Из истории первых общин «Христоверов» (по материалам следственной комиссии 1733-1739 гг. )

ИЗ ИСТОРИИ ПЕРВЫХ ОБЩИН «ХРИСТОВЕРОВ»

Статья посвящена ранней истории мистического религиозного движения -«христоверия». Основным источником исследования являются признания «христоверов», арестованных в 1733-1739 гг. В христоверии нашли отражение по крайней мере четыре православные традиции: исихазм, монашество, юродство и система духовных руководителей (старцев). Основой ритуалов староверов было повторение Исусовой молитвы, экстатические хороводы и вкушение священной пищи - хлеба и воды (или кваса).

Ключевые слова: хлыстовские общины, староверы, скиты, аскеза, двоепер-стие, «хождение вкруг», «хлыстовское причастие», обряд «привода» в общину, тайная молитва, клятва на кресте.

Направление, носившее самоназвание «Христова вера», возникло в начале XVIII в. как сообщество мистически настроенных членов православной церкви. Задача настоящей работы - рассмотреть социальный состав хлыстовских общин («христоверов») и способы трансляции их религиозной культуры. Основные источники - донесение и расспрос игумена Кассиановой пустыни Варлаама, а также ряд других протоколов следственной комиссии 1733-1739 гг.

Эти документы показывают, что главными центрами московских общин христоверов стали женские монастыри: Ивановский, Варсонофьевский и Никитский, а также частные дома, принадлежащие купцу, мастеру казенной парусной фабрики, отставному солдату, «ямщиковой дочери», посадским и дворовым людям.

В ходе первой комиссии «по борьбе с раскольниками» было задержано 303 человека (в том числе 19 монахов, 57 стариц московских монастырей, более 30 купцов и посадских людей и около 20 ремесленников). К тому же в Московском уезде было задержано около 60 крестьян, преимущественно монастырских1.

Среди первых хлыстовских общин было несколько белых священников (и членов их семей), а также другие представители клира, монастырские крестьяне Николо-Перервинского и Симонова монастырей. Стало известно также, что лидера одной из московских общин

стрельца Прокопия Лупкина посещал старец Симонова монастыря Зосима.

Собрания угличской общины христоверов проходили в дни больших церковных праздников - на Николу Вешнего (9 мая), Покров Богородицы (1 октября), а также во время действия онуфриевской ярмарки (12 июня в день преподобного Онуфрия). Одним из учителей этой общины в начале XVIII в. был крестьянин вотчины Симонова монастыря Тимофей Трофимов.

На основании протоколов («расспросных речей») комиссии 1733-1739 гг. можно говорить о четырех составных частях проповеди лидеров данного религиозного движения:

• необходимость аскезы (ночных молитвенных бдений, отказа от хмельных напитков, запрета на брак);

• отказ от матерной брани, позже - и от посещений крестин, свадеб, народных гуляний;

• сохранение двоеперстия и дораскольного варианта Исусовой молитвы;

• экстатическая практика «хождения вкруг» во время пения Исусовой молитвы - ради нисхождения Святого Духа.

Соблюдение всех этих правил поведения должно было стать залогом «избавления от вечных мук» - стяжания Небесного Царства. Краткие формулировки тех же правил были зафиксированы следователями в таком виде: «молиться в тайне по ночам в два перста и хмельного не пить и хранить чистоту»2; «холостым не жениться, а женатым с женами не жить и матерно не браниться, и жить постоянно в трудах и молитвах, и содержать посты»3.

Чаще всего проповедники наставляли своих слушателей «в христовой вере» изустно, не прибегая к Писанию и толкованиям. Однако ради обращения людей церковных они охотно ссылались на авторитет Евангелия. Например, в церковь села Холтобина Веневского уезда, где Вукол (будущий игумен Варлаам) был дьячком, пришли московские иеромонахи Тихон и Филарет, которые обратили Вукола с помощью подходящих евангельских цитат, пользуясь книгами Толкового Евангелия, Благовестника и Пролога, хранящимися в той же церкви.

Первые христоверы уподобляли свою проповедь покаяния миссии Иоанна Крестителя в пустыне (Мф. 3: 1-2). Они призывали своих последователей молиться тайно, в домах, простыми молитвами (Мф. 6: 5-13) и, оставляя отца и мать, идти за Иисусом (Мф. 10: 37-39). Цель праведной жизни они видели в возможности избежать вечного огня (Мф. 7: 19) и наследовать Царство Божие (Ин. 3: 3-6).

