Спрос и предложение экономических знаний в странах с переходной экономикой

Ханс-Юрген

Вагенер

Кандидат экономических наук, профессор, директор Института трансформационных исследований в Европейском университете Виадрина

СПРОС И ПРЕДЛОЖЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКИХ ЗНАНИЙ В СТРАНАХ С ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКОЙ1

Постоянно утверждается и иногда даже анализируется роль, которую играет культурный фактор в странах с переходной экономикой. В зависимости от того, что понимается под культурой, это не удивительно. Влияние экономической идеологии, или того, что Зомбарт назвал по-немецки Wirtschaftsgesinnung (образ экономической мысли), на капиталистическую систему являлось предметом анализа со времен М. Вебера. Р. Путнам определил общественный товар «социальный капитал» как культурное явление, решающим образом влияющее на экономический порядок. В контексте изменений, происходящих в Центральной и Восточной Европе, он был проанализирован, например, Райзером и др., а также мной.

Культурная ориентация может быть рассмотрена как ценностная ориентация, определяющая, с одной стороны, основные предпочтения, а с другой - функциональные предположения, описывающие основное знание об экономической системе. Эти функциональные предположения необходимы для рациональной экономической политики. Для современной экономической политики оба набора факторов являются экзогенными: должны быть заданы цели и то, как функционирует «черный ящик» экономики (если вы принимаете гипотезу фундаментального безразличия Хайека, страдают экономическая политика и в особенности переходная политика). Можно принять, что культурная ориентация обладает инерцией. Таким образом, мы можем наблюдать в определенный момент, скажем в начале переходного периода или при вступлении новых государств в ЕС, определенный набор культурных направлений, образовавшихся в более или менее отдаленном прошлом. Иными словами, в этот момент существует определенный набор предпочтений и функциональных предположений, сформировавшийся в прошлом. Это не подразумевает, что предпочтения и функциональное знание об экономической системе однородны и последовательны в соответствующем обществе. Но они определяют политический выбор, принятие или сопротивление и тем самым окончательный исход каждого изменения.

Теперь мы можем предположить, что последовательная программа трансформаций будет создана только на базе необходимого объема знания

о необходимых требованиях конкурентной рыночной экономики. Более того, успешное и отвечающее системе поведение в контексте рынка предполагает наличие базисного объема прикладных знаний об этой системе и ее принятии. Законы рынка и правила их практического применения в каждодневных делах могут быть приняты, если не объективно заданы, по крайней мере, настолько, насколько они приняты в основных экономических сферах. Здесь начинается мой интерес к экономическому состоянию стран с переходной экономикой, на котором я сконцентрируюсь. Эмпирической базой служит состояние экономической науки в десяти восточноевропейских странах-кандидатах на вступление в ЕС.

Рыночная ситуация. Число студентов, вовлеченных в изучение экономики (в широком смысле), резко увеличилось в странах с переходной экономикой Центральной и Восточной Европы с 1990 г. (например, в Венгрии и Польше в 11 раз). Это отражает фундаментальный сдвиг релевантности экономического образования в посткоммунистическом обществе в целом, в особенности усиливающуюся потребность в рыночном ноу-хау - настоящий шок спроса. Общий возросший спрос можно разделить на спрос в соответственно образованных людях - менеджерах,

1 Перевод О. Кудрявцевой.

бухгалтерах, администраторах, банковских работниках, экспертах по налогам, экспертах по маркетингу, советниках по экономической политике, и спрос на экономический анализ -исследование рынка, права и экономики, макроэкономический анализ, преподавателей. Основной вопрос сегодня, как этот шок в спросе может быть удовлетворен предложением?

Нормальная реакция на шок спроса, после того как запасы истощены, это увеличение усилий со стороны поставщиков, в данном случае курсов по экономике и деловому администрированию, возможно, открытие новых школ, институтов, расширение возможностей для исследований. В краткосрочном периоде можно предполагать усиление использования производственных возможностей, что выливается, помимо прочего, в более высокое соотношение студент/преподаватель, в повышение заработной платы тех, кто обладает требуемым ноу-хау, и тех, кто способен ноу-хау создавать, - преподавателей, учителей, ученых и т.д., если рынок труда достаточно гибок.

