Роль метафоры в трактатах Блаженного Августина на Воскрешение Лазаря

Надежкин Алексей Михайлович

кандидат филологических наук, независимый исследователь, Москва, Российская Федерация

E-mail: aleksej1001@gmail.com

Роль метафоры в трактатах Блаженного Августина на Воскрешение Лазаря

Данная статья посвящена роли метафоры в толковании Блаженным Августином легенды о воскрешении Лазаря. Автор статьи отмечает, что глубоко аллегорический подход к восприятию сюжета Блаженным Августином влияет на его экзегезу. В рамках подготовки автором статьи перевода трактатов Августина можно отметить основное отличие западного восприятия XI главы Евангелия от Иоанна от толкования этой главы у восточных отцов Церкви. Автор статьи приходит к выводу, что центральной темой для западных богословов в легенде о воскрешении Лазаря становится метафора покаяния, которую отметил еще Ириней Лионский. Лазарь в этом случае становится метафорой человека, который покаялся в тяжелых грехах, а его смерть — аллегорией духовного умирания. В то же время у восточных отцов Церкви воскрешение Лазаря скорее не печальный сюжет, концентрирующий внимание читателя на образе греха, а эпизод Священной Истории, в котором проповедуется радость будущего всеобщего воскрешения мертвых.

Ключевые слова: патристика, Блаженный Августин, Евангелие от Иоанна, богословие, воскрешение Лазаря, восточные отцы.

Для цитирования: Надежкин А.М. Роль метафоры в трактатах Блаженного Августина на Воскрешение Лазаря // Теология: теория и практика. 2024. Т. 3. № 1. С. 157-172. DOI: 10.24412/2949-3951-2024-0080

Alexej M. Nadezhkin

Candidate of Philology, Independent Researcher, Moscow, Russian Federation

E-mail: aleksej1001@gmail.com

The role of metaphor in St. Augustine's treatises on the Raising of Lazarus

This article is devoted to the role of metaphor in St. Augustine's interpretation of the legend of the resurrection of Lazarus. The author of the article notes that the deeply allegorical approach to the perception of the plot by St. Augustine influences his exegesis. As part of the author's preparation of the article for translating Augustine's treatises, one can note the main difference between the Western perception of the eleventh chapter of the Gospel of John and the interpretation of this chapter by the Eastern Fathers of the Church. The author of the article concludes that the central theme for Western theologians in the legend of the resurrection of Lazarus is the metaphor of repentance, which was noted by Irenaeus of Smirna. Lazarus in this case becomes a metaphor for a person who repented of serious sins, and his death becomes an allegory of spiritual dying. At the same time, among the Eastern Fathers of the Church, the resurrection of Lazarus is rather not a sad plot, concentrating the reader's attention on the image of sin, but an episode of Sacred History, in which the joy of the future general resurrection of the dead is preached.

Keywords: patrology, St. Augustine, Gospel, theology, East Father, Resurrection of Lazarus.

For citation: Nadezhkin A.M. The role of metaphor in St. Augustine's treatises on the Raising of Lazarus. Theology: Theory and Practice, 2024, vol. 3, no. 1, pp. 157-172. DOI: 10.24412/2949-3951-2024-0080

Значение метафоры в языке Священного Писания трудно переоценить. Для христианской литературы всегда было характерно использование притчевого языка,

который начал свое развитие еще со времен древнееврейской литературы премудрости. Наличие в Писании текстов высокой степени метафоричности обусловило необходимость для Церкви в верном толковании сложного языка Библии и метафорических образов этого произведения. Одно из таких произведений, поясняющих трудности библейского текста, — «Комментарии на Евангелие от Иоанна» Блаженного Августина. В своем толковании на Евангелие от Иоанна блж. Августин составил два трактата, в которых упоминается имя Лазаря: «Трактат на воскрешение Лазаря» и «Трактат на вечерю в доме Симона Прокаженного». В своем «Комментарии...» Августин отмечает великое значение чуда о Лазаре, называя его «главным в нашей проповеди». Эта идея отмечается почти у всех отцов. Новаторство Августина можно увидеть почти сразу, так как если в трудах других отцов Церкви больше внимания уделяется восстановлению Лазаря, то Августин замечает, что воскрешение Лазаря — повод «скорее радоваться, чем удивляться», потому что сотворение человека большее чудо, чем восстановление: «Человек был воскрешен Тем, Кто сотворил человека, ибо Он — единственный Отец, благодаря Которому все было создано. И если все было сотворено Им, то что удивительного в том, что одного человека Он восставил из мертвых, когда такое множество людей ежедневно Его властью приходят в мир? Сотворить людей — более великое деяние, чем воскресить из мертвых».

Блж. Августин следует традиции, говоря, что воскрешение Лазаря — свидетельство верующим о грядущем воскресении мертвых, потому что «этого достаточно для того, чтобы знать, что если Ему будет угодно, то Он может восставить всех мертвых».

Ранние отцы Церкви использовали этот сюжет для борьбы с ересями. Аврелий Августин в своей проповеди уделяет гораздо большее внимание моральному значению чуда, потому что арианская и докетская ереси в его время ослабевают, а проблема борьбы христианина со своими грехами актуальна всегда. По этому поводу Августин говорит, что самое страшное для верующего человека — умереть в своих грехах, а люди обычно боятся телесной смерти, и идут на всевозможные ухищрения, чтобы только отсрочить ее, и готовы пожертвовать всем состоянием, чтобы остаться в живых, хотя человеку нельзя совсем избежать смерти, а вечного осуждения совсем не боятся: «Все люди боятся телесной смерти, и лишь некоторые — духовной. Человек, обреченный умереть, прилагает огромные усилия, чтобы как можно дольше продлить жизнь. А человек, которому суждено иметь жизнь вечную, не делает ничего, чтобы перестать грешить».

