«Русский квартал» Улан-Батора: коллективная память и классификационные практики

ОБЩЕНИЕ

«Русский квартал» Улан-Батора: коллективная память и классификационные практики

Алексей Михалёв

Ключевые слова: классификации, ландшафты воспоминания, места памяти, «местнорусские», «район-память», советские специалисты, сопричастность, социальная память, социальные границы

Эта статья о том, как создавался и что сегодня представляет собой русский квартал в монгольской столице. К 2000-м годам он занимал место вблизи былого расположения дореволюционной русской колонии и включал в себя современные 13, 14 и 15 микрорайоны. Говоря «русский квартал», мы не наделяем это понятие каким-либо этническим смыслом: оно отражает гражданскую идентичность, первоначально — факт пространственной концентрации в Улан-Баторе людей с советским гражданством. Отсюда и особенность социальной памяти о «русском квартале»: в ней в большей степени отражено государственное / державное начало, нежели этническое.

В основу статьи положены личные наблюдения автора, сведения, почерпнутые в периодической печати, а также материалы глубоких интервью, взятых зимой 2006/07 года в России и в Монголии. Интервью записаны с людьми, в 1980— 1990-е годы проживавшими в 13, 14 и 15 микрорайонах Улан-Батора: с учителями, инженерами, госслужащими, короче, с так называемыми специалистами, или «спецами».

Внимание к названным микрорайонам обусловлено тем, что на современном этапе именно вокруг них выстраиваются практики ком-меморации — актуализации и повторения того или иного воспомина-

Алексей Викторович Михалёв, старший преподаватель кафедры государственного и муниципального управления Бурятского государственного университета, Улан-Удэ.

ния, происходит ритуализация памяти1. В фокусе исследования — коллективная память2 сообщества российских специалистов об организации социального пространства «русского квартала» Улан-Бато-ра. Но мы не ограничиваемся вниманием лишь к местам памяти, таким как «район-память», кладбище или музей3; для нас важно проанализировать то, как эти места влияли / влияют на разграничивающие и объединяющие практики жителей квартала.

В методологическом плане мы опираемся на труды П. Нора, М. Хальбвакса, П. Хаттона4. Ключевым посылом исследования было изучение квартала города как «пространства памяти» в его географическом измерении. По мнению П. Хаттона, метафора «пространство» введена П. Нора не случайно, так как географический и особенно культурный ландшафт является воплощением мнемотических схем5. Мы попытаемся рассмотреть лишь один аспект, связанный с коллективной памятью русскоязычных жителей Улан-Батора, — соотношение официальной и биографической версий памяти о социальной классификации.

История русского квартала

Изначально город Урга, с 1924 года Улан-Батор, был местом проживания буддистского духовенства, за что его называли ИхХурээ (Большой монастырь). Большинство кочевников-монголов кочевали в степи и жили в юртах, собственно город заселяли преимущественно выходцы из различных стран Азии6. Так, видевший Ургу в 1926—1927 годах Ю.Н. Рерих отмечал наличие в городе анклава тибетских торговцев. Имелась и китайская часть, однако о ней сохранились только отрывочные упоминания7. Первые долговременные поселения российских подданных появились в Урге в 1861 году. Именно с этой датой связывается образование в городе российской торговой колонии. По данным на 1899 год, из 150 человек русского населения 90 проживали в китайской части города. Но уже была построена православная церковь; её основание связывают с вводом российских войск в Монголию для охраны консульства, необходимость в которой возникла с началом «боксёрского восстания» в Китае8.

Жизнь русской колонии хорошо описана исследователями дореволюционного времени, приезжавшими с различными экспедициями либо непосредственно проживавшими в Урге9. Основным местом экономических и культурных контактов служил район Захадыр (от монгольского захдээр — «на рынке»). Именно вокруг него, по сведе-

ниям этнографа Д. П. Першина, выстраивались отношения между русскими и монголами10. У того же автора сохранились сведения о русскоязычных названиях районов Урги. В частности, центральная её часть вместе с площадью Процессий чаще всего называлась «Сковородкой».

В 1907 году русские колонисты в Урге под влиянием революционных событий на родине потребовали у российских дипломатических властей разрешение на создание выборных органов самоуправления в рамках колонии. По оценке Я. П. Шишмарева, в начале XX века русская колония в Урге «была самой большой в Монголии и на всём Азиатском Востоке»11. Однако политические перипетии 1920-х годов до основания разрушили мир первого по времени русского квартала в столице Монголии.

