Сюжет о Медее в романах Л. Улицкой «Медея и ее дети» и К. Вольф «Медея. Голоса»

Филология

Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2012, № 1 (2), с. 68-72

УДК 8ПЛ61Л+УДК 811.162.3

СЮЖЕТ О МЕДЕЕ В РОМАНАХ Л. УЛИЦКОЙ «МЕДЕЯ И ЕЕ ДЕТИ»

И К. ВОЛЬФ «МЕДЕЯ. ГОЛОСА»

© 2012 г. П.Д. Ивлиева

Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского

Polina_iwliewa@mail. т

Поступила в редакцию 09.12.2011

Анализируются интерпретации сюжета о Медее в отечественной и немецкой литературе второй половины ХХ века. Рассматриваются романы Л. Улицкой «Медея и ее дети» и К. Вольф «Медея. Г олоса» не только через призму традиции авторского мифотворчества, но и в контексте гиноцентрической литературы ХХ века.

Ключевые слова: миф, интерпретация гиноцентрическая литература, сюжет, роман, авторское мифотворчество.

Интерес к мифу в ХХ столетии, когда деятели литературы и искусства вновь оказались на распутье, всеобъемлющ и проявляется во всех сферах культуры. Писатели закономерно обращаются к емкой в смысловом отношении модели античного мира, способного в силу своей специфики функционировать в русле различных художественных методов, литературных направлений [1, с. 3]. Мифологический сюжет удобен в силу своей полисемантичности, поскольку стимулирует процесс творческого поиска и позволяет автору по собственному желанию и в связи с поставленными целями трансформировать сюжеты и образы мифологии и переосмыслять их нравственно-этическую основу.

Характерным примером в этом плане являются романы Л. Улицкой «Медея и ее дети» и «Медея. Голоса» К. Вольф. Сюжет, лежащий в основе обоих произведений, встречается неоднократно в мировой литературе. Такие авторы, как Еврипид, Аполлоний Родосский, Чосер, Корнель, Уильям Морис, Жан Ануй, Хайнер Мюллер, Том Ланой и другие подвергали переосмыслению и интерпретации образ Медеи в своих литературных изысканиях. Каждый из писателей вводит новые оттенки в перипетии судеб отдельно взятых мифических героев, изменяет их поведение, черты характера и зачастую адаптирует персонажей к современности в рамках системы произведения новейшего времени. Это утверждение применимо к романам Л. Улицкой и К. Вольф, которые не только раскрывают тему женского бытия, но и на материале античности, как на явлении вневременной духовной и культурной реальности, поднимают

актуальные для своих современников политические, социальные и социкультурные вопросы.

Роман «Медея. Голоса» («Medea. Stimmen», 1996) обладает общеполитическим звучанием. Это усиливает актуальность и востребованность произведения в атмосфере объединенной Германии в свете господствовавших в то время проблем. Роман имеет явную политическую подоплеку и, как подчеркивают специалисты [2], все произведения, которые выходили из-под пера Кристы Вольф, - это рассказы о судьбе Родины и про ее жизнь в Германии до войны или после. Отсюда и главный принцип всех ее произведений - автобиографичность, или «аутентичность» - понятие, которое вводит непосредственно сама Криста Вольф. Иными словами, «аутентичность» - это новый параметр женской саморепрезентации, отражение личного женского опыта, который проявляется в творчестве лишь ценой отказа от определенных форм.

В указанном произведении К. Вольф «немецкая» тема настолько плотно входит в мифологический сюжет, что границы между ними практически не существует. Эту мысль подчеркивают аналогии ФРГ - Коринф и ГДР -Троя - Колхида. «Разделение Германии - это разделение между старым и новым, - писал Б. Брехт. - Граница между ГДР и ФРГ отделяет часть, где властвует новое - социализм, от части, где правит старое - капитализм... Для литературы раздел означает, что одна литература, старая, учит тому, как устроиться в замкнутом, готовом мире; другая учит, как может и должен быть устроен мир изменяемый» [3, с. 38]. Так, литература ГДР, к которой принадлежит и

творчество самой Кристы Вольф, изображала «мир изменяемый», мир огромных социальных и духовных сдвигов, всеобщей перестройки. В ней ставился вопрос о социалистическом качестве жизни, включающем плодотворное развитие человека во всех без исключения областях жизни. Неудивительно поэтому, что такая большая и важная тема литературы ГДР, как эмансипация женщины прочно связана со сферой творческого труда - в труде женщина утверждается как личность [3, с. 105].

В частности, можно предположить, что Ясон и Медея, супруги и любовники, могут расцениваться как представители двух политических направлений: мужская позиция по отношению к политике и женская. Противопоставление героев показывает, что Ясон является сторонником активной деспотической власти, приспосабливаясь к ней самостоятельно, а Медея, напротив, занимает позицию стороннего наблюдателя, человека, которого пытаются принудить и приспособить к новому политическому режиму и современным порядкам.