В этой связи весь сюжет XI главы Евангелия от Иоанна становится метафорой покаяния. Августин сосредотачивает внимание читателя на щедрости Бога, который просит лишь части, а взамен дает жизнь «с избытком». Затем блж. Августин дает самобытное, не встречавшееся ранее (по крайней мере полностью) толкование на смысл трех воскрешений, которые совершил Господь во время Своего земного служения. Богослов пишет, что «мы можем понять, что три человека, которых Он воскресил в телах

их, образно означают, что воскресение душ осуществляется по вере». Далее Августин дает толкование на воскрешение троих умерших: дочери начальника синагоги, тело которой еще лежало в доме (Мк. 5, 41-42), сына вдовы у городских ворот (Лк. 7, 14-15) и Лазаря, когда он уже четвертый день как был в могиле. Три воскрешенных для Августина — метафора человеческого рода. Эта мысль не нова: она встречается и у Иринея Лионского, и у Ефрема Сирина. Снятие с Лазаря смертных пелен еще со времен Иринея Лионского воспринималось как аллегория освобождения рода человеческого от грехов. Но в своем толковании Августин идет дальше — он утверждает, что есть разные степени пораженности человека грехом: мысленное согласие с нечестием, совершение зла и превращение греха в привычку.

Тонкий психолог Аврелий Августин так описывает состояние мысленного согласия с грехом: «И вы чувствуете, как зло очаровывает вас, вы внутренне с ним соглашаетесь и так согрешаете. Когда вы соглашаетесь со злом, то это ваше согласие и убивает вас». Автор трактата говорит, что это «смерть внутренняя, потому что злые мысли еще не воплотились в действии. Господь прообразовал, что Он может воскресить такую душу к жизни, когда воскресил девочку, которая еще не была похоронена, а лежала мертвой в доме и образно была подобна греху, который еще скрыт».

Человек, который творит зло, для Августина уже мертв и подобен юноше, которого несли на кладбище. Тем не менее Христос, воскресивший юношу и вернувший его матери, этим чудом провозвещает то, что Он и таких людей воскрешает к жизни: «Если ты согрешил, то покайся, и Господь восстановит и тебя и вернет тебя твоей Матери-Церкви».

Самый страшный пример духовного умирания — Лазарь. В нем Августин видит аллегорию на человека, до глубины пораженного грехом, который стал для такого человека привычным, превратившись в губящую его все больше и больше страсть. Августин пишет, что «если человек согрешит, но тотчас обратится к исправлению, то быстро будет восставлен к жизни, потому что он еще не погряз в своих греховных привычках и, подобно мертвому, не положен в гробницу и не завален могильным камнем». Человек, привыкший к греху и оттого уже не чувствующий его, подобен похороненному, и его дурная слава подобна смраду. «Но все же, — пишет Августин, — нет невыполнимой задачи для могущества Божьего, чтобы и такого человека восставить к жизни, потому что каждый день мы видим примеры того, как люди отказываются от самых дурных страстей и принимают лучший образ жизни, чем те, кто их обвиняют».

Августин предостерегает от резкого осуждения грешника, тем более кающегося, потому что Христос нам дает пример того, как Он допустил на вечерю Симона прокаженного Марию, сестру Лазаря, которая раскаялась во многих грехах и которую много помиловал Господь. И потому святитель грешника сравнивает с кающейся Марией, которая была той, кто помазала ноги Господа мировым маслом, отерла их волосами и омыла слезами, и потому призывает не презирать грешников. Более того, исправление жизни Марии Августин считает более великим чудом, чем воскрешение Лазаря, потому что Лазарь воскрес телесно, а Мария — духовно.

Притом экзегезу св. Августина нельзя здесь назвать однозначно точной, потому что в другом месте святитель говорит, что и Лазарь освобождается от своих грехов. О том же пишут и другие отцы Церкви. Скорее всего, противопоставление телесного воскресения Лазаря и духовного воскресения Марии отражает ту систему мыслей, которую приобрел Августин до крещения, будучи неоплатоником, с которой потом боролся и говорил, что ему трудно избавиться от пренебрежения телесностью. В связи с этим мнением Августина нужно вспомнить, что в позднейшей иконографии воскрешения Лазаря он изображается уже как святой, с нимбом на голове, хотя только вышел из гроба и был завернут в пелены (вспомним их аллегорическое значение). Августин призывает людей не отчаиваться в своих грехах, но, помня о милости Божьей, не воспринимать ее как разрешение на грех и не развращаться, а наоборот, нежелание отчаиваться в грехах должно помочь привести к Тому, в Ком одном полагать свою надежду.

Блаженный Августин понимает, что его понимание образа Лазаря как аллегории грешника для некоторых будет выглядеть странной, потому что в Писании сказано, что «Иисус любил Марфу и сестру ее, и Лазаря». В ответ Августин возражает, приводя в пример строку Евангелия: «Я пришел призвать не праведников, а грешников» (Мф. 9, 13), и делает важный вывод: «И, если бы Бог не любил бы грешников, Он не сошел бы с небес на землю».

Думается, что если и согласиться с трактовкой Августина, то нужно различать личную праведность Лазаря и образ, который он символизировал.

Святитель разъясняет метафору сна в общехристианском понимании: «Он говорит, что «болезнь не к смерти», потому что собирался воскресить Лазаря, но скорее это было ради того, чтобы люди увидели чудо и поверили бы во Христа, избежав тем самым окончательной смерти».

Августин так комментирует метафору сна: «Господь, говоря: «Лазарь, друг наш, уснул; но Я иду разбудить его», — говорит правду. Для сестер Лазарь был мертв, а для Господа он спал. Мертвым он был для людей, которые не могли его воскресить, но Господь с такой великой легкостью восставил Лазаря из могилы, с какой поднимают спящего из постели. Когда Он говорит о Лазаре, как о спящем, Он показывал собственное величие, ибо и в других местах Священного Писания об умерших говорится как о спящих». Блж. Августин, рассуждая о посмертном воздаянии, говорит, обращаясь к посланию Павла: «Как говорит апостол: «Не хочу оставить вас, братья, в неведении об усопших1, дабы вы не скорбели, как прочие, не имеющие надежды». Здесь он также говорил о мертвых, как об уснувших, потому что предсказывает их воскресение. Итак, все мертвые — суть усопшие, и добрые, и злые. Но, как и живые люди, когда спят, видят сны разные: некоторым снятся приятные сны, а иным — кошмары, такие, что они следующим вечером боятся заснуть, чтобы снова не попасть в эти них, — так каждый человек спит и пробуждается в обстоятельствах, соответственно ему. И есть разница, как почивают мертвые перед

1 В Синодальном переводе для ясности сказано «умерших», в греческом тексте кощюцстюу, в латинском

— dormientibus, что значит «уснувших». В русском языке есть слово «усопший», которое сохраняет библейскую образную параллель: мертвый — спящий. Это соответствие необходимо для понимания метафор уже в тексте самого Августина.

