СЕМАНТИКА В ТРЕХ ПАРАДИГМАХ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ: (КРИТЕРИИ ВЫБОРА МЕТОДА)

ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В РАЗНЫХ ПАРАДИГМАХ ЗНАНИЯ

Е.Г. Беляевская

СЕМАНТИКА В ТРЕХ ПАРАДИГМАХ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ:

Когнитивную лингвистику, сформировавшуюся в языковедческой науке на рубеже XX и XIX вв., долгое время считали одним из частных и достаточно специфических направлений лингвистических изысканий, своеобразным гибридом лингвистики и когнитивной психологии, уводящим исследователей от собственно лингвистических проблем. Однако в настоящее время все более очевидным становится тот факт, что когнитивная лингвистика — это новая парадигма лингвистического знания, т.е. новая концептуальная схема анализа, новая модель постановки и решения исследовательских задач в лингвистике.

Представляется, что основным критерием отнесения какой-либо концепции к той или иной научной парадигме является общность методологии, единство метода. Интересно отметить, что именно в отсутствии нового метода упрекают когнитивную лингвистику (далее КЛ), когда хотят отказать ей в статусе новой научной парадигмы. Так, В.Б.Касевич считает, что КЛ не внесла никакой новой методики в современное языкознание и поэтому «правомерно полагать, что когнитивной лингвистики не существует» (Касевич, 1998, с. 20). П.Б.Паршин видит в КЛ совокупность индивидуальных исследовательских программ менее чем десятка широко известных авторов (Паршин, 1996, с. 30). Совершенно очевидно, что индивидуальной исследовательская программа становится в том слу-

чае, когда метод, используемый автором, доступен только ему одному и не может применяться другими исследователями, что приводит к невоспроизводимости результатов. Эти высказывания показывают, что, предположительно, именно метод исследования является определяющим фактором той или иной парадигмы лингвистического знания, поскольку, если формируется новое направление научного поиска, то в первую очередь меняются используемые им методы.

Появление нового метода отражается в постулате (постулатах) новой научной парадигмы. Таким образом, методология научного направления неразрывно связана с его аксиоматикой, и, следовательно, аксиоматика может выступать в качестве второго критерия разграничения разных научных парадигм. Иными словами, для обоснованного выделения некоторой парадигмы лингвистического знания необходимо рассмотрение и сопоставление тех постулатов, на которых базируются конкретные лингвистические исследования, выполненные в ее рамках.

К сожалению, в настоящее время этот аспект современной лингвистики можно считать практически неразработанным. Большинство исследователей сходятся во мнении, что современная западная научная традиция, к которой принадлежит и отечественная наука, аксиоматична по своей сути, что автоматически относит лингвистику к разряду аксиоматических наук. Однако, если, например, в математике аксиоматика разных ее разделов является предметом рассмотрения специального раздела — теории математического вывода, — то в лингвистике проблемы аксиоматики не привлекают особого внимания исследователей. Единственная известная нам работа, специально посвященная этому вопросу, — это доклад А.Хилла на IX Лингвистическом конгрессе, озаглавленный «A postulate for linguistics in the sixties» (Hill, 1962).

Следуя направлению рассуждений А.Хилла, который говорил только о постулатах структурной лингвистики, в лингвистической науке XIX-XX вв. можно выделить три парадигмы лингвистического знания — сравнительно-историческую, структуральную и когнитивную. В одной из наших предыдущих работ (Беляевская, 2003) мы обосновали возможность выделения этих парадигм на примере отношения исследователей к полисемии. В настоящем исследовании мы постараемся проследить, чем различалась постановка исследовательских задач в области семантики в сравнительно-историческом языкознании, в структурной лингвистике и в КЛ, чем она была обусловлена и какие результаты стремились получить исследователи.

Первая парадигма лингвистического знания — сравнительно-историческая — сформировалась в начале XIX в. Основной целью лингвистического анализа являлось научно обоснованное установление родства языков, их генетической близости, а также сопоставительное изучение структурных и функциональных свойств языков для последующего проведения их типологии. Рассмотрение приемов и методов, которыми пользовались компаративисты, позволяет заключить, что сравнительно-историческое языкознание основывалось на постулате континуальности, имеющем в качестве своего основного следствия представление о выводимости. Эти постулаты формулировали кардинальное для компаративистики допущение — возможность проследить последовательные изменения отдельных явлений языка на протяжении достаточно длительного периода времени. В результате создавалась возможность составить цепочки «состояний», т.е. зафиксировать некоторое языковое явление на разных этапах исторического развития языковой системы, от древнего состояния к современному, и описать его изменение, практически ничего не зная о том, как реально это изменение происходило. Наиболее удобным материалом для реализации подобного подхода, естественно, является формальная, а не содержательная сторона языковых явлений. Неудивительно поэтому, что особенно на начальном этапе формирования сравнительно-исторической парадигмы лингвистического знания проблемы семантики мало интересовали исследователей. Первоначально сравнению подвергались единицы, имеющие одно и то же значение в разных языках, например, слова «мать», «отец» и т.д., а предметом изучения были явления фонетики, морфологии и (в значительно меньшей степени) синтаксиса.