Переименование Урги в 1924 году в Улан-Батор было важным символическим актом. Улан-Батор — не Урга, это совсем другой город, его строили советские строители, по советским проектам и с соответствующей инфраструктурой. В этом городе изменилось само положение русских / советских, именуемых монголами орос, то есть русскими, вне зависимости от этнической принадлежности. Их сообщество было разделено на две части: одну составляли советские русские, другую — русские местные (читай: несоветские, но с советским гражданством). Различие между ними заключалось в том, что местные русские не имели права свободного возвращения в СССР12. Фактически они являлись экспатриантами, сохранявшими традиции и нормы дореволюционной России, однако при этом многое перенявшие у монголов в быту. Возможность вернуться у них появилась лишь в 1990-е годы.

Такая классификационная схема была ещё и дифференцирующей, поскольку местные русские как ортодоксы, не принявшие советскую власть, оказывались в пространстве социального исключения. В воспоминаниях специалистов местнорусские, или в монгольском эквиваленте местныорос, чаще всего предстают «семёнов-цами» — потомками белогвардейцев, служивших под началом атамана Семёнова. Этот миф имел широкое хождение в советское время, хотя большинство «местнорусских» — всего лишь потомки российских крестьян, бежавших в Монголию из России в начале XX века от социальных потрясений на родине и отчасти смешавшихся с монголами и китайцами.

Говорит информант, служивший в Монголии в 1980-е годы, офицер: «Общаться с ними было не принято, говорили, что они потомки белых казаков — семёновцы. Правда это или нет, я не знаю. Вы, историки, в этом лучше разберётесь. Но вели они себя очень агрессивно и не любили

советских. Зато иногда мы выменивали у них классную самогонку. Что-что, а самогонку они гнали хорошо — по-нашему».

Во второй половине XX века в Улан-Баторе появляются новые административные и культурные центры, например, музей Г. К. Жукова и площадь его имени. Более чётко оформляются границы «русского квартала», в частности, 15 микрорайона. И по размещению,

Рис. 1. Здание советского / российского торгового представительства в Улан-Баторе. Фото автора 22 января 2007 года

и по своему социальному и культурному наполнению квартал этот всё больше отдаляется от дореволюционной общины, её значимых мест. В 1960— 1980-е годы заметно увеличивается поток советских специалистов: они приезжают в Монголию в погоне за деньгами и чеками, дававшими право доступа к дефицитным в СССР товарам. С момента обострения отношений с Китаем увеличивается и численность советских военных, строятся военные городки, казармы и другие объекты. Вырастает целое поколение детей советских специалистов, в жизни которых значительное место занимают Монголия и воспоминания о ней. Спустя много лет они поддерживают связи друг с другом, свидетельством чему служит портал одноклассников на сайте с адресом: http://www.ulanbator.ru. Важное место в воспоминаниях людей, живших в Монголии в то время, занимают магазины «Военторга», школы, дома пионеров и другие учреждения, создававшиеся специально для удовлетворения нужд советских специалистов.

Тогда к построенному ранее в духе неоклассицизма зданию советского, ныне российского, торгпредства (рис. 1) добавились сугу-

Рис. 2. Здание Российского центра науки и культуры. Фото автора 22 января 2007 года

бо функциональные, «экономные» здания современного РЦНК — Российского центра науки и культуры (рис. 2) и советской поликлиники, в настоящее время именующейся Российским медицинским центром (рис. 3). В период советского доминирования в стране исчезла китайская часть города13, исчез и «тибетский квартал», да и такое уникальное явление, как «русский квартал», сохранилось лишь благодаря обеспечивавшемуся советским присутствием в Монголии господству командно-распределительной системы. Ибо в то время в Улан-Баторе фактически сосуществовали две «параллельных реальности». Одной реальностью был собственно монгольский город, перемешавший на своих улицах людей в европейской одежде с людьми в традиционном монгольском дэли14, другой — территория проживания советских специалистов — с чеками, «Военторгом» и контролирующими органами.

Рис. 3. Российский медицинский центр. Фото автора 22 января 2007 года

Говорит инженер-геолог, работавший в Монголии в конце 1980-х, продолживший работу в 2000-х: «Монголы жили сами по себе, а мы сами. С монголами многие дружили семьями. Колоритный город был Улан-Ба-

тор: смотришь издали, вроде монгол идет в своей шубе, подойдёт ближе, оказывается “местный ” местнорусский". — А. М.). Я в их магазины тогда не ходил, только в 90-е начал, да и что тогда у них, кроме мяса, покупать можно было?»

