Роль религиозного сознания в идеологических установках и жизненной практике рыцарей четвертого крестового похода

Всеобщая история

/-

37

А.Г. Смирнов

Роль религиозного сознания в идеологических установках и жизненной практике рыцарей Четвертого крестового похода

Статья посвящена специфике восприятия религиозного долга рыцарями-крестоносцами, оказавшей значительное влияние на их действия в Четвертом крестовом походе. Интерпретация событий сквозь призму религиозного сознания самими рыцарями позволяет лучше понять как отдельные аспекты исторических событий 1199-1204 гг. , так и ценностно-мировоззренческие приоритеты, доминировавшие в среде воинов-крестоносцев.

Ключевые слова: рыцарство, крестовые походы, идеология рыцарства, Константинополь, священная война, четвертый крестовый поход, крестоносцы, религиозное сознание, религиозный фактор средневековых войн.

Христианский фактор в значительной мере повлиял как на развитие Западной Европы в средние века, так и непосредственно на формирование идеологии крестовых походов. Инициированные католической церковью военно-религиозные походы западных христиан интерпретировались современниками как акты покаяния и служения делу веры.

В рассматриваемом нами IV крестовом походе (1199-1204 гг.) исследовательский интерес представляет оценка происходивших событий с точки зрения религиозного сознания непосредственных их участников. Это позволяет увидеть особенности восприятия принципов христианства в среде рыцарей-крестоносцев рубежа Х11-ХШ вв., понять специфику их ценностно-мировоззренческих приоритетов. Именно такую задачу выделял в качестве приоритетной для историка видный медиевист А.Я. Гуревич. Он предостерегал от опасности «применить

к к иным эпохам и цивилизациям наши собственные мерки» и призывал подходить к прошлому «с адекватными ему критериями... вскрыть его ï собственную структуру» [2, с. 18-20]. Также историками отмечается

CD w

Л значительная взаимосвязь идеальных теоретических моделей, деклари-§ руемых в рыцарской литературе, и их практической реализации воина-

со

ми-милитами (milites) [6, с. 13]. В этом ракурсе наибольшую ценность представляют записи одного из руководителей похода маршала из Шампани Жоффруа де Виллардуэна [1] и мемуары простого рыцаря из Амьена Робера де Клари [5].

На рубеже XII-XIII вв. в западноевропейском обществе сформировалась так называемая трехчастная (молящиеся - воюющие - трудящиеся) социальная дифференциация [10]. Именно рыцарство, как привилегированное воинское сословие, латинская церковь призывала послужить делу веры силой оружия. Поэтому мы, исходя из принципа исторической корректности, рассматриваем воззрения не всех участников IV крестового похода, среди которых было много горожан-венецианцев. По этой же причине нами уделено мало внимания воспоминаниям участника похода аббата Мартина, записанным с его слов в 1207-1208 гг. в Эльзасе монахом Гунтером Пэрисским, а также ряду других работ, в которых отражена позиция представителей духовного сословия, иначе воспринимавшего и трактовавшего все происходившее.

Декларируемые цели похода - помощь христианам Святой земли, возврат им утраченного в 1187 г. Иерусалима и получение в награду индульгенций - традиционны для крестовых походов и ясно свидетельствуют о религиозной мотивации как ценностно-смысловой доминанте данной акции [1, § 2; 5, IV; 27]. Примечательно, что Жоффруа де Виллардуэн и Робер де Клари в начале своих повествований пишут о проповедовавшем поход священнике Фульке из Нейи как о человеке благочестивом и отмечают сотворенные Богом через него чудеса [1, § 1; 5, I]. Этот аспект очень важен для средневекового мировоззрения, т.к. проповедник в этом случае выступал проводником божественной воли. Лишь затем более информированный маршал Шампани пишет о санкционировании похода римским папой Иннокентием III и о прибытии во Францию папского легата Петра Каруанского [1, § 2].