Особенности исторической ситуации, однако, вызывают большие затруднения в адекватной реакции предложения: трансформация политической и экономической системы в Центральной и Восточной Европе достаточно серьезно обесценила человеческий капитал и имеющееся знание. Другими словами, если выражение Самуэльсона «экономикс - это то, что делают экономисты» правильно, экономическая наука старого режима являлась абсолютно иным типом науки, чем тот, который требовался при новом режиме капиталистической экономики. Это произошло по двум причинам. Во-первых, разный экономический порядок: централизованная плановая экономика имеет экономические проблемы, отличные от тех, которые имеет конкурентная рыночная экономика. Открытые экономики имеют ориентацию, отличную от той, которую имеют относительно закрытые. Преобладание политических интересов над экономическими ведет к дегенерации экономического аргумента даже в том случае, если политика заинтересована в рациональном использовании ограниченных ресурсов. Во-вторых, различная экономическая идеология, другой экономический порядок могут создать другие сдерживающие факторы экономической активности, но фундаментальные «законы» экономической активности остаются неизменными, они носят универсальный характер.

Это не было точкой зрения марксизма-ленинизма или экономической идеологией коммунистических режимов. Они рассматривали западных экономистов как буржуазных апологетов, действовали в интересах коммунистического режима и основывали свое академическое учение на том, что называлось политической экономией и имело мало общего с классическим предметом, а также испытывало дефицит в микроэкономическом базисе. Итогом явилось то, что экономисты коммунистического режима изучали и практиковали знание, слабо пригодное к использованию в других условиях (и, между прочим, слабо пригодное к использованию в той системе, для которой предназначалось). Это вылилось в тот факт, что позитивный шок в спросе на рынке экономического знания сопровождался негативным шоком в предложении, причем оба они были весьма существенными. Не слишком трудно видеть серьезный дисбаланс и проблемы.

Применим обычный анализ спроса-предложения к упомянутой ситуации. Если график спроса смещается вправо, а график предложения влево, мы получаем новое краткосрочное равновесие с достаточно высокой ценой. Цены можно считать постоянными в одной части рынка, особенно в области общественного рынка экономического образования (преподавание, фундаментальные исследования), и гибкими в другой части рынка, особенности в области частного рынка экономического знания (преподавание, прикладные исследования, профессии, менеджмент). В этом случае ограниченные ресурсы перемещаются из общественного в частный рыночный сегмент, и мы наблюдаем то, что я бы назвал внутренней «утечкой мозгов»: способные люди прекращают преподавание и научные исследования в университетах и академических институтах и становятся банковскими управляющими или бизнес-консультантами. То, что должно произойти в долгосрочном равновесии, случится через более продолжительный период времени, когда установится долгосрочный спрос и прояснится реакция предложения.

Когнитивный диссонанс. Следующий вопрос может затрагивать состояние экономической науки на поворотном этапе, прежде всего знание западной рыночной экономической науки. Наблюдалось различие между тем, что преподавалось как экономика, и тем, что подразумевалось под экономикой. Различия внутри одного региона наблюдались весьма существенные. Можно выделить открытые страны, принадлежащие к «просвещенному» марксизму, и закрытые страны с достаточно ортодоксальной доктриной и, следовательно, небольшим или вообще отсутствующим доступом к западной литературе. К первой группе относятся Венгрия, Польша и Словения, ко

второй - Румыния, Болгария, бывшие советские республики и, в определенной степени, Чехословакия после 1968 г. (и заметим, между прочим, ГДР).

Даже при просвещенном марксизме все основывалось на парадигме марксистско-ленинской политической экономии. Однако ученые и экономисты были достаточно хорошо информированы о развитии западных теорий, хотя и не могли принимать в нем участие. С одним важным исключением: математическая экономика - оптимальное планирование и контроль, исследования операций, анализ затрат-результатов, эконометрика. Математическая экономика была нишей относительно незапрещенного теоретизирования с упором, скорее, на «математическую» составляющую, чем на «экономическую».