Криста Вольф на страницах романа от лица Медеи выражает собственную позицию по отношению к угнетенному положению женщины. Утверждение Аристотеля: и женщина бывает хорошая, и даже раб, хотя, может быть, первая и хуже мужчины, а второй и вовсе худ -также подвергнут острой критике на страницах «Франкфуртских лекций». Однако ее нельзя отнести в так называемый «феминистический лагерь». Об этом свидетельствует следующее высказывание писательницы: «Но мы ни на шаг не приблизимся к зрелости, если на место мужской мании господства придет мания женская, если женщины, идеализируя дорациональные этапы развития человечества, выбросят за борт все достижения разумной мысли только потому, что это достижения мужской мысли» [4]. Таким образом, писательница дистанцируется от теории феминизма, пытаясь сгладить гендерные противоречия и реабилитировать роль женщины в якобы господствующей мужской цивилизации. Результаты исследований, проведенные немецкими психоаналитиками, показали, что «женское начало... обладает своего рода контейнерной функцией: в образном, объявленном женским и тем самым ограниченном от мужского мира пространстве, мужчина откладывает на хранение свои страхи, желания, тоску.» [5]. Разделяя утверждение, что женщина - это проекционная плоскость для коллективных страхов и вызывающего боль опыта, Криста Вольф приходит в своей философской системе к мыслям об интеграции двух способов познания («муж-

ского» и женского»), что на практике бы воплотилось в объединении Германии, поэтому писательница возлагает надежды на возможные альтернативные общества по типу того, которое было создано в Трое, однако этим надеждам не суждено было сбыться, так как объединение родины К. Вольф не привело к созданию гармоничного государства. Так, практика, по мнению Кристы Вольф, показала невозможность и несостоятельность слияния и интеграции мужского и женского начал, как в политическом, так и в историко-культурном смысле. Она будто вторит Еврипиду, который вложил в уста Ясона следующие слова: Gab es andere Geburt, ganz ohne die Frau, / Wie glUcklich ware das Leben! [6, с. 23] Это обуславливает трагизм финала и глубокий пессимизм, наполнивший собой «Медею». В реальной жизни надежда на возникновение альтернативных обществ, которая и должна была стать основой создания нового целостного и гармоничного человеческого сообщества, пока остаётся прекрасной мечтой будущего. Нигилизм, присущий большинству «голосов» романа «Медея», который подрывает основное просветительское стремление центральной фигуры, объясняется кризисом немецкой общественной системы.

Воцарение мужчин, по мнению Вольф, привело к тому, что человечество пошло неверным путем развития, который рано или поздно приведет к катастрофе. Через муки, через боль... к уму - цитирует К. Вольф Эсхила и его хор старцев. Это «путь мужского мышления, в котором нет любви к матери-природе, есть только стремление разгадать ее, покорить» [3, с. 204]. За истекшие тысячелетия женщинам фактически не дано было внести никакого непосредственного вклада в нашу культуру, и это, по К. Вольф, «и есть то слабое место культуры, которое обуславливает ее саморазрушительную тенденцию».

Ощущение бесполезности, потерянности и бессмысленности в конечном итоге выливается в проклятие Медеей всего мироустройства. И если принять во внимание параллелизм личной судьбы Кристы Вольф с судьбой Медеи (а ранее Кассандры), то последние строки романа выражают неутешительный итог, к какому пришла сама писательница: Wohin mit mir. Ist eine Welt zu denken, eine Zeit, in die ich passen wurde. Nie-mand da, den ich fragen konnte // Куда мне теперь? Можно ли помыслить такой мир, такое время, где я пришлась бы к месту? Некого спросить. Это и есть ответ [7, с. 79].

Роман Л. Улицкой «Медея и ее дети» (1996) также имеет прямое отношение к историческо-

му процессу, хоть и не столь ярко выраженное и бросающееся в глаза. Главная героиня Медея предстает перед читателем не как борющаяся за равноправие женщина, а как сплачивающая вокруг себя свою многочисленную семью «мать», вопреки всем житейским трудностям и жизненным перипетиям. Кавычки не случайны, так как радость материнства Медее Синопли познать не дано, что отличает ее от древнегреческого прототипа и вольфовского варианта героини. Однако это не единственное их различие. Так, ни одним из упомянутых авторов не используется классический сюжет о детоубийстве, лежащий в основе известной всем мифологемы. Медея Улицкой, наоборот, собирает вокруг себя детей и внуков своих братьев и сестер, занимается их воспитанием и окружает всех нерастраченной материнской любовью, так как главными ее жизненными приоритетами, а также смыслом существования являются дом и семья.

