Психосемиотические метаморфозы в  словесной коммуникации

Список литературы

1. Петренко В. Ф. Психосемантика сознания. — М., 1988.

2. Kosslyn S. Image and Mind. Cambridge (Mass). — London, 1980. — 500 p.

3. Morrison C. M, Chappell T. D, Ellis A. W. Age of acquisition norms for a Large set of object names and their relations to adult estimates and other variables // The Quarterly Journal

of Experimental Psychology, 1997, 50A (3), 528-559.

4. Snodgrass J. G., Vanderwart M. A standardised set of 260 pictures: Norms for name agreement, image agreement, familiarity and visual complexity / / Journal of Experimental Psychology: Human Learning and Memory, 1980, 6, 174-215.

УДК 316.77 + 81'22 + 81'42

А.А. Боронин ПСИХОСЕМИОТИЧЕСКИЕ МЕТАМОРФОЗЫ

в словесной коммуникации

Светлой памяти Юрия Александровича Сорокина посвящается

В статье описываются некоторые временные и постоянные психосемиотические особенности словесного общения (преимущественно в контексте художественной коммуникации), связанные с качественными и количественными изменениями знаковых совокупностей, а также со сменой установок и состояний коммуникантов. Природа художественного текста трактуется с психосемиотических позиций.

Ключевые слова: художественная коммуникация, установка на предметность, установка на отношение, состояние актуального комфорта, политекстуальность, макросемиотика, микросемиотика.

В коммуникации (художественной и нехудожественной) происходит изменение знаковых совокупностей, их «переплавка» в диалоге сознаний и переход в новые состояния, что требует особого подхода к их исследованию. Но даже если выработаны объективные критерии такого подхода, особенности личности исследователя продолжают играть ключевую роль, определяя конечный результат научного анализа. Качество полнодостаточной субъектности научных разысканий встречается не так уж часто, но если труд исследователя пронизан этим свойством, то появляется возможность подкрепить объективную точку зрения на проблему, вытекающую из логики исследования, надобъективной точкой зрения. Иными словами, полученные результаты становятся плодом двойной верификации. В наиболее общих чертах, именно так можно

Счастье приходит за полминуты до жили-были и за полсекунды до смерти.

ГлебАрсеньев

сказать о научном наследии ушедшего от нас ю. А. Сорокина. Учёный с душою поэта, он необычайно выразителен в своих трудах. В них щедро, россыпью представлены нетривиальные идеи, многие из которых еще предстоит тщательно и всесторонне осмыслить. Вне всякого сомнения, внимательное и скрупулёзное изучение многочисленных работ юрия Александровича откроет новую страницу в истории отечественной психолингвистики текста.

ю. А. Сорокин с большим и неослабным интересом наблюдал за бесконечным и завораживающим калейдоскопом знаковых преобразований, происходящих в процессе вербального и невербального диалога. Ему были интересны и «поведение» художественного текста, и поведение коммуникантов в нашей повседневности. В этой работе мы пытаемся вслед за юрием Александровичем

выделить новые особенности различных коммуникативных контекстов, которых объединяет одно — преимущественная опора на слово.

Особенно сложно поддаются определению те контексты, центральное место в которых занимает духовное слово — они не в последнюю очередь характерны для художественной коммуникации.

Под духовностью слова мы понимаем словотворчество, осуществляемое в тот момент, когда в акте общения с читателем личность более или менее явно совершает переход от предметности к отношению, преодолевая тем самым вещную самоизоляцию (статичное состояние вне благонамеренности) и замещая внешнее действия (динамичное состояние вне благонамеренности) внутренними (благонамеренными) поступками.

(Понятие «художественность» является смежным с понятием «талант». Квалифицируя талантливые тексты, ю. А. Сорокин подчёркивает одну их важнейшую особенность: «в них нет ни информационной избыточности, ни информационной недостаточности» [Сорокин 2009: 14]. Наверное, допустимо считать подобную информационную релевантность основным критерием для выделения текстов, не противоречащих экзистенциональному контексту, что оправдывает их феноменологические и онтологические границы. В связи с этим полезно задуматься о том, что более приоритетно: контекстуальный анализ текста либо анализ контекста как «автономного» явления. Возможно, что приоритет зависит от выбранной установки: ориентации на выделение актуализированных специфических черт конкретного текста либо установки на вычленение матрицы обобщенных свойств потенциального текста, носителем которой является фрагмент реальности. Таким образом, для лингвиста более продуктивна точка зрения, в соответствии с которой фрагмент реального мира является отнюдь не текстом (даже если понимать выражения типа «Москва как текст» метафорически), а набором денотатов разной сложности, свойства которых и отношения между которыми создают предпосылки для появления целого

ряда текстов со сходными материальными и категориальными признаками.