Контрольную функцию выполняло Общество советских граждан (ОСГ) в Монголии, охранявшее моральный облик советских специалистов. По воспоминаниям отдельных информантов, тех, кто вёл себя «не по-советски», отправляли на так называемую Большую землю, то бишь в СССР. Несоветское поведение подразумевало нарушения административного порядка и влекло за собой лишение возможности заработать долгожданные чеки.

То было время, когда значительная часть монгольской элиты имела советское образование, а 90 % населения страны в той или иной степени понимало русский язык. Советские же специалисты по возвращении домой после нескольких лет работы в дружественной стране в массе своей по-монгольски не знали ничего, кроме приветствия Сайн байна уу!, эквивалентного русскому «Здравствуйте!»

Демократическая революция 1990 года изменила практически всё. Монголия стала расставаться с советским наследием, да и количество иностранных специалистов значительно уменьшилось. Но, несмотря на все политические перипетии, в стране остались люди, благодаря которым сообщество, составлявшее и воспроизводившее «русский квартал» , не утратило социальную память. А в конце 1990-х — начале 2000-х годов вновь активизировался приток российских специалистов в Монголию, и заселяют они всё теже13,14и15 микрорайоны.

Политика коммеморации: православный нарратив

В данном разделе в фокусе нашего внимания — формирование православного нарратива об истории сообщества русских в Монголии. В рамках этого процесса выстраивается система образов для репрезентации истории распространения христианства в стране. Православная церковь выступает в качестве института, классифицирующего русскоязычных прихожан в контексте «возрождения Православия в Монголии». На первый план выступает политика коммеморации, определяющая, кого необходимо помнить, кто является хранителем «истинной традиции», а кто «утратил духовные корни».

В дореволюционной Урге православие не имело прочных позиций15, хотя в монгольской столице была одна православная церковь. Её упадку положили начало белогвардейцы Унгерна, расстрелявшие

Рис. 4. Восстановленный Троицкий храм в Улан-Баторе.

Фото автора 22 января 2007 года

в 1921 году священника; остальное доделали революционные власти. Сегодня на месте прежнего храма находится магазин. Строительство

нового здания церкви началось лишь в 1997 году, завершилось — в2000. Троицкий храм (рис. 4) возводили на деньги работающих в Монголии корпораций («Зарубежстрой», «Орос Байшин», «Чингисхан банк», СП «Эрдэнэт», УБЖД), посольства России в Монголии и правительства Москвы.

Основные надежды в деле восстановления православия первоначально возлагались на «местнорусских», в которых в конце 1990-х видели носителей аутентичного православия16:

«По Промыслу Божию Троице в Урге суждено было возродиться, прямо напротив через дорогуул. Жукова, у нынешнего Российского Торгового Представительства. Многие "местнорусские" в Улаанбааторе после семидесяти лет без пастырского окормления все же сохранили не только русский язык, но и православную веру, и при первой возможности обратились за духовным окормле-нием в Россию».

Настоятель Свято-Одигитриевского собора в Улан-Удэ отец Евгений Старцев, посетивший Монголию в 2005 году, отметил17:

«В Монголии проживает 3200 русских, 1200 — постоянно, в основном, в Улан-Баторе. Есть приход, который окормляет отец Алексий Трубач, сотрудник 0ВЦС (Отдела внешних церковных связей РПЦ. — А. М.). Батюшка трудится совершенно самоотверженно на этом поприще в окружении, с одной стороны, языческого мира, а с другой, — русских людей, не до конца понимающих нашу Веру. Храм отца Алексия домовый. Ревностен батюшка своим радением. В храме он служит один: сам кадило подаёт, сам читает и поёт. Планы у отца Алексия большие. Я думаю, что в большей части им суждено сбыться, т. к. он священник серьёзный. Уверен, что и хор у него появится, и пономари».

Однако с течением времени оценка «местнорусских» как целевой группы, опираясь на которую можно возродить православие в Монголии, резко изменилась. Во второй половине 1990-х годов в Монголию вновь стали прибывать российские специалисты: учителя, экономисты, инженеры. Согласно статистическим данным агентства МОНЦАМЭ, уже на начало 2004 года в Улан-Баторе по рабочим контрактам проживало 1607 российских граждан18. Они и составили в конечном счёте основную массу прихожан Троицкой церкви Улан-Батора19:

«Среди свыше 80 молящихся были русские, белорусы, украинцы, сербы, работники дипломатических учреждений и совместных предприятий в Монго-

лии, а также местнорусские (выделено мной. — А. М.), постоянно проживающие в Улаанбааторе».