Интерес к семантике возник значительно позже, уже в 70-х годах XIX в., когда была завершена обработка колоссального по объему языкового материала, и для дальнейшего продвижения вперед было необходимо решить вопрос о том, в каких случаях можно подвергать сопоставлению сходные по форме единицы разных языков, имеющие совершенно разные значения. Возникла проблема систематизации принципов изменения значения и установления основных видов изменения значений слов. Таким образом, постановка первой собственно семантической проблемы научного языкознания была обусловлена логикой развития, сравнитель-

но-исторической парадигмы лингвистического знания.1 В сравнительно-историческом языкознании начало активных исследований в области семантики связывают с младограмматиками — третьим поколением компаративистов. В полном соответствии с постулатом континуальности внимание исследователей было направлено на выявление первоначальной связи между значениями, а также на определение закономерностей изменения значения.

Младограмматики выделили конкретные и абстрактные значения, провели разграничение узуальных и окказиональных значений слов и описали основные виды изменения значения — сдвиг значения, специализацию значения, обеднение первоначального содержания представления, а также различные виды переноса значения (Пауль, 1960; Мейе, 1938). Классификация изменения значения слова впоследствии была уточнена Дж.Стерном (Stern, 1931), который выделял сужение, расширение и смещение (сдвиг) значения (shift of meaning), а также улучшение и ухудшение значения с уточнением лингвистического механизма изменения (литоты, гиперболы и др.).

Рассматривая эти результаты, легко заметить, что они точно соответствуют требованиям сравнительно-исторической парадигмы лингвистического знания. В результате проведенного анализа исследователь получает цепочку разных значений одного и того же слова, зафиксированных на разных этапах исторического развития языковой системы, от древнего состояния к современному, и проводит описание характера семантических изменений, не останавливаясь в деталях на том, как реально протекают семантические процессы, лежащие в основе этих изменений. Так, например, механизм изменения значения, описанный Г.Паулем, не выходит за рамки собственно лингвистических явлений. Причины изменения исследователь видит в появлении окказиональных значений, которые сначала функционируют параллельно с узуальными, а затем начинают отделяться от них, приобретая постепенно все большую самостоятельность. Различия в узуальных и окказиональных значениях слов оцениваются в терминах «элементов» значения. В частности, Г.Пауль отмечает, что «... окказиональное значение содержит в себе не только все элементы узуального, но даже и нечто большее. Встречаются также и

1 Здесь мы в целях упрощения описания оставляем в стороне «индивидуальные исследовательские программы» В. фон Гумбольдта и А.А.Потебни, которые во многом предвосхитили идеи и подходы когнитивной лингвистики конца XX — начала XXI в.

такие отклонения, когда окказиональное значение заключает в себе не все элементы узуального значения. Возможность такого частичного использования узуального значения слова объясняется тем, что в подавляющем большинстве случаев узуальное значение состоит из множества элементов, которые могут отделяться один от другого» (Пауль, 1960, с. 101). В свою очередь, «элементы значения» соотносятся со «свойствами» обозначаемого: «...представление о субстанции непременно содержит в себе представления о многих свойствах. Но и многие представления о свойствах и действиях, которые можно обозначить одним словом, являются составными» (там же).

Это объяснение можно было бы считать вполне приемлемым, если бы семантические изменения были бы в большей степени подобны фонетическим изменениям, которые охватывают все звуки одного качества. Но семантические изменения хаотичны в том смысле, что невозможно предсказать, какое семантическое изменение произойдет в том или ином слове. Поэтому объяснение причин и механизма изменения значения, состоящее в том, что в каких-то случаях в значении слова могут появиться или исчезнуть некоторые элементы, по сути, объяснением не является. Почему, например, в одних случаях это происходит, а в других — нет? Почему в разных языках у сопоставительных слов изменения значения идут по разным направлениям? Кроме того, деление семантических процессов изменения значения на расширение, сужение, улучшение, ухудшение, сдвиг значения, метафорический и метонимический перенос было весьма условным. Во многих случаях семантический результат можно было, например, рассматривать одновременно и как расширение, и как метафорический перенос. Иными словами, границы разных семантических процессов оказались в значительной степени размытыми.

