Регионализм и идея единства империи в истории галльской церкви III-VI вв

УДК 94

Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2014. Вып. 4

Д. Н. Старостин

РЕГИОНАЛИЗМ И ИДЕЯ ЕДИНСТВА ИМПЕРИИ В ИСТОРИИ ГАЛЛЬСКОЙ ЦЕРКВИ III-VI вв.

В статье анализируется процесс возникновения регионального самосознания в Галлии на примере епископата и в особенности Илария из Пуатье. Деятельность этого епископа рассматривается на фоне двух противоборствующих тенденций — объединения христианских общин и епископата в рамках единой имперской церкви и появления регионального самосознания у деятелей церкви. В статье показывается, что несмотря на стремление Илария из Пуатье и его последователей показать его особую роль как часть епископата Галлии, исследование документов показывает, что в его деятельности региональные мотивы были очень слабы и что он мало чем отличался от других епископов Западно-Римской империи. Его деятельность не послужила ему на пользу, так как в начале V в. Сульпиций Север в процессе поиска образцов для епископата не обратил на него внимания. Только когда на территории Галлии и прилегающих земель возникло королевство франков, вопрос об отборе настоящих галльских епископов отошел на второй план и Григорий Турский смог создать единый список мучеников, святых и епископов, послуживших оформлению церкви Галлии в церковь королевства франков. Библиогр. 58 назв.

Ключевые слова: поздняя античность, регионализм, римские провинции, Галлия, имперская церковь, епископат, Иларий из Пуатье, Сульпиций Север, Оссий из Кордовы.

D. N. Starostin

UNITY OF THE EMPIRE AND REGIONAL SELF-IDENTIFICATION IN THE HISTORY OF THE GALLIC CHURCH IN THE III-VI C.

The article examines the emergence of peculiar regional self-identification in the Gallic church in Late Antiquity in the context of the struggle between unity and regionalism in the Roman Empire. The activity of Gallic bishops like Hilary of Poitiers is examined to highlight the transformation of identity of the Gallic bishops from that of being a part of unified Roman imperial church to that of particular bishops, united around a new sense of regional Gallic identity. The paper suggests that despite his own's and his successors' attempts to show the new Gallic policy toward matters of religion, Hilary of Poitiers was a part of the imperial church who was involved in all activities related to maintaining the unity of Christianity against arianism and other heresies. That put him at a disadvantage in the early fifth century, when Supicius Severus, a powerful Gallo-Roman aristocrat, sought to establish a new Gallic church on the foundation that had as little connection to the members of the imperial church as possible. Only by the time of Gregory of Tours did this attempt to create a regional ecclesiastical sense of identity give way to incorporation of all Christians in Gaul into a church of the Frankish kingdom. Refs 58.

Keywords: Late Antiquity, regionalism, Roman provinces, Gaul, imperial church, bishops, Hilary of Poitiers, Sulpicius Severus, Ossius of Cordoba.

Начиная с раннего Нового времени падение Римской империи на Западе в 476 г. создало в умах историков антитезу «империя — варварские королевства» [1, p. 10]. Данная концепция надолго завоевала важные позиции в историописании Римской империи [2, p. 137-160]. Однако параллельно появилась точка зрения, согласно которой трансформация римских порядков началась задолго до V в. и варварские королевства можно рассматривать как логическое продолжение тех процессов ослабления империи, которые начались еще в поздней античности [3]. Они были

Старостин Дмитрий Николаевич — кандидат исторических наук, Санкт-Петербургский государственный университет, Российская Федерация, 199034, Санкт-Петербург, Университетская наб., 7/9; starostin.dmitry@gmail.com

Starostin Dmitriy N. — PhD, St.Petersburg State University, 7/9, Universitetskaia nab., St. Petersburg, 199034, Russian Federation; starostin.dmitry@gmail.com

обусловлены усилением власти провинций, появлением узурпаторов, что трактовалось сторонниками идеи упадка империи как признак ослабления центральной власти и римских порядков в целом. Однако в концепциях, в которых исчезновение императора на Западе после 476 г. не рассматривалось как ключевое историческое событие, процесс регионализации приобрел совершенно другой смысл. В 5-м томе «Римской истории» Теодор Моммзен рассмотрел провинции поздней Римской империи и положительно оценил процесс регионализации [4]. Попытки узурпации власти, появление у знати и других жителей провинций самосознания и новых, отличных от традиционных для Рима представлений о месте провинций в системе власти средиземноморской империи стало рассматриваться исследователями не как признак слабости, а как результат устремлений самих жителей провинций [5, р. 33-62]. Была предложена гипотеза, по которой местному населению и знати уже в III в. стало экономически невыгодно поддерживать Римскую империю, что привело к постепенной регионализации власти и культуры отдельных ее регионов. Так в историографии на смену проблеме противостояния римской и варварской культур пришла проблема соотношения в рамках самой Римской империи различных взглядов на роль центростремительных тенденций и места отдельных регионов в структуре власти империи.

В поздней античности усиление регионального самосознания парадоксальным образом происходило на фоне появления новой религии, которая, напротив, по заложенным в ней идее и практике способствовала сплочению различных частей империи [6-9]. Следовательно, важным становится вопрос о том, насколько распространение и развитие христианства имело отношение к процессу формирования регионального самосознания отдельных провинций Римской империи. В качестве интересного примера можно взять Галлию, в которой сталкивались тенденции интеграции в Римскую империю и противоборствующая тенденция регионализации власти.