Основным практическим выводом был запрет на брак, что роднит данное учение как с традицией староверов-федосеевцев, так и с монашеской аскетикой, как бы вынесенной за пределы монастырских стен. Вероятно, популярность подобных призывов была связана с эсхатологическим сознанием верующих конца XVII - начала XVIII в., пережившим почти одновременно два культурных слома - литургическую реформу патриарха Никона и церковную реформу Петра I.

Литургическая практика первых хлыстовских общин выражалась в пении Исусовой молитвы «на гласы» и «хождении вкруг», пении псалмов и церковных песнопений, проповеди и раздаче частиц резаного хлеба, которые потреблялись и запивались водой или квасом.

Обряд принятия новых членов в общину - так называемый «привод» - сформировался уже к первой четверти XVIII в. На мой взгляд, можно обнаружить параллель между особенностями этого обряда и чином монашеского пострига. Кроме того, принятая в православной практике церковная исповедь выполняет ту же функцию, что и «привод» - обозначить принадлежность верующего к общине, согласию или конфессии. Игумен Варлаам рассказывает о своем «приводе» так: «В том собрании по повелению собравшихся людей приложился я к образу Божьей Матери в том, чтоб хранить мне чистоту душевную и телесную и хмельного не пить, и с женою своей не совокупляться, и про собрание их и веру, которую называли Христовою, никому не сказывать, что я и исполнял...»4.

В позднейшей традиции новообращенные «брали в поруки» Христа и Богородицу: символом их присутствия во время произносимой клятвы были иконы. Аналогичным образом в православной традиции осмысляется Евангелие, лежащее во время исповеди на аналое: «Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание Твое. Се и икона его пред нами»5.

В протоколе следственной комиссии приводятся результаты расспроса некоего Лаврентия Иполитова, который во время «привода» в московскую общину христоверов должен был поклясться на кресте (что приравнивалось клятве на иконе): «После обеда Лупкин говорил ему, Иполитову: ежели де он пожелает доброго и видеть Царствия небесного, то де он покажет путь и учение веры своей ко спасению. Ипо-литов той веры от него и пожелал. И Лупкин де, сняв со стены крест и держав в руке, учил его. И ежели де он того себе пожелает, то б дал им свое клятвенное обещание, что ему о том как на исповеди отцу духовному, так и в судах судьям и никому отнюдь не сказывать. И в том он в верности с клятвою своею к тому кресту приложился и поклонился тому Лупкину в землю»6.

На основании этого свидетельства можно говорить о том, что обязательство соблюдать традиционную хлыстовскую этику было не только формулой речи, но и необходимым условием вступления в общину. Другим важнейшим условием были ночные молитвенные бдения новообращенного, результатом которых должно было стать сошествие Святого Духа: «И Лупкин де велел ему в доме своем по ночам молится с полгода, и тогда де может Бог ему и в доме его то объявит, и Дух Свя-тый на него самого снидет; тогда де ему, Иполитову, вернее самому будет и того ради и сам в согласии с ним быть возжелает»7.

Указание на возможность схождения Святого Духа в результате индивидуальной молитвенной практики отсылает нас к традиции исихаз-ма. Русский исихазм чаще всего соотносят с практикой безмолвной молитвы Нила Сорского, однако нельзя отрицать и влияния на него па-

ламизма, в большей степени ориентированного на технические аспекты молитвенной практики.

В XIX в. обряд «привода» пополняется тропарем крещения (и освящения воды), что подчеркивает изменения в самосознании христоверов: вступление в общину для них функционально сближается с таинством нового крещения.

Неизвестно, когда именно у христоверов сложилась экстатическая практика «хождения вкруг», но к 1710 г. хороводные радения уже были распространены в общинах Москвы, Венева и Углича. Старец Иоасаф дает следственной комиссии такие показания относительно радений московской общины Ивановского монастыря (в келье Марьи Трофимовой): «...из тех собранных мужеска и женска полу человек с пять... встав, тряслись и вертелись кругом и говорили, чтоб холостые не женились, а женатые с женами б не жили и не пьянствовали б, и не воровали б, и поступали по заповедям Божиим; и ежели того чинить не будут, то де будет на них гнев Божий. И потом из этих людей, которые тряслись и вертелись, наломав хлеба кусками и налив квасу в стакан и погружа в тот стакан крест, оный хлеб раздавали им есть, а квас давали им пить»8.

Структура всего хлыстовского действа долго оставалась почти неизменной, хотя появлялись новые пророки, менялось время и места собраний христоверов. Их наставник обычно садился на почетное место хозяина дома (в красном углу избы).

Описывая радение Веневской общины 1710-х гг., игумен Варлаам9 подчеркивает, что все его участники клали земные и поясные поклоны, ходя по избе вкруг. При этом они били себя в грудь кулаками для «утруждения плоти» и пели наизусть церковные молитвы, воскресные богородичные песнопения, славники и псалмы.

