Проблема классификации в теории литературных жанров

Вестник Челябинского государственного университета. 2012. № 6 (260). Филология. Искусствоведение. Вып. 64. С. 17-25.

Е. Е. Баринова

ПРОБЛЕМА КЛАССИФИКАЦИИ В ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРНЫХ ЖАНРОВ

Статья посвящена исследованию классификационного вопроса в теории жанра. Для поиска константных и переменных жанровых признаков принимаются во внимание философские подходы к разрешению проблем классифицирования. Основные противоречия обнаруживаются на формально-функциональном уровне и снимаются путем более высокого уровня абстрагирования и предельной типологизации гуманитарных объектов по мировоззренческим критериям (по

В. Г. Мушичу-Громыко).

Ключевые слова: классификация литературных жанров, теория жанров, жанр, жанровые константы, функциональный и мировоззренческий подходы по В. Г. Мушичу-Громыко, философия и филология.

Классификаторская деятельность в литературоведении прежде всего связана именно с теорией жанров. Современные генологические исследования направлены на осмысление категории жанра, его сущностных характеристик, поиск жанровых констант, логики зарождения и изменения жанров. Считается, что наличие классификации1 позволяет не только упорядочить, но более целостно и полно охватить материал, внести существенные уточнения в дефиниции. Более того, исследователи указывают на эвристическую ценность классификации, т.к. нахождение общего и закономерного в имеющемся материале позволяет прогнозировать некоторые тенденции функционирования изучаемого класса объектов: «Единичные факты не могут быть предвидены, и в науке совершается большой шаг, когда удается доказать, что «единичные факты» в действительности вовсе не единичны, а связаны в одно единое большое целое» [10. С. 74]. В то же время классифицированию в гуманитарной области знаний уделяется гораздо меньше внимания по сравнению с естественными дисциплинами. Несмотря на повышение интереса к феномену литературного жанра, до сих еще не было предпринято попытки полного и систематического пересмотра классификации современных литературных жанров, их номенклатуры и возможной иерархии. В данной статье, разумеется, мы не ставим перед собой такой грандиозной задачи, но хотели бы взглянуть на саму проблему классификации с учетом философских воззрений на эту важную гносеологическую процедуру.

В целом, в отечественном литературоведении выделяют два основных подхода к изуче-

нию жанров: типологический и историко-генетический, которые зачастую входят в противоречие друг с другом. Одна из главных проблем жанрологии, по мнению Н. Д. Тамарченко, -это соотношение реальной истории литературы и теории [13]. В проблеме классификации жанров можно усмотреть явные аналогии с трудностями, с которыми сталкивались ученые при создании биологической таксономии, и которые уже отрефлексированы в философии. Философский подход важен, т. к. позволяет преодолеть ряд противоречий, не разрешаемых в рамках конкретных наук без более абстрагирующего осмысления.

В биологии сегодня разграничивают систематику, имеющую дело с реальными группами организмов - таксонами, и учение о таксономических категориях, в рамках которого ведутся поиски наиболее удобной и непротиворечивой классификации. В этом случае таксон как понятие - это «обобщение продуктов классификационных процедур и в целом классификационного устройства нашей культуры» [5. С. 91]. Литературоведы также имеют дело с бесконечным множеством литературных произведений (в рамках истории литературы), которые составляют некоторые группы (или таксоны), при систематизации которых необходимо оперирование таксономическими категориями, такими, например, как род и жанр (в рамках теории литературы). Далее в биологической классификации выделяют два основных подхода: натуралистический (мир предзадан человеку как субъекту познания) и социокультурный (мир как объект познания постоянно достраивается самим человеком в процессе познания). Натуралистический подход, в свою

очередь, представлен двумя основными вариантами таксономий: статической

- в задачи которой входит также обнаружение системных (эволюционных) связей между таксонами [5].

Так называемая каноническая жанровая традиция в литературоведении соотносима, на наш взгляд, с исторически первой (в биологии) - линнеевской таксономией, представляющей таксоны как неизменно существующие в природе «статические объекты-индивиды». Близость филологии и биологии прослеживается здесь также и на терминологическом уровне, о чем, конечно, не раз уже писалось. В частности, С. С. Аверинцев говорит о «телесности» феномена жанра у Аристотеля как «источнике не всегда осознаваемых метафор для описания бытия жанров, который не вполне иссяк и ныне, - говорим же мы о «рождении» жанров, об их «жизни», о «гибридных» жанрах и т. п. Существование жанров мыслится по аналогии с существованием тел...» [1. С. 194]. С. С. Аверинцев также указывает на то, что у Аристотеля жанр преимущественно понимается «статически», или типологически. В «Поэтике» «как нельзя более четко и ясно выражено представление о жанре как о сущности, хотя возникающей и постепенно становящейся во времени, однако имеющей вневременную «природу», или, если вспомнить еще один аристотелевский термин, «энтелехию» - внутреннюю заданность, императив тождества себе. Становление жанра - это его приход к себе самому; достигнув самотождественности, жанр естественным образом «останавливается», ему уже некуда идти» [1. С. 193].

