Две беседы с директором ИНИОН РАН, академиком Ю. С. Пивоваровым. Беседа первая. Как становятся исследователями в ИНИОН

ФАКТЫ, СОБЫТИЯ, ЛЮДИ

ДВЕ БЕСЕДЫ С ДИРЕКТОРОМ ИНИОН РАН,

АКАДЕМИКОМ Ю .С. ПИВОВАРОВЫМ

Беседа первая.

КАК СТАНОВЯТСЯ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМИ В ИНИОН1

- Юрий Сергеевич, были ли Вы знакомы с ИНИОН до начала работы в нем, слышали ли о существовании ФБОН, Библиотеки Коммунистической академии, знали ли историю этих учреждений?

- Да, я слышал про ФБОН, поскольку это была известная московская библиотека и находилась она в центре. Я тоже учился в центре, в МГИМО, откуда до библиотеки можно было дойти пешком. И нас, студентов-старшекурсников, туда записывали заниматься в вечернее время. Но я этим не воспользовался, поскольку у меня была возможность работать над дипломом в спецхране Института философии - известного «желтого дома» на Волхонке. Спецхран находился на самом высоком этаже с отличным видом на Москву. И там была масса сборников ФБОН, которые я читал зимой последнего пятого курса МГИМО.

- Какой это был год?

- 72-й. И пару-тройку раз я был в самом ФБОН, в Малом Знаменском переулке, который раньше назывался улицей Маркса-Энгельса. На меня произвело впечатление само здание. Тогда я совершенно не знал, что ФБОН - это такой культурный центр, место, где бывали Солженицын и Бродский. Называю только будущих лауреатов Нобелевской премии, еще там была масса других людей. Должен сказать, что лишь с появлением людей вашего поколения началась какая-то осознанная работа с целью понять историю этого учреждения. Раньше делались отдельные попытки. Я знаю довольно интересные, хотя, на мой взгляд, не всегда объективные воспоминания (но бывают

1. Интервью проведено в ИНИОН РАН Ю.Ю. Черным, Н.Ю. Соколовой и Д.В. Ефременко 14 апреля 2010 г.

ли такие воспоминания объективными?) старых ФБОНовцев или ФБОНовок в «Тыняновском сборнике», которые печатает Мариэтта Чудакова.

Общаясь с людьми, которые старше меня на поколение, я узнаю о том, что и в Ленинграде жили люди - конечно, интеллигенция, кандидаты наук -которые активно пользовались ФБОНовскими сборниками, наезжали в Москву заниматься. Еще в 60-е годы в ФБОН сформировалось ядро интересных ученых. Сборники 60-х годов действительно были прекрасными, интересными, новаторскими. Я читал их примерно так же, как материалы самиздата или тамиздата.

- Это были реферативные сборники или аналитические?

- Это были реферативные сборники, в том числе и по политической науке, которой я стал заниматься потом. Но тогда меня больше интересовали вопросы философии и истории.

- Что и когда привело Вас в ИНИОН? Вы стремились сюда или так сложились обстоятельства?

- Я абсолютно сюда не стремился. После окончания МГИМО меня распределили служить в город Потсдам. Но я сумел счастливо избежать этого и поступил в аспирантуру. Причем сначала хотел поступать в аспирантуру Института мирового рабочего движения (ИМРД) - тогда модного учреждения, а сейчас уже закрытого. Но так сложилась судьба, что я поступил в аспирантуру ИМЭМО. С 72-го по 75-й год учился в очной аспирантуре.

Я был в замечательном Отделе, где работали Г.Г. Дилигенский, К.Г. Холодковский, С.П. Перегудов. Среди аспирантов там был Игорь Бунин, известный сейчас политолог, с которым мы подружились. И вообще аспирантура была замечательной, потому что Дилигенский был замечательным ученым. Он дружил с А.Я. Гуревичем, и тот читал нам лекции по Средневековью. Кстати, Дилигенский сам был когда-то «античником» и лишь потом стал заниматься социальной психологией. Приезжал, скажем, Ален Турен, друг Дилигенского, и Збигнев Бжезинский, и мы могли ходить на их лекции, слушать и слышать полемику. ИМЭМО тогда действительно был такой советской «RAND Corporation». Я, правда, в те годы этого не понимал. Вообще, там можно было видеть людей, которые были мировыми величинами. И сам ИМЭМО, повторяю, был на мировом уровне.