Длинный перечень участников похода подчеркивает особую роль рыцарства в его реализации, восприятии им своего участия как долга воина-христианина [Там же, § 2-10; 5, I]. Отметим, что, несмотря на сословную общность, в рыцарской среде существовала иерархия. Однако у Робера де Клари, явно не входившего в элиту milites, в начале его повествования эта дифференциация не ощущается вовсе. Напротив, он

отмечает небывалый энтузиазм, охвативший всех рыцарей, принявших ^ „ в то время крест. х §

Новшеством для крестоносцев стало изменение направления похода - щ 1 Египет вместо Палестины. Но, учитывая геополитическую ситуацию и i вектор активности исламских сил, такой выбор логичен. Робер де Клари * писал, что они шли «в Вавилон (Каир) или Александрию, самую сердце- s вину страны сарацин, где сумели бы причинить им (мусульманам. - А. С.) наибольший вред» [5, V]. Со времен I крестового похода (1096-1099 гг.) опасность для образованного крестоносцами Латино-Иерусалимского королевства исходила именно из Египта. На изменение стратегии повлияла и неудача III похода (1189-1192 гг. ).

Учитывая большую протяженность пути из Западной Европы на Ближний Восток, необходимость пересечения мусульманских земель, потребность в снабжении войска припасами в пути, крестоносцы после I крестового похода весь XII в. добирались в Святую землю морским путем. Поэтому обращение рыцарей к Венеции, обладавшей большим флотом и опытом перевозки пилигримов, было логично. По договору, датируемому апрелем 1201 г. и утвержденному Иннокентием III, венецианцы обязывались построить флот (их кораблей оказалось мало) и выделяли на год «по собственному желанию для служения Божьего пятьдесят вооруженных галер» [3, с. 173].

Жоффруа де Виллардуэн c похвалой отзывался о выполнении своих обязательств венецианцами. В его записях нет и намека на сословную рознь, хотя пренебрежительное отношение рыцарей к простолюдинам общеизвестно. Этот аспект также позитивно характеризует крестоносцев, ибо поход также идентифицировался как акт покаяния, а вражда между единоверцами прямо противоположна евангельской заповеди любви к своему ближнему.

Отметим лишь, что барон, отправляясь в поход, был мотивирован идеей долга. Ввиду нехватки средств, он часто закладывал свои земли и замок. К началу XIII в., за сто лет «священной войны» с мусульманами, современникам стало понятно, что на Ближнем Востоке сложно разбогатеть. В случае возвращения воина домой его обычно ожидали почет и выплата больших долгов [8, с. 174-176]. Венеция за услуги крестоносцам получала по договору огромную сумму - 85 тыс. марок серебра [3, с. 173].

Таким образом, планы крестоносцев были санкционированы церковью и пользовались значительной общественной поддержкой. Об этом свидетельствуют позиция Иннокентия III, значительная сумма пожертвований и большое число принявших крест рыцарей, перечисление имен которых

к занимает много места у Жоффруа де Виллардуэна и у Робера де Клари

I [1, § 2-10; 5, I].

^ Также важным аспектом ценностно-мировоззренческих ориентаций

Л крестоносцев является провиденциализм. Гуревич справедливо указал на

§ свойственную средневековым авторам тенденцию рассматривать собы-

со

тия сквозь призму доминировавшего в ту эпоху религиозного сознания [2, с. 182]. Оба хрониста, представлявшие разные слои рыцарства, демонстрируют в своих трудах убежденность в том, что ход исторического развития не хаотичен, а строго подчинен божественной воле. Божий промысел, по их твердому убеждению, в значительной мере влиял как на судьбы отдельных воинов, так и войска крестоносцев в целом. Именно с промыслом Божьим в средневековом сознании связывались успехи и неудачи, зависящие от благочестия и верности долгу [1, § 18, 46, 93, 182-183, 384 и др.; 5, XXX, LII, LXXIV, LXXV и др.].