Сосредоточенностью Аристотеля на сущности самого понятия жанр объясняется и выборка имеющихся литературных произведений, наиболее отвечавших внутренней заданности того или иного литературного вида. В дальнейшем, в подавляющем большинстве работ о жанрах такой статический, типологический ракурс оставался преобладающим, т.е. в них был отражен лишь один, «пространственный способ бытия таксона» [5]. Особенно это было характерно для теории классицизма. «В самом деле, со времен поэтик Марко Джироламо Виды (1527) и Юлия Цезаря Скалигера (1561) осмысление античной традиции пошло по пути классицизма, сильно преувеличившего сравнительно с подлинной античностью моменты не-

пререкаемой стройности в размежевании жанров и нормативной жесткости в их разработке» [1. С. 195]. Как здесь не вспомнить стройную иерархическую «лестницу» К. Линнея (разновидность, вид, род, порядок, класс). Отголоски подобного подхода мы наблюдаем и в классическом учебнике В. Б. Томашевского: «Произведения распадаются на обширные классы, которые, в свою очередь, дифференцируются на виды и разновидности» [15. С. 206].

Отметим, что в филологии, по сравнению с биологией, картина осложнена тем, что феномен жанра, впервые наиболее полно описанный в нормативной (как ее многие воспринимали) поэтике Аристотеля, долгое время понимался канонически, а не теоретически, т. е. так, как больше подобает воспринимать жанр литераторам, а не литературоведам. Поэтому не удивительно, что после низвержения жанровых канонов в литературной среде к проблеме жанра стали относиться скептически и в самом литературоведении. Начало ХХ века было ознаменовано кризисом жанрологии, и на протяжении десятилетий большинство упоминаний о жанровом своеобразии тех или иных литературных произведений сводилось к проблеме размытия жанровых границ и, как следствие, неопределимости, неуловимости и даже разрушения жанров. Как отмечает Н. Л. Лейдерман, своеобразная «ненависть к жанрам», «жанровый пессимизм» (Б. Кроче, Ж. Деррида, Н. Александров) являются циклическим феноменом литературной истории, возникающим в переходные эпохи смены литературного сознания [8. С. 154]. Действительно, обращаясь к современной литературе, некоторые исследователи занимают крайние позиции, при которых сложно говорить о какой-либо типологизации, что отчасти продиктовано самой спецификой новейшего литературного материала. С одной стороны, пишут о «жанровых генерализациях», которые появляются в результате тотального разрушения жанровых границ и своеобразного «стягивания жанров» [9]; поэтому речь идет уже не о жанрах, а о философской, исторической, документальной и пр. жанровых генерализациях. С другой стороны, говорят об «индивидуальной жанровой форме» применительно к каждому конкретному художественному произведению [6].

Постепенно, с проникновением в научную парадигму идей историзма, статический подход в классификации обнаруживал все больше противоречий. Уже сам Линней сомневался в

строгости последовательности выстроенной им схемы. Пришедший на смену эволюционистский подход в биологии был призван не только классифицировать объекты, но и обнаружить их системные (эволюционные) связи. Для ученых все более очевидным становилось, что таксоны не статичны, т. к. система живых организмов эволюционирует в пространстве и времени; в эволюционистской концепции стало важным признание того, что иерархия не предполагает фиксированного числа ступеней для всех организмов - оно зависит от эволюционного возраста и других параметров каждой отдельной группы [5].

Новый шаг в теории жанров был также сделан в связи с появлением историко-генетического подхода в изучении литературных фактов: значительно пополнилась номенклатура жанров, да и сама жанровая система стала представляться иначе - жесткая иерархия все больше не удовлетворяет исследователей.

В. Б. Томашевский писал, что «никакой логической и твердой классификации жанров произвести нельзя», но признавал ее необходимость: «В учении о жанрах к вопросу приходится подходить описательно и логическую классификацию заменять служебной, подсобной, учитывая лишь удобство распределения материала в определенных рамках» [15. С. 210]. И хотя в качестве базовой теории у Б. В. Томашевского остается прежний классический подход, при рассмотрении литературного процесса в целом и конкретных примеров для автора становится необходимостью учитывать помимо «отвлеченных жанровых классов» и «конкретные исторические жанры («байроническая поэма», «чеховская новелла», «бальзаковский роман», «духовная ода», «пролетарская поэзия») и даже «отдельные произведения» [15. С. 210]. Например, выделяя ряд форм романа (исторический, психологический, авантюрный и т. д.), Б. В. Томашевский указывает, что перечень этих форм разворачивается только в историколитературной плоскости: «Только в пределах одной эпохи можно дать точную классификацию произведений по школам, жанрам и направлениям» [15. С. 257].