Мой же личный план был таков: закончить аспирантуру, написать в последнее лето диссертацию по Германии (что и случилось), быстро защитить ее и потом уехать в Елабугу. Там несколько лет поработать преподавателем в местном педвузе и написать гениальный роман. Потому что я себя

считал в будущем великим писателем, наукой заниматься не хотел, а служить тем более. Наука была для меня «операцией прикрытия».

- Это место, связанное с Цветаевой. Трагическим образом.

- Но я на это тогда не ориентировался. Просто у меня был приятель, однокурсник. И в Елабуге, где его родители были какими-то начальниками, я мог пристроиться. Это был, конечно, совершенно неординарный ход для выпускника МГИМО и аспиранта ИМЭМО...

- И москвича.

- Да, и москвича. Но, во-первых, я бы не потерял прописку - тогда это было возможно. А, во-вторых, я отчетливо понимал и сейчас понимаю, что писать можно только в уединении. Даже научные тексты. Но Бог не дал мне литературного таланта, поэтому все мои попытки. Впрочем, я написал один роман. Он называется «Лыгин». Но никогда его не публиковал и, разумеется, не буду публиковать. Это история жизни. Я сам с себя это списывал. Такой идеальный герой - Владимир Сергеевич Лыгин. Не знаю, почему Лыгин. Странная такая фамилия... Думаю, каждый интеллигентный мальчик в очках писал что-нибудь такое, особенно в окололитературной атмосфере. У меня было много друзей, которые занимались литературой, работали в журналах. Целый ряд из них потом уехал. Я общался с людьми из «Вопросов литературы», с теми, кто был известен уже тогда и кто получил известность позже.

Но по окончании аспирантуры в 75-м году я уже был готов остаться в ИМЭМО. Однако меня не взяли, поскольку к курировавшему аспирантуру заместителю директора ИМЭМО Е.М. Примакову пришли люди из КГБ и сказали, что Пивоваров - человек недостойный того, чтобы работать в советском учреждении.

Дело в том, что я тогда не просто общался с диссидентами, но и неоднократно арестовывался. В первый раз был арестован 13 февраля 1972 г. на Ярославском вокзале с чемоданом самиздата. Меня вызывали на Лубянку, и я очень боялся этого. Думал, что меня выгонят из института. Но странным образом не только не выгнали, но и даже предложили потом военно-дипломатическую работу. И это при том, что никто за меня заступиться не мог. Странно. Это парадоксы советской системы. Думаю, одна часть системы не знала, что происходит в другой. И в 75-м году меня тоже довольно жестко прессинговали. Помню совершенно забавную штуку. 25 апреля 1975 г. года я ждал друзей на свой день рождения. Мне позвонил человек и сказал, что он из КГБ, его фамилия Сахаров. Я рассмеялся и сказал: «Старик, что за ерунда? Какой Сахаров? Приходи, поговорим». - «Нет-нет, это Вы завтра придите». Я пришел в районное управление КГБ. Меня встретил милый ин-

203

теллигентный молодой человек и сказал: «Пожалуйста, садитесь». Я сел на стул, и стул подо мной рухнул. Я в ужасе упал, на что капитан Сахаров рассмеялся и сказал: «Извините, это не специально». Все это было очень карикатурно. Меня в конечном счете просто не взяли на работу в ИМЭМО. Я написал заявление на имя академика Н.Н. Иноземцева, чтобы он меня принял, но получил ответ, что этого не произойдет. И тогда я стал искать работу.

Несколько месяцев я был безработным. И тогда руководитель аспирантуры ИМЭМО Абрам Евсеевич Гордон сказал мне: «Иди в ИНИОН. Там таких, как ты, берут». Но как туда попасть? И тогда мой преподаватель философии по МГИМО, Рудольф Федорович Додельцев, работавший когда-то в ИНИОН, сказал, что позвонит своему приятелю Льву Николаевичу Верченову и тот устроит мне протекцию. Я позвонил Верченову, и он через некоторое время сообщил, что я могу прийти на собеседование в Отдел философии.