судом. Ибо место пребывания усопших зависит от дел: иных охраняют ликторы, стража мягкая и незлобливая, и они становятся гражданами, иных отдают в подчинение, а других отправляют в темницу. И они не сбрасываются в нижние бездны все вместе, а наказываются соответственно своим достоинствам и тяжести обвинений». Августин говорит о посмертном воздаянии так: «Итак, чтобы найти повод к поучению вашего милосердия, у всех душ, когда они покидают мир, есть свой разный удел. Благие получают радость, а злые — мучение. Но когда наступит воскресение, то радость благих будет совершенна, а мучения злых станут еще страшнее, потому что будет мучимо и воскрешенное тело». Он разъясняет, что «святые патриархи, пророки, апостолы, мученики и добрые верующие получат покой; но все они получат исполнение божественных обещаний, ибо им были обещаны также плоти воскресение, смерти уничтожение, на небесах жизнь вечная с ангелами. Так, они все получат вместе. Остальные, которым дается немедленно каждому, если он достоин этого, получает после смерти. Патриархи первыми получают это, и теперь отдыхают от понесенных трудов, потом — пророки. Наконец, — апостолы. И в самое последнее время — святые мученики, и во все дни — праведные верующие. Таким образом, некоторые были награждены уже давно, а иные — совсем недавно. Одни меньшее время, чем другие. Но когда они восстанут ото сна, они все вместе получат выполнение обетования».

Образ Лазаря Августин считает глубоко символическим. Под Лазарем он разумеет весь род человеческий. Четыре дня в гробу Августин понимает как степень укорененности во смерти: «Когда человек рождается, то рождается смертным, потому что наследует грех от Адама. Потому апостол говорит: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, [потому что] в нем все согрешили» (Рим. 5, 12). То, что мы наследуем греховное повреждение от Адама, символически выражается первым днем смерти. Второй день смерти — это то, что люди, войдя в разумный возраст, грешат, потому что пренебрегают нравственным законом, данным от природы, о котором апостол Павел сказал, что этот закон написан в сердцах людей. Он гласит: «Чего не хотите для себя, не делайте другому» — и познается через сочувствие, ведь, имея опыт страдания и не желая этого, мы бы должны были не причинять зла другим. Но мы преступили этот закон. Третий день смерти символически связан с нарушением закона Моисея, который дал людям заповеди.

Августин вопрошает: «Что же остается? Евангелие приходит в мир, и Царствие Бо-жие проповедуется». Человеку открывается возможность спасения, Христос побеждает ад и дарует вечную жизнь, человек никогда прежде не получал таких даров, но из-за закостенения в грехах презрел и Евангелие — и это, по Августину, четвертый день смерти. Смрад греха исходит от человеческого рода.

Следующая метафора, которую использует Августин, это метафора духовной жизни и духовной смерти. Хотя в XI главе от Иоанна говорится о физической смерти и о телесном воскресении, Августин делает из нее нравственный вывод: «Давайте же и мы воскреснем душами нашими! Сколько среди нас здесь людей, которые раздавлены какой-нибудь греховной страстью!» Далее Августин пытается объяснить, как страсть порабощает волю, приводя пример: «Возможно, что здесь из слушающих меня есть те,

кому можно сказать: «Не упивайтесь вином!» А они скажут в ответ: «Мы не можем». И другие, слышащие меня сейчас, возможно, нечисты от похотей и беззаконий и к которым сказано: «Воздерживайтесь от этого, чтобы вы не погибли». А они повторяют: «Не можем отказаться от страстей наших». И святитель молится о них, чтобы Господь очистил их. Далее в трактате Августин говорит о том, что в истории Лазаря людям дается обетование вечной жизни: «И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек. Веришь ли этому?» Блж. Августин разъясняет: «Что это значит? «Верующий в Меня, хотя бы и умер», подобно Лазарю, будет жить, потому что Он не Бог мертвых, а Бог живых». Августин пишет, что для Бога все живы, поэтому так «Он сказал евреям об отцах их, давно умерших: Аврааме, Исааке и Иакове: «Я — Бог Авраама, Исаака и Иакова». Он не Бог мертвых, а Бог живых» (Лк. 20, 38). Веру в Бога полагает Августин залогом вечной жизни, потому истинно верующему не страшна смерть, потому как она будет для христианина подобна, по слову св. Амвросия, «перемене одежд», поэтому, как говорит уже Августин, «веруйте, и хотя бы вы были мертвы, будете жить, а если вы не верите, даже покуда еще живы, вы — мертвы есть», потому что неверующие люди лишены возможности очиститься от грехов крещением и приступить к Источнику бессмертия. В связи с экзегезой на стих XI главы от Иоанна Августин вспоминает эпизод из VIII главы от Матфея, в котором один человек медлил следовать за Иисусом и просил: «Позволь мне прежде пойти похоронить отца моего». Святитель дает такое толкование на этот стих: «Там был мертвый, требующий погребения, но были также и другие мертвые, которые могли бы похоронить первого. Один умер по плоти, другие — по духу. Как приходит смерть по духу? Когда недостает веры. Когда приходит смерть телу? Когда душа отлетает. Потому что душевное в твоей душе — это вера. Верующий в Меня, — говорит Христос, — хотя бы и умер телом, будет жить по духу, и пока не воскреснет телом, не умрет больше». Сопоставляя эти два стиха, блж. Августин делает вывод: «Верующий в Меня, хотя и умрет, но оживет. И всякий живущий и верующий в Меня, но умерший по плоти во время свое, никогда не умрет из-за жизни духа и бессмертия воскресения». Ответ сестры Лазаря был: «Так, Господи! Я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир». Августин по поводу слов Марфы говорит: она говорит Ему: «Когда я верю в это, я верю в то, что Ты — есть воскресение, в то, что Ты есть Жизнь: я верю в то, что верующий в Тебя, если умрет, то оживет, и всякий живущий и верующий в Тебя не умрет вовек». Чудо воскресения четверодневного Лазаря могло иметь много свидетелей, потому что иудеи, думая, что она пошла плакать на могилу, последовали за ней, чтобы быть там, когда Лазарь воскреснет.