На определяющую роль религиозного сознания в средневековой культуре повседневности указывает и характер датировки событий хронистами. Например, сбор войска начался в период праздника Пятидесятницы [1, § 47; 5, IX], а прибытие крестоносцев к далматскому г. Задар (Зара), расположенному на побережье Адриатического моря, произошло ко дню Св. Мартина [1, § 78; 5, XIV].

Советский медиевист М.А. Заборов отметил, что в тексте Жоффруа де Виллардуэна часто встречаются обороты речи, созвучные тексту Евангелия, Посланий апостолов и Псалтыри. На наш взгляд, он очень точно объяснил это явление тем, что для маршала Шампани «скрытые цитаты являли собой бессознательное подражание тому, что вошло в его плоть и кровь, и само собой закрепилось в его лексиконе» [1, с. 160-161]. Французский историк Ж. Ларма также отметил в данном тексте аналогии еще и с Ветхим Заветом [12, p. 415].

Таким образом, можно констатировать особую важность религиозного сознания в ценностных установках крестоносцев начала XIII в. При этом следует выделить и особенность восприятия религиозного долга воинами той эпохи. За более чем тысячу лет христианства проблема войны и воинов претерпела радикальную трансформацию в западноевропейской теологической мысли. Пацифистские идеи апологетов II-III вв. утратили актуальность в IV в., когда прекратились гонения на христиан и верующим потребовалось самим поддерживать правопорядок и защищать церковь и государство от внешних врагов. В Западной Европе теория справедливой войны (bellum justum), ориентированной на оборонительные действия, к концу I тысячелетия уступила место концепции наступательной священной войны (bellum sacrum) против

иноверцев [11]. Ее принципы стали идеологической базой крестовых ^ „

походов. I g

il ^

Во многом на данную эволюцию повлияла особая роль войны в эти- ш J ко-поведенческих установках древних германцев, заселивших Западную i Европу в раннем средневековье. Западная церковь, осознавая амбива- | лентность военного дела и исходя из мотивации его применения, пыта- s лась минимизировать насилие в Европе как в рамках доктрины Божьего мира (Pax Dei), так и путем направления воинской активности за пределы католического мира. Несмотря на часто встречаемый в хрониках термин «пилигримы», доминантой акций крестоносцев была не этическая трансформация, а борьба с неверными. Английский историк М. Кин отметил в связи с этим, что рыцарство увидело в крестовых походах уникальную возможность покаяния, занимаясь привычным для себя военным делом [4, с. 101]. Т.е. для milites изменялся вектор применения профессиональных навыков, трактовавшийся как служение Богу. Отсюда важная роль причинно-следственных связей между практическим результатом акции и ее «богоугодностью». Именно в контексте особой роли христианского фактора в средневековом массовом сознании и специфики его преломления в идеологии крестовых походов следует рассматривать последовавшие далее события IV крестового похода.

Первая военная акция оказалась диаметрально противоположна декларируемым намерениям. Вместо помощи Святой земле крестоносцами 10 ноября 1202 г. был осажден, а 24 ноября захвачен и разграблен населенный католиками г. Задар.

Подобные войны не уникальны для средневековой Европы. Феодальные конфликты рыцарства обыденны, а победы в них воспринимались как источник обогащения и славы. В XII-XIII вв. между Венецией и Венгрией постоянно шли войны за Задар; при этом сами жители города отдавали предпочтение венграм, дававшим им большую автономию. Прецедентом стало нападение не простых рыцарей, а крестоносцев, принесших обет служения Богу. В договоре участников похода Венеция предоставляла 50 галер «для служения Божьего». Там же потеря Иерусалима христианами в 1187 г. связывалась с «неправедностью провинившегося народа» [3, с. 170].