В близлежащих странах ситуация была существенно хуже. Доступ к западной литературе был очень ограниченным, и, возможно, поэтому (но, может быть и наоборот) к ней проявлялся недостаточный интерес. Зачем кому-то изучать то, что не соответствует господствующей социалистической доктрине, не относится к советским экономическим проблемам (что, конечно, было заблуждением: здоровая экономическая наука помогла бы избежать ошибок здесь

в большей степени, чем где бы то ни было в мире) и что в придачу не особенно помогло бы в будущей научной или политической карьере. Недостаток интереса сопровождался недостатком понимания. Во-первых, языковые проблемы: в закрытых странах плохо знали английский язык. Во-вторых, терминология и методы: маржинализм, затраты-выгоды, полезность, альтернативные издержки - все это не имело места в марксистской политической экономии и было труднодоступно среднему студенту-экономисту за исключением небольшой группы экономистов-математиков. Возможно, это верно, что жаргон марксистской социальной теории был признаваем и используем с целью скрыть интересные научные достижения. Однако это имело свою цену, цену неспособности общаться на другом языке, на котором должны формулироваться определенные важные теории. Эта цена обнаружилась в момент изменения системы, когда необходимо было изучить новый язык. В открытых странах эта цена была существенно ниже.

Ситуация во время поворота была в целом следующая. Число дипломированных экономистов (в широком смысле) не было особенно велико. Они обучались на том, что было, и на более или менее ортодоксальной марксистско-ленинской теории. Экономическая наука была сконцентрирована на «что» и «как», оставляя за кадром «почему». Так сказать, наблюдался недостаток аналитического элемента в образовании, хотя технические стандарты могли быть высокими. В открытых странах было очень много высокообразованных ученых-экономистов в университетах и институтах Академии наук, знавших, помимо марксистско-ленинского учения, западную экономическую теорию, которую они изучили или из доступной литературы, или за время своего пребывания за границей. В закрытых странах такие люди встречались гораздо реже. Из этого можно заключить, что обесценивание экономического знания после смены системы произошло во всем регионе, но было менее острым среди ученых в странах с открытой экономикой. Следовательно, предложение экономистов, знающих рыночную экономику, в первой группе стран было сравнительно больше. Однако было бы слишком опрометчивым сделать вывод о потенциальном успехе перемен.

Традиции и перемены. При рассмотрении экономической науки с 1990 г. встает вопрос о традициях и переменах. Там, где ноу-хау не могло быть в больших количествах импортировано, в отличие от Восточной Германии, традиция сохранялась, в первую очередь, в человеческом капитале. А именно: обновление науки должно было быть осуществлено теми, кто воспитывался в старой системе. Теперь все страны можно назвать открытыми, однако различия предреформенного периода продолжают оказывать влияние. Типичный постсоветский экономист не имеет дореформенного знания о западной экономической мысли, не получает доступа к научным журналам до 1990 г., возможно, ему не хватает советского научного общества, и он сталкивается с новым научным языком и терминологией, не обладая необходимыми финансовыми средствами для широких контактов с Западом и заграничных поездок.

Мы обнаружили свидетельства того (хотя это требует более обстоятельного анализа для заключения имеющих силу выводов), что существует традиция догматического «бэкграунда», или что приобретенные навыки экономического мышления вполне выживают во время перемен. Этого следовало ожидать, поскольку знание в большой степени заключено в человеческий капитал.

Типичный словенский, венгерский или польский экономист гораздо более подвижен, он или она обладает, так сказать, портфолио знаний, из которого можно извлекать информацию. Взаимные влияния зафиксировать очень трудно, но поскольку марксистская доктрина

сосредоточена главным образом на распределении, неоклассическая - на эффективности, неоавстрийская - на конкуренции и отрицании государственного вмешательства, можно ожидать появления интересных сочетаний.

Что касается изменения преподаваемого материала, здесь мы будем достаточно кратки. «Экономикс» стала универсальной наукой, чье содержание определяется англо-американскими стандартами. Там, где это ставилось под сомнение, и создавались новые теории для переходного периода, особенно учеными, игнорировавшими стандартную теорию (как это было, очевидно, в Румынии и Болгарии), необходимые перемены попросту затягивались.

Доминирование англо-американской модели «свободного рынка» и преподавание «экономикса» может казаться загадочным. Это действительно удивительно, поскольку результат перемен гораздо более близок к континентальной модели социальной рыночной экономики, чем к англо-амери-канскому «свободному рынку». Это еще более удивительно, поскольку довоенные традиции экономической политики и преподавания в большинстве рассматриваемых стран были континентальными и основывались на доктринах, подобных немецкой социальной политике.

