"После расстрела Берии Маленков все время улыбался"

"После расстрела Берии Маленков все время улыбался"

После смерти Сталина главой советского правительства стал Георгий Маленков, проработавший на этом посту меньше двух лет. Почему выдающийся мастер аппаратных игр потерял должность, к которой стремился на протяжении всей своей политической карьеры? Об этом обозревателю "Власти" Евгению Жирнову рассказал бывший управляющий делами Совета министров СССР Михаил Смиртюков.

Так почему же Маленков лишился главного поста в правительстве? Опыта ему было не занимать — он работал в партийном и государственном аппарате с молодости. А во главе страны и правительства пробыл меньше двух лет.

Формально ему поставили в вину политические просчеты и ошибки. А по сути, товарищи по коллективному руководству страной не простили ему того, что он начал принимать отдельные важные решения, не советуясь с ними. Как Сталин.

Но, возможно, он имел для этого некоторые основания? Ведь его иногда называли прямым наследником Сталина. Существует даже легенда о том, что умирающий вождь пожал ему руку в знак того, что передает ему власть.

Это действительно легенда. Еще рассказывали, что будто бы Сталин незадолго до смерти открыл глаза и свирепо взглянул на Берию. Я на Ближней даче не бывал. Но мне говорили, что Сталин после инсульта в сознание не приходил, ни на кого не смотрел и рук не пожимал. А Маленков, надо сказать, даже внешне не очень подходил на роль сменщика Сталина. Ходил он, правда, в полувоенном френче, похожем на сталинский. Но одинаковая одежда только подчеркивала различия их сложения: Сталин был сухощавым, а Маленков — не по возрасту полным. Они и говорили по-разному. Сталин — негромко, но твердо. А Маленков всегда разговаривал мягко, даже когда произносил самые страшные слова. Кроме того, он всегда старался убедить собеседника в своей правоте — беседовал ли он с рядовым сотрудником Совнаркома или с самим Сталиным. Я был свидетелем одного такого его разговора. В 1943 году меня направили на Центральный фронт, где командующим был маршал Рокоссовский, а представителем Ставки — Маленков. Поздно вечером Маленков по ВЧ-телефону докладывал Сталину обстановку. Все вокруг почтительно слушали. "Хорошо бы,— говорит,— товарищ Сталин, еще полчок самоходок на наш фронт подбросить". Сталин, наверное, ему сказал, что и в других местах техники не хватает. Маленков: "Это верно, товарищ Сталин, это верно, но это как раз то, что нам очень надо было бы,— полчок". И стал приводить аргумент за аргументом в подкрепление своей просьбы. Потом послушал, сказал: "Спасибо, товарищ Сталин", попрощался, положил трубку и, улыбаясь, обратился к нам: "Ну командующий где наш?" Говорят, что он уже отдыхает. Рокоссовский, как мне говорили, вне зависимости от обстановки — есть бой или нет — ложился спать всегда в одно и то же время и очень рано вставал. "Тогда не трогайте его, пожалуйста,— говорит довольный Маленков,— а полчок у нас будет".

То есть Сталин его все-таки выделял из числа других приближенных?

Сталин выделял всех людей, имеющих специальное образование и крепко знающих какое-либо дело. Косыгина он ценил как специалиста в легкой и текстильной промышленности, Тевосяна — как грамотного металлурга, а Маленкова за глубокие знания в энергетике — он ведь окончил МВТУ. Сталин вообще не терпел в своем окружении "чистых партийцев". У него каждый член Политбюро отвечал за конкретную отрасль промышленности и ее состояние. Микоян, например,— за снабжение, торговлю, пищевую промышленность. Берия — за нефтяные и угольные дела. Каганович — за транспорт. И почти все члены Политбюро были заместителями председателя правительства. Те, кого Сталин до Отечественной войны приближал к себе, обязательно проходили своеобразную стажировку в Экономсовете. Был такой орган Совнаркома, который решал абсолютно все вопросы оперативного управления страной, кроме утверждения годового плана и бюджета. Его членами были и Маленков с Берией. На заседаниях, кстати, они всегда садились рядом.

Это тогда образовался союз этих двух политиков?