Часто историки однозначно трактуют происшедшее как грабительский поход. Но метаморфоза слишком радикальна, не согласуется с религиозным рвением рыцарей и заключенным договором. В договоре есть лишь упоминание о равном разделе трофеев, но, при удачном исходе акции, они, очевидно, были бы захвачены у мусульман. Ни один современник до лета 1202 г. (а проповедь похода началась в 1199 г.) не упоминал о Задаре.

к В середине 1202 г. оказалось, что часть крестоносцев отправилась в Палестину иными путями. Вместо ожидаемых 33 тыс. воинов в ^ Венецию к назначенному сроку прибыли лишь 12 тыс. [13, p. 232]. Поэ-Л тому пилигримы сумели собрать лишь 51 тыс. марок, оставаясь должны § 34 тыс. [1, § 61]. Войско, блокированное на о. Св. Николая (о. Лидо), не

со

имело средств для уплаты долга. Прекращение подвоза продовольствия негативно сказалось на моральном состоянии воинов. На это указывает и бурный восторг, охвативший лагерь при известии об отсрочке уплаты долга. Пилигримы «припадали к его [дожа Венеции. - А.С.] стопам от радости», а затем всю ночь праздновали избавление от плена. Робер де Клари, как и большинство воинов, не знал об условиях соглашения, сообщая, что дож обещал «перевезти их за море», т.е., в их понимании, в Святую землю [9, XI-XIII]. Это было бы логично, но Венеция поставила перед руководителями похода условие отсрочки и разблокировки войска - помощь в войне с торговым конкурентом [1, § 62-63; 5, XIII]. Такая акция явно противоречила главной идее крестовых походов и концепции Божьего мира (Pax Dei), ориентированной на демилитаризацию католических земель и направление воинской деятельности за пределы Европы. Но при отсутствии всякой реальной альтернативы предложение венецианцев было принято.

По прибытии к Задару его жители представили крестоносцам грамоты римского понтифика, где фигурировала перспектива анафемы агрессорам-католикам. Находившийся в войске аббат Во категорично запретил штурм города. Это разгневало дожа, который открыто сказал, что не откажется от мести даже ради папы и призвал рыцарей сдержать свое обещание [5, XIV]. В связи с новыми обстоятельствами некоторые рыцари, например граф Симон де Монфор, отказались штурмовать Задар. По свидетельству Анонима из Гальберштадта, они ушли в Венгрию, где встретили хороший прием и получили помощь для отправки на Ближний Восток [3, с. 198]. Угроза отлучения от церкви открывала перед крестоносцами перспективу легитимного отказа от вынужденно взятых обязательств. Но этого не последовало. Отметим, что войско напало на владения венгерского короля Имре, также принявшего крест.

У Жоффруа де Виллардуэна мы встречаем объяснение произошедшему необходимостью сохранения войска для дальнейшего похода в Египет. Но это слабый аргумент, т.к. находившиеся под отлучением (вне церкви) не могли быть крестоносцами. Сами рыцари ясно сознавали нелегитимность идейно-смысловой мотивации штурма Задара в религиозном аспекте. На это указывает спешное направление послов в Рим с просьбой о снятии интердикта [1, § 105-107]. Последовавшее положительное

решение папы было бы невозможно без признания воинами своего гре- ^ „ ховного поведения и покаяния в нем. х §