Впервые я переступил порог ИНИОНа 1 марта 1976 г. Я пришел к А.И. Ракитову, который спросил меня, Моцарт я или Сальери. Я ответил: «Наверное, Сальери». Он сказал, что это хорошо, потому что у него все Моцарты, а ему нужны Сальери. И меня сразу же передали Искре Степановне Андреевой и познакомили с ее мужем, Арсением Владимировичем Гулыгой. Я тогда не осознавал, что познакомился с крупным философом, который, разумеется, работал в Институте философии. Я стал писать рефераты...

- То есть Вы устроились в Отдел философии?

- Нет, я был в Отделе философии внештатным референтом. Мне давали толстые книжки на немецком языке, монографии по 400-500 страниц, например, «Ирония у Ницше» или «Фихте и его концепция закрытого торгового государства». И я должен был их реферировать. Я очень благодарен Арсению Владимировичу за это, поскольку это была школа. Это побудило меня читать. Но места в Отделе философии не было. Потом через Додельцева мне стали искать место оформителя книжных выставок, но и оно оказалось занятым. Но уже весной я понял, что буду работать в ИНИОНе. Потому что мой шеф в МГИМО, профессор Николай Никанорович Разумович уходил из МГИМО с поста заведующего кафедрой сюда заведующим отделом и сказал, что возьмет меня к себе.

С 12 июля 1976 г. я стал работать в Отделе государства и права у Разумо-вича на улице Димитрова. Отдел находился на шестом этаже, затем переехал на второй. Сначала у меня не было не то, что стола, но даже стула. Я приходил и сидел в коридоре. Но ничего, как-то это все спокойно прошло.

Многие годы я отвечал за первый раздел в зарубежном РЖ - «Теория и история государства и права, теория политических учений, политическая наука». Занимался этим долгие годы и на каком-то этапе даже стал фактиче-

ски редактором этого реферативного журнала, потому что Разумович любил жизнь во всех ее проявлениях. А по молодости все это шло хорошо, и я очень благодарен судьбе, что научился что-то делать.

- В какой должности Вы были тогда?

- Младшего научного сотрудника. Но очень скоро, еще не защитившись, я стал старшим. Надо сказать, что тогда было только две должности - младший и старший. Поэтому стать старшим - значило уже сделать карьеру. Я пришел в возрасте 26 лет младшим, а через год и восемь месяцев, когда Ра-зумович увидел, что я хорошо работаю, он «пробил» мне у В. А. Виноградова старшего. Это был резкий рывок вперед. Старший - это как сейчас ведущий. Тогда мое повышение вызвало в Отделе настоящий шок. Я почувствовал себя большим человеком.

- В выступлении на 40-летии ИНИОН и 90-летии ФБОН год назад Вы говорили о том, что в ИНИОНе формировался и сформировался новый тип ученого. Согласны ли Вы с тем, что говорили тогда?

- Конечно. Но к этому нужно очень осторожно подходить. Понятно, люди, которые с утра до вечера были вынуждены читать западные книжки и писать на них рефераты или обзоры, причем по широкому, а не узкому спектру, плюс редактировать рефераты и обзоры других людей, волей-неволей вливались в поток мировой науки. Они выходили из своеобразного советского гетто, хотели они того или нет. Вместе с тем - что, может быть, не менее важно, - для того, чтобы написать хороший реферат, надо войти во внутренний мир автора, понять его логику и потом ее изложить. Нужно разобраться, что, собственно говоря, важно, а что нет. Я, например, всегда старался в рефератах не столько фотографически отразить структуру работы, а скорее показать то новое, что в ней есть. Так сформировался тип ученого, который входил в психологию другого. Я особенно понимаю это сейчас, когда много преподаю. Ведь вузовский ученый - моего поколения, моложе, старше - как правило, человек другой ментальности. А люди, которые были вынуждены входить во внутреннюю лабораторию зарубежного ученого (они работали, прежде всего, в Академии наук), конечно, иные. Они открыты миру, толерантны, совершенно по-другому мыслят.

Есть, конечно, и масса негативных вещей. Некоторые люди, годами жившие в таком режиме, стали рабами информационного ремесла, не способными к собственному творчеству или некритически относящимися к любому слову, написанному на иностранном языке. Для них любая статья в каком-нибудь шестиразрядном зарубежном журнале являлась руководством к действию. Но тем не менее я могу сказать, что сотни ученых, прошедшие

205

школу реферирования и написания обзоров в ИНИОН, работающие не только в Институте, но и в других местах - это исследователи весьма высокой квалификации.