В конце VI в. Григорий Турский написал два сочинения, посвященных истории христианства в Галлии. Речь идет о «Книге о славе мучеников» и «Книге о славе исповедников» [10-11]. Эти труды свидетельствует о том, что к концу VI в. у образованных галло-римских аристократов, ставших частью церковной иерархии, сложилось представление о единстве христианской церкви в Галлии и о ее особой роли в качестве своего рода объединяющей силы в эпоху нарастающей раздробленности провинций Римской империи и тем более после ее распада. К этому времени идея об особом церковном сплочении Галлии и франкского королевства стала нормой. Однако стоит задать вопрос, когда именно в поздней античности сформировалась идея о единстве (и в частности, церковном единстве) Галлии как особого региона.

Историки Нового времени создали следующую периодизацию этапов распространения здесь новой религии. Начиная с XIX в. в историографии распространение христианства в Галлии разбивается на два периода. Считается, что во II-III вв., когда христианство было новой, неофициальной и часто преследуемой религией, тип организации церковных общин и отношение к христианскому вероучению в Галлии не отличались от других регионов Римской империи. Историки полагали, что после завоевания Цезарем Галлия настолько влилась в средиземноморское сообщество, что практически потеряла собственную идентичность, в том числе и в том, что касалось религиозных аспектов: «В галльских городах приходилось искать собственно Галлию.

Под сенью греческих храмов, римских базилик, что стало с ее самобытностью?»1 [12, p. 114]. Историки, как правило, говорят о сети христианских общин, которые связывали различные регионы Средиземноморья, невзирая на региональные особенности, и что христианство в Галлии практически никак не отличалось от христианства остального Средиземноморья [8; 6].

Самая первая христианская община была основана в Лионе Фотином, греком из Фригии. Считается, что своим появлением она была обязана Поликарпу, епископу Смирны и Фригии, который отправил в Галлию миссию для распространения христианства. Сам Фотин стал одним из первых мучеников раннего христианства [13, Lib I. Cap. 29]2. Он погиб в результате преследований империей «лионских мучеников», о судьбе которых написал в своей «Церковной истории» Евсевий Кесарий-ский [14, Lib. 5. Cap. 1]. Сульпиций Север считал, что гибель «лионских мучеников» была отголоском «пятой волны» преследования христиан, которая поднялась при императоре Марке Аврелии, сыне Антонина Пия, в 177 г. [15, Lib. II. 32, 1]3. Опираясь на данные факты, историки считали, что на первом этапе распространения христианства в Галлии этот регион, с точки зрения населявших его образованных христиан, ничем не отличался от остальных регионов Средиземноморья.

При Септимии Севере (конец II — начало III в. н. э.) епископом Лиона стал Ири-ней, ученик Поликарпа Смирнского, сыгравший важную роль в процессе развития христианской доктрины и церкви [13, Lib. I. Cap. 29]4. Как и Фотин, он происходил из Азии, однако в отличие от своего предшественника на посту епископа Лиона, его имя оказалось тесно связано именно с Галлией. В результате преследования христиан Ириней Лионский, как и его предшественник, стал мучеником (в 202 г.). Григорий Турский по значимости и святости считал его равным Фотину [10, Cap. 49]5. Ири-ней известен историкам раннего христианства как один из первых борцов против гностических ересей и один из тех, кто способствовал развитию собственно христианских доктрины и теологии. Он первым попытался опровергнуть манихейскую доктрину, а также учения, поддерживавшиеся в христианстве учениками Валентина и Марциона [16; 17, p. 85].

Историки по-разному относятся к наследию Иринея Лионского. В частности, есть точка зрения, согласно которой основное значение его трактатов состоит не столько в теологическом вкладе в христианскую доктрину, сколько в том толчке, который они дали организационному усилению христианской общины в Галлии в борьбе против манихеев и гностиков. Исследователи подчеркивали, что Ириней Лионский выступал за простоту веры и считал, что самым главным является обращение к Богу в здравой вере, а не получение знания о Боге, как это было характерно для гностиков. Он не

1 «Depuis que la Gaule, introduite par Rome dans la grande communaute des nations, avait pris part a la vie a' la vie g'en'erale du monde, on pouvait craindre qu'elle ne s'oubliat elle-meme, qu'elle ne devint toute Grece, toute Italie. Dans les villes gauloises on aurait en effet cherche la Gaule. Sous ces temples grecs, sous ces basiliques romaines, que devenait l'originalite du pays?».

2 «Ex quibus et ille primus Lugdunensis ecclesiae Photinus episcopus fuit, qui plenus dierum, diversis adfectus suppliciis, pro Christi nomine passus est».

3 «Sub Aurelio deinde, Antonini filio, persecutio quita agitata. ac tum primum intra Gallias martyria visa, serius trans Alpes Dei religione suscepta».

4 «Beatissimus vero Hireneus, huius successor martyris, qui a beato Policarpo ad hanc urbem directus est, admirabili virtute enituit; qui in modici temporis spatio praedicatione sua maxime in integrum civitatem reddidit christianam».

5 «Cui et merito et sanctitate condignus Hereneus successit episcopus, per martyrium et ipse finitus».

обсуждал в деталях христологические вопросы о Троице, которые остались для рассмотрения последующим поколениям теологов, таким как Ориген и многие другие [18, p. 346, 351]. Л. П. Карсавин писал, что он призывал «не философствовать, а верить и любить, верой и любовью приближаясь к богу» [19, с. 27]. Подобное отношение к Иринею сложилось вследствие того, что его теология слишком сильно пронизана полемикой с манихеями и с последователями Валентина и Марциона. В процессе спора с представителями этих учений Ириней сделал ряд утверждений, которые кажутся странными современным христианам. В борьбе с гностиками и манихеями он настаивал на единстве Бога и говорил о тождественности творца мира и Бога-отца [20, Lib. IV. 19. 3]. Он также писал о Сыне как о порождении (progenies) и о святом духе как о проявлении (figuratio) Бога-отца [20, Lib. IV. 7. 4.]. Более того, Ириней считал, что Бог-отец явил себя миру посредством Логоса, который для него был воплощением Бога-сына. Тем самым, как полагают, он подчеркнул, что Бог-сын, т. е. Христос, является точной копией Бога-отца [20, Lib. IV. 6. 3 ; IV. 6. 7. 21, p. 93, 115-116]. Но даже исследователи, склонные с сомнением относиться к его христологии, воздают ему должное, поскольку Ириней заложил основу формальной христианской теологии и сделал возможным обсуждение божественности Христа [18, p. 352].