На первый план вновь вышли классификационные практики эпохи социализма. «Местнорусское» население Улан-Батора из хранителей веры и традиций вновь превратилось в дискриминируемую социальную группу, утратившую «духовные корни»20:

«"Местнорусские" — это потомки эмигрантов, но не времён Гражданской войны. Вторая волна переселенцев связана с развитием советско-мон-гольских золотодобывающих концессий. Коллективизация начала 30-х годов и голод в Сибири стали причиной переселения в Монголию третьей волны эмигрантов — крестьян, русских, украинцев и бурятов (до 1934 года советско-монгольская граница фактически оставалась открытой). Потомки этих выходцев из России и составили так называемое "местнорусское" население Монголии — полиэтническую общность, которую в основном сформировали дети от смешанных русско-китайских и русско-монгольских браков. На протяжении семидесяти лет они находились в достаточно униженном положении. Советский Союз их не признавал, также и Монголия. Нахождение же в чуждой культуре лишило "местнорусских" духовных корней, а, следовательно, и каких-либо духовных ориентиров. К сожалению, большинство из них находится в этом состоянии и сейчас, нравственно заметно отличаясь как от российских специалистов, так и от монголов (выделено мной. —А. М.)».

Акцентирование различия между упомянутыми двумя группами российских граждан в Монголии на современном этапе обусловлено и другими причинами. Так, по мнению настоятеля Свято-Троицко-го прихода Улан-Батора, с возрождением православия в 1990-е годы русскоязычное население связывало надежды на получение материальной помощи от церкви21.

«Но надежды на материальную поддержку прихода достаточно быстро не оправдались, а потому на данный момент всего лишь трое из тех около 40 человек, кто был в 1997—99 годах активистами прихода, остались верными православными прихожанами. На сегодняшний день "местнорусские" составляют лишь небольшую часть прихода. Многие из тех, кто отпал, скорее всего, обращаются в многочисленные протестантские секты, где предоставляется обильная всяческая помощь. Но всё же, по-прежнему, среди "местнорусского" населения преобладает обращение к ламам и шаманам».

Социокультурная дистанция между двумя фракциями прихожан православной церкви в Улан-Баторе — результат конфликта между двумя нарративами воспоминаний. Первоначально официальная версия истории приписывала «местнорусским» статус хранителей русских православных традиций. Когда же оказалось, что это не так, утвердилось мнение, что они вообще лишены духовных ориентиров. На наш взгляд, проблема заключается в том, что «местнорусское» население сохранило совсем другие традиции, чем ожидали представители православной церкви. Они — продукт опыта адаптации к совместной жизни в инокультурной среде без права возвращения на Родину. Отсюда и заимствования религиозных практик буддизма и шаманизма.

Объекты памяти

Социально значимые объекты «русского квартала» Улан-Батора представлены сетью зданий и памятников, с которыми связаны практики коммеморации.

Рис. 5. Памятник Г. К. Жукову в Уіан-Баторе. Фото автора 22 января 2007 года

Прежде всего это мемориальный комплекс, образуемый памятником маршалу Жукову (рис. 5) и музеем Жукова (рис. 6). Находится онв 14 микрорайоне. Очевидно, что жуковский мемориал не появился бы в монгольской столице, не будь в истории двух стран, СССР и МНР, значимого для них обеих эпизода — совместного отражения японской агрессии на Халхин-Голе. Тем не менее сейчас с ним связаны два разных концепта памяти: для монголов — о советском военном присутствии, для российских граждан — о Великой Отечественной войне. Вместе с тем, поскольку он соседствует с монгольским филиалом знаменитой «плешки» — Российской экономической академии имени Г. В. Плеханова, для закончивших «плехановский лицей» мемориал служил и служит ещё и ориентиром в пространстве монгольской столицы.

Рис. 6. Здание музея Г. К. Жукова. Фото автора 22 января 2007 года

Говорит информант, родившийся и постоянно живущий в Монголии: «Площадь Жукова для нас важное место, мы приходим туда каждый раз 9 мая. У меня дед воевал в Отечественной войне. Хорошо, что этот памятник есть».

Информант, в 1990-е годы работавший в Монголии учителем: «’’Плешка ” — это явление современного времени. В советское время об

этом и речи не могло идти. Сейчас их перевели в другое здание, но для многих работавших в 1990-е годы в Монголии, учивших своих детей или преподававших, оно остается значимым местом. Монумент Жукову — место встречи, свиданий для тех, кто теш (выделен интонационный акцент. — А. М.) жил. С детьми гуляли, место хорошее, тихо там».