Чтобы нагляднее представить данное противоречие, реконструируем из текста Б. В. Томашевского родовидовую цепочку: произведение А. П. Чехова «Жалобная книга» < «чеховская новелла» / «бесфабульная новелла» < новелла < эпос. Таким образом конкретное произведение рассматривается соответственно

следующей цепочке таксономических категорий: историческая жанровая разновидность / жанровая разновидность < жанр < род. Как видим, «нестройность» этой цепочки наиболее очевидна как раз на более мелком иерархическом уровне (жанровых разновидностей - «отвлеченных» и «исторических») - чеховская / бесфабульная новелла. Это подтверждает, с одной стороны, стабильность аристотелевской классификации и необходимость ее дополнения конкретными историческими феноменами и, с другой стороны, свидетельствует о сложности совмещения теоретического и исторического типов систематизации материала с последовательным сохранением единых критериев классификации.

Но единство критериев сложно соблюдать и на каком-либо одном синхронном литературном срезе. «Признаки многоразличны, они скрещиваются и не дают возможности логической классификации жанров по одному какому-нибудь основанию» [15. С. 207]. На недостаточную отрефлексированность этого аспекта в литературоведении указывал С. С. Аверинцев. Он обратил внимание, что биологическое понимание жанра как некой сущности предполагало, что «если живое существо принадлежит к одному виду, оно тем самым не может принадлежать к другому виду. Возможны, конечно, скрещивания и гибриды, но они не снимают, а подчеркивают грань между видовыми формами.» [1. С. 198]. Например, жанр биографии или эпистолярный жанр. «Биография может, не переставая быть биографией, быть энко-мием, диалогом и еще много чем другим. Это совсем не гибридная, промежуточная форма, в которой собственные признаки осложнены и оттеснены наплывом чуждых признаков.» [1. С. 198-199]. Будучи биографией по теме, по форме произведение может быть принадлежно какому-либо другому жанру и для взаимопро-ницаемости нет никаких препятствий. В письме конституирующим признаком эпистолярного жанра является обращение к отсутствующе -му адресату, а по теме это может быть философское размышление или та же биография. Т. к. выбор единицы классификации крайне затруднен, недвусмысленная классификация, по мнению С. С. Аверинцева, здесь невозможна [1. С. 199].

Данная трудность, на наш взгляд, выходит за рамки «внутренней» классификационной проблемы, т. к. одновременно она непосредственно связана с определением границ класси-

фикации (т. е. с включением или непопаданием каких-либо групп текстов в классификацию) и, шире, с определением ареала объектов литературоведения. В литературном процессе можно выделить особые пограничные жанры, например, философская или научная поэзия. Так, некоторые (по форме) поэтические произведения М. Ломоносова выражают научное содержание, или лучшие образцы научно-популярной литературы зачастую содержат не только элементы художественности, но и создаются по принципам фикционального произведения, хотя призваны выполнять не эстетические, а просветительские функции. На основании признанных в литературоведении критериев такие произведения не могут быть отнесены к какому-либо литературному жанру (и роду), не встраиваются они и в перечень научных или других жанров и, как следствие, редко становятся объектом научного исследования.

Особенно данные тенденции очевидны, если представить более полную картину текстов самых различных жанров, не только литературных. Так, в рамках функциональной стилистики рассматривается гораздо большее количество жанров, группирующихся в пределах пяти основных стилей (и подстилей). И согласно полевой теории стиля в первую очередь учеными рассматриваются наиболее типичные, яркие образцы того или иного стиля, в то время как существует целый ряд периферийных и пограничных жанров, не менее интересных для исследования [7]. Некоторые классы текстов оказываются даже не на периферии, а вне каких-либо классификационных схем. Например, философствование как вид социальной деятельности не выделяется в отдельный функциональный стиль, нет философских жанров и в перечне литературных видов (в литературоведении) или жанров речи (выделяемых в рамках теории речевых жанров). Выпадение из системы сказывается на объеме исследовательского интереса к данной группе жанров в филологии. В то же время необходимо понимать, что увеличение количества таксонов в одной классификации (в нашем случае - классификации литературных жанров) делает ее не только более полной, но и все более проницаемой для какой-либо другой классификации (например, научных или философских жанров), и таким образом мы либо рискуем утерять критерии нашей первоначальной классификации, либо приходим к идее о невозможности создания какой-либо полноценной классификации.