Так называемое «хлыстовское причастие» (принятие хлеба и воды или кваса после пения духовных стихов, но до общей трапезы) описывается в одном из протоколов комиссии, причем подследственная оправдывается так: «Хлеб и квас, которые от учительницы [Настасьи Карповой] ей [Марье Емельяновой] преподавался, принимала она, просто смотря на других, а чтоб вменять то вместо причастия, ей ни от кого было не сказано; посвящения и молитвы над этим хлебом и квасом какие были, она не видала и ни от кого о том не слыхивала»10.

Сочетание духовных стихов и трапезы отсылает, скорее, к монастырским практикам, чем к литургии, хотя их невозможно строго разграничить. Типологически близкими «хлыстовскому причастию» можно считать монастырские братины и чин о панагии. Действительно, в монастырях существовал обычай пения покаянных духовных стихов во время раздачи пива и меда братии. Например, в Новгороде, а затем и в Сергиевской Лавре, во время трапезы исполняли «Плач Адама» на 6-й глас11. Существовал также обычай выносить три чаши с пивом или медом под пение тропарей Христу, Богородице и «осподарю» (правителю). Согласно монастырским правилам, келарь и «инохос сиречь чашник» (виночерпий), взявши у игумена благословение, подносят ему: один - «варива в сосуде», а второй - квас в чаше12.

Старообрядческий устав содержит также «Чин о панагии на пути по уставу св. горы»: находясь в пути надо носить с собою «причистыя образ понагии» (панагиар) и, взявши из церкви «хлебец богородичный», совершить хотя бы одному весь чин, начиная в «Велико имя»; если несколько братий в пути, совершает старейший, но не раздробляет хлебец другим, что имеет право делать только иерей и диакон, а каждый отламывает себе часть. Если нет панагиара, хлебец кладется на правую руку со словами «Благословен Бог милуяй и питаяй»; «таже учинив руку персты, якоже иерей крест дает, а хлебец в руке держа, крест своею рукою знаменует и хлебец воздвигнув выспрь, глаголя "Велико имя"»13.

Вероятно, по дорожному чину совершался чин о панагии в беспоповских скитах, в том числе в Выговской пустыни, где сохраняли практику возношения просфоры, изымая слова священника. С этой же традицией может быть соотнесена и хлыстовская практика раздачи хлеба и кваса.

Упоминаемый в некоторых текстах изюм, который раздавался христоверам вместе с хлебом, соответствует церковному чину благословения колива-кутьи, или вареной пшеницы с медом, украшенной сладкими плодами. Кутья освящалась в храме на вечерне в канун двунадесятых праздников и дней памяти великих святых (т. е. в те же дни, когда собирались хлыстовские общины). М. Скабалланович указывает, что содержание молитвы над коливом «с одной стороны, как приносимое в память усопших, предуказывает на воскресение, уподобляемое в Св. Писании прозябанию зерна из земли; с другой стороны коливо имеет целию, как и благословляемые на вечерне хлеб и вино, освящение праздничной трапезы»14.

Раздача хлеба и кваса на хлыстовском богослужении позволяет сопоставлять их ритуал с монастырскими практиками и поминальной традицией. Можно предполагать, что на ночных собраниях накануне великих праздников христоверы тоже раздавали освященный хлеб и коливо.

Главной проблемой остается статус хлыстовских «христов» и «богородиц». Гипотеза исследования состоит в том, что характер посмертного почитания лидеров христоверов по своему характеру ближе всего к почитанию святых (местночтимых), а отношение главы хлыстовской общины к пастве типологически близко с отношением монастырских старцев к паломникам. Их сближает обычай «одаривания» верующих «святыньками» и краткими поучениями (проповедями), а также ответное почитание - и старца, и лидера общины.

Одним из первых хлыстовских лидеров, посмертное почитание которого засвидетельствовано источниками, был Прокопий Данилов Лупкин, умерший в 1732 г. Его сын, иеродьякон Симонова монастыря Серафим (в миру Спиридон), в ходе расследования дела христоверов был задержан (вместе с матерью, старицей Ивановского монастыря Анной), но затем отпущен «под караулом, по прошению его - для погребения отца его Прокопья Данилова»15.

В показаниях о поминках этого же лидера, принадлежащих Алексею Платонову старшему и Алексею Платонову младшему, говорится: «Было сборище, на котором мужеска и женска полу, также и старцев и стариц многое число, в том числе старцы Иоасаф да Филарет, да Василий Дементьев, Тимофей Артемьев, Ульян Иевлев, да старицы Анна Иванова, Есфирь Ларионова. а первенство имели означенные Иоасаф да старицы Анна и Есфирь. а разрезанной де хлеб кусочками раздавал означенный Иоасаф, и они принимая ели и квасом запивали.»16.

