«Сила живописи в том, что она бесполезна»

«Сила живописи в том, что она бесполезна»

Дженни Савиль

Дженни Савиль причисляют к так называемым Молодым британским художникам, а с октября 2018 года она стала еще и самой дорогой из ныне живущих художниц. На лондонском аукционе Sotheby’s ее картина «Propped» 1992 года ушла за рекордные $12,4 млн. Своим коммерческим успехом Савиль отчасти обязана коллекционеру Чарльзу Саатчи, который в 1993-м начал скупать ее работы, а также активно выставлять Савиль не только в своей лондонской галерее, но и по всему свету. Другим проводником в мир больших возможностей стал Ларри Гагосян, основатель самой крупной и влиятельной международной галереи Gagosian. Первая персональная выставка художницы состоялась там в 1999 году.

Дженни Савиль в своей мастерской в Оксфорде на фоне незаконченной картины, август 2019

Фото: Courtesy of Gagosian and Jenny Saville

Сейчас Дженни Савиль готовит большую персональную выставку в Гонконге: экспозиция откроется в местном отделении Gagosian в марте 2020-го. В поисках моделей для картин художница, известная своими масштабными полотнами, изображающими, по ее собственному определению, женщин с «необычной красотой», в апреле посетила Москву. Дженни не впервые оказалась в российской столице: ранее она приезжала, к примеру, по приглашению Даши Жуковой на открытие нового здания музея «Гараж» на месте советского кафе «Времена года» в парке Горького. Апрельская поездка оказалась чрезвычайно продуктивной: Савиль не раз спускалась в метро в поисках новых типажей, а еще несколько дней с утра до вечера фотографировала особенных, по ее мнению, женщин в арендованной студии. Предстоящая персональная выставка в Гонконге, возможно, будет почти полностью сформирована из работ, основанных на московском материале, говорит Дженни.

Вы когда-нибудь ощущали свою принадлежность к Молодым британским художникам?

Я принадлежала к поколению молодых художников, чьи работы выставлялись в Saatchi Gallery в начале 1990-х. В прессе нас стали называть Молодыми британскими художниками после серии выставок в галерее, хотя мы не были специально созданной или объединенной по какому-либо идеологическому признаку группой. Помимо выставочного пространства нас объединяло только то, что мы выросли, глядя на работы Фрэнсиса Бэкона и Марселя Дюшана.

Как вы познакомились с Саатчи?

Газета The Times опубликовала статью, в которой были представлены картины с моей университетской выпускной выставки летом 1992 года. Фоторедактору понравилась моя работа, и он поставил ее на обложку, которую увидел Чарльз Саатчи. Чарльз позвонил, пригласил меня на встречу в своей галерее, спросил, хочу ли я сделать выставку в Лондоне, и сказал: «Делай все, что нравится, выбирай любой масштаб и сюжет. Чем амбициознее — тем лучше». Для меня, 22-летней, это была возможность всей жизни. После той встречи я никому ничего не рассказывала, работала полтора года над серией картин, которые были показаны в Saatchi Gallery в 1994 году на выставке под названием «Молодые британские художники III».

Фрагмент экспозиции «Continuum» в галерее Gagosian, Нью-Йорк, 2011

Фото: Rob McKeever / Jenny Saville and Gagosian

В то время галерея Саатчи в Лондоне была пространством для современного искусства, о котором все говорили, возможно, она представляла собой то же, что сейчас музей «Гараж» в Москве. Саатчи показывал таких художников, как Сай Твомбли, Ричард Серра и Брайс Марден.

В 1997-м Чарльз организовал выставку Sensation в Королевской академии в Лондоне, а затем в Берлине и Нью-Йорке — и поколение Молодых британских художников вышло на международную арену.

Где и как состоялась ваша первая встреча с Ларри Гагосяном?

Я встретила Ларри на ужине после открытия Sensation. Он подошел ко мне, сказал, что ему нравятся мои картины, и пригласил сделать выставку в Нью-Йорке. Я согласилась.

Как строится ваша совместная работа? И как, на ваш взгляд, галерея будет выглядеть после него?

Ларри все время поддерживал меня — с того самого момента, как мы встретились. Он коллекционирует мои картины, а также продает их в галерее, и у нас всегда были отличные рабочие отношения. Он открыт новому, у него прекрасная зрительная память, он работает без перерыва, и мне повезло, что моя карьера развивалась вместе с галереей, которая выходила на международный уровень: это было захватывающее время, подарившее возможность показывать свои работы по всему миру.

Ларри Гагосян и Дженни Савиль на выставке в Нью-Йорке, 1999

Фото: Courtesy Graham Wood

Ларри всегда предоставлял художникам платформу, не подвергая сомнению каждый их шаг,— он знает: все они хотят выставляться в красивом пространстве, и большинство художников, получив этот шанс, сделают невозможное, все, на что способны. Если он верит в успех, то тут же пробует что-то сделать, и я очень ценю в нем это качество.