Смена элиты. Новый политический и экономический порядок подразумевает новую элиту. В нашем контексте мы имеем в виду два аспекта. Во-первых, новая элита, которая действует: менеджеры, банкиры, бухгалтеры, занимающиеся бизнесом, и политики, создающие экономическую политику. Изменение системы довольно однозначно повлияло на социальную значимость экономистов. Если при старой системе и главенствующей роли политиков экономисты являлись исполнителями на вторых ролях, конкурентный рыночный порядок и проблемы перемен сделали их действительно важной исполнительной властью. Во-вторых, новая элита, которая обучает: обучение подобных новых людей, принимающих экономические решения, требует наличия профессоров, сведущих в ранее недооцениваемой науке. Поскольку, как уже было сказано, подходящее ноу-хау может быть импортировано лишь до определенной степени, создание человеческого капитала - задача, требующая времени и денег. Но ни того, ни другого не было.

Изменение экономического порядка в пользу конкурентной рыночной экономики - одно из очень редких событий в истории, когда экономисты берут на себя лидерство в политике. Список имен достаточно велик. Следует предположить, что это имело место больше в странах с «шоковой терапией», чем в странах с постепенным переходом к новой системе, поскольку в последних не было периода особенной политики, требующего «нетипичных» политиков. Различия между «типичными» политиками, знакомыми по теории общественного выбора, и «нетипичными» обрисовал Л. Балсерович: «В определенные времена, такие, как серьезные политические и/или экономические кризисы или демократические прорывы..., гораздо больше пространства для «нетипичных» политиков., экономической технократии на позиции политической власти. Это профессионалы-аутсайдеры, вызванные для осуществления определенной работы по выводу страны из экономического кризиса и/или изменения ее экономического порядка». Как только период экстраординарной политики заканчивается, «нетипичные» политики должны уступить место «типичным» или стать ими. Карьера Людвига Эрхарда в Западной Германии с 1945 по 1966 г. является хорошим примером такого изменения.

Менее эффектной, но тем не менее абсолютно необходимой является смена управленческой и бюрократической элиты. Конечно, управленческая и бюрократическая элита не может быть полностью заменена и, следовательно, сохраняет свои позиции. То же самое верно и для научных кадров. Это не подразумевает, что изменений не было, были довольно большие перемены. Новая система требовала большего количества управленцев, чем старая, поскольку возросло количество предприятий и количество управленческих постов внутри отдельного предприятия. Новая система требовала также наличия ранее не существовавшего ноу-хау в деловом секторе, бухгалтеров, консультантов, банковских аналитиков, налоговых специалистов и им подобных. Такие люди могли прийти только из научной сферы, и уже упомянутое большое различие в заработной плате способствовало их переходу в этот сектор, что вылилось в массивную внутреннюю «утечку умов» из научной сферы в бизнес. Внешняя «утечка умов» незначительное по сравнению с этим явление.

Молодые и более гибкие ученые покидали академическую среду, в то время как старшие оставались. В то же время изменение «запасов» сопровождалось изменением «потоков»: молодые выпускники выбирали карьеру

в относительно хорошо оплачиваемом бизнес-секторе, и их было очень трудно привлечь аспирантскими программами и перспективой научной карьеры.

Перспективы научной карьеры представляются довольно унылыми, поскольку шансы продвижения невелики, хотя это звучит достаточно удивительно, если принимать во внимание спрос на преподавателей. Спрос, таким образом, не подкреплен необходимыми финансовыми средствами, по крайней мере в государственном секторе. Те, кто остаются в академической сфере, вынуждены дополнительно заниматься преподаванием в различных новообразованных бизнес-школах или работать консультантами по управлению.

Из такого положения вещей нетрудно сделать вывод о качестве преподавания, в то время как необходимы дополнительные исследования, относящиеся к преподаванию, а также об объеме и качестве научных исследований. «Утечку мозгов» можно рассматривать как катастрофу для научного мира, однако нельзя отрицать рациональность происходящего в краткосрочном периоде.