Ориентировка на предметность как способ мыследействования приводит к тождеству субъекта, которому присуща эта установка, и абстрактного объекта этой установки — абстрактного предмета. При этом при установлении данного тождества безусловно доминирует признак «вещности», субстанциональности абстрактного предмета. Такая материальная предметность становится атрибутом обобщённого опыта индивида, задавая интерпретативную инерционность и ограниченность в отношении семиотических объектов различной природы. Безусловно, субъект не только фиксирует в своём сознании материальную наличность дискретного объекта, но и выделяет некоторые его признаки, то есть очерчивает онтологические границы этого предмета.

Природа художественного текста противодействует ориентировке на предметность как способу мыследействования. В основу восприятия художественного текста кладётся ориентировка на отношение, то есть на установление тождества/различия качеств предметов, выходящих за пределы материальной определённости. Залогом ориентировки на отношение становится сближение признаков, комплексов признаков (или ситуаций). Так, интерпретатив-ная операция «экспликация типа дискурса» (подробнее о ней см. [боронин 2007: 72-76]) — яркое проявление установки на отношение. Этой установке присуще некоторое относительное «безразличие» к материальной составляющей знаковых систем, потому-то у исследователей и возникают трудности с определением разных типов (видов) дискурса.

Дискурс по своим исходным основаниям (среди которых далеко не на последнем месте — установка протагонистов дискурса на отношение) есть разнообразное сочетание синтезированных (нерасчленяемых, (в) недискретных или близких к этому) совокупностей, смысловых сгустков, зачастую потрафляющих семантической неопределённости и неоднозначности.

В связи с этим весьма показательно следующее подробное описание дискурсивного

типа (особенно важные для избранного контекста рассмотрения места выделены нами курсивом): «В политическом дискурсе как изменённом (смещенном) состоянии сознания возрастает вероятность появления узкоденотативных знаков, обобщения генерализованного и негенерализованного абстрактного типа, сдвига ассоциативных связей в сторону синтагматики с тенденцией их преобразования в узкоденотативные знаки (клише, инвективы, дейктические элементы), тенденция к объединению частей речи в четко разграниченные, более крупные классы <...>, вероятность снижения насыщенности речи глаголами, устойчивость употребления т. н. неглагольного предиката (нужно, можно, рад); тенденция воспринимать глагол в любой форме как активный, предшествующее слово — как агенс, последующее — как пациенс; сказуемое, даже не имеющее морфологических признаков, занимает устойчивое второе место в предложении; тенденция относить придаточное предложение к последнему члену главного предложения; тенденция к конструкциям с нечетко выраженной (разграничиваемой) сочинительной и подчинительной связью, к синтагмам, стоящим между сложным предложением и последовательностью простых, к увеличению числа последних до преобладания изолированных простых нераспространенных предложений. В предикативной функции может встречаться любая часть речи или осмысленные морфемы (например, приставка), соположение слов интонацией становится преобладающей синтаксической функцией, а на основе «укрупнения» частей речи формируется нечто вроде класса слов, приходящих на смену их родовой и деклинаци-онной системе, некоторые падежи изменяют свои функции. Перестройка затрагивает ценностные и взаимосвязанные изменения в способах выражения предикативности, активно-пассивные диатезы, паратакси-ческое построение предложения, видовую структуру глагола, родовую систему имени и функции отдельных падежей» [Леонтьев, Сорокин, Базылев, Бельчиков 2009: 28-29].

Таким образом, в политическом дискурсе наблюдаются значительные количественные

и качественные преобразования исходной языковой системы, заключающиеся в некоторой лексико-синтаксической аморфности и узуальном расширении смысловырази-тельных возможностей языковых знаков: «Язык становится принципиально нечетким, с размытыми границами, с отсутствием логико-грамматической дискретности, касающейся всех языковых структур» [там же: 29] (подчёркнуто нами — А. Б.).