Эти и многие другие вопросы остаются без ответа, однако фактически они возникают и ставятся только сейчас, на современном этапе развития лингвистической науки. В конце XIX — начале XX в. эти проблемы были менее актуальными, поскольку основной задачей исследователя являлась фиксация и описание явления, а не его объяснение. Аналогичным образом, при рассмотрении фонетических изменений без объяснения оставались причины того, что все люди, проживающие на определенной территории в определенный исторический период, начинали произносить некий звук иначе, чем раньше, заменяя его одним и тем же новым звуком. И абсолютно аналогичным образом, конкретный механизм фонетического изменения усматривался в постепенном частич-

ном изменении отдельных артикуляторных составляющих звука (Брукнер, 1955).

Упомянутое нами выше разложение значения слова на составляющие, более или менее соответствующие свойствам (признакам) обозначаемого, о котором говорил Г.Пауль, навеяно, по нашему мнению, влиянием второй парадигмы лингвистического знания — структуральной, которая в начале XX в. пришла на смену парадигме сравнительно -исторической.

Причины перехода к новой парадигме лингвистического знания были, на наш взгляд, вполне объективными.

К концу XIX в. в сравнительно-историческом языкознании был накоплен богатейший материал, однако возможности известных науке письменных памятников, которые и давали компаративистике новое знание, были практически исчерпаны. Для дальнейшего развития лингвистической науки необходимы были новые подходы и новые методы, т.е. смена научной парадигмы.

Приход новой научной парадигмы не связан, как многие считают, с полным отказом от достижений науки предыдущего периода и с отрицанием значимости полученных ранее результатов. Напротив, именно проблемы более ранней научной парадигмы, не получившие в ней своего удовлетворительного решения, становятся объектом самого пристального внимания в новой парадигме научного знания. Показать это можно на примере компаративистики XX в., которая получила мощнейший толчок к дальнейшему развитию благодаря появлению метода внутренней реконструкции — метода, как это очевидно, структурной лингвистики.

Аксиоматика структуральной парадигмы лингвистического знания была самым тесным образом связана с ее методом. А.Хилл (Hill, 1962) выделял один постулат структурной лингвистики — постулат «манипуля-тивности» (manipulability). Эта аксиоматика, по его мнению, обосновывала возможность проведения анализа языковых сущностей посредством последовательного выделения отдельных элементов из ткани языка и проведения над ними различных «операций». Отсюда выводится одно из следствий основного постулата структуральной парадигмы — понятие «опера-циональности» лингвистического анализа. Операциональность предполагает возможность вычленения отдельного элемента из речевой цепи, сравнения выделенных элементов и определения их изменения в зависимости от позиции по отношению к другим элементам высказывания. Кроме того, операциональность позволяет проводить изолированное изу-

чение отдельных элементов (единиц языковой системы) и сводить их в классы. Неслучайно поэтому появление «анатомической» метафоры в лингвистических исследованиях структурального направления, когда рассмотрение языкового материала описывалось как разделение, вычленение (ср. the body of the text, to dissect the text, to single out, to delimit и т.д.). Отметим, что в компаративистике проблема членимости не представлялась столь важной, поскольку исследователи работали с письменными текстами, где выделение операциональных единиц автоматически задавалось графикой. Структуралисты же стремились начать анализ, отталкиваясь от языковой данности в ее непосредственном «живом» функционировании, выбирая в качестве отправной точки звучащую речь или текст. При этом в ряде случаев текст брался вместе с его социальным и индивидуально -психологическим фоном, т.е. во всем многообразии его связей с процессом коммуникации, в ходе которого текст возникает.

Целью лингвистического анализа в рамках структуральной парадигмы лингвистического знания являлось разделение языка на подсистемы, содержащие более или менее однородные по своим функциональным свойствам элементы (языковые уровни), описание единиц каждого уровня и правил перехода от одного языкового уровня к другому. Предполагалось, что подобное изучение внутреннего устройства языковой системы создает предпосылки для последующего моделирования того, как постигает язык человек и как он пользуется языком в процессе коммуникации. В самых общих чертах основа этого моделирования была задана ходом анализа — следовало постепенно переходить от более простых языковых структур к более сложным: от отдельных звуков к морфемам, от морфем — к словам, далее к предложениям, высказываниям и тектам.

Пользуясь метафорой, задачи и цели лингвистического анализа в рамках структуральной лингвистической парадигмы можно представить как попытку людей изучить необыкновенный летательный аппарат, спустившийся к ним с небес, разобрав его на составные части. При этом люди исходят из того, что, изучив отдельные элементы конструкции, они поймут, как устройство летает, и смогут научиться делать подобные летающие устройства.

Однако, как оказалось, «обратный ход» — воссоздание из выделенных элементов исходной сущности, т.е. языка в непосредственных условиях коммуникации, — удается с большим трудом и далеко не всегда. В этой связи можно напомнить о неудаче первых попыток синтеза устной речи, а также о фактическом провале первых программ, модели-

рующих языковую способность носителей языка на базе генеративных грамматик.