Другое памятное место — жилой дом при торгпредстве, построенный некогда для советских специалистов в 15 микрорайоне, считался «элитным жильём». В нём и сейчас проживают российские специалисты — учителя и инженеры, только теперь они арендуют жилплощадь, принадлежащую монгольским собственникам. Среди жильцов распространены многочисленные мифы об этом доме, передающиеся от одного поколения к другому.

Информант, в 1990-е годы работавший в Монголии учителем: «Я почти точно уверена, что там всё на прослушке. Я работала в школе, что не скажешь дома — всё завтра известно начальству. Потом мы уже стали над ними шутить — соберёмся компанией, выпьем и во все розетки и выключатели кричим, как нам нравится Монголия, что всё у нас хорошо. Здание старое, неизвестно, кто там что устанавливал; но никто никогда никаких жучков не находил. Может быть, это и неправда».

Кладбище — ещё одно ключевое место памяти, особенно для «местнорусских». Его символическая роль велика: оно хранит воспоминания о предках и выдающихся людях сообщества.

Информант, родившийся и живущий в Улан-Баторе: «Староерусское кладбище было основано ещё в Урге. Для многих местных это важное место, у них там лежат родственники. Проблем с ним, конечно... Не так давно все памятники украли на металлолом в Китай. Надгробия были из бронзы, меди, железа. Ну, конечно же, никого не нашли. Правда, православная церковь помогла, поставили один большой деревянный крест на месте прежних. Спасибо, конечно, потому что нет предела возмущению, когда так поступают».

Следует отметить, что последние семьдесят лет на этом кладбище не хоронили по православным обрядам. Установленный крест, несомненно, сохранил место как объект памяти и... превратил его в братскую могилу. Этим актом совершено, на наш взгляд, присвоение памяти группы, в среде которой позиции православной церкви всегда были слабыми. Поэтому отношение к установке креста у информанта прохладное.

В Монголии существовал целый комплекс объектов памяти, прочно привязанных к социалистической эпохе и не переживших потому революцию 1990 года. В Улан-Баторе это был Музей В. И. Ленина,

а, скажем, в Алтан-Булаке — Музей революции. По отношению к «русскому кварталу» музей Ленина был объектом внешним, но с ним связан целый пласт воспоминаний у тех, кто жил в квартале и учился в Улан-Баторе в период социализма.

Информант, геолог, с перерывами работающий в Монголии с 1980-х годов и по сей день: «В музей Ленина водили учеников на день пионеров и в день комсомола. Мы тогда были советские люди, и это никуда не денешь».

Объектам памяти постоянно оказывают внимание политики. Уничтожая или поддерживая те или иные музеи, здания, ритуальные места, они воздействуют на формирование концепции памяти. Так, Троицкая церковь в период социализма была местом забвения, в её прежнем здании и сегодня — магазин. В 1990-е годы о ней вспомнили, но возвращать это здание не стали — построили новое. Однако в материалах биографического нарратива сюжет с церковью практически не артикулирован. Единственное, что прозвучало: «В 1970-е годы в Улан-Баторе стояла церковь без креста и куполов». Большинство объектов памяти «русского квартала» имеют советские корни и значимы не столько для «местнорусских», сколько для специалистов.

Классификационные практики и взаимодействия

В социалистическую эпоху в «русском квартале» фактически существовала автономная администрация, «присматривавшая» зажившими в Улан-Баторе советскими гражданами. Взаимодействия внутри квартала сами информанты делят на три типа: 1) со своими, 2) с местнорусскими, 3) с монголами.

Информант, в 1980-е годы работавший в Монголии инженером: «Ну, как следили?Ну, Общество советских граждан: вызывали тех, кто не соответствовал моральному облику, пропесочивали. Между собой, конечно, над этим смеялись, но и побаивались. С монголами не всегда всё хорошо получалось, в большинстве случаев отношения строились на обмене товаров. В то время это было главное, деньги значили гораздо меньше. Советские власти это не одобряли».