Я бы не называл их отношения союзом. По-видимому, когда их интересы совпадали, они действовали совместно. А бывало это очень часто. К примеру, обоим было выгодно держать руководящие хозяйственные кадры в постоянном напряжении. Чтобы те не забывали, как говорил Горбачев, "кто есть ху". У Берии это превратилось в своего рода страсть. Он приходил на заседания Экономсовета, а позднее Президиума Совнаркома на 5-10 минут раньше других руководителей. Сядет за стол, оглядится по сторонам и сам себя спрашивает: "Кому бы сегодня выговор влепить?" Вслух! И всегда, черт его возьми, находил жертву. Помню одно заседание по легкой промышленности. Выступает министр Шестаков. Все идет тихо и мирно. Вдруг, оправдываясь за какие-то огрехи, Шестаков говорит: "А она нам электроэнергию не дает". Берия сразу встрепенулся: "Кто она?" — "Электростанция на Москве-реке".— "А министр где?" — кричит Берия. Поднимается министр электростанций: "Он неправду говорит. Мы ему даем электроэнергию. Только он за нее не платит". А Берия вошел в раж и кричит на министра электростанций: "Слушайте, вы где работаете?! Я считаю, как минимум объявить ему строгий выговор и с предупреждением! — А сам улыбается сидит.— Так я говорю? Наверно, правильно?!" Маленков кивает. Остальные, глядя на них, тоже поддакивают.

А Сталин?

Он нечасто бывал на заседаниях правительства. Но во время ужинов в узком кругу всегда раздавал поручения своим соратникам. Когда на следующий день на заседании заканчивались основные вопросы повестки, приближенные к вождю руководители доставали из карманов кто листок, кто обрывок бумажки, на которых за столом записывали указания, и начинали коллективно вспоминать: "Вот товарищ Сталин вчера говорил..." И быстро вместе формулировали проекты решений, а Маленков их записывал. Берия и тут проявлял особое рвение. Считал, что лучше других помнит, что именно приказал Сталин. У него даже пенсне как-то ярче блестеть начинало. Стекла большие, цилиндрами, не такие, как на его фотографиях.

Может, вам стекла от страха большими казались? Не вы один Берию боялись.

Особой боязни у меня не было. Но опасаться — опасался. Помню, в конце 40-х годов как-то вечером Берия вызвал меня и министра торговли Василия Жаворонкова. "Чтобы завтра был готов квартальный план снабжения населения",— говорит. Мы попытались было возражать. Стали доказывать, что обычно план представляется позже и что у нас пока ничего для его составления не подготовлено. Берия посмотрел на нас внимательно и совершенно спокойно говорит: "Чтобы через сутки план был готов. Опоздаете, руки-ноги переломаю". Жаворонков был мужик смелый, в войну успешно руководил обороной Тулы и без войск, рабочими отрядами и полком НКВД, защитил ее от немецких танковых армий. А тут у него руки от страха затряслись. План мы составили к двум часам следующего дня. А в семь вечера его уже утвердили.

Берия обладал такой властью, что мог казнить и миловать министров?

Большую власть они с Маленковым получили не сразу. Вскоре после войны их оттеснили от Сталина руководители нового поколения — "ленинградцы" — Вознесенский и другие. Сталин приказал Берии сосредоточиться на атомных делах, а Маленков за ошибки в руководстве авиационной промышленностью ненадолго потерял большинство своих постов. Но вскоре они отыгрались. Заместитель председателя Госснаба Михаил Помазнев написал письмо в Совет министров о том, что председатель Госплана Вознесенский закладывает в годовые планы заниженные показатели. Для проверки письма была создана комиссия во главе с Маленковым и Берией. Они подтянули к своему расследованию историю с подготовкой в Ленинграде Всероссийской ярмарки, которую руководители города и РСФСР просили курировать Вознесенского. И все это представили как проявление сепаратизма. И получилось, что недруги Маленкова и Берии поголовно враги народа. Потом Сталин постепенно стал отходить от руководства текущими делами, и решение оперативных вопросов, а по сути, управление страной оказалось в руках Маленкова и Берии. По-моему, явочным порядком. После Ленинградского дела остальные члены руководства страны боялись их так, что никто не посмел возразить, когда они фактически взяли в свои руки бразды правления.

В чем это проявлялось?

Решения по всем вопросам принимали три заместителя председателя Совета министров: Берия, Маленков и Булганин. Берия всегда читал документы, которые мы приносили ему на подпись, серьезно и внимательно. Как обычно, находил, к чему придраться, и начинал нас распекать. Пока мы ехали в ЦК, к Маленкову, всего-то несколько минут от Кремля до Старой площади, они успевали созвониться. И Маленков был недоволен теми же самыми документами, что и Берия. "Зачем вы вообще эти вопросы поставили на голосование?" — спрашивает. "Микоян внес этот, а этот — Молотов",— отвечаем. Недовольство Маленкова только усиливалось. "Мало ли что они требуют рассматривать",— говорит. Иногда первым документы просматривал Маленков. И Берия к нашему приезду был в курсе того, какие вопросы он снял. Мнение Булганина значения уже не имело, и он, понимая это, голосовал точно так же, как Берия и Маленков.