Таким образом, уже в деятельности первых епископов и теологов в Галлии вырабатывается та дихотомия, которая будет беспокоить историков Нового времени при попытке выявить отличительные особенности галльского христианства. Очевидно, что в этих провинциях Римской империи сложились особые формы религиозности и церковной организации, поскольку именно в Галлии появились церковные деятели, имена которых известны в связи с первыми попытками отпора манихейству и гностицизму. Но возникает вопрос, насколько эти епископы были типичными для Галлии в целом и насколько действенным был их вклад в решение церковных проблем Средиземноморья?

Пример Иринея Лионского показывает, что главы христианских общин этого региона были частью средиземноморского христианства в том, что касалось борьбы с манихеями и гностиками. Однако заметим, что позиция епископов Галлии в отношении общих для христианской церкви проблем была более радикальной, чем у их коллег в других частях Средиземноморья. Парадоксально, но именно в церкви Галлии начались первые попытки борьбы с другими религиями и ересями, возникшими в восточном Средиземноморье. В этом отношении церковь Галлии опередила другие региональные христианские общины, в том числе созданные в Италии и на Иберийском полуострове, и сразу стала бороться за победу христианства над типологически сходной восточной религией и за победу единого христианского мировоззрения над гностическим. Это не значит, что удалось добиться окончательных результатов.

Иларий из Пуатье (300-368) являет собой пример борца за догматическую чистоту христианства в условиях Галлии. Для историка и агиографа VI в. Григория Турского отличительной чертой Илария из Пуатье являлось то, что он был «благословленным защитником неразделимой Троицы». Тем самым, если опираться на «Историю» тур-ского епископа, то Иларий из Пуатье был главным борцом против арианства в Галлии и, возможно, в западной Римской империи в целом [13, Lib. III. Praefatio]6.

6 «Arrius enim, qui huius iniquae sectae primus iniquosque inventur fuit, interiora in secessum deposita, infernalibus ignebus subditur, Hilarius vero beatus individuae Trinitatis defensor, propter hanc in exilium deditus, et patriae et paradiso restauretur».

Однако обращаясь к источникам, можно увидеть, что Иларий из Пуатье не имел однозначной оценки со стороны как современников, так и потомков. В сочинении «О славе исповедников» Григорий Турский представил нам совершенно иной взгляд на культ Илария из Пуатье, который сложился у местного населения и, возможно, даже у части епископата. Захоронение Илария стало местом своеобразного поминального, почти языческого поклонения для местного населения. По-видимому, для жителей Пуатье борьба с арианством была не так важна, как чудеса их епископа [11, Cap. 2]. На примере Илария из Пуатье можно проследить, как сильно трансформировался образ епископов поздней античности в процессе формирования особой галльской идентичности в период перехода к раннему Средневековью.

К сожалению, Иларий не оставил писем и о его жизни известно мало. Он был епископом Пуатье в период, когда перед церковью встала проблема арианизма. Утвердилось мнение, что епископы Урсакий Сигидунский (из города, который впоследствии стал Белградом), Валент Мурсийский (из города Осиек в Хорватии) и Гер-миний из Сирмия (Сремска Митровица) выступили как сторонники императора Констанция II и стремились навязать империи этот вариант христианства. Хотя этих епископов считают покровителями ариан, их позиция в религиозном споре определялась скорее желанием создать политический альянс с императором, который был крещен разделявшим арианские взгляды епископом Евсевием Никомедийским [22, S. 497]. Чисто церковный конфликт приобрел политическую окраску, потому что император Констанций II (337-361) выступил на стороне Урсакия и Валента и других противников Афанасия. Некоторые исследователи считают, что Урсакий и Валент не обязательно были ответственны за то, что император выступил против Афанасия [23, S. 86-89]. Однако они составляли окружение императора, и, скорее всего, их мнение имело значение [24, p. 141]. Урсакий и Валент присутствовали на соборах в Арле в 353 г., в Милане в 355 г. и в Безье в 356 г. [15, Lib. II. 36-37]. По причине отсутствия источников сделать выводы относительно того, какие из теологических проблем обсуждались на этих соборах, не представляется возможным. Главным вопросом, по-видимому, было отношение к Афанасию Александрийскому (298-373), который выступил против Ария и поддержавших его епископов. Когда некоторые из прелатов решили узнать, в чем состояли ошибки александрийского патриарха, то руководители соборов, Урсакий и Валент, ответили, что они или согласятся с отлучением Афанасия, или же сами лишатся постов. Именно так этот конфликт виделся впоследствие Иларию из Пуатье [25, Lib. I. 4. S. 101. 26, p. 18]7.

Первым против осуждения Афанасия выступил епископ Рима Либерий, за что лишился своего сана [27, p. 184-202]. Однако он вскоре примирился с епископами восточной Римской империи и вернул свое положение. Как следует из письма Либерия, этот конфликт перестал его волновать [25, Lib. VII. 11. S. 173. 26, p. 80]. По-видимому, организаторы соборов, Урсакий и Валент, не стремились вдаваться в проблемы борьбы с доктринальными аспектами арианизма [28, p. 44-48].

