русский язык [Синодальный перевод Библии (1876)]. Данный перевод (18161826; 1858-1876) осуществлялся в рамках созданного для этой цели «Российского библейского общества» (1813). Полный вариант перевода Библии существовал на церковно-славянском языке [Острожская Библия (Острог, 1581), первая русская печатная Библия]. Авторизованным для богослужения в Русской православной церкви до настоящего времени (с некоторыми исправлениями) является текст Елизаветинской Библии (СПб., 1751)3.

3. Как пишет Б.А. Тихомиров: «Славянская Библия была большой редкостью, почти недоступной для частных лиц и духовенства, слишком дорогой и для семинарской библиотеки даже после издания ее в 1751 г. Неудивительно, что изучения Свящ. Писания вовсе не было не только в семинариях, но даже и в академиях. Между духо-

Апокалиптика и утопизм в культуре русского

религиозно-философского ренессанса

На рубеже XIX-XX вв. интерес к эсхатологической проблематике выходит за рамки теологии и получает широкое отражение в философии и в художественной литературе4. Даже те русские мыслители, которые не занимались эсхатологией специально, в ряде своих метафизических построений касались ее проблематики. Так, например, П.А. Флоренский говорил о «трещинах бытия», вероятно свидетельствующих о близости Конца [27, с. 127].

Ощущение расколотости мира, чувство близости к последней черте свойственно многим мыслителям Серебряного века.

Например, С.Л. Франку [30, с. 433]. В.В. Зеньковскому, писавшему (со ссылкой на Франка): «Мир как целое предстоит перед нами в некоем уже поврежденном состоянии - и жизнь природы свидетельствует о "трещине" в бытии (что богословие связывает с первородным грехом) с такой силой, что только зачарованностью реальным бытием можно объяснить ошибочную мысль, будто в природе все "естественно"» [16, с. 119].

Г.В. Флоровский полагал, что «только в опыте веры, в религиозном опыте раскрывается метафизическая расколотость бытия, бездна отпадения» [28, с. 220].

С.Н. Булгаков считал: «Не цельность, а разорванность, постоянное движение во времени составляют наш удел» [7, с. 387].

Чувство «конца века» (фр. Fin de siecle) свойственно всей европейской культуре рубежа XIX-XX столетий. Оно сопровождается «метаниями между ожиданием перемен, эйфорией в ожидании будущего, страхом перед этим будущим, эфемерностью бытия, чувством приближающегося конца света, пресыщением жизнью, очарованием смертью, беззаботностью, фривольностью и декадансом»5. Все это присуще Серебряному веку.

Русскому религиозно-философскому самосознанию вообще свойственно апокалиптическое восприятие бытия и истории, что может быть связано

венством о чтении Свящ. Писания и речи не было. <... > С 1751 по 1814 г. было осуществлено 22 издания Елизаветинской Библии. Тем не менее неутешительное на этот счет свидетельство 1818 г. <... > По существу, можно говорить, что библейский текст в его полноте Ветхого и Нового Заветов оставался на периферии религиозной жизни вплоть до XIX столетия. От него оказались дистанцированными и клир, и общество» [25].

4. По словам Н. Бердяева, предельность эсхатологических тем раскрывалась в большей степени у великих русских писателей, нежели у профессиональных философов [2, с. 407].

5. См.: Статья электронного словаря Wikipedia. URL: http://ru.wikipedia.org/wiki/ Findesiecle

с утопическим и мессианским мировоззрением. Декаданс и апокалиптика Серебряного века пришли на смену «мечтательной» и «утопической» (по выражению Г.В. Флоровского) эпохе в России второй половины XIX в. [29, с. 408409]. Эсхатология и апокалиптика, утопия и антиутопия, декаданс и мессианская экзальтация выступают чертами «духа времени», проявляющегося в духовном кризисе и духовном поиске новых горизонтов и перспектив эпохи. Под знаком апокалиптики проходит деятельность «нового религиозного сознания» и его идейного лидера Д.С. Мережковского6. Современное человечество он называет людьми Конца, а эсхатологию - душой России, Религией Конца [19, с. 22].