В 15 микрорайоне города концентрировались советские гражданские магазины и магазины «Военторга», снабжавшие советских специалистов различными товарами. В этих магазинах можно было приобрести товары, являвшиеся дефицитом как в СССР, так и в Монголии: разнообразные качественные продукты, включая целиком уходившую за рубеж продукцию «Союзплодоимпорта» (элитные

консервы и напитки), предметы бытовой техники и, конечно же, книги. При этом наиболее богатые по ассортименту товаров магазины «Военторга» фактически пользовались правом экстерриториальности: за исключением немногих счастливых обладателей спецпро-пусков, граждан Монголии туда просто не пускали. Между тем в условиях тотального дефицита, особенно в 1980-е годы, покупка в «советском магазине» была едва ли не единственной возможностью для монголов приобрести даже не столько престижные вещи, сколько товары первой необходимости, например, молоко для детей. Это всё больше поляризовало, неприязненно противопоставляло друг другу два и без того разных мира монгольской столицы. В том же направлении действовала и разница в зарплате — так, стажёры АН СССР могли получать стипендию, равную зарплате монгольского профессора. Вкупе с наличием собственной администрации все эти различия делали «русский квартал» замкнутым анклавом, отгороженным от внешнего мира и его проблем и находившим — по крайней мере в лице некоторых его представителей — различные оправдания такой замкнутости. Отсюда — жёсткая оценочность, сквозящая в представленном ниже нарративе информанта-офицера, служившего в Монголии в 1980-е годы:

«Были очереди из монголов возле военторга. Они хотели внаглую туда прорваться или выменять что-либо. Не хотели понимать, что это только для советских военных. Мы туда от вечного советского дефицита уехали. Потом, когда нас оттуда вывели, я понял, какхорошо было там: никаких проблем с тем, как достать продукты. Правильно их не пускали — всем не могло хватить. Спекуляция этими товарами, конечно, была, но за деньги. Но продавали лишнее кому не надо, я никогда ничего не продавал, у меня семья — что продавалось, всё было нужно».

В 1990-е годы стали происходить значительные изменения в организации пространства монгольской столицы. Прежняя форма пространственной сегрегации уходит в прошлое, а новая, разделяющая город на кварталы современной постоянной застройки и гэр хороолол, где недавние выходцы из сельской местности по-прежнему живут в юртах, находится в стадии формирования. Дефициты плановой экономики исчезли. Потребительский рынок Улан-Батора перенасыщен товарами — как монгольскими, так и импортными, включая российские. Теперь в любом районе города можно купить и высококачественный монгольский кашемир, и корейские соки, и японскую косметику, и российскую водку и т. д. Обменные пункты валют, рестораны самой разной кухни, в том числе и русской (рис. 7), привлекательные по соотношению цены и качества заведения, оказывающие разного

Рис. 7. Один из русских ресторанов в Улан-Баторе, излюбленное место встреч и торжеств русских. Фото автора 22 января 2007 года

рода платные услуги — от парикмахерских до фитнес-центров — разбросаны по всему Улан-Батору. Отношение к иностранцам, включая россиян, в принципе доброжелательное, по уровню личной безопасности Улан-Батор, как минимум, не уступает сопоставимым по чи-

сленности населения российским городам-миллионникам. Объективно, таким образом, необходимость проживать компактно, поближе к своим людям, своим товарам, своим формам организации быта отпадает. Однако и сейчас «русский квартал» собирает специалистов из России и «местнорусских». Объяснить сложившуюся ситуацию можно по-разному, но однозначным остается стремление к своим — выходцам из России.

Информант, учитель, работала в Монголии в 1997—1999 годах: «Жить в пятнадцатом районе я начала, потому что там мне помогли знакомые снять квартиру, когда я начала работать в Монголии. Просто передали хорошую жилплощадь из рук в руки. Только потом я поняла, что удобно: магазин с привычными продуктами. Конечно, иногда скучаю по родным лицам, но именно по родным, а не просто по русским».

Информант, тоже учитель, работала в Монголии в 1998—1999 годах: «Мне хотелось жить рядом со своими, так, чтобы можно было поговорить. Я долго жила в другом районе Улан-Батора, так тяжело было. Потом переехала в пятнадцатый. Всё равно мы все друг друга знаем, особенно те, кто давно живёт в этом городе. Поэтому лучше держаться вместе».

Важным моментом сопричастности является совместно пережитое. Например, память о том, как и почему советские специалисты покидали страну. В самом начале 1990-х годов по Улан-Батору ходила легенда об экстремистской монгольской организации «Серые волки», якобы специально созданной, чтобы терроризировать всех «советских». Возникновению этого мифа способствовали нередкие тогда случаи избиения «советских» на улицах города в вечернее время, но ещё больше — ощущавшееся, что называется, в воздухе, негативное отношение многих горожан к советским специалистам, которые даже в сложных условиях переходного времени не сумели до конца изжить в себе комплекс старшего брата. «Русский квартал» находился тогда фактически на «осадном положении»: здания обносились заборами, принимались и другие меры безопасности22.