Иларий из Пуатье принимал непосредственное участие в возникшем конфликте. Он был сослан во Фригию после синода в Безье в 356 г., однако попытки исследователей увязать его опалу с поддержкой Афанасия Александрийского в борьбе против

7 «Enim vero versari in sermone hominum iam diu memini quosdam sacerdotum dei idcirco exulare, quod in Athanasium sententiam non ferunt, et hic error prope omnium occupavit, ut sub nomine eius non satis unicuique eorum dignam causam suscepi exilii arbirentur».

ересей вызывают сомнения. Сам Иларий из Пуатье писал о том, что узнал об арианстве только после ссылки на Восток [29, Cap. 2; 28, p. 10-11]. Некоторые исследователи принимали его высказывания на веру и считали, что вопросы христианской доктрины действительно нисколько не интересовали его до того, как он попал на Восток [30, S. 248-265]. Однако вполне вероятно, что Иларий был склонен преуменьшать свое подлинное внимание к доктринальным вопросам, а на самом деле весьма глубоко ими интересовался [31, p. 470].

В 357 г. в Сирмии собрался новый собор под руководством Урсакия и Валента. Его целью было сформулировать символ веры, который удовлетворил бы как основную церковь, так и ариан. Этот собор был немногочисленным и тот документ, который он принял, являлся скорее изложением ученого мнения, а не символом веры как таковым. Именно на этом синоде проблемы церковной власти и организации превратились в проблемы доктринального свойства. Присутствовавшие на этом соборе сформулировали догмат о подчиненном положении Бога-сына по отношению к Богу-отцу, одновременно полностью проигнорировав вопросы о порождении Сына Отцом [29, Cap. 11]. Против решений собора мгновенно выступили два деятеля западной церкви. В своем сочинении «Против ариан» Фобадий из Ажана, уроженец Галлии, противопоставил точке зрения, сформулированной в Сирмии, свое видение возникшей проблемы [32]. Ранее он написал Иларию из Пуатье, задав ему очень точно поставленные и резкие вопросы относительно того, что разделяет его и восточных епископов [29, Cap. 11. 1-5, 8; 33, S. 21-25]. Принято считать, что ответ Фобадия из Ажана на символ веры, созданный в Сирмии, был сформулирован в соответствии с классической традицией латинского христианства Тертуллиана и Новациана [34, p. 83-84]. Исследования возможных заимствований Фобадием из сочинений Ила-рия показали, что его мысль была в значительной степени независимой от влияний и поэтому представляет самостоятельный ответ на проблему арианской ереси [18, p. 213-214]. Второй ответ на доктринальные проблемы, вставшие перед церковью из-за появления арианства, дал Марий Викторин, римский аристократ, обратившийся в христианство [35-36].

В 358 г., по-видимому, именно в ответ на запрос Фобадия из Ажана Иларий из Пуатье написал свое сочинение, посвященное доктринальному конфликту с арианами. Оно было адресовано галльской церкви, и целью его было объяснить епископам противоречия, возникшие между деятелями восточной церкви [29]. Епископ Пуатье занял примирительную позицию, постаравшись сгладить разногласия между восточными кафолическими епископами и арианами на соборе в Анкире в другом своем сочинении под названием «Apologética ad reprehensores libri de synodis responsa» [37, Cap. 2. V. 10. Col. 545]8. Иларий в своих комментариях для Люцифера из Кальяри писал, что, пытаясь найти общее в позициях, выбросил из постановлений соборов пять анафем, в частности, ту, которая запретила использовать арианский термин «homoiousios» [38]9. Таким образом, мнение Григория Турского, который считал,

8 «Expositiones omnes, si quid habent criminis, intra se habent; caeterum non habere in publica facie existimantur. Sed quia scirem ea sola Sirmium esse delata».

9 Два пассажа из труда Илария остались только в надписях на оригинале рукописи, предназначенной Люциферу из Кальяри, который занял более примирительную позицию по отношению к арианам. Они не вошли в публикацию, выполненную Кустаном в 1693 г. и перепечатанную без изменений в Patrologia latina.

что Иларий из Пуатье был главным борцом за чистоту католического символа веры, требует уточнения. В доктринальных вопросах Иларий из Пуатье высказывался достаточно умеренно. Например, на соборе в Сирмии в 358 г. Урсакий и Валент потребовали, чтобы их решение о неприемлемости использования арианского термина «homoousios» как философски неточного было зачитано вслух. Однако в своем сочинении «О синодах» Иларий из Пуатье выступил в защиту данного термина [29, Cap. 77-92]. Следовательно, его позиция была примирительной, поскольку он признавал возможность оперировать арианской терминологией.

Подобное отношение к теологическим вопросам является не просто результатом соглашательства Илирия из Пуатье или поиска им политической выгоды. Исследователи, изучавшие его отношение к проблеме Троицы, отметили, что вряд ли можно обвинить Илария в догматизме и что его подход к христологическим вопросам был весьма здравым, взвешенным и далеким от фанатизма. В частности, трактуя вопрос происхождения Бога-сына (Христа) от Бога-отца, он считал, что процесс рождения человека может служить не более чем метафорой для объяснения появления Христа на земле. Иларий писал, что обычный язык «ломается и слова не могут передать смысл», когда приходится трактовать величие и реальность Бога [39, Lib. II. 7; 31, p. 506]10.

Поэтому нельзя утверждать, что главной причиной опалы Илария из Пуатье в 356 г. явились стойкое доктринальное противостояние арианству и то, что он якобы был одним из главных защитников никейской доктрины и символа веры среди западных епископов. Он сам утверждал, что для него (как и для его коллег из Кальяри и Верчелли) камнем преткновения стал вопрос об осуждении Афанасия Александрийского, а не суть арианской доктрины. Таким обазом, Иларий из Пуатье показал себя как прекрасный организатор церкви, который мог понять сложности взаимоотношений между восточной и западными частями империи и особенности имперской политики в отношении религии. Зачастую он и сам занимал примирительную позицию в том, что касалось доктринальных споров, и, отвечая галльским епископам, стремился снизить значение конфликта с арианами.