Это может показаться странным совпадением, но отношение к семантике, к содержательной стороне языковых явлений, в структуральной научной парадигме прошло тот же путь, что и в сравнительно-историческом языкознании. На первом этапе становления и развития структурной лингвистики исследователи работали в основном с фонетическим и морфологическим материалом, выбирая для анализа единицы, имеющие одно и то же значение. Провозглашался даже принцип исключения семантики из лингвистического анализа, поскольку эта категория является весьма неопределенной и трудно формализуемой.

Неудачи, подобные тем, о которых мы упоминали выше, показали, что семантика языковых единиц составляет особый уровень языковой системы, который, наряду с другими языковыми уровнями, должен являться предметом специального изучения. Поэтому на более поздних этапах развития структурной лингвистики смысловая сторона языковых явлений перешла в разряд наиболее актуальных направлений исследования.

Общая концептуальная схема анализа, а также модель постановки и решения исследовательских задач, принятая в структуральной парадигме лингвистического знания, обусловила направление разработки структурных методов изучения значения. Как и в случае сравнительно -исторической парадигмы, исследователи оперировали в качестве исходного материала отдельным значением слова и опирались на постулат ма-нипулятивности (операциональности), стремясь выделить отдельные семантические составляющие — компоненты значения. Компонентный анализ предполагал выделение сем — элементарных смыслов, которые, комбинируясь между собой, формируют значения слов, предложений и высказываний. Процесс разделения значения слова на такие своеобразные смысловые «кванты» должен был соответствовать принятому в структуральной парадигме требованию точности и максимальной «автоматичности» анализа, поэтому он сопровождался большим количеством операциональных ограничений. Например, при выделении компонентов значения по дефиниции предполагалось использование только одного словарного источника, поскольку каждый лексикограф вносит свое индивидуальное видение материала в трактовку семантики языковой единицы и совмещение разных дефиниций могло повлиять на объективность выделения сем. Предписывались достаточно жесткие правила разверты-

вания дефиниций, а перед применением компонентного анализа требовалось разграничить разные значения многозначного слова и «отделить», по возможности, значение от употребления (Гулыга, Шендельс, 1980). Однако, несмотря на подобные жесткие процедурные предписания, содержательная сторона языковых единиц, которая всегда считалась явлением расплывчатым и сложным, с трудом поддавалась формализации. Деление на семы не было однозначным, допускалась множественность интерпретаций. Кроме того, при выделении семантических компонентов в значении языковой единицы всегда оставался некий неформализуемый остаток, в результате чего синтез целостного значения из составляющих его (предварительно выделенных) компонентов оказался невозможным.

Проблема семантических процессов изменения значения рассматривалась и в структуральной лингвистической парадигме, что еще раз подтверждает тот факт, что исследовательские задачи (особенно нерешенные) при переходе от одной парадигмы к другой сохраняются, меняются лишь подходы к их решению.

Проблемы изменения значения не принадлежали к центральным проблемам структурной лингвистики, хотя нельзя сказать, что исследователи полностью обходили их своим вниманием. Возможно, одной из причин подобного положения дел было то, что структурные методы не очень хорошо подходили для изучения семантических процессов. Действительно, достаточно трудно описать, например, расширение или сужение значения в терминах изменения состава сем соответствующего обозначения. Возьмем для примера некоторые наиболее часто цитируемые случаи реализации этих семантических процессов. Описывая процесс сужения значения, Ст. Ульман отмечает, что английское существительное voyage, заимствованное из французского, первоначально обозначало любое путешествие (a journey), но впоследствии стало обозначать морское путешествие на корабле или, лодке, в основном морское путешествие (journey by sea or water) (Ullman, 1977, c. 227—235). Рассматривая компонентный состав исходного значения и результирующего, более узкого, значения, легко показать, что они практически одинаковы по своему семному составу. Различие между этими двумя значениями заключается не столько в составе сем, сколько в их иерархии: семантический компонент, указывающий на «способ путешествия», присутствует в обоих значениях, но в том значении, которое считается более узким, он конкретизируется и выходит на первый план. В более широком наименовании подобная конкретизация в большинстве случаев осуществляется в контексте.

Рассмотрим еще один пример. Ст. Ульман указывает, что одной из наиболее частотных моделей расширения значения является использование наименования молодого животного или растения для обозначения всего соответствующего вида (там же, с. 231). В частности, англ. bird — птица происходит от др. англ. brid— птенец, а англ. plant — растение — от лат. Planta — побег (растения). Как и в рассмотренном нами выше случае, указание на возраст растения или животного присутствует в семантике как первого, так и второго наименования, однако в более узком значении оно акцентируется и конкретизируется, переходя в сему «недавно родившийся», а в более широком значении отходит на второй план, позволяя использовать наименование для обозначения особи любого возраста.