О волнении Иисуса Христа Августин говорит как о добровольной страсти, потому что люди волнуются без их желания, а «Христос волновался по Своей воле. Иисус жаждал, спал и беспокоился, это — правда, но потому что Он желал этого. Он был печален, потому что желал этого. И даже умер по Своей воле. В его власти было быть подверженным страданию или не быть подверженным ему». Эти примеры важны для Августина для утверждения о свободе Бога. И далее разъясняет святитель: «Ибо Слово восприняло душу и тело, приняв в Себя человеческую природу в ипостасном единстве. Ибо душа апостола освящалась Словом: души Петра, Павла и других апостолов, и святых проро-

ков освящались Словом, но ни о ком из них не было сказано: «Слово стало плотью» и «Я и Отец — одно». Душа и плоть Христовы и Бог Слово — это одна и та же личность, единый Христос». Через это показывает Христос и Свою Божественность, и Свою человечность.

Лазаря Августин считает символом грешника и потому говорит, что Иисус так волнуется о Лазаре, чтобы показать нам, как мы должны печалиться о своих грехах. В истории Лазаря «вам должно узнать себя, осознать свою вину и сказать самому в сердце своем: согрешил я, а Бог помиловал меня, впал я в грех, а Бог обновил меня; слышал я Евангелие, и презрел его; принял я крещение, и вернулся к страстям своим: Что я делаю? Куда я иду? Куда бежать?» И в связи с этой мыслью Августин дает новое толкование на плач Иисуса Христа: «Когда вы говорите так, Христос уже плачет, потому что плачет и вера ваша. В голосе каждого, кто печалится, так появляется надежда на воскресение. И если такая вера внутри нас, то Христос плачет, ибо, если вера в нас, то Христос в нас. Ибо сказано еще апостолом: «Верою вселиться Христу в сердца ваши». Потому вера ваша во Христа и есть Христос «в сердце вашем».

С этим тезисом св. Августин дает аллегорическое толкование на усмирение Христом бури: «Вспомним, как Христос спал в лодке, но налетела буря, и ученики в опасности, уже на грани кораблекрушения, разбудили Его. Христос встал и запретил ветру и волнам, и наступила великая тишина (Мф. 8, 24-26). Так и в душах ваших: бури смущают сердце ваше, и вы подобно кораблю плывете по жизни, которая подобна бурному и опасному морю: волны бьют в борта, а ветры рвут паруса, буря раскачивает ваш корабль. Что уподобим ветрам? Вас оскорбили, и вы раздражены, и оскорбление подобно ветрам, а гнев ваш — волнам. И вы в опасности: вы готовитесь ответить, готовы в свою очередь посылать проклятия, и вы уже близки к кораблекрушению. Разбудите спящего Христа в самом себе. Ибо вы в смятении и готовы воздавать злом за зло, потому что Христос спит в ладье сердца вашего. Ибо спит Христос в сердце вашем, потому что забывчива вера ваша. Но если разбудите Христа в сердце своем, то есть пробудите веру вашу, что скажет вам Христос, когда пробудите вы сердце ваше? Он скажет: «Если у вас есть враг, молитесь за него». Господь слышал оскорбления и претерпел их, а раб божий слышит и впадает в ярость! Когда ваша вера говорит так с вами, то это подобно тому, как приказывает Господь ветру и буре и после этого наступает великая тишина». Итак, заключает Августин: «Стихи о пробудившемся в лодке Христе напоминают нам, чтобы мы пробудили веру в ладье сердца нашего».

Христос плачет о человеке, низложенном своими грехами и беззаконными страстями, о сердце человека, «который отверг даже и святое Евангелие, который может быть подвержен вечным мукам, даже о таком человеке плачет Христос, и такому человеку следует и самому осудить свои грехи. Ибо, почему Христос прослезился, как не для того, чтобы научить людей печалиться о своих грехах? Ведь плач и осуждение своих грехов убивает греховные привычки и открывает путь от страсти к покаянной скорби». Также скорбь Иисуса Августин связывает с посмертной участью людей: «Возможно, скорбь Иисуса также о вас, о том какой будет ваша будущая жизнь». Такая трактовка гармонирует с пониманием Лазаря как образа грешника, «потому что о каждом челове-

ке, который впадает в грех, можно сказать: «Иисус пошел к гробнице. То была пещера, и камень лежал на ней». Мертвый под камнем — символ осужденного по Закону, ибо вы знаете, что Закон еврейский был записан на каменных скрижалях (Исх. 31, 18).

