Социально-этический образ счастья и проблема его идентификации

Философия. Культурология

Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Серия Социальные науки, 2007, № 3 (8), с. 231- 231

СОЦИАЛЬНО-ЭТИЧЕСКИЙ ОБРАЗ СЧАСТЬЯ И ПРОБЛЕМА ЕГО ИДЕНТИФИКАЦИИ

© 2007 г. А.П. Шамсетдинова

Башкирский государственный университет, г. Уфа bsutts@rambler.ru

Поступила в редакцию 08.06.2007

Исследуется социально-этический образ счастья и ставится проблема его идентификации, т.е. соотнесения с философскими идеями или универсалиями (категориями) свободы, любви, смысла жизни, которые особое место приобрели у Эпикура, стоиков, в русской философии и литературе. Идеал счастливой жизни - та сила, которая формирует всю систему ценностных ориентаций личности и общества.

Идеи свободы, любви, счастья, смысла жизни выдвигались и исследовались различными философами на протяжении всей мыслительной истории человечества. Но наиболее рельефно, как нам думается, эти идеи обозначены у Эпикура и стоиков. Не случайно К. Маркс, как известно, еще в своей докторской диссертации выдвинул программу более обстоятельного анализа систем эпикуреизма, стоицизма и скептицизма, программу, которая еще ждет своей реализации.

В настоящей работе мы обращаемся к идее счастья, к социально-этическому образу этой идеи, что, конечно же, отвечает онтологическому характеру русской философии и онтологическому характеру всей российской культуры в целом.

В сочинениях Эпикура развита та мысль, что люди могут быть только относительно счастливыми, но и для этого следует знать, чего стоит избегать и к чему надо стремиться. Определить это не так сложно - достаточно взглянуть на все живое, которое старается избегнуть страданий и достичь спокойного образа жизни. Жизнь делает безмятежною лишь трезвый рассудок, а мнения поселяют тревогу в душе. Такова позиция Эпикура. Он исследует тревожащие человека мнения и обнаруживает их в трех видах страха: перед небесными явлениями, перед богами и перед смертью.

Думая научить людей преодолевать страх смерти, Эпикур учит тому, что никакого загробного бытия у души нет; кроме того, смерть и жизнь никогда не встречаются: пока мы живы, смерти нет, а когда мертвы, нет жизни. Конечно, это - софизм, но он позволяет закрыть глаза на умирание, на переход от бытия к небытию.

Эпикурейский счастливый человек отличен от мудреца в изображении стоиков и скептиков.

В отличие от скептика эпикуреец имеет прочные и продуманные убеждения, которых сегодня многим так не хватает. В отличие от стоика эпикуреец далеко не бесстрастен. Ему ведомы страсти. Вместе с тем он не будет никогда влюблен, так как любовь порабощает. В отличие от киника эпикуреец не станет вести нищенскую жизнь. Никогда не станет он и тираном.

Далее. Эпикуреец не раболепствует перед судьбой; он понимает, что в реальной жизни одно действительно неизбежно, другое случайно, а третье зависит от нас самих, от воли. Эпикуреец не фаталист. Он свободен и способен на самостоятельные,

самопроизвольные поступки, уподобляясь «атомам» с их самопроизвольностью.

Но общество - не совокупность атомов, пусть даже самопроизвольных. Государства гибнут тогда, когда не в состоянии отличать дурных людей от хороших. Таким образом -дело не в самопроизвольности членов государства, а в достижении уровня реальной свободы, самой высшей ценности, к которой стремится человек. Так, киники больше всего ценили свободу. Ради нее они терпели разные лишения.

Однако свобода, как известно, имеет две ипостаси: «свобода от ...» и «свобода для ...». У киников преобладала первая. Они не созидали, не преобразовывали мир и общество, а по-своему приспосабливались к нему.

Если можно говорить о позитивной свободе у киников, то это исключительно свобода речи, которая принимала у них форму свободы говорить дерзости самим правителям, царям. В данном отношении и счастье, по их убеждению, состоит в том, чтобы жить, никого не боясь и никого не стыдясь, а так в состоянии жить только те, кто справедлив. Счастье - в

душевном покое, в радости и полноте жизни. Несчастны те, у кого душа не знает покоя ни днем, ни ночью. Покой же душе приносит справедливость. А быть справедливым - значит быть добродетельным. «Добродетельных людей он называл подобиями богов» [1]. Человека делает счастливым не знатное происхождение, не слава и не богатство. Напротив, чтобы быть счастливым, надо быть умеренным в своих потребностях и желаниях, стать и в этом богоподобным, ведь «богам дано не нуждаться ни в чем, а мужам, достигшим сходства с богами, - довольствоваться немногим» [2].