Если процесс сужения и расширения значения все-таки можно (с некоторой натяжкой) интерпретировать в терминах появления или исчезновения некоторой семы или некоторых сем, то процесс переноса значения (метафору и метонимию) практически невозможно описать в терминах «механического» перемещения сем. Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что прямое и переносное значение часто имеют одну и ту же дефиницию, например, gush — sudden or copious stream (lit. or fig. of speech, tenderness, etc.); amalgam — mixture of a metal with mercury (gold amalgam); plastic mixture of any substances (lit. or fig.); to step — go short distance or progress in some direction (as) by stepping or steps (lit. or fig.).

Таким образом, при анализе изменения значения в большинстве случаев не представляется возможным говорить о механическом «убавлении» или «прибавлении» сем. И если возникает необходимость интерпретировать эти семантические процессы, опираясь на результаты компонентного анализа, то скорее их следует описывать в терминах перестройки или переаранжировки сем.

Подобные модификации семного состава в структурной лингвистике практически не рассматривались. При компонентном анализе все семы (компоненты значения) считались равноположенными, а иерархия в семном составе единицы описывалась только как противопоставление категориальных и дифференциальных сем, xe. сем, указывающих на частеречную принадлежность и семантический класс, к которому принадлежит единица, и сем, описывающих частные особенности лексического значения этой единицы.

Еще одна причина, по которой проблемы изучения семантических процессов не считались достаточно актуальными в структурной лингвис-

тике, заключалась в их динамичном и, в большинстве случаев, диахрон-ном характере. Провозглашенный Ф. де Соссюром принцип разделения синхронии и диахронии, а также принцип системности синхронии и аси-стемности диахронии значительно ослабил интерес исследователей к «асистемным» динамическим процессам, каковыми являются семантические процессы изменения значения.

Учитывая описанные выше причины, структурная лингвистика особое внимание уделяла классификации семантических изменений.

Были выделены новые типы семантических изменений, в частности, десемантизация, были разработаны и уточнены принципы их классификации. Рассмотрим одну из последних таксономий — систему, разработанную Э. МакМагон (МеМаИоп, 1994, с. 178—184), которая предлагает классифицировать семантические изменения по следующим принципам:

1) по изменению объема значения:

— расширение значения;

— сужение значения;

2) по изменению отношения говорящего и слушающего к предмету сообщения:

— улучшение значения;

— ухудшение значения;

3) в соответствии с механизмом, на котором основывается изменение:

— изменение по сходству (метафора) или

— изменение по смежности (метонимия);

4) в соответствии с причинами, обусловившими изменение:

— изменение вследствие внешних причин (включая причины исторические, социальные, культурологические, технологические и т.д.);

— изменение вследствие внутренних причин (лингвистических);

— изменение вследствие психологических причин (преувеличение или эмфаза, экспрессивность, эвфемия и табу).

Приведенная классификация во многом повторяет ранние классификации семантических изменений. В нее не включены такие семантические изменения, как генерализация и специализация значения (по традиции они объединяются с расширением и сужением значения), а также десеман-тизация. Имеются и другие классификации семантических изменений, однако, как отмечает Габор Джиори (Суоп, 2002), в них фигурируют те же самые виды семантических процессов, меняется только группа, к которой

тот или иной процесс относится. Например, Г.Хок (Hock, 1986) и Р.Антилла (Antilla, 1992, с. 132) относят метафору и другие образные средства к причинам, обусловливающим семантические изменения, а расширение, сужение, улучшение и ухудшение значения — к результатам семантических изменений.

Подводя предварительные итоги, можно констатировать, что и в сравнительно-исторической парадигме, и в структуральной парадигме лингвистического знания подход к языковому материалу был по преимуществу описательным, а не объяснительным. Неслучайно одно из наиболее мощных направлений структурализма носило название американского дескрипти-визма (от лат. Descriptivus — описательный). Это легко видеть на примере изучения семантических изменений: принципы выделения семантических изменений, а также основные типы семантических изменений были так хорошо описаны в сравнительно-исторической лингвистической парадигме, что введение новых методов, методов структурального подхода к анализу языковых явлений, прибавило мало нового к их систематике и к их пониманию.

Отметим важное для дальнейшего изложения свойство описательного подхода к языку (возможно, его основной недостаток). При описании исследователь должен «разложить» объект описания на части для того, чтобы представить его специфику и все многообразие свойств максимально полным образом. Если явление не поддается «разложению» на части, как, например, в случае семантических процессов или вообще динамических объектов, то возникает множественность классификаций, сведение в одну группу разных по сути явлений и другие погрешности.