А каким образом после смерти Сталина Маленков стал первым лицом партии и государства?

Конечно, все было оформлено решением Президиума ЦК, а затем в советском порядке. Но произошло все, как мне тогда показалось, опять же явочным порядком. В день смерти Сталина нас вызвали к Маленкову, и оказалось, что он занял кабинет Сталина. Там же он начал проводить заседания Президиумов ЦК и Совета министров и вести их.

Но отношения Маленкова с Берией с этого времени стали быстро ухудшаться?

Чувствовалось, что Берия не очень доволен сложившимся раскладом постов. Помню, звонит мне помощник Берии Ордынцев. "Тот,— говорит,— тебя зовет Лаврентий Павлович". Дело в том, что Помазнева, ставшего управляющим делами Совмина, Берия называл "этот", а меня — "тот". Иду. В кабинете Берии сидел насупленный Маленков. Они решали вопрос о переходе на нормальный график работы государственных органов. При Сталине, как известно, вся жизнь страны подстраивалась под его режим дня: работа руководителей учреждений начиналась почти в полдень и продолжалась до поздней ночи. Берия расспросил меня о том, какой должна быть продолжительность рабочего дня и рабочей недели. А Маленков говорит: "Иди, мы тут все сами решим". Зачем Берия меня позвал? Про длительность недели он все знал и без меня. Мне показалось, что Берия хотел продемонстрировать Маленкову, а в моем лице и аппарату, что хозяин положения на самом деле он.

Стремление переделить власть и привело к падению Берии?

Никакого "заговора Берии", о котором так много говорили потом, на самом деле не существовало. Товарищи по Президиуму ЦК арестовали его превентивно. Уж очень они боялись его интриганских способностей. Боялись, что он сможет провернуть что-нибудь эдакое. Но заговор был придуман потом, чтобы как-то объяснить массам, за что арестовали самого верного ученика Сталина.

После устранения Берии с политической арены настроение коллективного руководства изменилось?

Им как будто стало легче дышать. С лица Маленкова в первые месяцы после ареста Берии просто не сходила улыбка. Он вел заседания раскованно, шутил. Решения правительства стали совершенно маленковскими: обстоятельными, но очень многословными. К примеру, до него решение о выделении двух новых самолетов училищу гражданской авиации выглядело бы просто: Минавиапрому изготовить и передать такому-то училищу самолеты. При Маленкове решению предшествовала большая вводная часть: "В целях улучшения подготовки" и т. д. И в самом решении пунктов было раза в два больше: "Обратить внимание на недостаточную заботу о подготовке летного состава" и т. п. Такими же длинными, хотя и дельными, были его выступления и статьи.

Хрущев воспользовался всеобщей расслабленностью и в 1953 году стал первым секретарем ЦК, а в 1955-м сместил Маленкова и с должности главы правительства?

Дело было не столько в Хрущеве, сколько в партаппарате. При Сталине верховной властью в стране был он сам, а текущие вопросы в основном решались в правительстве. После смерти Сталина работники ЦК и секретари обкомов захотели встать над государственным аппаратом и правительством, а Хрущев был только выразителем их интересов. Когда сталинские соратники и в их числе Маленков в 1957 году попытались сместить Хрущева, было уже поздно. Власть в центре и на местах перешла к партийным органам, которые поддерживали Хрущева. Антипартийную группу Молотова, Маленкова и Кагановича разоблачили. Маленков потерял посты заместителя председателя Совета министров и министра электростанций. Его назначили директором ГРЭС в Усть-Каменогорске, затем перебросили в Экибастуз — руководить ТЭЦ.

Вы встречались с ним после его опалы?

Когда ему разрешили вернуться в Москву, он время от времени мне звонил. Просил помочь в решении бытовых проблем. Пенсию всем троим, Молотову, Маленкову и Кагановичу, назначили одинаковую — 300 рублей.

Максимальная для простых пенсионеров была 60 рублей?

Да, но министры получали пенсию в 400 рублей, а зампреды Совмина и секретари ЦК — 500. Так вот Молотову и Кагановичу потом пенсии повышали, а Маленков не просил ни о пенсии, ни о прикреплении к кремлевской столовой. Мы помогали ему с квартирой, с путевками в санаторий. Но встречаться нам не приходилось. Его заявления с просьбами привозили или жена, или дочь Воля. Сам он в Кремле не был больше ни разу. Маленков то ли опасался напоминать новому руководству страны о своем существовании, то ли не хотел напоминать самому себе о том, что он имел и потерял.