Святитель проводит метафорическую параллель: буква закона — каменные скрижали — надгробный камень. Камень — символ мертвенности и бесчувственности. Например, в притче о семенах, упавших на камень, Иисус говорит так: «...упавшее на камень — это те, которые, услышав слово, с радостью принимают, но не имеют корня, и некоторое время веруют, а во время искушения отпадают» (Лк. 8, 13). Августин вспоминает строку из письма Павла: «Ибо апостол Павел называет себя служителем Нового Завета не по букве, но по духу, ибо «буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3, 6). Святитель пишет об этом стихе: «Буква, подобно камню, убивает, сокрушая. Он говорит: «Отнимите камень», то есть «уберите тяжесть Закона, и проповедуйте Благодать». С помощью Симфонии по Библии мы можем найти несколько важных для понимания метафоры камня параллельных мест в Псалтири: «Разверз камень — и потекли воды, потекли рекой по местам сухим» (Пс. 104), «Пред лицом Господа трепещи, земля, пред лицом Бога Иаковлева, превращающего скалу в озеро воды и камень — в источник вод (Пс. 113). Возможно, в этих строках камень тоже является образом ветхого Закона, а вода — образом крещения и Нового Завета. В данных псалмах описывается знаменитое чудо времен хождения Израиля в пустыне, когда от удара жезла Моисея о камень истекла пресная вода. Толкователи этих двух псалмов — св. Афанасий Великий [Афанасий Великий, 1903. С. 356-357], блж. Феодорит Кирский [Феодорит Кирский, 2004. С. 401-404] (который здесь следует св. Афанасию), проф. А. Лопухин ограничиваются буквальным толкованием, говоря, что в этих псалмах Давид прославлял и возвеличивал чудо Божие времен Моисея. Правда, Афанасий и Феодорит пишут о том, что 113-й псалом «приличествует язычникам, оставившим свое заблуждение и научившимся отличать сущего Бога от не-сущих». В труде Евфимия Зигабена мы находим сведения о том, что некоторые святые отцы понимали 113-й псалом в «высшем смысле». Так, Григорий Нисский видит в камне аллегорию на окаменевшие сердца язычников: «Окаменевшая от стужи идолопоклонства (человеческая) природа и замерзши была неподвижна на что-либо лучшее; но будучи согрета духом и воспламенившись лучами слова, опять сделалась водою, скачущею в жизнь вечную, и имевшая вид камня по причине стремнин идолопоклонства восстановлена и сделалась чадом патриарха чрез подражание его добродетели» [Евфимий Зигабен, 1907. С. 903-904]. Для нас оказывается очень важна аллегория «камень» — «окаменевшая от идолопоклонства человеческая природа». Исихий, толкование которого приводится вторым, дает нам важные образы толкования пресной воды в пустыне: «Он извел озера крещения и источники таинства» [Евфимий Зигабен, 1907. С. 903-904].

Далее св. Августин пишет толкование на символ погребальных пелен Лазаря: «Все еще в погребальном саване Лазарь вышел из могилы. Что же это значит? Пока вы отвергаете Христа, вы все еще лежите в объятиях смерти. Если ваше отвержение Евангелия доходит до той степени, о которой я говорил раньше, то вы похоронены».

Исповедь Августин считал духовным воскрешением — после исповеди человек выходит вон из гробницы: «Ибо когда вы открыто исповедуете грехи свои, что это как не оставление своих старых убежищ, исполненных тьмы? Но вы исповедуетесь перед Богом, и он воззывает вас громким голосом, иначе говоря, призывает тебя в изобилии милости». Далее размышляет блж. Августин: «Когда мертвец исходит из гробницы, он еще связан». И Августин делает акцент на слове «связан». Он думает, что сейчас речь идет о власти священников «вязать и решить». Блаженный Августин здесь говорит о том, что священник во время хиротонии получает особую благодать к совершению таинств на земле, но таинства совершаются на небесах Господом, а точнее, Им в Самом Себе, ибо Церковь — Тело Христово.

Второй трактат, посвященный Лазарю, это толкование на вечерю в доме Симона-фарисея. В начале трактата Августин связывает чудо о Лазаре с главным событием священной истории — принесением Христовой жертвы, говоря в этом трактате: «Потому Господь пришел к месту, где принесена будет Его жертва, чтобы истинная Пасха была наша, когда мы почитаем Страсти Его как истинное принесение Жертвы», ведь в начале истории о воскрешении Лазаря сказано, что Господь решил идти в Иерусалим, несмотря на то что иудейское священство не раз угрожало Ему смертью. Далее Августин толкует Евангелие, где сказано, что фарисеи разыскивали Иисуса: «Тогда искали Иисуса и, стоя в храме, говорили друг другу: как вы думаете? не придет ли Он на праздник? Первосвященники же и фарисеи дали приказание, что если кто узнает, где Он будет, то объявил бы, дабы взять Его» (Ин. 11, 56-57). Августин пишет, что иудеи искали Иисуса, но со злым умыслом. Святитель замечает парадокс: иудейские учителя искали и пытались взять Иисуса, чтобы навсегда отделиться от Него. Святитель в комментарии на этот стих пишет, что нужно показать современным иудеям, где Христос: «В самом деле, пусть потомки тех, кто дал такой приказ, увидят, где Христос, услышат Его и примут. Пусть придут в Церковь, услышат Его и примут». В его словах мы можем увидеть несколько смыслов: найти Христа, услышать Его — под этими выражениями подразумевается «услышать Евангелие и вернуться в Церковь». Наибольший филологический интерес в этой фразе представляет для нас слово «примут». Древние иудеи хотели «взять» Христа, то есть «арестовать», а Августин просит современных иудеев «взять» в смысле «принять» Христа через веру и таинства. О Лазаре, возлежащем на пиру, святитель говорит, что это было нужно, чтобы люди не думали, что он — призрак, «раз он воскрес из мертвых, потому он был одним из возлежащих за трапезой: он жил, говорил, вкушал пищу — так восторжествовала правда, а иудеи смутились в своем неверии». В центр толкования помещается экзегеза рассказа о Марии, сестре Лазаря, которая умастила Господу ноги маслом нарда чистого. Августин толкует это место символически: «Всякая душа, желающая быть истинно верующей, уподобься Марии — помажь ноги Господа драгоценным миром. Миро это было праведностью». К аллегорическому толкованию подталкивает Августина и опыт филолога, так как в словах «и было то масло нарда чистого, очень дорогим» Аврелий Августин обнаруживает замечательное созвучие между греческим и латинским языками: «нарда чистого» звучит на латыни как nardi pistici, и святитель считает это не случайным, потому что по-гречески pistis означает «вера».