Итак, в первой части мы говорили о натуралистическом подходе в таксономии. Но существует еще социокультурный подход, ознаменовавший науку ХХ века. Если натурализм предусматривал рефлексию преимущественно только по поводу объекта исследования, то в новой парадигме научности представлены две стороны научного познания - и объект изучения и субъект познания. Социокультурный подход предполагает, что наряду с природными особенностями объектов, выявляемых таксономической практикой, в таксономии также представлен деятельностный элемент -«человеческий характер выделения объектов, отраженный в исследовательских программах и некоторых особенностях таксономических объектов» [5. С. 98]. Здесь требуется диалектическое понимание гносеологического процесса, когда человек познает некие объективные явления и, взаимодействуя с ними, влияет на изучаемые объекты. Очевидно, что деятельностный подход в гуманитарной классификации должен быть представлен наиболее систематически и более явно по сравнению с естественно-научными. Например, как мы уже отмечали выше, чисто теоретическая деятельность Аристотеля - выделение, описание и систематизация основных видов литературы, которые долгое время воспринимались канонически, - оказала серьезное влияние не только на зарождение филологии, но и на историю самой художественной литературы. Кризис теоретической жанрологии и появление большого числа новых жанровых разновидностей, которые не вписывались в прежние каноны, также взаимосвязанные явления.

В современном литературоведении наиболее последовательно данная гносеология представлена, на наш взгляд, в концепции жанра Н. Д. Тамарченко, в которой учтены и типологический и исторический подходы. Для него определенные литературные типы - теоретические модели жанров и критерии их выделения должны всегда соотноситься с реальной историей литературы. Понимая литературный жанр как «тип словесно-художественного произведения как целого», он рассматривает его в двух аспектах: как некий инвариант -«идеальный тип (логически сконструированная модель) литературного произведения», узнаваемый в реально существующих в истории литературы жанрах (комедия, трагедия и др. в области драмы, например) [13]. По его мнению, построение универсальной жанровой

модели возможно применять к традиционным каноническим жанрам, традиция выделения которых ведется еще с античности. Но при смене литературных эпох и появлении новых жанровых форм требуются новые критерии выделения жанров. Для работы с современными художественными текстами Н. Д. Тамарченко вводит понятие «внутренняя мера жанра», которая реконструируется на базе имеющегося литературного материала в противовес традиционному канону, понимаемому как устойчивая система признаков, воспроизводимая в различных художественных произведениях [14. С. 10-11].

На наш взгляд, в рамках классифицирования принципиальной разницы между литературой разных эпох нет. Различие здесь может быть в том, что традиционные канонические жанры были более стабильны и не подвергались тем значительным и быстрым изменениям, которые более свойственны жанрам новейшей литературы, которые в силу своего большего разнообразия и изменчивости в короткие временные отрезки еще не достаточно полно описаны. Также не видится нам сущностного противоречия и между неким идеальным (теоретическим) представлением о жанре и его реальном историческом существованием в виде конкретного класса произведений - если представлять данный феномен диалектически. Если жанр понимается как некая идеальная сущность, но представления об этой сущности корректируются в разные эпохи, это свидетельствует не о тотальной «неуловимости» этой сущности, а о ее интеллигибельности и возможности ее «достраивания» в исследовательском процессе (что не отменяет, конечно, наличия продуктивных и непродуктивных направлений исследований). В процессе познания сам жанр как таксономическая категория претерпевает некоторые изменения, или, другими словами, «основные признаки жанра могут медленно изменяться, но жанр продолжает жить генетически [15. С. 207]. Как бы не изменялись жанры и как бы не удалялись они от некогда заданной Аристотелем классификации, сами принципы классифицирования и существование классификаторских процедур (несмотря на их возможную изменчивость), проистекают и из наличия множества конкретных текстов

- «чувственная» объективная данность, и из наличия в этих текстах неких общих принципов - объективная теоретическая данность, которые не могут существовать сами по себе, но

реализованы (в той или иной мере) в каждом конкретном тексте. Здесь уместно вспомнить высказывание П. Корнеля: «Неизменно остается то, что есть законы, поскольку существует искусство, но не являются неизменными сами законы» [7. С. 334]. То есть, как не меняется определение жанра, общим во всех этих определениях будут некие константы, принципы, необходимые для работы с конкретным литературным материалом; в то же время, новые исследования вносят свои поправки в понимание этих принципов и констант, о чем мы и говорили в самом начале абзаца.