К. Вольф иначе расставляет акценты в семейно-этических вопросах сюжета. Ее Медея была разлучена с матерью, что приобрело на страницах произведения символическое звучание, а именно постоянное обращение и апелляция к голосу матери, как к хранительнице мудрости и воплощению женского начала. В «Медее» голос матери становится как бы внутренним собеседником в «голосе» Медеи, демонстрируя нерасчленимое «я/ты» матери и дочери, где идентичности не сливаются, но переплетаются и взаимодействуют. Вот тут, мама, ты сидела надо мной, и когда я поворачивала голову, как сейчас, я видела проем окна... Ты, мама, знала, что тосковать можно и по дереву, я была еще девочкой, почти ребенком, в первый раз закровоточила... [8, с. 6] Мама, ты и в этом была права; я одна была полна самых недобрых предчувствий... Одна - кроме тебя, конечно, мама; ты дала мне понять, что одобряешь мой поступок [8, с. 15]. Поэтому линия материнско-дочерних отношений является одной из ключевых в романе, так как служит важным штрихом к созданию нравственного и психологического портрета героини.

Рассмотрение образа Медеи Л. Улицкой и К. Вольф невозможно вне античного мифа о Медее из Колхиды. Существуют разные варианты и трактовки одного и того же сюжета. Согласно поэме Евмела, Медея прятала своих детей в святилище Геры, которая в благодарность Медее за то, что та отвергла Зевса, обещала сделать их бессмертными. В одноименной трагедии Еврипида героиня предстает носительницей яростных и страстных черт настоящей вакханки, эгоистичной, ревнивой женщиной, гото-

вой ради мести на убийство собственных детей. К. Вольф создает более мягкий вариант Медеи, которая также обладает страстным и сильным началом и мощным неистовым источником внутренней энергии, который, однако, не столь разрушителен и направлен на предотвращение духовного и морального упадка Коринфа. Положительные характеристики в ее внешнем облике также подчеркивают ее духовную красоту. Медея, созданная Л. Улицкой, является настоящим антиподом своей прародительницы, своеобразной анти-Медеей - персонажем, вобравшим в себя главные черты христианина: любовь к ближнему, терпимость к судьбе, лишившей ее потомства, снисхождение к предавшей ее сестре, способность прощать и любить унизившего ее мужа. Так, разрушительная идея варварства, которую несет в мир Медея из Колхиды, посредством авторского мифологизирования трансформируется в главный принцип христианства -непротивление злу насилием. Речь здесь идет не о физически нанесенной обиде, а о моральной, в частности об измене мужа Медеи Самуила с ее сестрой Сандрочкой, в результате чего на свет появляется Ника, реализовавшая мечту Самуила о потомстве. Но даже в этой трагичной ситуации Медея Синопли не уподобляется своей предшественнице из трагедии Еврипида. В отличие от Медеи из Колхиды, которая, будучи не в силах перенести нанесенного оскорбления, мстит своим обидчикам, героиня Улицкой проявляет мудрость, присущую святой Софии, и это помогает предотвратить хаос в доме, восстановить гармонию человеческих отношений и уравновесить национальную и религиозную разномастность семьи. Важно отметить, что концептуальное поле слова «дом» очень широко. Это не только пол, стены и потолок («house»). Это также и родина, семья, домочадцы; домашний очаг, уют («home»). Именно такой дом создает Медея Синопли, укрепляя его стены и фундамент, собирая вокруг себя домочадцев. Кроме того, по мнению некоторых ученых (Т.А. Шарыпина [8] , Т.А. Ровенская [9]) в характере и поведении Медеи Синопли угадываются черты античной богини Афины. Она немногословно и неспешно проживает свою жизнь, с интересом участвуя в происходящем, но при этом не изменяет своей гордости и внутреннему достоинству. Сакральная природа Медеи неоднократно подчеркивается Людмилой Улицкой: Комната ее для всех приезжающих гостей была священна, и без особого приглашения туда не входили [10, с. 8].

Названные характерные особенности свойственны и Медее из романа Кристы Вольф, ко-

торая через все произведение пронесла свою непоколебимую гордость, и, как она сама признается, если когда-нибудь ее будут убивать, то сперва убьют ее, а уж потом, отдельно, придется убивать гордость [7]. Таким образом, названные нравственные принципы, а именно верность христианской добродетели, любовь к ближнему, внутренний самоконтроль и верность собственному достоинству являются главными, которыми Медея Синопли и Медея К. Вольф руководствуются на протяжении всей своей жизни.