Таким образом, веру чистую и праведность принесла Господу св. Мария, это — дар прекраснейший. Потому святой обращается к верующим: «Умасти ноги Иисуса, подражая в доброй жизни путям Его. Оботри их волосами своими — если имеешь что лишнее, то раздай бедным». И продолжает более детальное аллегорическое толкование: «Так оботрешь ты ноги Его волосами своими, ибо волосы символизируют излишнюю часть тела. У вас есть часть от вашего изобилия, что-то от чего вы можете отказаться, лишнее для вас, но нужное для ног Господа. Возможно, на этой земле еще нужно помазанье ногам Божьим. «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25, 40). Вы потратили, что было лишнего на других людей, но тем умастили ноги Господа».

Сравнение экзегезы Августина с другими отцами Церкви

Трактовка воскрешения Лазаря как исповеди допустима и полезна для верующих, но понимание Лазаря только как образа «великого беззаконника» сужает взгляд на этот сюжет. Святой Евстафий дает куда более глубокое, таинственное и радостное толкование. Если Августин концентрирует свое внимание на грехах и исповедальности, то для святого Евстафия Лазарь знаменует победу над смертью и освобождение душ из темницы адовой. Лазарь не символ грешника, погребенного под камнем Закона, а чудо дел Божьих, оттого слова «друг Божий», «тот, кого любил Иисус», ибо «нет человека, еже не согрешит» (2 Пар. 6, 36), понимаются Евстафием прямо.

Св. Евстафий лучше говорит о радости Бога о человеке. Из-за особенностей толкования Августина в его экзегезе делается малозаметным пасхальный смысл чуда, а только о нем и говорит святой Евстафий: сам пир в доме Лазаря явился прообразом литургического веселия и торжества и преддверием для Тайной Вечери, когда ученики Иисуса Христа впервые приступят к источнику бессмертия. Для св. Евстафия пир в доме Лазаря, несомненно, мистерия: «Потому то и совечеряющим Господу представляет его, и чудо объявляет вселенной не как измышленное фантазией, и предметом веселия делает досточудность того блестящего пира, на коем, как первое угощение, предлагался Лазарь в качестве духовной пищи гостям, — той досточудной вечери, на которой удовольствие чрева было отстранено, и наслаждались души возлежавших, — того удивительного веселия, в коем сделавшийся трапезою для тления снова стал полною чудес трапезою людей живых» [Евстафий Антиохийский, 1908. С. 2].

Вечеря в доме Лазаря — символ перехода от ветхого к новому человеку, ибо вместе они возлежали на пиру, и лицезрение пути исцеления ветхозаветного человека. И Августин, и Евстафий писали, что воскрешение Лазаря прославляет божественность Иисуса Христа. Для Августина божественность Христа проявляется в самом чуде воскресения, кроме того, Августин отмечает, что воскрешение Лазаря велико тем, что совершил его Отец всех людей, их Создатель. Для святого Евстафия божественность Христа проявляется в сошествии во ад и освобождении узников преисподней. Св. Евстафий пишет о божественной щедрости Христа, изобилующего благами и взошедшего под кров нищих — так называет он вечерю у Симона-фарисея, и главный дар его был Лазарь, освобожденный от смерти, «и даже запаха тления не обнаруживалось в нем, ибо чрез Боже-

ственный зов он получил нетленное благоухание, и не оказалось повреждения частей его тела, потому что Творец восстановил его, но это было цельное изваяние, повсюду совершенное и прекрасное» [Евстафий Антиохийский, 1908. С. 2-3]. Св. Евстафий в символе погребальных пелен видит победу над смертью, что ни ад, ни смертные пелены не могли удержать мертвого, призываемого Христом. Ириней Лионский видит в этом символе прообразование освобождения от грехов, поэтому человеку, связанному грехами, Господь сказал: «Развяжите его, и пустите идти». Думается, что в Евангелии не сделано такого различия между Лазарем и его сестрами, потому что сказано: «Иисус же любил Марфу, и сестру ее, и Лазаря» (Ин. 11, 5).

Толкование Ефрема Сирина в отличие от Августиновой экзегезы считает их равно достойными любви Божьей: «И пошел Лазарь путем жизни, как и сестры его». Думается, что здесь сочетание «путь жизни» нужно понимать не в прямом смысле, а в переносном — как путь, дающий жизнь. Ефрем Сирин пишет, что Иисус Христос сказал развязать пелены Лазаря и отвалить камень, «чтобы смердящий запах от него коснулся обоняния иудеев и те, развязав его от уз, чтобы вы признали дело рук своих». Сам Августин, толкуя воскрешение Лазаря в исповедальном смысле, соотносит снятие пелен с благодатью, данной священникам разрешать грехи. И в толковании Лазаря Августин образно видит и прощение грехов Богом, и совершение таинств священником: Бог воз-зывает Лазаря из гроба, а слуги развязывают смертные пелены.

Молитва Иисуса Христа Богу-Отцу перед воскрешением всегда была спорным текстом для ариан и никейцев. Ариане считали, что молитва Богу обнаруживает неравно-честность Отца и Сына, и «не замечали» поясняющего стиха: «Я и знал, что Ты всегда услышишь Меня, но сказал это для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что Ты послал Меня» (Ин. 11, 42). Православные же указывали на это место в Писании, говоря, что Сам Иисус разъясняет о молитве к Отцу, и это не унижает божественное достоинство Иисуса Христа, но подтверждает его. Св. Евстафий говорит, что «более всего услаждало Божественный взор, спасение людей: «Моя пища есть, да творю волю Пославшего Меня» (Ин. 4, 34). Воля же Отца и Сына — спасение людей». Св. Ефрем Сирин разъясняет молитву Иисуса Христа и выступает против ариан, говоря: «Сын не менее Отца, потому что вопрошал о гробе. Слезами Своими над Лазарем уверял Он в Своем человечестве. Плакал и проливал он пот, но пот и слезы свойственны человеческому Его естеству и не унижают Его перед Отцом, потому что и Он — воскреситель мертвых, как и Отец. Он плакал, чтобы уверить в Своем человечестве; воззвал к жизни мертвеца, чтобы связать неверующих; молился, чтобы изъявить Свое согласие с Отцом. И сия молитва на гробе не унижает Его перед Отцом» [Ефрем Сирин, 1995. С. 98-99].