Говоря философским языком - при увеличении объема понятия - т. е. множества текстов, образующих какой-либо таксон (класс), косвенно изменяется и содержание понятия («образует тип - систему общих для единичных объектов признаков, на основании которых объекты объединяются в таксон» [5. С. 91]). И если понимать зависимость между объемом и содержанием понятия жанр диалектически, то будет снята главная, по мнению

Н. Д. Тамарченко, проблема теории жанров -соотношение «между теоретической моделью художественной структуры и реальной историей литературы» [13. С. 29].

Мы не случайно останавливаемся на этой проблеме, т. к. в философии, в разделе логики, она считается одной из наиболее сложных и связана с не менее серьезной философской проблемой бытия общего. Вернемся к статье [5], в которой говорится о том, что уже К. Линней в своих работах отмечал, что границы между видами - конкретными единицами живого мира - устанавливаются практически, а поиск надвидовых таксонов требует теоретической, умозрительной работы. Отсюда и возникает сомнение в объективности и даже рациональности такого умозрения (можно увидеть лошадь, но разве можно увидеть «лошадность»?). Для философии здесь встает важный вопрос о существовании общей сущности. Мы не будем здесь вдаваться в подробности разногласий в области номинализма (когда общее признается только как названия, номинации, которым ничто не соответствует в действительности) и эссенционализма, в рамках которого выделяют крайний, платоновский и более умеренный, аристотелевский идеализм. Авторы статьи [5. С. 91-93] в данном случае действительно трактуют Платона как крайнего идеалиста, для которого «общее существует вне вещей в виде неких идей», и когда платоновский тип - это не

какое-то единство, материально реализованное в индивидуумах, а модель, по которой они образованы и к которой они приближаются; это их «абстрактный и общий образ». Мы не видим «крайности» позиций Платона, ведь диалектик Платон и говорил (в диалоге «Парменид») о том, что единое и единичное неразрывно связаны друг с другом, и единое существует в частном, а частное выражает единое.

Таким образом, если для философии важно понимание онтологии общего, то для науки, особенно в гуманитарной ее составляющей, здесь встает вопрос об объективности исследования, т. к. именно на этом уровне наиболее представлен «деятельностный элемент», отраженный в структуре таксономических объектов и выходящий за пределы собственно «природного элемента» (объективно существующих продуктов человеческой деятельности - тексты, объекты искусства и пр.). Мы не случайно так долго шли по пути сопоставления биологической и литературоведческой классификаций, в которых нашлось на удивление много общего, несмотря на то, что объекты классификации являются сущностно разными. Не выявил этой сущностной разницы и учет деятельностного подхода, который, казалось бы должен пролить новый свет на проблемы гуманитарных наук, но особенности взаимодействия субъект-объектных отношений, артикулируемые в постнеклассической парадигме, также оказались на удивление похожи в науках о природе и обществе.

В биологической таксономии систематизируются естественнонаучные объекты - природные организмы. Если речь идет о гуманитарном объекте - здесь должна присутствовать гуманитарная составляющая, причем эта компонента должна определяться не простым участием человека в деятельности написания текстов или в деятельности по их систематизации, а отношением к этой деятельности [11]. Несмотря на то, что на обыденном уровне и не только на обыденном очень часто говорят

о культурных образцах, о положительном влиянии объектов искусства и литературы на человека, в методологиях и подходах самих гуманитарных дисциплин, как правило, отсутствуют внятные критерии «образцовости» и «положительности» (или их отсутствия). Например, в современном литературоведении феномен художественности, категория эстетической ценности, описывается вне аксиологического аспекта, а значит этот аспект

никак не проявляет себя в принципах систематизации литературного материала и, в частности, в основаниях жанровых классификаций. Показательны в этом отношении определения понятий литературного рода и жанра, собранные в хрестоматии Н. Д. Тамарченко [4]. Также и в лингвистике, если мы обратимся к различным классификациям жанров речи, то они проводятся по совершенно разным основаниям, кроме ценностных [3].

Между тем, в античной философии разделы этики и эстетики были взаимодополнитель-ными. С. С. Аверинцев обратил внимание на «биологичность» в подходе к описанию жанров у Аристотеля, но не говорил об аксиоло-гичности, в то время как аристотелевская классификация жанров не только и не столько логическая, сколько ценностно-иерархическая. Продолжая линию Платона, Аристотель так или иначе говорит не только об удовольствии (к которому более склонны звери и дети, как он пишет в «Никомаховой этике»), но и о значимости произведения искусства, которая зависит от человеческих качеств автора и оценивается по степени благотворного влияния на читателя (зрителя). Избегая вульгарного подхода, мы не ищем в работе философа «хорошие» или «плохие жанры» и аксиологичность не путаем с морализаторством. Философ описывал не только разные виды искусств (средства, предмет и способ воспроизведения), в его работе представлена полнота модели появления и существования эстетического объекта: от авторского замысла до читательского восприятия. Именно «соответственно личным характерам людей» поэзия, по мнению Аристотеля, разделилась на виды: «Поэты более возвышенного направления стали воспроизводить [хорошие поступки и] поступки хороших людей, а те, кто погрубее - поступки дурных людей: Они составляли сперва сатиры, между тем как первые создавали гимны и хвалебные песни» [2. IV]. Также учтены Аристотелем вкусы и предпочтения читателей, на которые ориентируются поэты. Так, он признает превосходство трагедии над эпосом, производя их сравнительную оценку, т.к. считает менее грубой поэзию - ту, «которая постоянно имеет в виду лучших зрителей».