Когда у меня появляется серия завершенных работ, мы сразу же решаем, где и когда их показать. Периодически мы идем ужинать, обсуждаем, что происходит, и я всегда знаю, когда мы разговариваем по телефону, что диалог будет прямым и открытым.

Сколько я знаю Ларри, он никогда не заботился о наследии, но в последние несколько лет стал работать над стратегиями для бренда Gagosian, чтобы тот продолжал жить и после него. Ларри — чрезвычайно важная фигура для коллекционеров и художников, но я надеюсь, что галерея будет развиваться и дальше, не один десяток лет.

Насколько художнику-женщине было сложнее строить карьеру в 1990-х и начале 2000-х? Что изменилось сегодня?

Я не люблю думать о карьере. У меня романтические представления об искусстве, я выросла на мыслях Микеланджело, Бэкона и Пикассо о том, что искусство и жизнь неразделимы, а процесс создания произведений искусства — это битва. Я живу с верой в то, что, если ты концентрируешься на работе, действительно прикладываешь усилия, все остальное помогает тебе.

«Dusk», 2014

Фото: Mike Bruce/Jenny Saville and Gagosian

Чарльз Саатчи и Ларри Гагосян, оказавшие мне очень серьезную поддержку, оба были «аутсайдерами», а не представителями истеблишмента. Они были заняты разработкой своих правил игры, и мой пол никак не влиял на то, что они делали. Если им нравилось искусство, они поддерживали его.

Когда я была студенткой, в музеях или галереях открывалось не так много выставок женщин-художников. Теперь женщины гораздо заметнее во всех областях искусства. Я не раз отмечала, что представители молодого — до 40 лет — поколения, с которыми я встречаюсь, относятся к полу, сексуальности и расовому разнообразию без предубеждений. Они не испытывают проблем из-за различий, но поддерживают любое возможное сочетание идей и культур.

Как вы думаете, что должно произойти, чтобы работы художников-женщин занимали в музеях и галереях не меньше места, чем работы мужчин?

Упрощенный ответ таков: нужно, чтобы коллекционеры покупали или заказывали больше произведений искусства, созданных женщинами, поддерживали их и жертвовали работы музеям. Если бы женщины-художницы достигали на аукционах тех же значений, что и мужчины, то коллекционеры воспринимали бы их серьезнее, а затем стали бы покупать произведения искусства независимо от пола автора. Это вовсе не означает, что искусство должно стать лучше, просто его будут воспринимать на другом уровне, и в результате со временем работам художников-женщин будет отведено заметное место в музеях и галереях. На этот вопрос можно посмотреть и с другой стороны: чем больше на выставках будет показано художников-женщин, тем выше будет их цена на рынке. Это многогранная ситуация, которая улучшается, когда женщин становится больше во всех областях искусства, в том числе и среди коллекционеров.

«Reverse», 2002–2003

Фото: Robert McKeever/Jenny Saville and Gagosian

Я не фанат женских выставок — они создают идею «женского искусства» как особого жанра, который бесполезен. Большинство положительных изменений, которые я видела за свою жизнь, связаны с растущим признанием женщин как значимых создателей произведений культуры. Нужно быть амбициозными и продолжать работать в независимости от царящих в обществе предрассудков. Настоящее искусство требует невероятной энергии и сосредоточенности независимо от пола, религии или социального положения.

Изменилась ли ваша жизнь после того, как вы стали самой дорогой из ныне живущих художниц?

Писать картины все так же сложно и так же легко — как и до того аукциона. Недавно во Флоренции я смотрела на скульптуры и рисунки Микеланджело — просто невероятно, какого художественного уровня он смог достичь благодаря концентрации и тяжелому труду. Конечно, никто не вспомнит уже, сколько денег он получил за выставленные там произведения или какой была рекордная цена его творений. Это работа, которая осталась на века, а деньги способствовали ее созданию и возможности продолжения художественной деятельности.

Вы считаете себя успешной?

Я не думаю об успехе. Я — художник, большую часть времени мне приходится справляться с неудачами.

Вы как-то говорили, что недолюбливали арт-ярмарки и не хотели, чтобы ваши работы там появлялись, а потом отношение к ярмаркам изменилось. Почему?

В свои 20 лет я хотела выставляться только на серьезных выставках и не интересовалась художественными ярмарками. 25 лет назад, когда я еще училась, на ярмарках практически невозможно было встретить художников, о них или об аукционах современного искусства я тогда просто не слышала.