Информант, геолог, работал в Монголии в 1988—1991 годах и с 1999 года по сей день: «В начале девяностых было очень тяжело. Лишний раз в другой район не ходили, только по необходимости. Потом всё как-то успокоилось, и к русским снова стали относиться по крайней мере терпимо. А то, что было тогда, уже забывается. Жизнь вернулась в свою колею».

Но главная причина тяги к «русскому кварталу» заключается, видимо, в том, что сообщество, сформировавшееся в этой части Улан-Батора, обладает огромным социальным ресурсом в области адаптации и не является замкнутым. Быть его членом выгодно, так как по-

лучаемые ресурсы позволяют справиться с большинством бытовых проблем. В данном случае подразумеваются и возможность развития собственного бизнеса, и помощь в поисках работы, а главное — жилья: «Был случай, когда одному парню, дальнобойщику, который потерял паспорт, мы помогли вернуться в Россию. Подключили все связи, помогли с деньгами. Это в основном всё на личных отношениях держится. Живя рядом, мы общаемся, ну, из разговоров узнаёшь, где место вакантное есть, где квартира освободилась. Понимаешь, специально никто друг другу не помогает, только по дружбе».

Однако наряду с практиками, формирующими образ квартала как единого пространства, существует целый пласт воспоминаний, выстраивающих границы и жёстко дифференцирующих его жителей.

Из интервью с учителем, который работает в Монголии с 1996 года по сей день: «В благоустроенных домах в советское время жили “спецы ”, а в рубленых избах — ‘‘местные ”, они ведь деревня. Каждый строил сам для себя, кому где удобнее жить, кому в избе, а кому в квартире. Я ведь ещё успела застать тех, кто с советского времени там работал. Сегодня, конечно, всё изменилось, многие местные после 1990 года из Монголии уехали, точнее, им разрешили; некоторые заняли благоустроенные квартиры. Теперь всё по-другому».

Тот же информант, обосновывая право на город, отметил, что в русских школах Улан-Батора до сих пор вспоминают, как «дрались в школах дети специалистов и местные. А иногда и с монголами столкновения были. Но на это обращать внимание было запрещено и раньше, и сейчас. Местные ведь не любили приезжих из Союза, которые вели себя по отношению к ним свысока. А люди приезжали разные, в том числе из больших городов, а эти («местнорусские». — А. М.), кроме работы и самогонки ничего хорошего не видели. Вот и доставалось приезжим, они их советскими называли. Поэтому их ещё белогвардейцами дразнили».

Современные отношения в квартале изменились, описанные практики — уже в прошлом, однако на уровне повседневных разговоров дифференциация сохраняется.

Информант, геолог, с перерывами работает в Монголии с 1980-х годов по сей день: «’’Местнорусские ”? Это местнота, что ли? С виду они и не русские, а скорее азиаты, а вот водку пьют как наши. Всё ходят, себе пособия выпрашивают. Хотя среди них есть и богатые, пусть бы сами друг другу помогали. Да только они ни монголам, ни России не нужны. В домах иконы висят, а сами к сектантам разным ходят молиться. Странные люди».

Рассматривая современные классификационные практики, мы отмечаем, что они воспроизводят структуру отношений времён со-

циализма. Наличие бытового расизма наиболее ярко проявляется, когда речь идёт о «местнорусских». Формула «с виду они не русские» — основание для их выделения в особую классификационную категорию.

Материалы одной биографии

Представленный в данном разделе нарратив — воспоминания человека, длительное время работавшего в Монголии и жившего в Улан-Баторе. Он не считает себя «местнорусским» и сегодня не проживает в столице Монголии, однако целый пласт воспоминаний из его жизни связан с этим городом. Ему пришлось наблюдать смену политических эпох в Монголии, а следовательно, и отношений между жителями «русского квартала».

А. М. Расскажите о том, как и когда вы попали в Монголию ?

И. Я работал на стройках в Улан-Баторе прорабом, мы строили много и основательно. В восьмидесятые годы, когда я начинал там свою работу, мы ехали туда ради денег и, наконец, отношение к людям там было хорошее. Не то, что у нас. Спецов ценили. Я лично поехал из-за талонов, врать не буду, что испытывал тягу к братскому народу монголов, хотя жили мы там очень хорошо. Они народ гостеприимный были... В девяностые годы, в самом их начале, когда они демократией занялись, на улицу страшно выйти было. Ух, как они русских не любить стали, больше к американцам тянулись.