Традиция устраивать хлыстовские собрания не только накануне церковных праздников, но и в дни поминовения умерших родственников, сохранившаяся в московских общинах по крайней мере до середины XIX века, вероятно, берет начало именно с 1732 г. Раздача хлеба в данном случае могла носить характер поминальной трапезы: жена Лупкина упоминает о том, что нарезанный калач или ситный хлеб «раздавали всем для поминания кого, или за здоровье чье, или для спасения»17.

Прокопий Лупкин был похоронен в Ивановском монастыре. Над его могилой была установлена «палатка» (или «сень»), традиционно воздвигаемая над могилами святых. В синодальных постановлениях указывалось, что «сам вид захоронений может внести мнение о том, что Суслов и Лупкин снискали какой-то святости»18. Поэтому указом 1739 г. предписывалось «трупы лжеучителей и еретиков Прокопия Лупкина и Ивана Суслова, которые закопаны в Ивановском девичьем монастыре, выкопав через палачей, вывезти в поле, учинить с ними по указам»19.

Вероятно, эта мера должна была пресечь участившиеся паломничества к могилам первых христоверов. Традиция почитания могил умерших лидеров была воспринята и дочерней (по отношению к хлыстовству) культурой скопцов. Могила основателя скопчества Кондратия Селиванова, умершего в Спасо-Ефимиевом монастыре в Суздале, не была известна, что породило многочисленные легенды о том, что Селиванов не умер. Зато хорошо известно место захоронения другого скопческого лидера - Александра Шилова; сложился народный обычай опускать в отверстия надгробья его могилы сухарики - для их «освящения».

Почитание могил умерших лидеров свидетельствует о потребности христоверов и скопцов в «своих» святынях и «своих» святых. Почитание такого святого маркирует границы общины, не разрывая при этом ее связи с православием, а подчеркивая ее, так как почитание местных святых было характерно для всего «народного» православия.

Изменение характера хлыстовства в XIX в. привело к трансформации образов его умерших лидеров, к формированию богатой фольклорной традиции, посвященной им, а в начале XVIII в. традиции «старого обряда» еще хорошо сохранялись в сельской и посадской церковной среде. Это способствовало распространению аскетики христоверов, монастырской по происхождению, за оградой обителей иноков.

Вероятно, после вступления в силу екатерининского указа о закрытии монастырей (1764 г.), «в мир» попадают многие иноческие обычаи и аскетические требования, которые были переосмыслены народной ре-

лигиозной культурой. Характерное для этой культуры наделение освященных предметов (в том числе церковного хлеба) «чудесными свойствами» способствовало возникновению «хлыстовского причастия». Лидеры хлыстовских общин копировали поведение церковных старцев, а почитание могил умерших лидеров удовлетворяло потребность народа в новых святынях в период запрета официальных канонизаций местных святых.

Примечания

1 См. Нечаев В.В. Дела следственные о раскольниках комиссий в XVIII веке // Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции. Кн. 6. М., 1889. С. 163.

2 РГАДА. Ф. 301. Оп. 1. Д. 6. Л. 46.

3 Чистович И.А. Дело о богопротивных сборищах и действиях // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских. 1887. Кн. 2. С. 9.

4 Расспрос игумена Кассиановой пустыни что на Учме Варлаама. РГАДА. Ф.301. Оп. 1. Д. 7. Л. 6.

5 Последование о исповедании // Требник. Сергиев Посад, 1992. С. 77-78.

6 Чистович И.А. Дело о богопротивных сборищах и действиях // Чтения в императорском обществе истории и древностей российских. 1887. Кн. 2. С. 76-77.

7 Там же.

8 Там же. С. 16-17.

9 РГАДА. Ф. 301. Оп. 1. Д. 7. Л. 6 об.

10 Там же. Л. 46 об.

11 Финдейзен Н. Очерки по истории музыки в России с древнейших времен до конца XVIII в. Т. 1. М; Л., 1928. С. 260.

12 Скабалланович М. Толковый типикон. Вып. 2. Киев, 1913 (репринт - М., 2003). С. 65.

13 Там же. С. 66-67.

14 Там же. С. 77.

15 Чистович И.А. Дело о богопротивных сборищах и действиях. С. 29.

16 Там же. С. 87.

17 Там же. С. 24.

18 Лавров А.С. Колдовство и религия в России. 1700-1740 гг. М., 2000. С. 51.

19 Снегирев И.М. Основатели секты «людей Божиих» лжехристы Иван Суслов и Прокопий Лупкин // Православное обозрение. 1862. Июль. С. 324-326.