С. С. Аверинцев верно подметил, что Аристотель много размышляет о самой сущности жанра. На наш взгляд, речь здесь идет не столько о самом жанре, а об идее более общего характера - например, идее трагиче-

ского и комического. Так, идея комического у Аристотеля сополагается с возможностью (необходимостью) осмеяния пороков - комедия это «воспроизведение худших людей, но не по всей их порочности, а в смешном виде», а идея трагического - с катарсисом. «.Не следует изображать на сцене переход от счастья к несчастью людей хороших, так как это не страшно и не жалко, а возмутительно. И не следует изображать переход от несчастья к счастью дурных людей, так как это совершенно нетрагично. [...] Не следует изображать и переход от счастья к несчастью совершенных негодяев. Такой состав событий, пожалуй, вызвал бы чувство общечеловеческого участия, но не сострадание и не страх» [2. XIII].

Подобная иерархия видов поэзии Аристотеля последовательно отражена и в размышлениях о формально-содержательных характеристиках произведений (эти формально-содержательные характеристики и оказались наиболее востребованы в литературной теории). Более того, очень важным для него является способ отражения действительности, избираемый автором в зависимости от индивидуальных качеств и субъективных предпочтений, которые направляют автора в выборе лиц и действий для поэтического подражания. Так, из различных требований к выбору персонажей для трагедии, первым Аристотель называет благородство характеров: «Первое и важнейшее - чтобы они были благородны» [2. XV]. Изображаемые персонажи также типи-руются как худшие или лучшие по отношению и к автору, и к читателю: «трагедия есть изображение людей лучших, чем мы». Как видим, в ключевых определениях жанра у Аристотеля присутствует аксиологическая компонента, раскрываемая через формально-содержательные характеристики, не имманентные поэтическому тексту как таковому, а зависимые от системы авторских предпочтений более высокого порядка, проявляющих себя в выборе материала, способа его отображения и ориентации на того или иного читателя.

Более прозрачно говорит об этом Платон. Но говорит столь категорично, что и литераторы и литературоведы не очень часто прибегают к его идее («разлад между философией и поэзией» наблюдается до сих пор). Именно в «Государстве» впервые говорится о трех способах (поэтического) подражания: «автор соединяет свои слова со словами чужими (эпос), обмена речами героев, к которым не примеши-

ваются слова поэта (драма) и повествование от своего лица (лирика). «Мне кажется, что умеренному человеку, когда он дойдет в своем повествовании до какого-либо высказывания или действия человека добродетельного, захочется подать это так, словно он сам и есть тот человек; такое подражание не вызывает стыда. [.] Когда же повествователь столкнется с кем-нибудь, кто его недостоин, ему не захочется всерьез уподобляться худшему, чем он сам...» [12. С. 397]. Худший же человек подражает всему без разбора «этот-то ничем уже не побрезгует, всему постарается подражать всерьез, в присутствии многочисленных слушателей» [12. С. 398]. Также немаловажен и способ изложения, особенности речи, которые «соответствуют душевному складу человека». «.Ладная речь, благозвучие, благообразие и ладный ритм — это следствие. подлинно безупречного нравственно-духовного склада». [12. С. 401]. Платоновский пафос направлен на то, чтобы подчеркнуть, что существует только два основных типа подражания: «полезное» (в масштабах государства) - т.к. инициирует лучшее в человеке (обычай и разумение, высшие влечения души) или бесполезное - «приятное» (нерациональное, а чисто эмоциональное, инициирующее страдания и удовольствия).