Выше мы говорили о том, что первым признаком появления новой научной парадигмы является наличие объективных условий ее формирования, а именно, накопившегося багажа проблем, не поддающихся решению прежними методами. Так, в рамках структуральной лингвистической парадигмы нерешенным остался целый ряд проблем. К ним можно отнести проблему неаддитивности смыслов (т.е. тот факт, что смысл, передаваемый сообщением, больше суммы смыслов, передаваемых составляющими его словами), проблему выявления оснований выбора лексических и фразеологических единиц в процессе коммуникации, проблему выявления причин того или иного прагматического воздействия сообщения на получателя информации и др. Весьма существенно, что все перечисленные проблемы связаны не с анализом и описанием, а с синтезом и объяснением языковых явлений.

Становление когнитивно-дискурсивной парадигмы лингвистического знания, появление которой было во многом обусловлено попыткой решить эти, а также другие нерешенные проблемы структуральной научной парадигмы, в отличие от двух первых парадигм началось именно с рассмотрения проблем семантики. Причем основной целью лингвистического анализа стало объяснение того, как формируются и функционируют языковые (семантические) сущности. Как отмечает Е.С.Кубрякова, «лингвистика, в задачу которой неизменно входило и входит требование описания ее объектов, становясь зрелой в куновском смысле наукой, должна все более приобретать объяснительный характер. Когнитивная наука предоставляет ей эти возможности, т.е. расширяет рамки возможных в лингвистике и так необходимых для нее объяснений» (Кубрякова, 1999, с. 5—6).

Поскольку когнитивно-дискурсивная лингвистическая парадигма в настоящее время еще только складывается, трудно с достаточными основаниями говорить о ее аксиоматике. В самом предварительном плане можно говорить, что КЛ основывается на постулате интегративности, что предполагает изучение некоторого лингвистического объекта не в препарированном виде, а «в действии», т.е. с точки зрения того, какие процессы приводят к его формированию и каким образом он выбирается и используется носителем языка в процессе коммуникации. Соответственно, в центре внимания лингвистов оказывается языковая способность человека, а не только отдельные единицы или уровни языковой системы.

Интересно посмотреть, каким образом эти исходные посылки меняют подход к такому явлению, как семантические процессы изменения значения. Именно эту задачу ставит перед собой Г.Джиори, анализируя исторические процессы изменения значения в контексте идей и методов КЛ (Суоп, 2002). Исследователь выделяет две причины неудачных попыток структурной лингвистики обеспечить приемлемое описание того, каким образом происходит изменение значения. Во-первых, это само понимание значения, модель которого традиционно строилась как логическая схема, опирающаяся на представление о референции и об условиях истинности. Получившаяся в результате такого подхода концепция была излишне жесткой и схематичной; она, в частности, существенно ограничивала представление о вариативности и изменчивости значения, игнорируя, таким образом, важнейшее свойство семантики языковых явлений. Во-вторых, процессы изменения значения в ходе исторического развития языка было невозможно понять и объяснить без обращения к понятию метафоры и других средств образного восприятия явлений действительности, а

в структурализме эти явления по возможности исключались из лингвистического анализа из-за их «нечеткости» и «неопределенности».

Г.Джиори считает, что изменение значения следует рассматривать как когнитивный процесс, причем «когниция» определяется им как функция мозга, обеспечивающая способность человека собирать, обрабатывать и хранить информацию об окружающем его мире. В целом, по мнению Г.Джиори, изменение значения можно представить как процесс «структурной перестройки» системы знаний о мире, своеобразное изменение оснований категоризации явлений предметного мира, сложившейся в некотором языковом и культурном сообществе. Если принять эту точку зрения и определить процесс изменения значения как «перестройку» категорий на концептуальном уровне, то к нему можно применить по крайней мере некоторые принципы анализа категорий, разработанные Э.Рош (Rosh, 1973). Г.Джиори выделяет четыре когнитивных фактора, обеспечивающих формирование новых значений: 1) степень прототипичности признака или предсказательная сила признака(еие-гаМку); 2) принцип когнитивной экономии (cognitive economy), 3) знание концептуальной картины мира (perceived world structure), 4) конъюнктивность (conjunctivity).

Степень прототипичности признака является, по мнению Г.Джиори, наиболее важным фактором. Вслед за Э.Рош он определяет степень прото-типичности признака как вероятностный концепт: степень прототипичности признака х, т.е. его способность служить указанием на категорию у, увеличивается, если увеличивается частотность совместного появления признака х и категории у, и, напротив, уменьшается, если уменьшается частотность их совместного появления. Новое значение, возникающее в результате того или иного семантического процесса, должно основываться на одном из признаков, обладающих высокой прогностической силой, что необходимо для обеспечения процесса коммуникации, в противном случае новая номинация будет непонятна другим. Так, hawk (ястреб) — это «тот, кто хватает», hat (шапка) — то, что «покрывает, укрывает» (Gyori, 2002, с. 144).