Чтобы быть счастливым, надо бесполезным трудам предпочесть труды в согласии с природой. Счастье, таким образом, достигает своей идентификации с разумным отношением к природе. Ее крайние границы также должны быть прекрасными, причем это касается и подземного мира, и мира сознания, мира человеческой души. Последняя должна жить, ничего не стыдясь, чтобы быть спокойной.

Богатство без добродетели не приносит радости, но подавляющее большинство людей не признают этой истины. Люди несчастны из-за собственного неразумия.

Многие идеи киников получили дальнейшее развитие в арабо-мусульманской философии, особенно в творчестве Аль-Газали, который не просто анализировал потаенные мотивы поступков верующего, продиктованные особенностями характера и влиянием социальной среды, но и вскрыл духовную составляющую человеческой сущности, имеющую порой решающее значение в нашей жизни. Каждый «мыслящий человек, - полагает Аль-Газали, - стремится к меньшему - упорно, не сходя со своего пути, хотя путь этот тернист, требует отказа от благ земной жизни и предполагает прохождение через трудности» [3]. Промежуток времени, на котором перед человеком возникают трудности, краток, а поэтому потерь не так уж и много.

Земные радости быстротечны. На пути получения знаний человек готов даже терпеть унижения, страдания, но это лишь увеличивает его стремление к достижению в будущем благ. «Так почему бы не потерпеть сейчас, чтобы получить неограниченные и неоценимые блага в будущем» [4]. Образ будущей счастливой жизни «притягивает» человека, и последнему необходимо проявить достаточное усердии в поисках счастья, чтобы данный образ стал смыслом всей его жизни

В основе человеческого общества лежит, согласно Сенеке, общительность, которой

Сенека придает огромное значение.

Общительность обеспечила человеку господство над зверями. Общительность позволила ему вступить в чуждое ему «царство природы». Поэтому устранение общительности равнозначно разрыву нравственного единства человеческого рода, на котором покоится, основывается вся жизнь человека и его духовная жизнь. И в «Нравственных письмах к Луцилию» Сенека говорит, что «все, что ты видишь, в чем заключено и божественное и человеческое, - едино: мы только члены

огромного тела. Природа, из одного и того же нас сотворившая и к одному предназначившая, родила нас братьями. Она вложила в нас взаимную любовь, сделала нас общительными, она установила, что правильно и справедливо, и по ее установлению несчастнее приносящий зло, чем претерпевающий...» это зло от другого, злодея [5]. Эта утешительная мысль, этот самообман напоминает одну из основных мыслей Сократа, который также пытался доказывать, что творить зло хуже, чем его терпеть. Мысль, конечно, благородная, но нереальная, потому что подавляющее большинство людей в течение всей истории человечества предпочитает и предпочитало творить зло по отношению к другим и не терпеть его по отношению к себе от других, презирая, таким образом, золотое правило нравственности, восходящее к Конфуцию: «Не делай другому того, чего не хочешь себе». Сенека же говорит: «Нужно жить для другого, если хочешь жить для себя» [6]. Сенека -космополит. Он говорит о человечестве, а не о каком-либо одном избранном народе. И для него общее отечество для всех людей - весь мир, космос. В этом Сенека следует за киником Диогеном Синопским, который первым назвал себя космополитом, вслед за греческими стоиками.

В эпоху Возрождения Сенека пользовался любовью. Его часто восхваляют гуманисты за чистоту его нравственного учения, за его идеал человека. При этом гуманисты, конечно, идеализировали Сенеку. Ведь он и сам говорил о себе, что видит лучшее, но следует худшему, сознаваясь, как видим, в своей нравственной слабости.

Эпиктет, размышляя о счастье, развивает ту мысль, что истинная сущность человека - в его разуме, который является частицей мирового разума. Эта сущность от человека неотчуждаема. Отнять у человека разум -значит убить его, лишить всякой надежды на счастье. Человек, далее, не только разумное

существо, но и существо, обладающее свободой мысли и свободой воли. Эти достоинства человека также неотчуждаемы. Эпиктет говорит, что никто не может отнять то и другое у человека, даже отняв у него имущество, честь, семью и само тело.