Радикализм Илария из Пуатье состоял совсем в другом. Он выступал за создание единого фронта против арианства и призывал созвать единый собор (а не два, как планировалось, по одному для каждой части империи). Свою точку зра-ния он выразил в сочинении «De synodis». В данном вопросе Иларий явно опередил свое время, так как столь радикальная позиция не понравилась епископату Западно-Римской империи, и Люцифер из Кальяри выступил против него. В результате Иларий должен был защищаться и с этой целью написал сочинение «Apologetica ad reprehensores libri de synodis responsio» [40; 41; 31, p. 509-511]. Несмотря на то, что император Констанций принял решение созвать против ариан два собора в 359 г., что привело к ослаблению арианской партии, ослабить позиции Илария из Пуатье на Западе и Василия Кесарийского (330-379) на Востоке ему не удалось [42].

Судьба Оссия из Кордовы также показывает, что Иларий из Пуатье во многих аспектах вел себя подобно другим деятелям церкви Западно-Римской империи. Об

10 «Atque haec senserim potius de Patre, quam dixerim: nam me non fugit, quod ad ea, quae ejus sunt eloquenda, sermo omnius infirmus sit. ... Deficit ergo in nuncupatione confessio, ut quidquid illud sermo-num aptabitur, Deum ut est, quantusque est, non eloquetur. Perfecta scientia est, sic Deum scire, ut licet non ignorabilem, tamen inenarrabilem scias».

Оссии известно очень мало. Мы знаем, что епископ Рима Либерий в 353 или 354 г. написал ему письмо, объясняя, что произошло на соборе в Арле в 353 г. В этом письме он сообщал, что вместе со многими епископами Италии он получил согласие императора созвать собор в Аквилее [25, Cap. VI. (167)]. В 357 г. он был призван императором в Сирмий, чтобы дать ответ по поводу согласия с доктриной ариан. Афанасий Александрийский пишет, что Оссий, на тот момент почти столетний старец, решил уступить императору после его второй просьбы, но только по причине давления на него [43, Cap. 89; 29, Cap. 87; 15, Lib. II. 40; 44, Lib. IV. Cap. 3]. Было сделано немало попыток очистить Оссия от обвинения в том, что он подписал арианский символ веры [45-46]. Однако эта проблема представляется несущественной, потому что один из ведущих борцов против ариан, Афанасий Александрийский, не считал его отступником. В «Apologia de fuga» он переживал за судьбу Оссия, который должен был в свои сто лет, под физическим давлением сторонников императора, принять решения собора, и считал, что это была лишь временная уступка [47, Lib. 5. 1-3 (71)]. Исследователи предполагали, что Оссий отказался только от своего сабеллианизма и остался верным никейскому символу веры под видом поддержки арианского собора [48]. Возможно, перед смертью Оссий отрекся от своего арианского символа веры, принятого им на соборе 357 г. [49, p. 505-525]. Однако в целом уступка Оссия из Кордовы не означала, что он отошел от никейского символа веры, и современники рассматривали ее только как результат прямого давления императорского двора [31, p. 336].

Тем более интересно отметить, что если для Афанасия Александрийского Оссий не был отступником от кафолического вероучения и символа веры, то для Илария из Пуатье он был активным проповедником арианства. Последний, описывая собор в Сирмии 357 г., полагал, что ответственными за составление символа веры на нем являлись не Урсакий и Валент (как было на самом деле), а сам Оссий из Кордовы и Потамий [29, Cap. 11]. Более того, Иларий из Пуатье весьма радикально называл этот символ веры результатом «лунатизма Оссия» («deliramenta Osii») [50, Cap. 23, p. 214]. Заметим, что для него именно западные епископы, Оссий и Потамий, а не епископы из балканских провинций, выступали авторами арианской формулировки собора 357 г. Данный факт свидетельствует о том, что структура церкви и расстановка сил между различными ее конфессиями виделись из Галлии по-другому, нежели из Александрии.

Однако перед нами встает вопрос: чем «лунатизм» Оссия, представлявший собой просто примирительную формулировку, отличался от примирительной позиции Илария, который допускал возможность использования арианского термина «homousios»? Даже если бы символ веры на соборе в Сирмии был составлен Осси-ем, в нем не было ничего радикально противоречащего никейскому символу веры. Как уже отмечалось, хотя согласно ему Бог-сын был полностью подчинен Богу-отцу, в нем ничего не было сказано о происхождении Сына от Отца, что составляло одну из отличительных черт собственно арианизма [28, p. 50]. Таким образом, радикальная оценка Иларием из Пуатье своего современника Оссия из Кордовы представляется весьма странной, тем более что и его самого можно было бы обвинить в уступках восточным епископам-арианам. Занимая относительно мирную позицию по отношению к еретикам, Иларий из Пуатье сам тем не менее радикально выступал против своего испанского коллеги, несмотря на то, что даже лидеры борьбы за ни-

кейский символ веры были склонны его простить. Критика Оссия была для Илария своего рода попыткой обелить себя, одновременно представив других епископов, занимавших подобную же позицию в споре с арианами, отступниками от никейского символа веры.