В значительной мере многое из вышеназванного справедливо по отношению к художественной коммуникации, а отдельные явления представлены в ней ещё более выражено, нежели в политическом дискурсе. Так, узуальное расширение смысловырази-тельных возможностей языковых знаков становится закономерностью при создании (и восприятии) художественного текста.

Художественный текст допустимо рассматривать как особую разновидность, специфическую семиотическую систему. В онтологическом плане данная система не обладает абсолютной дискретностью, однако это неудивительно, поскольку взаимопроникновение двух начал

Взаимодействие с художественным текстом как с системой особого типа приводит адресата к состоянию актуального комфорта, в этом и можно усматривать функцию художественного текста. Вместе с тем это состояние достижимо при соблюдении определённых условий, главным из которых является наличие отношений взаимодополнительности между текстом и контекстом. Отношения взаимодополнительности между ними заключаются в том, что личность по-разному истолковывает реальный и вымышленные миры, причем разнообразие в подходах к истолкованию действительности и художественного мира положительным образом сказывается на познавательных способностях личности и — в целом — на качестве жизни.

Однако современный духовно-информационный контекст не находится

в отношениях взаимодополнительности с художественным словом. Точнее говоря, можно выделить два явления в их отношениях: тенденцию к замещению реальности вымышленным миром и тенденцию к контрастному противоположению реального и вымышленного миров.

Тенденция к замещению реальности вымышленным миром выражается в том, что мир действительности приобретает отдельные черты мира вымышленного. Главнейшей из таких черт является мифологизация общества, которая проявляет себя 1) в навязчивом убеждении в целесообразности следования тем или иным образцам поведения с описанием псевдозначимого результата подобного выбора (в итоге человек уподобляется действующему лицу с предзаданным поведением); 2) в стимуляции осознания своей не адекватной, а гипертрофированной субъектности («я как главный герой произведения»); 3) в убеждении в необходимости действий, которые, на самом деле, таковыми не являются (обрядовость, ритуал, «законы жанра»); 4) в создании содержательно ущербных текстов (дезинформация, избыточное информационное дублирование и проч. — ср. с формальными элементами художественного произведения); 5) в создании иллюзии предметного разнообразия (человек оказывается не только в лабиринте текстов (см. предыдущий пункт), но и в лабиринте вещей: вещей-химер и вещей-копий).

В тенденции к контрастному противоположению реального и вымышленного миров условно можно выделить два плана: формальный и содержательный. Формальный план контрастного противопоставления реализуется в несоответствии языка и стиля выражения духовного в тексте языку и стилю существования индивидов в обществе (ср., например, длину смс-сообщения и романа-эпопеи и их язык). Содержательный план контрастного противопоставления реального и вымышленного миров выражается в различиях читательских и авторских пирамид личностных ценностей, в несоответствии духовных устремлений мастеров художественного слова и тех, кто это слово воспринимает.

Помимо всего вышесказанного есть еще одно обстоятельство, затрудняющее

диалог между писателем и читателем, не говоря уже об их духовном взаимообогащении: речь идёт о политекстуальности как современном способе восприятия действительности, способе ориентирования человека в словесном общении. Для общей теории коммуникации, для психолингвистики было бы полезным ввести этот термин, поскольку политекстуальность отлична от интертекстуальности в том, что при первой наложение текстов имеет до известного предела хаотический характер. Последнее вызвано несколькими причинами, среди которых можно выделить:

1) ситуативное сближение текстов разных видов и относящихся к различным типам дискурса в силу ограниченности пространства, занимаемого информационными каналами-медиаторами, передающими /репрезентирующими текст (корпус текстов);

2) отсутствие у индивида способности к подлинно интертекстуальной переработке информации, выработка привычки, при которой актуальный комфорт обеспечивается именно за счёт политекстуального восприятия действительности.

Политекстуальность создаёт информационную какофонию, негативным образом сказывающуюся на жизнедеятельности индивида вплоть до дезориентации жизнедеятельности как отдельного человека, так и коллективов. Более того, явление политекстуальности в сопряжении с процессом отдаления от референта как объективного атрибута реальности в текстах-интерпретациях (об этом процессе мы скажем ниже) представляют угрозу и для осуществления эффективной коммуникации в обществе, и для развития отдельной личности, и для онтологической самодостаточности текстосферы в целом.