Во времена Августина арианский спор уже затухал, поэтому он не останавливается на подробном толковании молитвы Христа, хотя это, возможно, один из самых важных и сложных стихов главы. Исповеданием божественности Христа пронизан весь трактат Августина, но конкретно антиарианская полемика лишь указывается, а основное внимание уделено моральному комментарию: «Иисус, услышав то, сказал: «Эта болезнь не к смерти, но к славе Божией, да прославится через нее Сын Божий». Такое прославление не добавило бы ничего к Его славе, но принесло нам пользу. Он говорит, что «болезнь

не к смерти», потому что собирался воскресить Лазаря, но скорее это было ради того, чтобы люди увидели чудо и поверили бы во Христа, избежав тем самым окончательной смерти. И заметьте, что Господь здесь назвал Себя Богом ради тех, кто отрицает, что Сын есть Бог».

Пожалуй, самый комментируемый стих XI главы — «Он прослезился». О причинах, почему плакал Христос над гробом Лазаря, размышляют все отцы Церкви. Св. Евстафий считает, что Господь, «намереваясь воздвигнуть Лазаря из ада, плакал, Милосердый, и сжалился, видя человеческую природу разрушаемой и скорбя вместе с собравшимися» [Евстафий Антиохийский, 1908. С. 6]. Святитель Ефрем Сирин говорит об этом так: «И как человек, в коем сокрыты все естества, в своем месте проявляет какое угодно из них: то дух, то тело, — так и Господь показал голод на хлебе (явил человеческое естество) (Мф. 4, 2-3), и слезы на друге» [Ефрем Сирин, 1995. С. 255-256]. Далее св. Ефрем дает еще одно объяснение тому, что «Иисус прослезился»: «Заплакал, дабы показать, что Лазарь умер, и чтобы дать повод сказать: «не Он ли отверз... очи слепому?» (Ин. 11, 37). Таким образом, с одной стороны, хотели отвергнуть Его, с другой, против воли исповедали Его». Третий смысл стиха «Он прослезился», по св. Ефрему Сирину, заключается в том, что «прослезился Господь о Лазаре, как бы показывая, что Он не может воскресить его; когда же они на самом деле подумали так о Нем, обнаружил для всех тайное кощунство тех, кои говорили: «разве не мог... Сей... сделать так, чтобы... этот не умер?» (Ин. 11, 37). Быть может, ты скажешь: «но они не говорили того, что Он не может воскресить». Однако они высказали нечто такое, что направлялось против Божества Его, говоря (как бы так): поскольку заплакал, то этим показал, что не хотел смерти (Лазаря); значит, Его Божественная природа не настолько возобладала над смертью, чтобы не допускать никакого господства смерти над Собой. Итак, когда они показали свое издевательство и посмеяние, Он обнаружил (пред ними) Свое Божество» [Ефрем Сирин, 1995. С. 257].

Св. Афанасий укоряет ариан за то, что они возмущаются словами «возмутился» и «плакал» в рассказе о Лазаре, потому что это выдает в них таких людей, которым чужды человеческие проявления чувств. Святой пишет, что надлежало бы более удивляться, что Слово было во плоти, подверженной страданиям, и не воспрепятствовало этому страданию, покарав злоумышленников, «хотя и мог это сделать Тот, Кто других удерживал от смерти и умерших воскрешал из мертвых. Напротив того, Слово попустило пострадать собственному Своему телу» [Афанасий Великий, 1902. С. 440-441]. Также святой Григорий говорит о том, что Христос оплакивал Лазаря как человек, проявляя свою человеческую природу (ср. со св. Ефремом Сириным).

Начиная с Василия Великого, в христианскую мысль вошла идея морального понимания главы о Лазаре, в частности слов о слезах Христовых, и эта традиция от св. Василия, вероятно, через Амвросия, епископа Миланского, была передана блж. Августину. На трактат Василия Великого оказывает влияние антиарианская борьба, поэтому вначале он пишет о том, что в слезах своих Иисус Христос проявляет свою божественную природу, потому что слезы его не имеют страстного характера. Почти цитируя Афанасия Великого, св. Василий пишет, что «пролив слезы над другом, и Сам показал общительность человеческой природы, и нас освободил от излишеств в том и другом» [Васи-

лий Великий, 2009. С. 615]. О перихорезисе св. Василий писал: «Как Господь давал в Себе место алканию между тем не Божество утомлялось трудом, но тело принимало в себя естественно следующие одна за другою перемены, так допустил и слезы, дозволив произойти естественной для плоти перемене» [Василий Великий, 2009. С. 615]. Но большую часть своего произведения святитель посвящает анализу этического значения этой главы. Василий Великий рассуждает о том, что Иисус пролил слезы для нашего научения, чтобы на этом примере уберечь нас от несострадательности, а с другой стороны — от излишней скорби. Он осуждает людей, которые, впадая в отчаянную скорбь, пытаются найти себе оправдание в слезах Христа, хотя Евангелие о Лазаре должно побуждать их к самой строгой умеренности [Василий Великий, 2009. С. 615].