По сути, в этих двух работах сформулированы такие принципы отбора тем, форм и приемов выражения в художественном слове, которые лишь опосредованно зависят от эпохи, географии, культуры и литературной традиции. В истории филологии эти идеи практически не получили развития. В современной философии данная проблема последовательно отражена лишь в работах В. Г. Мушича-Громыко, без знакомства с которыми мы бы не обратили внимание именно на этот аспект в трудах античных авторов. Исследователь также затрагивает проблему возникновения «общих идей», но он видит ее с более высокого уровня абстрагирования. Например, в статье «Возвращающийся рационализм есть возвращающаяся метафизика» [11. С. 46-53] автор говорит, что возвращающийся (предельно-мировоззренческий) рационализм метафизичен в том плане, что необходимо выйти за рамки природного, физического и сосредоточить свое внимание на сущности гуманитарного, сущности мышления человека. Деятельностный подход (о котором мы писали выше, ссылаясь на других авторов) остается на вооружении, но видится уже неоднородным и разнонаправленным в свете теории

В. Г. Мушича-Громыко. Если для природных (естественно-научных) объектов возможна однозначная интерпретация, то «для объектов гносеологических, так или иначе выражающих бытие человека и его мышления, необходима интерпретация дуально квантово-подобная» [11. С. 37]. Ключевые позиции исследователя изложены в его монографии [11. С. 37-46]. Мы же, в рамках данной статьи рискуя в неполноте описать их, остановимся лишь на двух ключевых моментах в применении к заявленной проблеме классификации жанров. Первый заключается в том, что в научном материале по поводу гуманитарного объекта всегда можно выделить два уровня осмысления: функциональный и мировоззренческий (он и является дуальным). «Функциональная часть мышления человека обращена на диалектику отношений во внешнем мире, когда описываются зависимости этого мира с одновременным игнорированием диалектики мышления субъектов, вызванной дуальностью мышления субъектов, пропозициональностью их мышления» [11. С. 55]. С этих позиций хрестоматийные определения жанра, исходя из которых строятся современные жанровые классификации, лежат в плоскости функционального осмысления или непредельных мотиваций (выбора). В принципе, и сами литературоведы признают за подобными классификациями их формальноприкладной характер, способствующий лишь первичной (и относительной) систематизации материала. Так, к примеру, распределения в жанровой решетке журналистских, научных, административных и др. жанров необходимо для более оперативного их освоения и воспроизводства в конкретной профессиональной деятельности и т. д. Но прогностической функции, такой как, например, таблица Менделеева в химии, такая гуманитарная классификация не несет. Кратко говоря, по тому, что художественное произведение написано в жанре рассказа или романа, нельзя определить, станет ли оно классикой. «В стандартах научных подходах есть на сегодня только нормы по функциональным характеристикам текстов, что, конечно, суживает горизонт соответствующих интерпретаций» [11. С. 61].

Второй момент связан с мировоззренческим уровнем освещения материала. Речь здесь не идет о научном, философском, обыденном и прочих традиционно выделяемых видах мировоззрения - автор оперирует предельными абстракциями, что позволяем ему выйти на «ин-

варианты мышления», сопрягаемые со «стержневыми жизненными мотивациями субъекта» («предельные мотивации»), т. е. с созидательной или разрушительной тенденцией в мышлении человека, проявляемой в деятельности, в том числе языковой. (Здесь наиболее оперативен введенный им термин «мировоззренческая стилистика» - в отличие от стилистической доминанты, выделяемой по роду деятельности в функциональной стилистике, автором выделяются доминанты мировоззренческие - «вербально организованные предельные мировоззренческие мотивации»). Это другой уровень работы с гуманитарным материалом, зачатки которого мы и находим в трудах цитируемых греческих философов и в котором так нуждается сегодня гуманитарная наука. По концепции В. Г. Мушича-Громыко именно на мировоззренческом уровне можно последовательно проследить всю эстетическую коммуникативную цепочку: от закономерностей в мышлении самого автора, определяющих замысел (произведения) и ядро его реализации через отбор языковых форм, до итога, который далее интерпретируется читателем (и исследователем) исходя из вектора его предельных мотиваций.

Итак, систематизация текстового материала сопряжена с проблемой полноты и целостности в классификации. При функциональном подходе к гуманитарным феноменам в стремлении к полноте количественной, как мы выяснили, исследователь рискует нарушить основания классификации и по синхронной горизонтали и по диахронной вертикали. Напротив, удержание жесткости каркаса приводит к тому, что некоторые классы объектов оказываются вне системы. При этом негибкость классификации (вспомним тезис о «классификационном устройстве нашей культуры») сказывается еще и на том, что не все аспекты объекта принимаются во внимание в конкретных дисциплинарных рамках, и один и тот же текст, таким образом, рассматривается только с какой-либо одной стороны, наиболее «близкой» той или иной гуманитарной дисциплине. Не случайно все более и более оказываются востребованными междисциплинарные подходы при изучении гуманитарных явлений, хотя многоаспектное изучение вовсе не гарантирует синтеза. Полнота качественная, претендующая на целостность классификации, невозможна на имеющихся в литературоведении основаниях, т. к. в них не заложен гуманитарный показатель «качественности». Но главное, со-