Политекстуальность имеет тенденцию к внедискурсному существованию. Дело в том, что в дискурсе функционирование текстов имеет черты системности, неупорядоченное взаимодействие текстов лишало бы тот или иной тип дискурса своей специфики. Кроме того, деятельность человека по определению интердискурсивна, а политекстуальность — считаем нелишним повторить — выступает как способ

ориентирования человека в словесной коммуникации. Вместе с тем — и это может показаться парадоксальным — внедискурсный характер политекстуальности не отменяет её дискурсивности. Действительно, человек, переходя с помощью пульта дистанционного управления с одного телевизионного канала на другой, создаёт свой собственный, практически неповторимый видеовербальный креолизованный текст, то есть природа политекстуальности кроется в динамизме, в симультанной или последовательной смене текстов, в самом их столкновении.

Вернемся к вопросу об отдалении от референта как объективного атрибута реальности в текстах-интерпретациях. Известно, что один и тот же сегмент текста может вызывать различные толкования, вплоть до противоположных. С семиотической точки зрения создаётся интереснейшая ситуация — реальность, так или иначе отображённая в текстовом сегменте, остаётся объективной по определению, даже трансформированная текстуально, она сохраняет тождественность самой себе. Вместе с тем, в связи с противоположными трактовками интерпретаторов, текстовая ситуация преломляется во вторичных текстах, выступающих как результат интерпретативной вербализации. Такая двойная трансформация «удаляет» наблюдателя от внетекстового объекта — референта. Более того, степень трансформации реальности через удлинение интерпрета-тивной цепочки («исходный текст» — «текст-интерпретация» — «текст-интерпретация проинтерпретированного» и т. д.) становится весьма значительной. При этом возможны несколько исходов этого процесса.

Первым вариантом развития событий является создание дефектной квазимодели референта, воплощённой в корпусе текстов-интерпретаций, для которой характерно значительное искажение существенных и (иногда) вторичных свойств референта. В итоге мы имеем ущербное семиотическое приращение: возникает особое текстовое пространство, не имеющее действительных аналогов в реальности. Но утверждая данный постулат, считаем нелишним внести существенное уточнение: ущербность нового семиотического образования носит скорее

иконический, нежели эпистемологический характер, причем под термином «эпистемологический» мы понимаем не гносеологию саму по себе — мы трактуем этот термин как относящийся к состоянию комфорта, возникшего как плод усвоения/интерио-ризации суммы знаний. При этом порой складывается ситуация, когда соответствие когнитивного «багажа» личности порядку вещей в действительности не становится для индивида приоритетом, ибо оценка истинности личностного тезауруса в силу различных причин может препятствовать установлению состояния экзистенцио-нального комфорта. Именно в таком случае и запускается механизм интерпретативных трансформаций, выражающихся в создании вторичных текстов, «отдаляющихся» от референта как объективного атрибута реальности.

Обозначенный процесс отдаления от референта как объективного атрибута реальности не носит глобального характера, что допустимо связывать с семиотическим саморегулированием систем. Оно выражается в обязательном взаимодействии текстуально кодируемого мира со знаковыми совокупностями (= текстами). Основным качеством подобного взаимодействия выступает гармоничный изоморфизм реального и текстового миров. При потере данного качества наступает либо упрощение, а то и гибель текстовой системы, либо её телеологическое перерождение: текстовая система перестаёт отображать макромир как таковой, но превращается в зеркало человеческого микромира. В последнем случае текст (корпус текстов), отчуждённый от референта, следует рассматривать как сумму актуальных комфортных состояний коллективной личности.

Человеку необходимо довольно часто сохранять дистанцию между собственным «я» и реальностью, чему и служат во многих случаях тексты-интерпретации, «искажающие» смысловые конфигурации исходных текстов. Так обозначаются границы собственного «я», и видимая «соматическая» граница индивида дополняется невидимой и подвижной границей его интерпретирующего идиодискурса.

Таким образом, можно допустить, что, стремясь к правильной интерпретации, человек действует не только из «альтруистических» побуждений, но становится элементом объективного механизма гармонизации семиотических отношений. В подобном случае допустимо рассматривать интерпретирующее текстопорождение не как субъективный, но как объективизированный процесс.