Толкования на слезы Христовы у гроба Лазаря, которые мы исследовали до сих пор, пронизаны анастасийным либо утешительным смыслом, потому что основаны на восточном, «оптимистическом» богословии (даже у западного автора Амвросия, который учился по греческим образцам), в котором всякая печаль растворяется во всеобщей радости воскресения и соединения с Богом. В случае Августина мы имеем дело с христианской рефлексией другого типа — покаянным плачем о своих грехах. Такая настроенность обусловлена и личностью самого автора. Для Запада такая экзегеза (притом связанная с сотериологией Аврелия Августина) из-за его большого авторитета надолго стала определяющей. На Востоке есть и глубокие покаянные молитвы, увещевания к исповеди, но заканчиваются они радостью восстановления. Даже глубокая, проникновенная печаль о грехах у восточных авторов не изглаживает пасхальной радости. Иное дело — толкование Августина. Вся история Лазаря у него — произображение исповеди, и, говоря о Лазаре, Аврелий Августин утешает людей, которые считают себя тяжкими грешниками, недостойными Господа, говоря, что и такого человека может восставить Бог, если человек принесет покаяние. Говоря о слезах Господа, Августин пишет, что Христос показывал нам, как мы должны печалиться о своих грехах. Аврелий Августин пишет, что в образе Лазаря «здесь вам должно узнать себя, осознать свою вину и сказать самому в сердце своем: согрешил я, а Бог помиловал меня». Августин Блаженный говорит, что, когда «мы сокрушаемся о своих грехах, Христос плачет, потому что плачет и вера ваша. В голосе каждого, кто печалится так, появляется надежда на воскресение». Поэтому христианское сокрушение сердца о своих грехах он называет плачем Христа и говорит, что к этому призывает нас Господь. Блаженный Августин дает и иное толкование на плач Христа: «Стихи о пробудившемся в лодке Христе напоминают нам, чтобы мы пробудили веру в ладье сердца нашего, в сердце того, кто подавлен грехами и беззаконными страстями, в сердце человека, который отверг даже и святое Евангелие и который может быть подвержен вечным мукам, ведь даже о таком человеке плачет Христос, и такому человеку следует и самому осудить свои грехи. Услышьте и больше того: Христос плакал, так и восплачем мы о своих грехах».

Об образе Лазаря нужно сказать, что на Востоке Лазарь, конечно, осмыслялся как аллегория человека, но человека уже восстановленного, разрешенного от грехов и пребывающего в раю. Идея покаяния присутствовала, но ее эмоционально сильнее была выражена радость освобожденного человека. Для западного христианства был характе-

рен более пессимистический взгляд на человека, в центр которого ставится греховная поврежденность его природы и необходимость покаяния. Как кажется, в западном богословии меньше внимания уделяется посмертной награде, чем в исполненных радости восточных богословских произведениях.

Итак, св. Августин в истории Лазаря видит прежде всего этическое значение, в то время как более ранние отцы использовали этот сюжет для борьбы с ересями. Аврелий Августин в своей проповеди уделяет гораздо большее внимание моральному значению чуда, потому что арианская и докетская ереси в его время ослабевают, а проблема борьбы христианина со своими грехами актуальна всегда. В своем толковании Августин рассуждает, что есть разные степени пораженности человека грехом: помысел, грех, явленный в действии, и грех, превратившийся в страсть, когда человек настолько развращен им, что у него нет сил сопротивляться. О волнении Иисуса Христа Августин говорит как о добровольной страсти, потому что люди волнуются без их желания, «Христос волновался по Своей воле». В этом для Августина утверждается свобода Бога. Вся история Лазаря у него — произображение исповеди, и, говоря о Лазаре, Аврелий Августин утешает людей, которые считают себя тяжкими грешниками, недостойными Господа, говоря, что и такого человека может восставить Бог, если человек принесет покаяние. Об образе Лазаря нужно сказать, что на Востоке Лазарь, конечно, осмыслялся как аллегория человека, но человека уже восстановленного, разрешенного от грехов и пребывающего в раю. Идея покаяния присутствовала, но эмоционально сильнее была выражена радость освобожденного человека. Для западного христианства была характерна более пессимистическая антропология, в центр которой ставится греховная по-врежденность природы человека и необходимость покаяния. Как полагает автор исследования, в западном богословии меньше внимания уделяется посмертной награде, чем в исполненных радости восточных богословских произведениях.

Литература

Афанасий Великий. Творения иже во святых отца нашего Афанасия Великого, архиепископа Александрийского. ТСЛ, 1902. Т. 2. — 494 с.

Афанасий Великий. Творения иже во святых отца нашего Афанасия Великого, архиепископа Александрийского. ТСЛ, 1903. Т. 4. — 479 с.

Василий Великий. Полное собрание творений Святых Отцов Церкви и церковных писателей в русском переводе: Святитель Василий Великий, архиепископ Кесарии Каппадокийской. Творения. — М.: Сибирская Благозвонница, 2009. — 1230 с.

Евстафий Антиохийский. Слово Святого Отца нашего и исповедника Евстафия епископа Антиохийского на вечерю Лазаря и на Марию и Марфу, сестер его // Богословский вестник. 1908. Т. 2. — С. 1-14.

Ефрем Сирин. Святой Ефрем Сирин. Творения. — М.: Изд-во Отчий Дом, 1995. Т. 5. — 520 с.

Евфимий Зигабен. Толковая Псалтирь Евфимия Зигабена, изъясненная по святоотеческим толкованиям. — Киев: Киево-Печерская Лавра, 1907. — 1162 с.

Феодорит Кирский. Творения Святых Отцов и учителей Церкви. Блаженный Феодорит Кирский. Изъяснение псалмов. — М.: Издательский совет Русской Православной Церкви. 2004. — 535 с.

References

Athanasius the Great. Creations like the saints of our father Athanasius the Great, Archbishop of Alexandria. Trinity Lavra of St. Sergius, 1902, vol. 2, 494 p.

Athanasius the Great. Creations like the saints of our father Athanasius the Great, Archbishop of Alexandria. Trinity Lavra of St. Sergius, 1903, vol. 4, 479 p.

Basil the Great. Complete collection of works of the Holy Fathers of the Church and church writers in Russian translation: St. Basil the Great, Archbishop of Caesarea of Cappadocia. Creations. Moscow: Siberian Blagozvonnitsa, 2009, 1230 p.

Ephraim the Syrian. Saint Ephraim the Syrian. Creations. Moscow: Otchiy Dom Publishing House, 1995, vol. 5, 520 p.

Eustathius of Antioch. Word of our Holy Father and confessor Eustathius Bishop of Antioch on the supper of Lazarus and on Mary and Martha, his sisters. Theological Bulletin, 1908, vol. 2, pp. 1-14.

Evfimy Zigaben. Explanatory Psalter of Euthymius Zigaben, explained according to patristic interpretations. Kyiv: Kyiv-Pechersk Lavra, 1907, 1162 p.

Theodoret of Cyrus. Creations of the Holy Fathers and teachers of the Church. Blessed Theodoret of Cyrus. Explanation of the Psalms. Moscow: Publishing Council of the Russian Orthodox Church, 2004, 535 p.