Уже в эмиграции русские мыслители ретроспективно назвали эпоху Серебряного века «ренессансом». Впервые этот термин использует евразиец Петр Сувчинский в статье «Два Ренессанса. 1890-1900-е и 1920-е годы», вышедшей в первом номере «Верст» (1926) [24, с. 136-142]. Николай Бердяев, которому традиционно приписывают авторство данного понятия, использует его в статье «Русская религиозная мысль и революция», вышедшей позже в третьем номере того же сборника «Версты» (1928) [3, с. 40-62]. Но именно эта и последующие работы Бердяева способствовали популяризации данного понятия7.

Период подъема русской философско-художественной мысли 18901900-х годов, - представленный В.С. Соловьёвым, Д.С. Мережковским, З.Н. Гиппиус, В.В. Розановым, А.А. Блоком, А. Белым, А.Н. Бенуа, «Миром искусства», «символизмом» и др., - Сувчинский связал с бурными процессами общественно-политической жизни и общим духовным кризисом, охватившим все социальные слои общества. Он обращает внимание на проблему установления некой закономерности, при которой кризисы и катастрофы неизменно совпадают с начальными сроками ренессансных процессов, «срывая их эволюционную планомерность, размыкая непосредственную преемственность и, тем самым, двигая жизнь поступательными толчками и жестокими перебоями» [18, с. 91]. При этом главным для него выступает культурная и социально-политическая роль интеллигенции в данных процессах. Интеллигенция, исцеленная от нигилизма 60-80-х годов XIX в. (после реформ

6. Как отмечает В.Н. Жуков: «Центральным идейным компонентом, психологическим стержнем и нервом концепции Третьего Завета является эсхатологизм Мережковского, его философия Конца» [14, c. 681].

7. Бердяев развивает проблему «ренессанса» и в более поздних работах: «Русский духовный ренессанс начала XX в.» и журнал «Путь» (К десятилетию «Пути») (1935); «Истоки и смысл русского коммунизма» (1937); «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX и начала XX века» (1946); «Самопознание. Опыт философской автобиографии» (1949).

1861 г.), начинает ощущать политическое неблагополучие, переключаясь на политические игрища, что приводит ее к утрате пассионарности и угасанию воли.

Говоря о ренессансе духовной культуры, достигшей в начале XX в. предельной утонченности, Н. Бердяев считает: «Это было все-таки движение культурной элиты, оторванной не только от процессов, происходивших в народной массе, но и от процессов, происходивших в широких кругах интеллигенции» [4, с. 3]. Ренессанс сопровождался декадансом, духовный поиск -духовным кризисом. Его причиной Бердяев называет разложение интеллигентского миросозерцания, ориентированного социально; разрыв с русским просветительством и позитивизмом, переход с внешнего на внутреннее, обращение к «потустороннему». Причем, наряду с серьезными исканиями, сопровождающимися глубоким душевным кризисом, была и мода на мистику, оккультизм, эстетизм, мода на пренебрежительное отношение к этике8.

Гибель своей эпохи в Революции большинство русских мыслителей переживало как религиозное событие, связанное с крушением целого мировоззрения, по своей сути идеалистичного, оторванного от почвы, утопичного. Бывают эпохи предельного истончения эмпирии, писал Г. Флоровский, когда каждому становится видна глубочайшая метафизическая борьба. Но она свидетельствует не о последних временах, а о разложении утопического духа конкретной исторической эпохи, о крушении очередной системы жизни и ее духовного склада. Утопизм - это неизбывный соблазн человеческой мысли, ее отрицательный полюс. Не случайно о него споткнулась и средневековая католическая мысль, и обмирщенная философия Нового времени, и эпоха Просвещения, и эпоха «исторической реакции», и богоборческий социализм.