В геополитическом аспекте, несомненно, более значительным актом щ | стал захват Константинополя и последовавшее возникновение на землях 3 Византии Латинского королевства (1204-1261 гг.). В отличие от штур- * ма Задара, продиктованного корыстно-прагматическими мотивациями, 2 прямо противоречащими ценностям крестовых походов, в этом случае имелись серьезные аргументы для легитимизации похода на Константинополь. Новая трансформация маршрута пилигримов была связана с просьбой о помощи в восстановлении законных прав малолетнего Алексея IV, сына свергнутого императора Византии Исаака II Ангела. Просьба подкреплялась посланием королем Германии Филиппа Швабского, подтверждавшего статус своего шурина и призывавшего пилигримов оказать ему содействие [1, § 70, 91-93]. В рефлексии рыцарства защита справедливости и наказание изменника - одни из приоритетных постулатов, не противоречивших христианской этике. Жоффруа де Виллардуэн идентифицировал произошедшее как чудо. В его трактовке появление Алексея IV в лагере крестоносцев не поддавалось рациональному объяснению и относилось к сфере сакрального. Т.е. сам Бог менял маршрут крестоносцев. На божественное предопределение указывают и слова Филиппа Швабского: «Если Бог поможет вам возвратить его наследие» [Там же, § 93]. Аббат Мартин Пэрисский интерпретировал мотивацию рыцарей-крестоносцев как легитимный акт христианского благочестия, основываясь в своем мнении на сакральной трактовке монархической власти в средние века [3, с. 232].

Важным аспектом стала и обещанная имевшим серьезные финансовые проблемы крестоносцам материальная и военная помощь со стороны Византии. Она заключалась в выплате 200 тыс. марок серебра, поставке продовольствия в течение целого года, присоединении к походу в Египет 10 тыс. византийских воинов и обещании постоянно содержать в Святой земле 500 рыцарей [1, § 93; 5, XXXII].

Византийский хронист Никита Хониат справедливо отметил, что 12-летний Алексей IV не мог сознавать последствий подписанного им договора [3, с. 202-203]. Однако интерпретация Хониатом произошедшего как обмана неточно отражает суть события. Бесспорно, отмеченные условия были слишком обременительны для Византии. Но они содержались в письме родственника наследника престола, Филиппа Швабского, к рыцарям. Крестоносцы лишь юридически зафиксировали их, сочтя справедливыми. При этом щедрость была одним из принципов этики рыцарства, а размер выплат был пропорционален статусу

к императора. Отметим и важность в договоре положений о поддержке христиан Святой земли.

^ Отдельно крестоносцы (и воины, и клирики) выделяли перспективу

Л преодоления церковного раскола (Великой схизмы) и присоединения

§ Византии к Римской церкви. Исходя из закрепившегося к XIII в. в созна-

со

нии западноевропейцев негативного образа византийцев-схизматиков и свойственного средневековой ментальности принципа универсализма, перспектива воссоединения церквей воспринималась пилигримами как важный аспект религиозного служения [3, с. 232, 242].

Несмотря на осознание соответствия целей экспедиции в Византию ценностным нормам и религиозному сознанию пилигримов, они опасались нового интердикта. Сомнениям способствовали и продолжавшиеся разногласия в войске, часть которого требовала немедленной отправки в Сирию или Египет. Поэтому рыцари дважды обращались к бывшим с ними епископам с просьбой подтвердить правомерность намеченной акции в религиозном аспекте. В обоих случаях рыцарей заверили, что их намерения являются законным актом восстановления справедливости, а их реализация в перспективе послужит делу освобождения Святой земли [5, XXXIX, ЬХХ1У].

В этом контексте был легитимен последовавший в июне-июле 1203 г. штурм Константинополя, мотивированный восстановлением прав на византийский престол Алексея IV и его отца Исаака II. Серьезное сопротивление греков было инициировано узурпатором Алексеем III, а также связано с опасением обычного для средних веков разграбления города победителями. Ход событий интерпретируется Жоффруа де Виллар-дуэном с точки зрения провиденциализма. Так, 17 июля 1203 г. греки в 10 раз превосходили находившихся в лагере крестоносцев, но так и не решились напасть, а затем отступили. «Никогда еще Бог не избавлял какой-либо народ от большей опасности!» [1, § 181]. Последовавшее затем бегство Алексея III и успехи крестоносцев в целом описываются реалистично и детально, но при этом сочетаются с идеей об особом Божьем благоволении. «Тому, кому Бог хочет помочь, повредить никто не в состоянии» [Там же, § 183].