Беря за основу мифологический сюжет обе писательницы в большей или меньшей степени демифологизируют его. Криста Вольф лишает Богов и Олимп своего сакрального содержания, а события, кажущиеся на первый взгляд чудесными, получают вполне логичное объяснение. Так, дар Медеи к врачеванию объясняется не умением колдовать, а знанием целебных трав, правил гигиены и здорового образа жизни. Демифологизируя события в своих произведениях, К. Вольф все же сохраняет основных мифологических героев и сюжетные ситуации, изменяя при этом образную систему в романе. Теперь в центре созданного Кристой Вольф мифа находится женский персонаж, а не мужской, а проблема героя сменяется проблемой героини. Данное утверждение справедливо и по отношению к роману «Медея и ее дети», в котором писательница также сделала женщину главной героиней. Произведения объединяет и тот факт, что обе писательницы вынесли в заглавие романов имена доминирующих женских персонажей, тем самым уже с первых страниц затронув проблему гендера, где женщина является точкой пересечения романных координат, а художественная действительность созидается через обращение к образу женщины, через показ ее судьбы.

Что касается Л. Улицкой и романа «Медея и ее дети», то писательница в первую очередь заимствует у Античности мифологическую подоплеку создаваемых ею образов. Главную героиню она наделяет не только чертами античной богини Артемиды, но и Афины. Сестра Медеи Сандрочка воплощает в себе плодородную силу Деметры, а также стихийность и переменчивость моря. Не случайно она дает своему ребенку имя Ника, ведь именно так звали одну из дочерей Океаниды в греческой мифологии. По мнению Т.А. Ровенской, не обходит стороной Улицкая и древнегреческое божество лунного света Гекату, заимствуя у нее и наделяя жен-

ских персонажей способностью видеть в темноте, которая передается в семье исключительно по женской линии. Этот дар получает на страницах романа символическое значение, олицетворяя собой способность различать суть вещей и явлений, не доступных «незрячему» человеку.

В современной женской литературе мы неоднократно встречаем такую сюжетную особенность, как использование мифа в сюжете, лежащего в основе произведения. Правильнее было бы сказать, что мифологический сюжет используется не в чистом первозданном виде, а переосмысляется, дополняется авторами реалиями современной жизни, актуальной для современности трактовкой образов. Благодаря такому авторскому мифологизированию мы имеем возможность по-новому взглянуть на привычные и хороши знакомые мифологические мотивы и образы сквозь призму современных конфликтов, что в очередной раз утверждает их вечность и вневременность.

Список литературы

1. Шарыпина Т.А. Проблемы мифологизации в зарубежной литературе XIX-XX вв.: Материалы спецкурса. Н. Новгород: изд-во ННГУ, 1995. 114 с.

2. Воротникова А.Э. Мифорецепция в романе К. Вольф «Кассандра»: Монография / А.Э. Воротникова. Воронеж: ВГПУ, 2007. 150 с.

3. Валисова Т.Г. Немецкая историческая проза 70-80-х гг. ХХ века. Поэтика жанров: Дис. ... канд. филол. наук. Пермь, 2005. 204 с.

4. Млечина И. Жизнь романа: Монография. М.-Л.: Советский писатель, 1984. 368 с.

5. Вольф К. Франкфуртские лекции // От первого лица: Пер. с нем. / Сост. Е.А. Кацева. М.: Прогресс, 1991. 416 с.

6. Rode-Dachser Christa // Expeditionen dunklen Kontinent. Weilblichkeit im Diskurs der Psychoanalyse. Berlin. Heidelberg, 1991, S. 100.

7. Christa Wolfs Medea. Voraussetzungen zu einem Text // Deutscher Taschenbuch Verlag 1998. S. 202.

8. Вольф К. Медея: Пер. с нем. М. Рудницкий // Иностранная литература. 1997. № 1. С. 5-79.

9. Шарыпина Т.А. Русская Медея в европейском контексте» // Сборник материалов I межвузовской научно-практической конференции. Н. Новгород: НГПУ, 2005. С. 156.

10. Ровенская Т. Роман Л. Улицкой «Медея и ее дети» и повесть Л. Петрушевской «Маленькая Грозная»: опыт нового женского мифотворчества // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. М., 2001. № 2. С. 137-163.

11. Улицкая Л. Медея и ее дети. М..: Эксмо. 2002. 288 с.

THE STORY OF MEDEA IN THE NOVELS «MEDEA AND HER CHILDREN»

BY L. ULITSKAYA AND «MEDEA: THE VOICES» BY C. WOLF

P.D. Ivlieva

The analysis concerns the interpretations of the stories about Medea in the Russian and foreign literature of the second half of the 20th century. L. Ulitskaya's novel «Medea and her Children» and C. Wolfs novel «Medea: The Voices» are examined not only in the light of the author's myth-making tradition, but also in the context of the gyno-centrical literature of the 20th century.

Keywords: myth, interpretation, gynocentrical literature, story, novel, author's myth-making.