Утопическое мировоззрение представляет собой сложное многоуровневое образование. Его поверхностным слоем является общественный утопизм, в рамках которого существует вера в имманентное истории достижение социального идеала. Веру в возможность достижения идеала как части истории Флоровский называет «этическим натурализмом», в рамках которого происходит приравнивание ценности и факта. «Этический натуралист» верит в устранение во времени противоположности «должного» и «действительного», лежащих в одной плоскости бытия. При этом хронология выступает оценочным мерилом: то лучше, что впереди. Хронологическая последовательность отождествляется с оценочной иерархией. Так, за социальным

8. Как замечает А.А. Ермичев, понимание ренессанса Бердяевым и действительный культурный подъем начала ХХ в. не совпадают, философ «обращает внимание на психологию весьма узкого круга лиц — создателей "ренессанса " в его понимании и на образуемое ими общественное религиозно-философское и религиозно-литературное движение» [13, с. 10].

утопизмом следует обосновывающая его утопическая философия истории -вера в прогресс, согласно которой развитие может актуально достигнуть абсолютного значения - совершенства. При этом конец прогресса будет концом истории, ознаменовывающим собой начало утопии («утопист должен утверждать, что "история" длиннее "прогресса"» [28, с. 208]). Идеал становится фактом достижимого будущего. Причем, утопические идеалы не историчны, так как отталкиваются не от конкретного социокультурного опыта, а имеют отвлеченно логический характер, оперируя различного рода теоретическими конструкциями (такими, например, как «класс»)9.

Этический натурализм не преодолевается даже тогда, когда идеал выносится за пределы истории, ибо он все равно сохраняет свой смысл образца, хотя и неосуществимого, но непрерывно «нарастающе-осуществляемого». Такую ситуацию Г. Флоровский называет «потенциальным хилиазмом», так как в ней происходит абсолютизация не только одной заветной эпохи, но происходит сакрализация всего исторического процесса, причем не только в силу его телеологичности, но и в силу относительного совершенства каждого этапа, находящегося на своем необходимом для достижения идеала месте. Неправда этического натурализма заключается в том, что идеальная действительность («действительность идеала») отождествляется и соподчиняется с актуально существующей действительностью в одной и той же плоскости эмпирического бытия. Утопический идеал не преобразует действительность. В «утопических грезах» идеальная жизнь прорисовывается объектно и вещно, как новый порядок или строй, который представляется вершиной из всех разновидностей строев, откуда возникает вера в самодостаточный характер социальных форм, вера в учреждения, в институционализм, в рационализи-руемость общественной жизни. Так появляется тоталитаристский пафос насильственного дарования счастья: «Исповедник прогресса чувствует в себе вселенскую, сверхличную непогрешимую силу. И исторически мы наблюдаем неизменное сочетание учения о "насилии благодати" с напряженностью утопических ожиданий» [28, с. 211]. Личность при этом игнорируется. Достигнутый социальный строй оказывается над этической сферой, приобретая «нравственно-метафизический суверенитет». В грезах о «мессианском пире» забываются личные и чужие муки и страдания. Появляется чувство «космической одержимости», ощущение вовлеченности и включенности во вселен-

9. В связи с отмеченным логизмом утопии приведем высказывание С.Н. Булгакова о логической природе апокалипсисов и социологии: «... известная псевдонимность апокалипсисов, символика цифр и зверей и обычная манера изображать прошедшее и настоящее в будущем времени, как предсказание о них, . характеризуют логическую природу апокалиптики, приближая ее в этом к современной "социологии " с ее абстрактными схемами» [7, с. 381].

ский строй, которое определяет утопическую самооценку и оценку мира. «Утопический человек», включенный в мировую стихию, лишается собственной воли, он живет в тенетах «мировой воли». Мир понимается как телеологическое единство, органическое всеединство, в его рамках происходит натурализация человека, который понимается как родовой человек (человечество) - индивид высшего, космического порядка. История становится историей всего мира, а не биографией индивида.