Итак, под воздействием современного информационного контекста личность часто становится автором своего текста, который читает только он сам (самоизоляция). Внешнее действие представлено в виде конструирования «текста без адресата» (здесь адресат понимается как другой, как тот, к кому можно обратить вектор внутреннего поступка). Подобный текст, не имеющий духовного наполнения, не обретает достаточных онтологических оснований для своего существования, являясь лишь заместителем несостоявшегося духовного диалога между читателем и художником слова, создающим самодостаточные тексты, способствующие истинному, а не иллюзорному самопознанию и полноценному постижению окружающего мира.

По всей видимости, для максимально адекватной ориентировки в художественных и нехудожественных контекстах важным становится умение соединять разные линг-восемиотические (возможные) миры, представляющее собой:

1. различение (выделение) лингвосемиоти-ческих миров, в том числе знание специфики макросемиотики (реальная действительность) и микросемиотики (художественный текст).

(Вероятно, в качестве микросемиотической системы выступает также и словесное сетевое взаимодействие (особенно интерактивное). Макросемиотика должна изучать человеческую деятельность, протекающую в контекстах знаковой свободы: ни репертуар знаковых средств, ни смысловое поведение оперирующих этими знаками субъектов не ограничиваются. Микросемиотике следует обратить своё внимание на контексты знаковой ограниченности (последняя возникает в силу разнородных причин), связанные с неизбежной утратой полноты смысловыражения. Есть

и метисованные контексты, когда в семиотической ситуации налицо как признаки фактического ограничения знаковых средств, приводящего к предельной нагруженно-сти/перегруженности имеющихся знаков, так и признаки преодоления знаковой ограниченности. Метисованные семиотические контексты возможно изучать на пересечении микро- и макросемиотики.

В рамках микролингвосемиотики возможно изучение проблем, относящихся к стилистике дискомфорта. Так, есть смысл говорить о дискомфортном дискурсе, имея в виду не только личностное состояние его субъектов, но и его эксцитативный потенциал. Традиционно этот дискурс называют агрессивным, так он именуется в рамках антропоцентрического подхода. Логика антропофильного подхода заставляет называть этот дискурс дискомфортным.

2. Умение гармоничной аранжировки линг-восемиотических систем (возможных миров).

Преобладание семиотических систем, характер их соположения имеют социальные первопричины, коренятся в мироустройстве каждого частного, конкретного социума. Кроме того, индивид волен выбирать (также под воздействием общественного фактора) modus vivendi, отвечающий личностному комфортному состоянию. Возникает состояние актуального комфорта — желаемый, избранный способ существования человека (социума), который может и не являться стратегически благоприносящим, но, однако, он способен отвечать нуждам непосредственного пребывания человека / совокупности людей в действительности в наибольшей степени. Подобного рода экзистенциальные семиотические системы находят — хотя и не абсолютно полное — языковое воплощение, что, собственно, и позволяет исследователю говорить о таком явлении, как лингвосемиотическая система.

Художественный текст — это особая разновидность лингвосемиотической системы, взаимодействие с которой, как мы писали выше, приводит адресата к состоянию актуального комфорта. Оно имеет психологическую окраску, зависящую от личностной акцентуации создателя художественного текста (см., например, [Белянин 2006]) и его

читателя. Личностное переживание ситуации психологической акцентуированности задаёт онтологические границы текста — делимитирует его.

Итак, мы постарались кратко рассмотреть ряд неизменных и изменяющихся психосемиотических особенностей словесного общения (преимущественно в контексте художественной коммуникации), которые

связаны с разными по своему характеру метаморфозами совокупностей знаков, а также со сменой установок и состояний участников общения.

Список литературы

1. Белянин В. П. Психологическое литературоведение. Текст как отражение внутренних миров автора и читателя: Монография. — М.: Генезис, 2006. — 320 с.

2. Боронин А. А. Интерпретация персонажных субтекстов: основы теории (на материале художественной прозы) — М.: изд-во МГОУ, 2007. — 349 с.

3. Леонтьев А. А., Сорокин Ю. А., Базылев В. Н, Бельчиков Ю. А. Понятие чести и достоинства: психолингвистический анализ. — М. — Калуга: ИП Кошелев А. Б. (Издательство «Эйдос»), 2009. — 72 с.

4. Сорокин Ю. А. Девять статей о поэтическом тексте. — М.: Институт языкознания РАН, 2009. — 146 с.