В чем уникальность фигуры Илария из Пуатье для развития христианства в Галлии? Если мы посмотрим на его жизнь и деятельность без обращения к более поздним источникам, в которых был создан его идеализированный образ, то увидим много противоречий. С одной стороны, он был одним из немногих западных епископов, который фактически пострадал и был отправлен в ссылку в борьбе против арианской ереси. Однако он не был единственным. Люцифер из Кальяри в равной степени пострадал. Другим известным противником арианства был Евсевий из итальянского города Верчелли [51, Ch. 2: «Early pro-nicene campaigns: Hilary of Poitiers and Eusebius of Vercelli»]. В 354 г. папа римский Либерий попросил его и Люцифера из Кальяри доставить императору Констанцию II письмо с просьбой о немедленном созыве собора для борьбы с арианами. В 355 г. Евсевий из Верчелли присутствовал на соборе в Милане, но отказался осудить Афанасия и в результате был сослан во Фригию [52]. Судьба Илария из Пуатье во многом напоминает судьбу и Люцифера из Кальяри, и Евсевия из Верчелли. В доктринальном смысле он тоже не был единственным западным епископом, который спорил с арианством. Не будем забывать уже упомянутых Фобадия из Ажана и Мария Викторина. Иларий из Пуатье был не единственным епископом, способствовавшим созданию общего фронта против ари-ан в Западной Римской империи, но для епископов Галлии последующих веков он был известен в первую очередь как важнейший противник этой восточной ереси [53, Cap. 7, р. 3-4. 54; 40].

Несмотря на значимость полемики Илария из Пуатье для развития христианства в империи и для церкви в целом, рискнем утверждать, что его ответ на возникновение арианства не затронул галльскую церковь. Во-первых, неизвестно, насколько широкое распространение получило в Галлии его сочинение «О синодах», предназначенное для ознакомления епископов с сутью конфликта с арианами и разъяснению кафолической точки зрения. Представляется, что большинство прелатов Галлии не приняло участия в этом доктринальном конфликте и, возможно, осталось в неведении о его ходе. В частности, нам известно только об одном активном стороннике арианства в Галлии, Сатурнине из Арля [55, p. 46; 56, p. 129]. Никого из других галльских епископов, которые принимали бы участие в конфликте с арианами на той или другой стороне, мы не знаем.

Развитие представлений об Иларии из Пуатье в последующей агиографии неоднозначно, также как жизнь и деятельность этого епископа. При исследовании его образа, сложившегося у других агиографов, возникает чувство, что, приобретя большое значение в качестве борца против ариан, Иларий все же не получил значительных преимуществ перед другими епископами Галлии. Именно такой вывод напрашивается, если обратиться к жизнеописаниям святых, составленным Сульпи-цием Севером, Григорией Турским и Венанцием Фортунатом. Похоже, что для церковных историков и агиографов Сульпиция Севера (360-425) и Венанция Фортуна-та (530-600/609) Иларий из Пуатье был фигурой меньшего значения по сравнению с Мартином Турским. Его культ развивался в тени культа патрона города Тур [57, p. 28]. Как сообщает Венанций Фортунат, именно Мартин поспешил в Рим и встре-

тил там епископа Пуатье, чтобы с триумфом проводить его в Галлию после победы над арианами на соборе 359 г.11 [53, Cap. 5, 9] Таким образом, Иларий должен был получить легитимацию своего статуса в Галлии из рук Мартина Турского.

Несмотря на то, что Венанций Фортунат считал Илария из Пуатье равным по значимости Мартину Турскому, истории, которые он описывает, свидетельствуют, что во взаимоотношениях этих двух деятелей церкви все было не так просто. Например, Венанций Фортунат рассказывает, что одна женщина обратилась к Иларию и попросила его оживить своего умершего ребенка, утверждая, что такое чудо Мартин Турский мог совершить весьма легко. С точки зрения более поздних авторов св. Иларий находился в своеобразном соревновании с Мартином Турским, и только сотворив подобное чудо, мог сравниться с ним в святости [53, Cap. 42-45].

Выбрав активную позицию по отношению к проблемам имперской церкви, Иларий из Пуатье оказался для своих потомков в Галлии менее понятной фигурой церковной истории, чем его младший соратник Мартин Турский. Например, для Сульпиция Севера (363-410/429) и Паулина Ноланского (ок. 354-431) он был мало интересен [58, Ep. 32, 2-3]. Не Ириней Лионский, ни Иларий из Пуатье, ни какой-либо другой ранний галльский епископ не стали для Сульпиция Севера примером идеального христианина и прелата. Иларий из Пуатье, столь известный в имперской церкви и при императорском дворе, был малоинтересен тем аристократам в Галлии, которые в начале V в. своими руками пытались создать христианские общины. В начале V в. обращенные в христианство галло-римские аристократы почувствовали разрыв в христианской традиции Галлии, и близкие к ним Мартин и Паулин стали значить для них намного больше, чем такие столпы христианского мировоззрения и телогии, как Ириней и Иларий. Именно в начале V в. началось формирование галльского христианства как определенной системы социальных и властных ценностей, не связанных непосредственно с догматическими спорами. В этой системе ценностей борьба с манихейством или с арианством на благо имперской церкви ценилась меньше, чем деятельность по созданию тесно спаянных христианских общин знати в Галлии. Период V — первой половины VI в. был тем временем, когда галло-римская знать, обратившаяся в христианство, стала активно формировать свое собственное видение путей развития церкви в Галлии. Опираясь на эту особую галльскую церковь, основой который были галло-римские аристократы, Григорий Турский в конце VI в. смог отринуть все различия и вписать всех имевшихся мучеников, святых и епископов Галлии в один пантеон.

Источники и литература

1. Flavius Blondus. Historiarum ab Inclinatione Romanorum Libri XXXI: in 2 vol. Vol. 1. Basileae: Of-ficina Frobeniana, 1531. 578 p.

2. Bury J. B. A history of the later Roman empire from Arcadius to Irene (395 A. D. to 800 A. D.). Vol. 1. London: Macmillan, 1889. 532 p.