Марк Аврелий, развивая мысли стоиков о счастье, говорит, что все кратковременно, а затем предается и полному забвению. Стоит людям испустить дух, чтобы «не стало о них и помину». Что же такое вечная слава? Это -сущая суета! [7] И в этом беспредельном потоке жизни нет и не будет ничего нового [8].

У Марка Аврелия есть совокупность несомненных для него нравственных ценностей. Он говорит о том, что лучшее в жизни «справедливость, истина, мужество». Хотя все сущее - это суета, но все же есть в жизни то, к чему следует относиться серьезно. Это -«праведное мышление, общеполезная деятельность, речь, неспособная ко лжи, и душевное настроение, с радостью приемлющее все проистекающее из общего начала и источника» [9]. Это - гражданственность,

существующая наравне с разумом. Эти истинные ценности противостоят таким мнимым ценностям, как власть, богатство, жизнь, полная наслаждений [10].

Если к счастью относиться как к мифу, то тот, кто начинает принимать этот миф буквально, все же лучше покажет его бессмысленность, чем тот, кто будет его развенчивать теоретически. Ведь, мысля, люди часто попадают в «силки» своих концепций и придают им слишком большое значение.

При жизни своей человек не может безмятежно наслаждаться приобретенным своим трудом богатством, поскольку он может в любой момент его потерять: «Пресыщение богатого не дает ему уснуть. Есть мучительный недуг, который видел я под солнцем: богатство, сберегаемое владетелем его во вред ему. И гибнет богатство это от несчастных случаев: родил он сына, и ничего нет в руках у него» (Еккл., 12-14). Кроме того, богатого пожирают жадность и корыстолюбие, жажда все большего обогащения: «Кто любит серебро, тот не

насытится серебром, и кто любит богатство, тому нет пользы от него. И все это - суета!» (Еккл., 5, 9). Итак, богатство не приносит счастья, сытость богача не дает ему сном забыться, тогда как «сладок сон трудящегося, мало, много ли он съест» (Еккл., 5, 12). Это замечательная строка. Здесь действительно говорится о трудящемся. Бедняку, оказывается, лучше, чем богачу. Он беззаботен, тогда как у

приобретателя много скорбей и злобы. Все это ныне звучит актуально в связи с формированием у нас класса нуворишей. Но даже мнимый Соломон не компетентен в жизни простого трудящегося: сон голодного не сладок, особенно если рядом с ним голодные дети!

Религиозное понимание счастья хотя идет «от сердца», но не эффективно. Ведь сомневаться - значит чувствовать, мыслить, жить, быть счастливым. Здесь твердая почва расширяется. Она постепенно становится материком. Углубляясь в себя, становясь все более интровертным, человек, утверждает Августин, находит в себе некие «вечные истины», источником которых никак не может быть изменчивый текучий эмпирический мир.

Человек, согласно Августину, несвободен. Он не волен ни в чем. Все от Бога. Человек не волен не только в своем счастье, но даже и в своей вере. Вера - «дар Бога».

С момента грехопадения люди уже не могут быть самостоятельным источником добрых своих дел и слов; они, следовательно, не могут быть и счастливыми. С момента грехопадения люди предопределены ко злу, они сами по себе способны лишь на зло. Трагедия человека состоит в том, что он, даже стремясь к добру, невольно творит зло. В связи с этим антигуманным тезисом Августина у него вышел спор с Пелагием. Последний утверждал, что люди в силу все той же свободы своей воли способны самостоятельно, без содействия Бога, без «Божественной благодати» (которая, по Августину, нисходит только на избранных им к спасению) избегать зла и творить добро, самостоятельно достигать состояния

нравственного совершенства, высшего счастья и загробного спасения. Августин резко обрушился на Пелагия. Источником добра в людях является исключительно благодать, которая нисходит лишь на меньшинство, на избранных к спасению.

Иисус Христос, по его мнению, искупил своей мученической смертью на кресте грехи вовсе не всех христиан, а лишь тех, кто избрал его Отцом к спасению [11]. В последующем данный момент в учении Августина был смягчен католической церковью: человек

спасается и волей Бога, и своими «добрыми», т. е. угодными церкви, делами. Если благодать и нисходит на верующих от Бога, то она нисходит не непосредственно, а через церковь. Последняя как социальный институт опосредует отношения человека и Бога собой.