Падение империи в январе 1204 г. было неожиданно для латинян. Бароны имели финансовые претензии к восстановленному в правах императору Исааку II, ратифицировавшему договор с крестоносцами [Там же, § 189], но не имевшему возможности выполнить взятые обязательства. Вызванный этим обстоятельством значительный рост налогов, а также грабежи горожан крестоносцами, о которых почти не упоминают латинские авторы, привели к государственному перевороту. Исаак II и его сын

погибли, а на трон взошел Алексей V Мурзуфл. По рассказу аббата Мар- ^ „ тина, «эта новость повергла все войско в сильный страх» [3, с. 253]. Лати- 1 § няне оказались среди враждебно настроенного населения, а денег для ш | продолжения похода, как и перспектив их получения, не было. Именно с 3 этими обстоятельствами связано, по оценке аббата, решение о необходи- * мости штурма Константинополя. Однако Жоффруа де Виллардуэн писал, 2 что рыцари и венецианцы в конце марта 1204 г. договорились не только о штурме города и разделе трофеев, но и о выборе императора из своей среды. О продолжении похода речь не шла, т.к. они постановили: «Тот, кто захочет, может уехать; а те, кто останутся в [этой] стране, будут нести службу императору» [1, § 235].

Поведение крестоносцев в захваченном Константинополе было в целом обычно для практики войн в средние века. Отметим только небольшое число жертв среди горожан, что было связано с быстро прекратившимся после бегства Алексея V сопротивлением. Разграбление города в разных интерпретациях описано во многих источниках. Анонимный русский паломник из Новгорода и Никита Хониат подчеркивали в качестве ведущей мотивации латинян именно материальный стимул. Также отмечено ими насилие и случаи убийств [3, с. 268-269; 9, с. 286-288]. Сами крестоносцы и ранее с восхищением описывали величие города и его богатства. Но после его захвата как Робер де Клари, так и обычно более сдержанный Жоффруа де Виллардуэн не скрывали своего восторга, посвящая целые главы описанию трофеев [1, § 250-255; 5, ЬХХХ-ЬХХХУШ]. В рыцарской ценностной ориентации трофеи считались законным способом обретения богатства. В договоре с венецианцами рыцари изначально оговорили раздел захваченного имущества. Использование же светской практики крестоносцами не противоречило идеологии священной войны, в рамках которой воины были ориентированы на смену не этико-поведенческого стереотипа, а направления их профессиональной деятельности.

Итоги IV крестового похода в религиозном аспекте следует рассматривать в нескольких ракурсах: отношение к христианским святыням, преодоление церковной схизмы и заявленная ранее помощь Святой земле.

Самоидентификация пилигримов как слуг Божьих резко контрастировала с их визуальной характеристикой. Никита Хониат и новгородский паломник со скорбью описывали повсеместное разграбление церквей и монастырей. Они идентифицировали практику крестоносцев как вандализм, противный христианскому благочестию [3, с. 268-269; 9, с. 286-288]. Отметим, что для мировоззренческой системы католического общества характерен негативный образ греков-схизматиков,

J „

к нивелировавшим их статус христиан-единоверцев в сознании крестонос-g- цев и сакральность православных культовых сооружений. ^ Двойственное отношение пилигримов к обретенным ими реликвиям Л обусловлено сакральной и материальной ценностью святынь, а также § синтезом в идеологической модели священной войны религиозной моти-

CD

вации и светских ценностных ориентаций milites. Традиционный для воинского сословия обычай разграбления города изначально дезавуировал религиозные идеи. В таком случае и реликвии расценивались как легитимная добыча. При этом нельзя не отметить кощунство латинян при обретении святынь, когда в храмы заводили животных для вывоза ценностей и проливали там кровь, использовали сакральные предметы для бытовых нужд [3, с. 268-269]. Подобное поведение, даже учитывая наличие межконфессиональной неприязни между католиками и православными, выступает антитезой христианскому благочестию.