Это была очень важная школа в советских условиях. ИНИОН мог дать возможность читать старые книги, в том числе дореволюционные русские, а мог дать возможность читать и современные, самые новые. Причем книги, газеты и журналы приходили сюда очень быстро. И ты мог иметь все. С моим интересом к истории я мог полностью его удовлетворять. Должен сказать, что меня всегда интересовала русская история, и многие годы я мог читать один из лучших американских журналов по русской истории - «Russian history». Я к нему просто привык, подобно тому, как еще в аспирантуре или даже раньше в МГИМО привык читать западные газеты и журналы. Все это было очень важно для формирования ученого. И, кстати, если отвечать на вопрос о том, как совмещалась работа реферативная с творческой, то, думаю, она не просто совмещалась, это были элементы одного и того же. Психологически все равно, что написать - реферат, обзор или статью. Если, конечно, ты относишься к этому всерьез. И, кстати, в реферировании или в написании обзоров есть искушение, которое не все смогли преодолеть. Иные дописывали за авторов, приписывали им свое. Потому что они не могли это делать в какой-то другой форме, а так хотелось преодолеть цензуру. Я для себя это та-буировал. Хотя всякий реферат всегда очень личностный. Причем чем ярче личность референта, тем труднее написать реферат. Я знал рефераты одного и того же текста разных людей - ничего общего вообще не было. Причем никто из них не врал. Но один увидел это, а другой - другое. Причем и то, и другое было важно. И это - совершенно удивительная вещь!

- В России больше нигде не учат научному реферированию?

- Здесь тоже никто ничему не учил. Мы учились сами. Больше всего меня научило писать редактирование.

У меня были друзья, которые писали рефераты. Они так главным образом зарабатывали деньги, а я вынужден был их переписывать. Настоящий ИНИОНовец, который работал и работает в реферативных подразделениях, -это помимо всего прочего, профессиональный редактор, что тоже отличает его от обычного научного работника. Кстати, многие люди, служившие в академических институтах, смотрели на нас именно так - как на редакторов.

- Было ли трудно выполнять план научно-информационных работ?

- Нет, но были люди, для которых выполнить план - это была трагедия, слезы, проблемы, а были те, кто его перевыполнял в разы. Мне профессор Разумович как-то сказал, чтобы я перестал заниматься безобразием. Не в том 206

смысле, чтобы меньше работать, а в том, чтобы я не писал о таком перевыполнении в отчетах.

- Юрий Сергеевич, Вы работали не в главном здании ИНИОН на Профсоюзной, а на улице Димитрова. Как Вам там работалось?

На Димитрова была совершенно своя жизнь. Старая Москва, тогда еще не так разрушенная, как сегодня. Переулки, где можно было погулять. И книжный магазин «Молодая гвардия» на Полянке. Это был центр города. Рядом французское посольство. Можно было видеть, как, скажем, Владимир Высоцкий въезжает туда на «Мерседесе». Или какой-то дипломатический прием, людей в странных, несоветских одеждах.

- А здесь, на Профсоюзной, была окраина?

- Не окраина, конечно, но уже такой апофеоз советского. А там - дореволюционная Москва и совершенно другая атмосфера. И там, конечно, большая свобода была. Там находилась, если можно так выразиться, более диссидентская часть ИНИОН.

Кстати, там не было человека, который бы командовал всем зданием -каждый отдел жил своей жизнью. Это было несколько интеллектуальных клубов. Много приходило людей со стороны просто поговорить. Приносили самиздат.

К тому, что происходило в этом здании на Профсоюзной, я относился как к чему-то официальному, холодному. Мы приезжали сюда по четвергам, обязательно ходили в «Белый зал». И наш отдел здесь тоже собирался. Поскольку не было кабинета, мы встречались там, где сейчас делают платный ксерокс. Раньше там стоял памятник Ленину. Мы даже не знали, куда поставить портфели. Про все эти системы - АИСОН2, ИРИ3 и другие - я ничего не слышал.

- А что представлял собой ИНИОНовский спецхран? Где он находился?

- Их было два. Один был спецхраном для сотрудников - в 304-й комнате. И был еще спецхран для читателей в 250-й комнате. Я работал в 304-й комнате, это было прекрасно. Однажды просидел там три месяца подряд - писал обзор по Н.Я. Данилевскому. Я прочел всю литературу о Николае Яковлевиче, которая существует в мире, и в тот момент был, думаю, самым образованным «данилевсковедом».