Степень прототипичности признака, выступающего в качестве основания категоризации, является не единственным фактором, который следует принимать во внимание. Принцип когнитивной экономии реализуется одновременно с первым фактором и касается выбора признака (из множества возможных), наиболее близкого исходной категории, что обеспечивает преемственность между исходной категорией и новой категорией, которая формируется в результате семантического процесса. В свою очередь, и первый, и второй факторы зависят от знания о мире, точнее от

знания его концептуальной организации, видимой сквозь призму языка, в рамках которого проводится исследование. Как отмечает Г.Джиори, «поскольку говорящий и слушающий основываются на одной и той же концептуальной структуре, знание концептуальной картины мира оказывает определяющее влияние на то, какие признаки и свойства некоторого явления будут выделены в качестве наиболее важных: это, естественно, будут те признаки, которые недвусмысленно указывают на данную категорию» (там же, с. 145).

Последний, четвертый, фактор Г.Джиори заимствует у С.Брауна (Brown, 1979). Конъюнкция признаков определяется как установление отношения непосредственной выводимости одного признака из другого по модели подобия или смежности (« х является частью у» или « х подобен у»).

Все четыре когнитивных фактора, лежащих в основе изменения значения слова, действуют одновременно, составляя часть единого процесса. Обратим внимание на этот аспект концепции Г.Джиори, поскольку он является хорошей иллюстрацией принципа интегративности, провозглашаемого КЛ. Любой лингвистический объект — процесс, явление, категория и т.д., рассматривается в КЛ интегративно, во всем множестве своих свойств и характеристик. Если подойти к процессу исторического изменения значения как к результату одновременного действия сразу нескольких когнитивных факторов, то становится понятным, почему так трудно найти «чистые» случаи сдвига и переноса значения (равно как и их частных случаев). Нельзя четко разграничить сдвиг значения и перенос, перенос по сходству и по смежности, так как с когнитивной точки зрения это всегда и то, и другое; речь может идти только о преобладании какого-либо аспекта в изменении значения. Таким образом, принцип интегратив-ности позволяет сразу решить проблему нечеткости классификаций исторических изменений значения. Однозначные и полностью непротиворечивые классификации семантических изменений не могут существовать по крайней мере потому, что объекты, подвергаемые классификации, не изолированы друг от друга, но находятся в отношениях пересечения.

Принцип интегративности реализуется в концепции Г.Джиори и дальше, когда исследователь говорит о том, что рассмотренные им когнитивные факторы составляют лишь часть общей модели изменения значения и для полноты картины необходимо рассмотреть также собственно языковые, а также социокультурные аспекты, действующие параллельно с факторами когнитивными. К собственно языковым аспектам, по его

мнению, относятся проблемы «вхождения» новой номинации в систему языка: новые значения влияют на общую структуру лексикона, в частности, на структуру соответствующих семантических полей. При описании процессов изменения значения необходимо учитывать подобную модификацию структур лексикона, поскольку они дают возможность лучше представить себе характер и направление изменения значения. И, наконец, причины возникновения номинативной потребности, которая служит толчком к «запуску» когнитивных механизмов изменения значения, обусловлены социокультурными факторами. При этом социокультурный фон тесно связан с языковой составляющей семантических изменений — именно он во многом определяет концептуальную структуру лексикона.

Несомненно, формирование общей интегральной картины того, как происходят семантические процессы, направлено не столько на его описание, сколько на его понимание и объяснение.

Сразу возникает и другой вопрос, который обычно относят к совершенно иному разделу теории семантики, а именно, вопрос о том, как возникают новые значения многозначного слова и насколько их появление обусловлено свойствами самого полисеманта. В работе Г.Джиори полисемия выступает в качестве связующего звена между когнитивными и собственно языковыми аспектами изменения значения. Это также, на наш взгляд, является следствием когнитивного подхода к анализу языковых явлений и реализацией принципа интегративности. Действительно, стоит ли «отрывать» результат семантической динамики, известный нам как «основные типы исторического изменения значения слова», от многообразных процессов, протекающих в семантической структуре слова и обусловливающих развитие или сокращение полисемии?

Представленное выше краткое описание концепции Г.Джиори не означает, что предложенное им видение семантических изменений можно считать окончательным решением проблемы. Примеры, которые приводит Г.Джиори, не всегда убедительны и в большинстве своем заимствованы из работ других исследователей. Автор сам отмечает, что он стремился рассмотреть проблему изменения значения в теоретическом, а не в практическом аспекте, поэтому многие из высказываемых им положений нуждаются в проверке на обширном языковом материале с привлечением данных разных языков. Однако исследование Г.Джиори убедительно, на наш взгляд, демонстрирует новизну метода и реализацию нового подхода к анализу самой «старой» проблемы семантики, которая была сформули-

рована еще во второй половине XIX в. и по-прежнему вызывает много споров и разногласий.