3. Gibbon E. The history of the decline and fall of the Roman empire: in twelve volumes: in 2 vol. London: Lackington, Allen, 1777.

4. Mommsen T. Römische Geschichte. Bd 5. Die Provinzen von Caesar bis Diocletian. Berlin: Weidmann, 1885. 659 S.

5. Pirenne H. Mohammad and Charlemagne. London: George Allen, Unwin, 1939. 293 p.

11 «Itaque dum regrederetur ad propria, tunc beatus Martinus, aeque meritorum lumine non abscon-sus, qui ab eodem sancti Hilario exorcista est postea constitutus, Romam festinanter occurrit».

6. Brown P. Power and persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian empire. Madison: University of Wisconsin Press, 1992. 182 p.

7. Brown P. Society and the holy in Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 1982. 347 p.

8. Brown P. The cult of the saints: Its rise and function in Late Antiquity. Chicago: University of Chicago Press, 1981. 187 p.

9. Brown P. The World of Late Antiquity, 200-750. London: Harcourt, 1971. 216 p.

10. Gregorius Turonensis. Liber in gloria martyrum // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd 1, Teil 2 / Hrsg. von B. Krusch, W. Levison. 2. Aufl. Hannover: Hahn, 1951. S. 34-111.

11. Gregorius Turonensis. Liber in gloria confessorum // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd 1, Teil 2 / Hrsg. von B. Krusch, W. Levison. 2. Aufl. Hannover: Hahn, 1951. S. 284-370.

12. Michelet J. Histoire de France. Vol. 1. 1-887. T. 1. Paris: Hachette, 1833. 513 р.

13. Gregorius Turonensis. Libri Historiarum X // MGH Scriptores Rerum Merovingicarum. Bd 1. T. 1. Gregorii episcopi Tvronensis Libri Historiarum X / Hrsg. von B. Krusch, W. Levison. 2. Aufl. Hannover: Hahn, 1951. S. 1-537.

14. Eusebius Caesariensis. Werke. Bd 2. Die Kirchengeschichte. Historia ecclesiastica / Hrsg. von E. Schwartz, T. Mommsen. 2., unveränd. Aufl. Von Friedrich Winkelmann. Berlin: Akademie-Verlag, 1999. S. 512-1040 (Die Griechischen Christlichen Schriftsteller der ersten Jahrhunderte, 6).

15. Sulpicius Severus. Chronicon // Sulpicii Severi opera ex rec. C. Halmii. Libri qui supersunt / Hrsg. von C. Halm. Wien: F. Tempsky, 1866. S. 1-108 (Corpus Scriptorum Ecclesiasticorum Latinorum, 1).

16. Zahn T. Analecta zur Geschichte und Literatur der Kirche im zweiten Jahrhundert // Die Lateinische Apokalypse der alten afrikanischen Kirchen / von Haussleiter J., S. E., Z. Th. Leipzig: Deichtert, 1891. S. 247283 (Forschungen zur Geschichte des neutestamentlichen Kanons und der altkirchlichen Literatur, 4).

17. Lawson J. The Biblical Theology of St. Irenaeus. London: Epworth Press, 1948. 307 p.

18. Hardy E. R. Selections from the work «Against Heresies» by Irenaeus, bishop of Lyons. Introduction // Early Christian fathers / ed. by C. Richardson. Philadeplphia: Westminster, 1953. P. 343-368.

19. Карсавин Л. П. Святые отцы и учителя церкви. М.: Изд-во МГУ, 1994. 176 с.

20. Irenaeus. Detectionis et eversionis falso cognominatae agnitionis sue adversus haereses libri quinque // PG. T. 7 / sous la dir. de J.-P. Migne. Paris: Vrayet, 1857. Col. 437-1264.

21. Hitchhock F. R. M. Irenaeus of Lugdunum: a Study of His Teaching. Cambridge: Cambridge University Press, 1914. 373 p.

22. Herzog R. Restauration und Erneuerung: Die lateinische Literatur von 284 bis 374. München: C. H. Beck, 1989. 559 S.

23. Klein R. Constantius II. und die christliche Kirche. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 1977. 321 S. (Impulse der Forschung, 26).

24. Barnes T. D. Athanasius and Constantius: Theology and Politics in the Constantinian Empire. Cambridge (Mass): Harvard University Press, 1993. 343 p.

25. Collectanea antiariana parisina. Series B / Hrsg. von A. Feder. Wien: Tempsky, 1916. 324 S. (Corpus Scriptorum ecclesiasticorum latinorum, 65).

26. Wickham L. R. Hilary of Poitiers, Conflicts of Conscience and Law in the Fourth-Century Church: " Against Valens and Ursacius", the Extant Fragments, Together with His "Letter to the Emperor Constantius". Liverpool: Liverpool University Press, 1997. 128 p. (Translated texts for historians, 25).

27. Thompson G. L. The earliest papal correspondence: PhD thesis. New York: Columbia University, 1990. 410 p.

28. Weedman M. The Trinitarian Theology of Hilary of Poitiers. Leiden: Brill, 2007. 219 p. (Supplements to Vigiliae Christianae, 89).

29. Hilarius Pictaviensis. Liber de synodis seu de fide orientalium // PL. T. 10. S. Hilarii tomus posterior / sous la dir. de J.-P. Migne. Paris: Vrayet, 1845. Col. 478-546.

30. Brennecke H. Hilarius von Poitiers und die Bischofsopposition gegen Konstantius II Untersuchungen zur dritten Phase des arianischen Streites (337-361). Berlin: W. de Gruyter, 1984. 400 S. (Patristische Texte und Studien, 26).

31. Hanson R. P. C. The Search for the Christian Doctrine of God: The Arian Controversy 318-381. Edinburgh: T. & T. Clark, 1988. 931 p.