«The Mothers», 2011

Фото: Mike Bruce/Jenny Saville and Gagosian

Сейчас же вокруг арт-ярмарок сформировалась особая творческая атмосфера. Art Basel, к примеру, превращает в выставочную площадку весь город. То же самое происходит и во время Frieze в Великобритании. Галереи и музеи Лондона планируют открытие своих выставок так, чтобы они совпадали с Frieze, потому что в дни проведения ярмарки в городе оказываются все — художники, коллекционеры, кураторы, директора музеев и арт-дилеры. Было время, когда музеи ни за что не хотели координировать свою программу с арт-ярмаркой, но ситуация изменилась, и сегодня ярмарки становятся все более важными фестивалями культуры.

Мое отношение к ним поменялось с возрастом. Сейчас на ярмарках работы зачастую видит больше коллекционеров, художников и кураторов, чем на обычной выставке. Правда, обстановка на многих не самая располагающая: плохое освещение, временные, низкие стены и слишком много людей. И если работа художника смогла показаться интересной в таком хаосе, это хороший знак.

Верите ли вы в то, что с развитием технологий у живописи остается шанс выжить?

Это все равно что спросить, будет ли существовать речь. Творчество — фундаментальная человеческая деятельность, такая же, как танцы или пение, и эта деятельность не сильно изменилась с ранних наскальных рисунков. Может быть, с автоматизацией, затрагивающей так много областей деятельности современного общества, живопись станет еще более ценной.

Художники всегда будут заинтересованы в изучении возможностей технологий, поэтому живопись обязательно должна быть включена в процесс и дополнена ими. То, что мы считаем картиной, постоянно развивалось — от икон до шелкографии Энди Уорхола. Я постоянно использую iPad, когда рисую, чтобы оценить и улучшить то, что я делаю, а мой сын предпочитает рисовать с помощью Apple Pencil. Архитектор Норман Фостер строит одни из самых технически совершенных зданий в мире — и безостановочно рисует карандашом на бумаге. Здесь важны воображение, процесс мышления и формулирования идей.

Что определенно продолжит развиваться, это роль живописи в обществе. Сила живописи в том, что она «бесполезна», потому что она стала своего рода визуальной поэзией или философской игрой.

«Plan», 1993

Фото: Jenny Saville and Gagosian

Я помню, как читала перевод древнегреческого текста о дебатах с вопросом, выживет ли живопись,— видимо, поэтому художники всегда обсуждали ее возможную кончину. Но живопись будет актуальна, пока художники делают в этой сфере что-то интересное и жизненно важное. Она находит способ сконцентрировать реальность, как и все великое искусство.

Что для вас имеет наибольшее значение в художественной практике?

Инстинкт, воображение и свобода разрушать и трансформировать.

Считаете ли вы, что создание автопортретов — это один из ваших фирменных приемов?

Автопортреты всегда были частью моего художественного словаря, потому что все художники, которых я люблю, делали их. Тут можно быть особенно жестоким к самому себе.

В ходе нашего апрельского разговора в Москве вы не раз говорили, что восхищаетесь «необычной красотой». Что для вас входит в это понятие?

Бывают моменты, когда красивое может превратиться во что-то неприятное или жестокое, и в подобной метаморфозе я нахожу поэтическую силу. Или это может быть отчужденность в том, кто хранит какую-то тайну,— неотразимая жизненная сила, на которую я смотрю и ради которой работаю. Древние греки называли это «пневмой», а в индуистской культуре есть понятие «прана».

Я нахожу этот вид красоты во многих областях, не только в людях или искусстве. Я собираю изображения граффити во время путешествий, потому что мне нравится сочетание и использование цвета, я фотографирую пятна и тени, изучаю древние скульптуры из таких мест, как Месопотамия, потому что они могут обладать таинственной силой. Моя работа — это своего рода смесь того, что мне удалось увидеть в Древнем мире, трансформированная в нечто очень современное.

В апреле вы не первый раз были в Москве и собираетесь приехать еще…

Москва волшебна. В этот раз я увидела ее с другой стороны, когда встретилась со многими очаровательными людьми, с которыми я не сталкивалась раньше, увидела множество интересных лиц. Я оказалась на ярмарке арт-книги Deficit на «Флаконе», танцевала на концерте на станции метро в три часа ночи, ела вкусную еду и бродила по древнему Кремлю.

«Rosetta», 2005

Фото: Jenny Saville and Gagosian

У меня давний роман с Россией, потому что я выросла с любовью к российскому кино, особенно к работам таких режиссеров, как Андрей Тарковский, и к таким фильмам, как «Иди и смотри» Элема Климова. Я бы хотела выучить русский достаточно хорошо, чтобы читать стихи в оригинале.

Одни из главных коллекционеров ваших работ родом из России. Как думаете, почему так сложилось?

Не могу сказать, возможно, мое увлечение всеми видами русского искусства как-то повлияло на эстетику моих работ, и благодаря этому они визуально понятны.