Недостаток фундаментальных исследований. Установившиеся научные школы и научные диспуты между ними невозможно ожидать в только что освободившихся от идеологической монополии странах, повседневные экономические проблемы которых кажутся почти нерешаемыми. Следовательно, не стоит удивляться отсутствию фундаментальных разногласий. Достаточно разногласий по поводу политических проблем. Исследования ориентированы главным образом на решение конкретных проблем. В первой половине 1990-х годов доминировали проблемы переходного периода, во второй половине - вопросы европейской интеграции. Несомненно, экономика реформ снабжала ученых широкими возможностями жарких споров. Либерализация, стабилизация, приватизация - явления, по поводу которых мог существовать Вашингтонский консенсус, который, однако, не разделялся всеми учеными. Тем не менее стоит отметить, насколько единым было мнение по поводу того, что надо делать, между политиками-экономистами во всех рассматриваемых странах. Были и ныне существуют в научном сообществе отклонения, основывающиеся, как правило, или на кейнсианской, или на социалистической доктрине. Мы не будем вдаваться в подробности, отметим только, что предмет и стиль научных рассуждений свелся к западным стандартам.

Недостаток серьезных фундаментальных исследований - это то, чего следовало ожидать. Фундаментальные исследования - общественное благо, подразумевающее, что на конкурентном рынке частных поставщиков и потребителей не существует стороны спроса, желающей за него платить. Неудивительно, что частные образовательные учреждения не вовлечены в фундаментальные исследования. Финансирование таких исследований - это типичная задача государства или общественных фондов, которых пока нет на посттрансформационном пространстве.

В государственных учреждениях, однако, огромная преподавательская нагрузка из-за шока в спросе и экстремальный недостаток средств оставляют мало пространства для фундаментальных исследований, даже если не принимать во внимание возможное снижение интеллектуальных возможностей из-за внутренней «утечки мозгов». Кроме того, исследования не особенно ценятся из-за дефицита времени. Здесь мы сталкиваемся с одним из пресловутых парадоксов переходного периода: трансформация - это процесс, устанавливающий новый порядок или стандарты, которые будут в силе, можно надеяться, длительный период времени. В то же время повседневные экономические проблемы настолько насущны, что временной горизонт принятия решений крайне короток.

Дефицит времени также можно считать нормальным в странах, находящихся под впечатлением потери сорока лет из-за коммунистического режима. Это обычное явление в переходном периоде, имеющее своим результатом, в конце концов, политические меры в краткосрочном периоде. Приведем один пример: Румыния была одной из наиболее закрытых социалистических стран. В 1970-1980 гг. румынам даже запрещалось обучение в Советском Союзе из опасения, что они вернутся с революционными идеями. Следовательно, испытывался крайний дефицит в экономических знаниях. После перемен молодое поколение уехало учиться на Запад. Те, кто был занят реформами, конечно, остались дома и были вынуждены обходиться знаниями, которые имели. Вполне понятно, что они пытались недостаток представить как достоинство и пропагандировали собственный румынский путь к рыночной экономике.

Заключение, что все необходимое знание уже существует на Западе и нуждается лишь в переносе на Восток, было бы слишком поспешным. Конечно, экономическое знание - это хорошо документированное знание, общественное благо, открытое доступу каждого желающего его использовать.

Я бы не хотел придерживаться взгляда, что это знание содержит вечные неизменные законы рынка, но можно утверждать, что они ведут к вполне удовлетворительным результатам в западном

контексте. Совсем не обязательно, что удовлетворительные результаты могут быть получены, если применять господствующее экономическое знание в незападном контексте.

Итак, решающий вопрос состоит в том, являются страны с переходной экономикой Центральной и Восточной Европы западными или незападными странами. Поскольку экономическое знание обобщает экономические практики, что ведет к экономическому успеху, его перенос и применение должны быть предварены анализом контекста приложения. В связи с тем, что экономическая теория подразумевает логические заключения из аксиоматических предположений, ее практическая релевантность должна быть показана в историческом контексте. Обе задачи требуют активных исследований. Трансформационные процессы в Восточной Европе можно рассматривать как заключительную фазу интернационализации науки, начавшуюся в Восточной Европе тридцатью или сорока годами раньше.

Трансформация в общем подчеркнула важность для экономического поведения и принятия решений в экономической политике начальных условий, зависимости от пути и культурного наследия. Диалектика универсального и специфического, с одной стороны, делает перенос знания необходимым. Но с другой стороны, это решение останется «second best» («вторым лучшим»), если не будет адаптировано к исторической ситуации.