Однако нахождение христианских святынь у схизматиков и способ их обретения не умаляли сам статус реликвий, исходя из сакральной природы данных объектов. Нельзя не отметить то восхищение, с которым Робер де Клари описывал увиденные им храмы и находившиеся в них реликвии [5, LXXXII-LXXXVIII]. Перемещение на Запад объектов религиозного почитания интерпретировалось католиками, исходя из роли христианства в культуре средневековья, как возвращение святынь в лоно истинной, т.е. католической церкви. По оценке французского историка Г. Мишо, реликвии «были приняты верующими Запада как самый ценный трофей» [7, с. 197].

Образование на землях Византии Латинской империи имело большое психологическое значение для католического мира. Древняя империя ромеев, теперь вошедшая в западноевропейский политико-религиозный универсум, позволила как самим участникам похода, так и папству позитивно интерпретировать итоги похода в религиозном плане. При этом схизма так и не была преодолена. Отметим, что решению данной проблемы со стороны новых правителей не было уделено должного внимания.

Несмотря на планы участников IV похода, помощь Святой земле не была оказана. Это обстоятельство объясняется как необходимостью осуществления властных полномочий на захваченных территориях при наличии небольшого числа воинов-латинян, так и осознанием крестоносцами выполнения религиозного долга, исходя из идеи возвращения империи схизматиков в ареал римского церковного универсума. Финансовые трудности, постулировавшиеся главным препятствием для реализации помощи Святой земле, после взятия Константинополя утратили

актуальность. Однако обретенный потенциал не был использован западноевропейцами в соответствии с декларированным ранее планом.

Таким образом, IV крестовый поход стал существенным отклонением от предыдущих аналогичных акций рыцарей-пилигримов, т.к. оружие впервые было обращено против христиан. При этом в мемуарах Жоф-фруа де Виллардуэна и Робера де Клари религиозный фактор отчетливо выступает в качестве доминанты идейных установок и практики воинов-крестоносцев. Подчеркнем здесь не только повсеместно встречающуюся на страницах их записок декларативную составляющую, но и более важную для восприятия ментальности пилигримов специфику восприятия религиозного долга участниками похода. В западноевропейской средневековой теологической мысли концепция священной войны синтезировала воинскую практику и религиозное служение, ориентируя milites более не на этико-поведенческую трансформацию, а на практические достижения (победу над мусульманами, отвоевание Святой земли и пр.). Отсюда доминирование идей провиденциализма в мемуарах Жоффруа де Виллардуэна и Робера де Клари. Именно в этом контексте данные авторы рассматривали IV крестовый поход как успешный, называя рыцарей-пилигримов исполнителями сакральной воли.

Библиографический список

1. Виллардуэн Ж., де. Взятие Константинополя. Песни труверов. М., 1984.

2. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984.

3. История крестовых походов в документах и материалах / Сост. М.А. Заборов. М., 1977.

4. Кин М. Рыцарство. М., 2000.

5. Клари Р., де. Завоевание Константинополя. М., 1986.

6. Лучицкая С.И. Рыцарство - уникальный феномен западноевропейского средневековья // Одиссей. Человек в истории / Гл. ред. А.Я. Гуревич. М., 2004. С. 7-35.

7. Мишо Г. История крестовых походов. М., 2001.

8. Перну Р. Крестоносцы. СПб., 2001.

9. Повесть о взятии Царьграда фрягами // Изборник: Сб. произведений литературы Древней Руси. М., 1969. С. 280-289.

10. Duby G. Les Trois Ordres ou l'imaginaire du feodalisme. Paris, 1978.

11. Flory J. L'idеоlogie du gla^: Prechistoire de la chevalerie. Geneve, 1983.

12. Larmat J. Sur quelques aspects de la religion chretienne dans les chroniques de Villehardouin et de Clari // Le Moyen age. 1974. № 3-4. Р. 403-427.

13. Queller D.E. The Fourth Crusade: The Conquest of Constantinople. Philadelphia, 1977.