Социально-этический образ счастья разрабатывался в сочинениях разных

философов. При этом следует выделить следующие его составные элементы: 1. Счастье - это почувствовать в своем сердце огонь доброты и дать ему волю к жизни. 2. Счастье человека заключается в том, чтобы следовать такой идее, которой можно без колебания безраздельно посвятить себя. Добродетель -составная часть счастья. 3. Счастье состоит в духовном богатстве. Но субстанцией духа выступает свобода. В данном отношении счастлив только свободный человек. Но свободный есть тот, кто ни на что не надеется и ничего не боится. 4. Счастье заключается в осознании своего жизненного предназначения. Оно есть призвание человека.

Высшее счастье, согласно Л.Н. Толстому, дается человеку тремя вещами: трудом,

самоутверждением о любовью. Представления Льва Толстого о счастье в его ранних дневниках очень важны в плане его социальной психологии. Счастье, как деланье добра для других, осуществляет связь индивидов и

переход индивида к социуму. Индивид необходимо становится социальным субъектом и стоит на перепутье добра и зла, совершая свой основной, экзистенциальный выбор. Л. Толстой отрицал всю современную ему культуру на том основании, что она не делает человека счастливее, тогда как обычное счастье не делает его добродетельнее. По Толстому, не счастье творит добродетельного человека,

добродетельный человек становится

счастливым, а «счастье делает порочным» [12]. Таким образом, существует два рода счастья -людей добродетельных и людей тщеславных [13]. Второй тип счастья происходит «от судьбы» и подвержен саморазрушению. Таково обладание славой и богатством [14]. Эгоистическая жажда счастья привычнее и обычнее, тем более в условиях, когда «одна из главных пружин социальной жизни деньги» [15]. Прежде всего Толстой подчеркивает важность самого стремления к счастью. Для него «влечение плоти и души человека к счастью» есть «единственный путь к познанию тайн жизни» [16]. За счет этого душа

развивается [17].

Согласно Толстому, полное счастье, т.е. «соединение мечты и действительности», невозможно, недостижимо [18]. Тем более, что страдания необходимы [19]. Но поскольку вполне можно быть счастливым отчасти, а ближайшие результаты добродетельного и порочного счастья одинаковы, то особенно существенными оказываются источник счастья и его отдаленные последствия. Для Толстого

«цель жизни человека есть всестороннее развитие человечества» [20]. Отсутствие личной пользы - признак добра [21]. Но всеобщая любовь индивида к человечеству, согласно Толстому, основана на аскетизме, на способности к аскетизму. Толстой пишет: «Живи всегда хуже, чем ты бы мог» [22]. Даже антитеза счастья и смерти недействительна, так как смерть, по Толстому, не зло, а закон Бога [23]. Таким образом, у Толстого добродетельное счастье аскетично, а порочное счастье сводится к бездумному или эгоистическому гедонизму.

Где нет стремления к счастью, там нет и стремления вообще. Но следует стремиться не ко всякой радости, а именно к той, которая связана с прекрасным.

5. Счастье есть наивысшее развитие человеческих способностей. Основная из них -это способность к мышлению. Без мышления нет счастья. Наше счастье вовсе не заключается и не должно заключаться в полном удовлетворении, при котором не оставалось бы ничего больше желать и которое способствовало бы отупению нашего ума, но в вечном стремлении к новым наслаждениям и новым нравственным совершенствам. «Мы

показали, - пишет Лейбниц, - что для

обладания свободой достаточно, чтобы представления о благополучии и о несчастье и другие внешние и внутренние расположения склоняли нас без принуждения. Я не вижу также, каким образом чистое безразличие может способствовать счастью; напротив, становясь более безразличными, тем самым становятся более нечувствительными и менее способными наслаждаться благами. Кроме того, гипотезе приписывается слишком большое значение. Ибо если безразличная сила может сообщать себе ощущение блага, то она может даровать себе и самое совершенное благополучие, как это я уже показал» [24].

Вероятнее всего, ничего не определяло бы границы этой силы, так как границы лишали бы ее чистого безразличия, и о них думают, что они полагаются ей самой или, лучше, что она никогда не бывает в них.

Нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо. Счастье не помогает нерадивым. Великие возможности приходят ко всем, но многие даже не подозревают, что встречались с ними.

Коллективный человек (человек,

находящийся в сообществе) и индивидуалист имеют разные представления о счастье.

Индивидуалист видит в счастье прежде всего состояние духа, достижение личных ценностей, тип отношений с другими людьми, удовлетворяющий личность как таковую. При этом акцентируется не внешнее благополучие, а сумма личных переживаний, прежде всего позитивных. Внешнее - условие проявления внутреннего, но главное - само выявление, проявление внутренних потенций. Счастье здесь - высшее достижение как наиболее полная реализация своего «Я» (творческого), успешное преодоление препятствий, духовный подъем личности. Преодоление препятствий уже само по себе становится тем, что называют «счастьем», и знаменуется состоянием «высшего удовольствия». Для индивидуалиста важно чувствовать собственную мощь и ценность. Его задача - успех на основании развития личных качеств.