2. АИСОН - Автоматизированная информационная система по общественным наукам.

3. ИРИ - Избирательное распространение информации.

- Туда мог попасть любой сотрудник или надо было получить специальный доступ?

- Любой сотрудник «автоматом» имел право и на абонемент, и на спецхран. Ходили в спецхран и в «Белый зал». И что еще очень важно, чего сейчас нет - выписывали литературу. Мы получали библиографические карточки и нужно было из них отобрать треть, четверть или одну пятую. Это было очень важно для того, чтобы выписывать более-менее приличную литературу, и вообще это вводило в круг всего. И раньше в «Белом зале» работали не только с книгами и журналами, но и с издательскими планами, которые Запад присылал, рекламой и т. д.

- Когда Вы начали подниматься по служебной лестнице, стали заведующим отделом, членом Ученого совета?

- Я стал заведующим отделом в 38 лет. Тогда я очень много работал и за год сделал Отдел государства и права одним из лучших по показателям. Для меня перестройка, 1988-й, 89-й 90-й годы, когда многие мои ровесники пошли во власть, бизнес и так далее вне науки, были связаны с работой в ИНИОН. Условно говоря, я «делал» Отдел, который одновременно стал распадаться. Это естественно, поскольку начали уходить люди.

- Став заведующим отделом, а затем директором Вы получили возможность чаще выезжать в научные командировки за рубеж. Насколько плодотворными были эти поездки?

Первая двухмесячная поездка во Франкфурт-на-Майне дала мне для понимания Германии больше, чем предшествующие 20 лет чтения немецких книжек. И деятельность немецких профсоюзов я лучше понял, когда пришел в Кёльне в их штаб-квартиру и посмотрел на этих людей. Лучше раз увидеть, чем десять раз услышать! Я просмотрел сотню разных фильмов о Париже, но, попав туда первый раз, понял, что это совсем другой город. Так всегда бывает. И, думаю, практически со всеми.

- С другой стороны, в одном из своих интервью Вы сказали, что за несколько лет директорства Вы лучше поняли природу русской власти, чем за долгие годы работы с книгами...

Уже больше 12 лет я сижу в директорском кабинете. И когда практически каждый день погружаюсь в реалии жизни Института - не только научной, но и хозяйственной, финансовой - конечно, все, что касается и Института, и его окружения становится более понятным. Я могу писать, скажем, о Струве, но никогда не пойму жизни Струве. Сколько бы вы ни занимались Бердяе-208

вым, вы тоже никогда его не поймете. Это невозможно. А находясь на этом месте, да, конечно, начинаешь понимать эту жизнь гораздо лучше. Правда, пишешь меньше. Потому что, во-первых, нет времени, поскольку ты занимаешься пониманием, и, во-вторых, уже и не хочется писать.

То, что я за годы директорства узнал здесь о жизни - не только о власти, а вообще о русской жизни - абсолютно убийственно. И непреодолимо. Потому что, как преодолевать, если ты сам такой же и все вокруг такое же. Это и есть мейнстрим. Как говорил Георг Еллинек, австрийский юрист и социолог, нормативность фактического - die Normativität des Faktischen.

- Как структурируется Ваше рабочее время?

- У меня, разумеется, есть обязательные планы. Но во многом работа директора именно ИНИОН - это реагирование. Здесь времени на такую деятельность - сейчас мы проведем одно заседание, потом другое, решим это -значительно меньше. Но должен сказать, что опыт - великая вещь. Как, скажем, спортсмен к 30 годам, теряя скорость на хоккейной площадке, становится более мудрым в каждом моменте, так и здесь. Приходишь со стратегическими планами. Потом их теряешь, но опыт позволяет тебе решать какие-то вопросы уже без них. Инстинкт ведет тебя, как зверя. Волк ведь как-то живет в лесу без планов и выживает. В этом тоже есть некая мудрость. Лев Николаевич Толстой на ней строил мировую историософию. Причем, когда есть хороший ресурс, как в эпоху В.А. Виноградова, все получается, а когда плохой ресурс - получается меньше.

- Какими достижениями Вы, как директор, можете гордиться?