32. Phoebadius. Contra arrianos / übers. von J. Ulrich. Freiburg: Herder, 1999. 178 S. (Fontes Christiani,

38).

33. Glaser P. Phoebadius von Agen: diss. / Glaser P. Augsburg: Universität Augsburg, 1978. 204 S.

34. Simonetti M. Hilary of Poitiers and the Arian crisis in the West // Patrology / ed. by J. Quasten, A. D. Berardino. Westminster (MD): Newman Press, 1986. P. 33-61 (Patrologia, 4).

35. Marius Victorinus. Adversus Arrium // PL. T. 8 / Paris: Vrayet, 1844. Col. 1039b-1138b.

36. Bruce F. F. Marius Victorinus and His Works // The Evangelical Quarterly. 1946. Vol. 18. P. 132-153.

37. Hilarius Pictaviensis. Apologetica ad reprehensores libri de synodis responsa // PL. T. 10. S. Hilarii tomus posterior / sous la dir. de J.-P. Migne. Paris: Vrayet, 1845. Col. 545-548.

38. Smulders P. Two passages of Hilary's Apologetica responsa rediscovered // Bijdragen: Tijdschrift voor Philosophie en Theologie. 1978. Vol. 39. P. 234-243.

39. Hilarius Pictaviensis. De trinitate // PL. T. 10. S. Hilarii tomus posterior / sous la dir. de J.-P. Migne. Paris: Vrayet, 1845. Col. 9-471.

40. Loofs F. Hilary of Poitiers // The new Schaff-Herzog encyclopedia of religious knowledge. Vol. 5 / ed. by P. Schaff. New York: Funk and Wagnalls, 1910. P. 282-284.

41. Tietze W. Lucifer von Calaris und die Kirchenpolitik des Constantius II: zum Konflikt zwischen dem Kaiser Constantius II. und der nikänisch-orthodoxen Opposition (Lucifer von Calaris, Athanasius von Alexandria, Hilarius von Poitiers, Ossius von Córdoba, Liberius von Rom und Eusebius von Vercelli): diss. Tübingen: Universität Tübingen, 1976. 371 S.

42. Borchardt C. F. A. Hilary of Poitiers' Role in the Arian Struggle. The Hague: Martinus Nijhoff, 1966. 198 р. (Kerkhistorische studien, 12).

43. Athanasius. Apologia Secunda // Athanasius Werke. Bd 2, t. 1. Die Apologien / Hrsg. von H.-G. Opitz. Berlin: Walter de Gruyter, 1938. S. 81-120.

44. Philostorgius. Philostorgius Kirchengeschichte: mit dem Leben des Lucian von Antiochien und den Fragmenten eines arianischen Historiographen / Hrsg. von J. Bidez, F. Winkelmann. Berlin: AkademieVerlag, 1972. 393 S. (Die Griechischen christlichen Schriftsteller der ersten Jahrhunderte).

45. Yaven H. Osio, obispo de Cordoba. Barcelona: Editorial Labor, 1945. 169 págs. (Colección Pro ecclesia et patria).

46. Ljorka B. El problema de la calda de Osio de Cordoba // Estoria Eclesiastica. 1959. Vol. 33. Págs. 39-56.

47. Athanasius. Apologia de fuga sua // Athanasius's Werke. Vol. 2. Pt. 1. Die Apologien / Hrsg. von H.-G. Opitz. Berlin: Walter de Gruyter, 1935. S. 68-80.

48. Walker G. S. M. Ossius of Cordoba and the Nicene Faith // Studia Patristica. 1966. Vol. 9. P. 316-320.

49. Clercq V. C. De Ossius of Cordova: a contribution to the history of the Constantinian period. Vol. 13. Washington: Catholic University of America Press, 1954. 561 p. (Studies in Christian antiquity).

50. Hilaire de Poitiers. Contre Constance / sous la dir. d'A. Rocher. Paris: Éditions du Cerf, 1987. 275 p.

51. Williams D. H. Ambrose of Milan and the end of the Nicene-Arian conflicts. Oxford: Clarendon Press, 1995. 258 p. (Oxford early Christian studies).

52. Everett N. Narrating the Life of Eusebius of Vercelli // Narrative and History in the Early Medieval West / ed. by R. Balzaretti, E. Tyler. Turnhout: Brepols, 2006. P. 133-165 (Studies in the early Middle Ages, 16).

53. Venantius Fortunatus. Vita Hilarii // MGH Auctores antiquissimi. Bd 4, Teil 2. Venantii Fortunati opera pedestria / Recensuit et emendavit B. Krusch. Hannover: Hahn, 1885. S. 2-7.

54. Semisch K. G. Hilary, Bishop of Poitiers // A Religious Encyclopaedia or Dictionary of Biblical, Historical, Doctrinal, and Practical Theology. Vol. 2 / ed. by P. Schaff. New York: Funk and Wagnalls, 1894. P. 922-923.

55. Beckwith C. L. Hilary of Poitiers on the Trinity: from De fide t o De trinitate. Oxford: Oxford University Press, 2008. 230 p.

56. Hilary of Poitiers' Preface to His Opus Historicum: Translation and Commentary / ed. by P. Smulders. Leiden: Brill, 1995. 169 р. (Vigilae Christianae, Supplements, 29).

57. Van Dam R. Saints and their miracles in late antique Gaul. Princeton: Princeton University Press, 1993. 349 p.

58. Paulinus Nolanus. Sancti Pontii Meropii Paulini Nolani Epistulae / Hrsg. von W. de Hartel, M. Kamptner. Wien: Verlag der österreichischen Akademie der Wissenschaften, 1999. 462 S. (Corpus Scriptorum ecclesiasticorum latinorum, 29).

Статья поступила в редакцию 3 июня 2014 г.