Коллективный человек, конформист, без и вне коллектива слаб, он остро чувствует, в данном случае, свою недостаточность, ущербность. Его усиление происходит прежде всего, во-первых, за счет внешнего реального усиления коллектива, а во-вторых, за счет грез о будущем могуществе своего коллектива -социума (утопизм). Усиление коллектива кажется необходимым для личного благополучия и возможностей каждого индивида, хотя в реальности это далеко не так; целое подчиняет индивида себе как раба и жертву. Коллективный человек вынужден приспособляться к обществу, к коллективу (это в меньшей степени относится и к лидерам). Представление о счастье здесь связывается с грядущим благополучием; при этом сама идея счастья отходит на задний план, подменяется утопической идеей всесовершенного будущего государства. Основное состояние такого сознания - предвкушение грядущего блаженства и покоя. Это - и стимул активности и реальное состояние «счастья». Таким образом, коллективный человек тяготеет к социальным утопиям, к эмпирии, к религии или материализму, и его идеал «счастья» тесно связан со всем этим.

Эмпирический гедонист, аморалист-эгоист тяготеют именно к такому «опыту счвстья»,

хотя не являются вполне «коллективным человеком» и заменяют социальные ценности на индивидуальные. Для таких людей высшее счастье всегда в будущем и связано с внешним, с плотскими интересами и материальными вещами.

Индивидуалист может проживать свое частное позитивное состояние как внешнее высшее целое, цельное, как счастье «здесь и сейчас». Каждое его достижение самоценно. Для коллективного человека то, что есть, всего лишь преддверие высшего и лучшего. Жертвенность, страдание в этом случае -заслуга. Личное блаженство в данном случае относительно, хрупко, зависимо от очень многих факторов, от других людей. Происходит перенос значения с цели на средства, формируется идея «служения обществу». Понятие о счастье оказывается слишком непределенным, туманным, отодвигается в область грез.

Для творческого человека образ счастья вполне достижим «здесь и сейчас». Счастье -само творчество, не итог, а сам процесс.

Инстинкт жизни сродни переживанию счастья. Это общий источник всех типов сознания и всякой позитивной деятельности. Счастье близко к понятию и переживанию смысла жизни. Осмысленность сродни ценности. Это составная часть счастья как такового. Счастье допускает самоценность самого духа нравственного подъема; без его связи с моралью и смыслом жизни счастье совершенно бессильно.

Список литературы

1. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1986. С. 229.

2. Там же. С. 247.

3. Аль-Газали, Абу Хамид. «Весы деяний» и

другие сочинения: Пер. с арабского. М.:

Издательский дом «Ансар», 2004. С. 7.

4. Там же.

5. Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Кемерово, 1986. Гл. 95. § 52.

6. Там же. Гл. 48. § 2.

7. Марк Аврелий. Наедине с собой.

SOCIAL-ETHICAL IMAGE OF HAPPINESS AND THE PROBLEM OF ITS IDENTIFICATION

A.P. Shamsetdinova

Shamsetdinova A.P. investigates social-ethical image of happiness in her article and states the problem of its identification that is its correlation with philosophic ideas or categories of freedom, love, meaning of life which gain a special place in Epicurus, stoics, philosophy, in Russian philosophy and literature. The ideal of a happy life is the power which forms all the system of value orientations of the person and the society.

Размышления.- М., 1914. Кн. IV, раздел 33.

8. Там же. Кн. XI, раздел 1.

9. Там же. Кн. III, раздел 33.

10. Там же. Кн. III, раздел 6.

11. Чанышев А.Н. Курс лекций по древней и средневековой философии. М.: Высш. школа, 1991. С. 443.

12. См.: Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 19. Дневники 1847-1894 гг. М.: Художественная литература, 1965. С. 60.

13. Там же.

14. Там же.

15. Там же. С. 118.

16. Там же. С. 111.

17. Там же. С. 112.

18. Там же. С. 66.

19. Там же. С. 68.

20. Там же. С. 39.

21. Там же. С. 95.

22. Там же. С. 58.

23. Там же. С. 59.

24. Лейбниц Г.В. Сочинения в 4 т.: Т. 4. М.: Мысль, 1989. С. 448.