- Могу гордиться, что ИНИОН пока не закрылся, продолжает работать и что иногда, слушая наши научные дискуссии, я говорю себе: «А ведь люди находятся на неплохом уровне!» Появились качественно новые аналитические работы. Когда я иду по коридорам ИНИОН, то нахожу, что среди иных академических институтов ИНИОН выглядит лучше. Или, например, Марк Борисович Шнайдерман и Виктор Михайлович Гусев здорово наладили издательский процесс. И так далее.

Но многое сделать не удалось. И не потому, что нет денег и объективно это невозможно - например, не дают мне построить новое здание, что было бы важно не только для размещения библиотечных фондов, но и как новый шанс для развития Института. Говорю о вещах субъективных. Очень многое не удалось сделать из-за простого русского качества - неумения доводить дело до конца. Оставлять попытки, когда дело не идет.

Мне не удалось, кстати, вырастить полнокровную следующую генерацию в ИНИОН. Вас очень мало и можно уместить за этим столом. Сказать, что это объективно сложно - да, и тем не менее...

- Какова, на Ваш взгляд, роль планово-отчетной деятельности, которую Вы называете бюрократической?

- Чрезвычайно важная. Это я понял, уже работая директором. Она скрепляет организацию. Без нее никакой работы быть не может. Это так же, как люди по грантам пишут отчеты и недовольны требованиями. Но если этого не делать, то как понять, что собственно сделано? Так и здесь. Все эти административные и бюрократические вещи в известном смысле даже самоцель. Они создают хребет организации. И, конечно, люди, работая на реферативной и даже на библиотечной работе, этого совершенно не понимают и говорят: «Вы нас замучили».

Еще раз повторю, что сам раньше ничего этого не знал, не понимал, смеялся и так далее. А когда задумался, понял, что без этого невозможно. Говорят, что есть какие-то сумасшедшие бюрократы, которые все доводят до безумия. Кстати, в ИНИОН я таких не вижу. Но бюрократический цензури-рующий контроль, в котором присутствует и негативное, все равно необходим.

- Прошлым летом в интервью «Известиям» Вы сказали, что «академик Пивоваров» звучит для Вас примерно так же как «маркиз Пивоваров». Привыкли ли Вы к своему званию?

- Теперь привык. Снимаю трубку, говорю: «Академик Пивоваров». Сначала не мог этого даже произнести. И мне было смешно. Хотя само по себе это значит уже меньше. Вот «академик Виноградов» в 80 е годы - это значило!

Я сейчас стал заведующим кафедрой в МГУ. Когда приезжаю на факультет, вокруг меня начинают суетиться: «Академик приехал!» Там нет больше академиков, и я это воспринимаю как должное. Передаю портфель - чтоб поставили, пальто - чтоб повесили. Только не думайте, что это только пиво-варовское.

- Юрий Сергеевич, если бы Вы снова вернулись в 76-й год, конечно, с этим опытом, Вы бы...

- Ну, конечно, сегодняшний Пивоваров вел бы себя совершенно по-другому, зная, что будет потом. Любой провалившийся шпион вел бы себя так, чтобы не провалиться.

- И все-таки, путь в науку или по дипломатической стезе, писать романы, стать литератором? Не жалеете ли Вы о том, что пошли в науку?

- Не знаю, не знаю. Человек о чем-то жалеет, о чем-то нет. Я не стал литератором, потому что Бог не дал литературного таланта. Не стал великим ученым - Бог не дал великого научного таланта. То, что не стал дипломатом, это нормально, потому что я сошел бы с ума от скуки и ужаса такой жизни. Но, как всякий человек, наверное, приспособился бы. Жалею только, что много времени потрачено зря. Могу сказать точнее. Я корю себя за социально неприличную позицию в советское время: то ли ты «за», то ли ты «против». Это неопределенность, которая не очень красит человека. Вместе с тем вся эпоха была такая. Когда я начинал сближаться с диссидентами, меня пугало безумие этих людей, их какая-то болезненность. То, что было страшно, понятно, не без этого. И, кстати, чувство страха владело мною, наверное, до 91-го года.

Но я своей жизнью доволен в том смысле, что все-таки какое-то время отдал чтению, обдумыванию, т.е. чему-то осознанному. Мне кажется, я что-то понял о жизни.

Давайте поговорим об этом отдельно, в другой раз.