Если Г. Флоровский подводит под утопизм метафизические предпосылки, то Н. Бердяев исследует данный вопрос с позиций экзистенциализма. Согласно философу, основными чертами утопии выступают ее целостность, тоталитарность, безличность: «Человек живет в раздробленном мире и мечтает о мире целостном. Целостность есть главный признак утопии. .Утопия всегда тоталитарна, и тоталитаризм всегда утопичен в условиях нашего мира. ...В сущности, утопия всегда враждебна свободе» [6, с. 667]10.

Согласно Бердяеву, в утопии преодолевается раздробленность мира за счет того, что иррациональные, стихийные силы принимают форму крайней рациональности. Это рациональность предельной объективированности и тотального безличия. По этой причине в условиях нашего мира утопия тоталитарна и безлична, а тоталитаризм всегда утопичен. Утопия враждебна свободе, а значит, человеку. В этом смысле антиутопия гуманнее утопии, так как в ней присутствует горизонт свободы: динамика борьбы личности за свою свободу, против безличия коллективной морали, пуританских авторитетов и ценностей.

Утопические представления связаны с мессианскими ожиданиями, а также с теорией прогресса. Осознавая свою богоизбранность и ожидая в будущем исключительного для себя положения, «народ-богоносец» смиряется с неудовлетворенностью своей исторической судьбой в настоящем, перенося все чаяния в будущее. Однако уровень душевного напряжения не может длиться долго: «При поражении мессианизма победного на первый план выступает мессианизм страдальческий» [2, с. 526]. В этом случае силы черпаются уже не из экзальтированно-возбужденной радости ожидания конца времен, а из упоения своей богооставленностью.

Религиозно-психологическая структура мессианизма устойчива в разных культурно-исторических и политических формах. Экзальтированность

10. То же у С.Н. Булгакова: «... именно относительно последних целей, последних мотивов своей деятельности, коренящихся в самых глубоких и коренных свойствах души, человек чувствует себя наименее свободным» [9, с. 45]; а также: «Мы имеем потребность цельности, нося в себе образ абсолютного, но, оставаясь в оковах временности, вмещаем эту абсолютность, эту цельную жизнь только по частям» [7, с. 387].

скорейшим приходом мессии есть тот же духовный подъем, что и в религиозных войнах, революциях, коммунизме, сектантстве и прочем. В секуляризованном мире мессианские и хилиастические чувства сублимируются, получая рациональное выражение в позитивистской теории прогресса11. Выступая, казалось бы, против традиционных религий, данная теория является антирелигиозной, но она сама превратилась в своего рода религию XIX в. Учение о прогрессе, в отличие от теории эволюции, является верой. В нем заложена бессознательная вера в то, что в будущем будут разрешены все задачи всемирной истории человечества. В эту эпоху будет жить поколение избранных, а все предшествующее человечество является лишь орудием достижения «золотого века». Теория прогресса неудовлетворительна не только с моральной точки зрения, но и с метафизической. Основной проблемой метафизики истории Бердяев называет проблему времени: разорванности прошлого, настоящего и будущего. Только преодолев эту разорванность, можно преодолеть порочную природу времени и выйти в вечность. Родственная концепции прогресса утопия земного рая также не состоятельна, так как предполагает имманентное истории осуществление. Она всецело остается в трех измерениях земной истории, не переходя в историю небесную. Концепция прогресса неверна еще и тем, считает Н. Бердяев, что в мире идет нарастание не только положительных христианских сил, но и отрицательных антихристианских. Апокалиптическое грядущее двойственно: нарастают как доброе, так и злое начала. Антихрист - это не явление старого зла, унаследованного от первоначальной стадии человеческой истории (которое должно изживаться со временем), а нового зла грядущего века [5, с. 159]. Вот так мечтательный утопизм XIX столетия, пройдя через эсхатологические ожидания, сменился в России тоталитарной утопией XX в.

Литература

1. Апокрифы Древней Руси / Сост., предисловие М.В. Рождественская. - СПб., 2002. -239 с.