В настоящее время сложно говорить о каких-либо сложившихся методах и приемах анализа языкового материала, которые давали бы воспроизводимые результаты. Это неудивительно, если вспомнить, что методы структурной лингвистики отрабатывались и уточнялись десятилетиями; в частности, появлялись все новые и новые версии компонентного анализа. Однако во всем многообразии конкретных приемов и методик, которые в настоящее время, действительно, достаточно индивидуальны, можно выделить одну центральную идею, обусловливающую постановку исследовательских задач, а также поиск частного метода, в наибольшей степени отвечающего задачам и целям исследования. Эта ведущая идея — обращение к моделированию языковой способности человека, что предполагает выдвижение гипотез и подтверждение (или опровержение) их на конкретном языковом материале. Весь ход лингвистических исследований Х1Х—ХХ вв. показал, что невозможно проанализировать и описать какое-либо языковое явление без понимания того, как говорящий пользуется им в процессе коммуникации и почему говорящий применяет (или реализует) некоторую языковую сущность именно так, а не иначе.

Выбор метода анализа, в свою очередь, основывается на центральном постулате парадигмы, в случае КЛ — это постулат интегративности. Интересно отметить, что основной постулат когнитивно-дискурсивной парадигмы отражается даже в названиях некоторых теорий и методов КЛ, например, метода концептуальной интеграции (о методе концептуальной интеграции см. Ирисханова, 2001; Селезнева, 2002).

В заключение подчеркнем еще раз, что КЛ предполагает реализацию новых подходов и методов, но не предполагает отрицания тех результатов, которые ранее были достигнуты в рамках других парадигм лингвистического знания. Напротив, КЛ «вбирает» в себя уже имеющееся знание, без чего сама постановка ее задач оказывается невозможной. Задача когнитивно-дискурсивной парадигмы — объяснить необъяснен-ное, восполнить недостающее, но никак не зачеркнуть достижения лингвистики предыдущего периода.

Список литературы

Беляевская Е.Г. Три парадигмы семантических исследований (чем отличается когнитивный подход к лексической семантике от традиционных) // На стыке парадигм лин-

гвистического знания в начале XXI века: Грамматика, семантика, словообразование. — Калининград, 2003. — С. 60 — 72.

Бруннер К. История английского языка: В 2 т. — М., 1955. — Т.1. — 323 с.; Т.2. — 392 с. Гулыга Е.В., Шендельс Е.И. О компонентном анализе значимых единиц языка // Принципы и методы семантических исследований. — М., 1980. — С. 291—314.

Ирисханова О.К. О теории концептуальной интеграции// Изв. РАН. Сер. лит. и яз.

— М., 2001. — Т.60, №3. — С. 44—49.

Касевич В.Б. О когнитивной лингвистике // Общее языкознание и теория грамматики. — М., 1998. — С. 14—21.

Кубрякова Е.С. Семантика в когнитивной лингвистике (О концепте контейнера и формах его объективации в языке) // Изв. РАН. Сер. лит. и яз. — М., 1999. — Т.58, №5. — С. 3—12.

Мейе А. Введение в сравнительное изучение европейских языков. — М.; Л., 1938.

— 510 с.

Паршин П.Б. Теоретические перевороты и методологический мятеж в лингвистике XX века // Вопр. языкознания. — М., 1996. — №2. — С. 19—42. Пауль Г. Принципы истории языка. — М, 1960. — 500 с.

Селезнева С.Ю. Концептуальная интеграция: Направления в исследовании (обзор) // Социальные и гуманитарные науки: РЖ. Отечественная и зарубежная литература. Сер, 6. Языкознание. — М., 2002. — С. 139—156.

Antilla R. Field theory of meaning and semantic change // Diachrony within synchrony: language history and cognition. — Frankfurt-a.-M., 1992. — P. 23—83.

Brown C.H. A theory of lexical change: with examples from folk biology, human anatomical partonomy and other domains // Anthropol. linguistics. — Bloomington, 1979. — N21. — P. 257—276.

Gyori G. Semantic change and cognition // Cognitive linguistics. — Berlin; N.Y., 2002. — Vol. 13, N2. — P. 123—116.

Hill A. A postulate for linguistics in the sixties // Language. — Baltimore, 1962. — Vol. 18, N2. — P. 345—351.

Hock H. Principals of historical linguistics. — Berlin; N.Y., 1986. — 351 p. McMahon April M.S. Understanding language change. — Cambridge, 1994. — 232 p. Stern G. Meaning and change of meaning. — Göteborg, 1931. — 496 p. Rosh E. Natural categories // Cognitive psycology. — N.Y., 1973. — P. 328—350. Ullman St. Semantics. An introduction to the science of meaning. — Oxford, 1977. — 278 p.