мнительной оказывается эвристическая ценность жанровой классификации, которой не случайно иногда отводится подсобная роль. Классификационные проблемы, лежащие в функциональной плоскости литературоведческой теории, на наш взгляд, не принципиальны, т. к. прикладной характер классификатор-ской деятельности в гуманитарной сфере не дает представлений о сущности человеческой деятельности, в частности, о закономерностях литературного творчества. Некоторые противоречия могут быть преодолимы и на этом уровне с диалектических философских позиций, но важнее здесь выход за пределы естественно-научной парадигмы, выявляющей преимущественно переменные, но не константные признаки жанра. Литературный жанр как особый способ отражения действительности в тексте - та призма, через которую в конкретной творческой деятельности преломляется выбор автора при отборе и организации материала и ориентации на потенциального читателя. Современная философия подводит филолога к возможности рассмотрения проблемы жанра через устойчивые мировоззренческие признаки и дает на вооружение метод, позволяющий выявлять и различать данные мировоззренческие константы. Данный метод нов, но не революционен в том плане, что не отменяет предыдущий функциональный уровень работы, а позволяет качественно «прирастить» его, направив в более продуктивное русло.

Примечания

1 В данной статье мы принципиально не разграничиваем понятия таксономия и классификация - первое употребляется преимущественно в биологии, второе - в логике. Также мы не проблематизируем соотношение понятий классификация и типология. Об этом см.: Чебанов, С. В. Логические основания лингвистической типологии // Собр. соч. Т. 1. Вильнюс : VLANI, 1996. С.4-66; Чебанов, С. В. Логико-семиотические основания классификаций в лингвистике. СПб., 2001. 54 с. и др.

Список литературы

1. Аверинцев, С. С. Жанр как абстракция и жанры как реальность : диалектика замкнутости и разомкнутости // Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С.191-219.

2. Аристотель. Поэтика. Об искусстве поэзии. М. : Гос. изд-во худ. лит., 1957. 183 с.

3. Дементьев, В. В. Теория речевых жанров. М. : Знак, 2010. 600 с.

4. Жанры // Теоретическая поэтика : понятия и определения / Авт.-сост. Н. Д. Тамарченко. М. : РГГУ, 1999. С. 231-267.

5. Зуев, В. В. Проблема способа бытия таксона в биологической таксономии / В. В. Зуев, С. С. Розова // Вопр. философии. 2003. № 2.

С.90-103.

6. Зырянов, О. В. Пролегомены в феноменологическую теорию жанра // Жанрологический сборник. Вып. 1. Елец : ЕГУ им. И. А. Бунина, 2004. С. 12-16.

7. Корнель, П. Рассуждения о полезности и частях драматического произведения : пьесы / пер. Н. П. Козловой. М. : Моск. рабочий, 1984.

С.333-351.

8. Лейдерман, Н. Л. Проблема жанра в мо-

дернизме и авангарде (Испытание жанра или испытание жанром?) // 81ау1зйс1. 2008. V.

С.147-177.

Луков, Вл. Т. Тезаурусные структуры понимания нового содержания : жанры, жанровые системы, жанровые генерализации // Знание. Понимание. Умение. 2007. иЯЪ : http://www. zpu-jouma1.rU/gum/new/artic1es/2007/1ukov_v1/2/

Любищев, А. А. О критериях реальности в таксономии // Информационные вопросы семиотики, лингвистики и автоматического перевода. М. : ВИНИТИ, 1971. Вып. 1. С. 67-81.

9. Мушич-Громыко, В. Г. Исследование бытия объектов с нефиксированным статусом. Новосибирск : НГУ, 2011. 484 с.

10.Платон. Государство // Соч. : в 4 т. Т. 3. Ч. 1 / под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса; пер. с древнегреч. СПб. : Изд-во С.-Петерб. унта; Изд-во О. Абышко, 2006. С. 97-494.

11. Тамарченко, Н. Д. Жанр литературный // Литературоведческие термины (материалы к словарю). Вып. 2. С. 29-32.

12. Тамарченко, Н. Д. Типология реалистического романа на материале классических образцов жанра в русской литературе ХХ века. Красноярск : Изд-во Краснояр. ун-та, 1988. 195 с.

13.Томашевский, Б. В. Теория литературы. Поэтика : учеб. пособие. М. : Аспект Пресс, 1996. 334 с.

14.Троянская, Е. С. Полевая структура научного стиля и его жанровых разновидностей // Общие и частные проблемы функциональных стилей. М. : Наука, 1984. С. 16-27.