2. Бердяев Н.А. Опыт эсхатологической метафизики: Творчество и объективация // Дух и реальность. - М.; Харьков, 2006. - С. 381-564.

3. Бердяев Н.А. Русская религиозная мысль и революция // Версты. № 3. - Париж, 1928. - С. 40-62.

4. Бердяев Н.А. Русский духовный ренессанс начала XX века и журнал «Путь» (К десятилетию «Пути») // Путь. № 49. - Париж, 1935. - С. 3-22.

5. Бердяев Н.А. Смысл истории; Новое средневековье. - М., 2002. - 448 с.

11. Эсхатологический характер прогресса также отмечает С.Н. Булгаков: «Позитивная теория прогресса является своего рода эсхатологией, призванной воодушевить борцов и поддержать религиозную веру в конечное торжество добра» [10, с. 80].

6. Бердяев Н. А. Царство Духа и царство Кесаря // Дух и реальность. - М.; Харьков, 2006. - С. 567-671.

7. Булгаков С.Н. Апокалиптика и социализм (Религиозно-философские параллели) // Сочинения в двух томах. Т. 2. - М., 1993. - С. 368^34.

8. Булгаков С.Н. Апокалипсис Иоанна. - Париж, 1948. - 353 с.

9. Булгаков С.Н. Основные проблемы теории прогресса // Сочинения в двух томах. Т. 2. -М., 1993. - С. 46-94.

10. Данилевский И.Н. Замысел и название Повести временных лет // Отечественная история. - М., 1994. - № 5. - С. 101-110.

11. Ермичев А. А. «Суждения Н.А. Бердяева о "русском культурном ренессансе" и настоящее значение этого термина» // Studia culturae. Вып. 2. - СПб., 2002. - С. 9-24.

12. Жуков В.Н. Третий Завет Дмитрия Мережковского // Мережковский Д. С. Иисус Неизвестный. - М., 1996. - С. 676-683.

13. Зеньковский В.В. История русской философии: В 2 т. в 4-х книгах. Том II, кн. 1. - Л., 1991. - 280 с.

14. Зеньковский В.В. Основы христианской философии // Христианская философия. - М., 2010. - С. 12-147.

15. Колобова Ю.И. Личность и творческая деятельность П.П. Сувчинского в культуре XX века: дис. ...канд. культурологических наук: 24.00.01. - Киров, 2006. - 155 с.

16. Мережковский Д. С. Атлантида - Европа: Тайна Запада. - М., 1992. - 416 с.

17. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. и с предисл. А.Н. Насонова. - М.; Л., 1950. - 642 с.

18. Соловьёв В. С. Философские начала цельного знания // Сочинения в двух томах. Т. 2. -М., 1988. - С. 139-288.

19. Сувчинский П.П. Два Ренессанса 1890-1900-е и 1920-е годы // Версты. Выпуск 1. -Париж, 1926. - С. 136-142.

20. Тихомиров Б.А. Славянская Библия: Основные издания и место в духовной жизни [Электронный ресурс]. URL: http://www.portal-slovo.ru/theology/37752.php

21. Флоренский П.А. Столп и утверждение истины: Опыт православной теодицеи в двенадцати письмах // Соч.: В 2 т. (3-х частях) Т. I. (в 2-х частях). - М., 1990.

22. Флоровский Г.В. Метафизические предпосылки утопизма // Вера и культура. Избранные труды по богословию и философии. - СПб., 2002. - С. 197-228.

23. Флоровский Г.В. Пути русского богословия. - М., 2009. - 848 с.

24. Франк С. Л. Непостижимое (Онтологическое введение в философию религии) // Франк С.Л. Сочинения. - М., 1990. - С. 183-603.

25. Шестаков В.П. Эсхатология и утопия: Очерки русской философии и культуры. - М.: ЛКИ, 2007. - 208 с.

26. Яковенко И.Г. Эсхатологическая компонента российской ментальности (связи, обусловленности, логика актуализации) // Общественные науки и современность. - М., 2000. -№ 3. - С. 87-95.