А. М. А что, строили много ?

И. Да. Я даже сейчас пойду по городу и точно скажу, какое здание моя бригада строила, какое — мои коллеги, парни из других строительных объединений. Я точно знаю, они (монголы. — А. М.) уже забыли, что мы строили, я же по памяти могу тебе сейчас в Улан-Баторе показать, что мы строили. А что монголы там меньшую часть застраивали, это точно.

А. М. А как насчёт бытового обустройства ?

И. Жили среди своих, возле музея Жукова. В пятиэтажке мусоропровод годами не прочищали, одно слово — командировочные. Семьи с собой привозили, дети там же учились в Монголии. Школы и детские сады для себя строили, радостно было, обживались, а потом всё оставить пришлось. С нажитого места уезжали, а теперь это всё монгольское. Строили, понимаешь, строили, а потом просто так отдали. Мы же и для себя, и для монголов строили.

А. М. Вы были в современном Улан-Баторе ?

И. Да, был, видел, как город изменился, китайцы очень много строят. Прошел по местам, что говорится, «боевой славы». Всё изменилось, конечно: новые магазины, бары, цайнухи(закусочные. — А. М.). Русскихпо-прежнему много, но всё равно меньше, чем в советское время. Это капля в море. Американцы, немцы целыми делегациями по городу ходят. Раньше, конечно, было хуже. Теперь они город обустроили. Сейчас строительство активно идёт, наши чего-то там тоже строят. Это же действительно нужно. Правда, рабочие сейчас больше китайцы, чем наши — свято место пусто не бывает...»

Материалы данного интервью показывают то, как читается топографический текст мнемотопа, именуемого «русский квартал». Этот нарратив — обоснование права на город, права на квартал. Память о том, как в Монголии выполняли не просто интернациональную миссию, а строили для себя и для своих семей, является доминирующей. Показательно также и восприятие положения советских специалистов в Монголии: «жилось хорошо».

Более того, в беседе отчётливо прослеживается колониальный дискурс post factum — уже после ухода из Монголии. Подтверждение — слова о том, что всё равно «на наше место» пришли китайцы и американцы. Монголия для этого информанта — некий «утерянный рай», говоря его собственными словами — «свято место», которое «пусто не бывает». Доминирующей группой в нарративе выступают специалисты: хотя они сделали очень много для них (для монголов), на смену им пришли «всякие там американцы».

* *

*

В 2000-е годы актуализировалась потребность в официальной истории русскоязычного населения Монголии. Под влиянием этой потребности формируется концепция памяти, направленная на объединение сообщества «русского квартала». Однако, как показало исследование, соответствующий нарратив изобилует классификационными категориями. Его специфика заключается в том, что в центре внимания оказывается «местнорусское» население. Объясняется это стремлением институтов диаспоры «укоренить» связующую структуру квартала посредством выделения из его сообщества «истинных» коренныхжителей. Здесь и возникает основное противоречие между специалистами и «местнорусскими». Как отмечаетС. В. Соколовский, в топологии российского классификационного мышления русское старожильческое население Сибири иногда включалось в список «коренных народов», что было след-

ствием противостояния между ним и государством, не позволявшего отождествлять этих людей с властью23. Аналогия с ситуацией в Монголии почти прямая: «местнорусские» попадают в категорию «коренных народов», не сопричастных сообществу «специалистов», которые востребованы властью по обе стороны границы.

Биографический нарратив всё ещё в большой степени подвержен влиянию категориального аппарата советского колониализма: в нём фигурируют концепты «Большая земля», «азиатский колорит», «интернациональная миссия» и т. п. Всё это сохранилось в привязке к объектам памяти квартала. Его основное население — российские специалисты, поэтому они считают квартал своим: «мы строили», «для нас строили», «квартиру заняла после своей подруги». Параллельно формируется образ Другого в квартале, то есть «местнорусского». Легитимное основание такой дифференциации придают воспоминания, имеющие корни в эпохе социалистического строительства. Пространство памяти во многом сохранило организацию времён советского присутствия в Монголии. Топографический текст пространства квартала тоже содержит в себе советский классификационный нарратив: «дом специалистов», «рубленые избы местных», «торгпредство» и т. п. Ановые объекты «под старину», например православная церковь, воспроизводят соответствующую градацию.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Несомненно, в период советского присутствия были и другие места концентрации советских специалистов, однако в памяти и во взаимодействиях современных жителей под названием «русского квартала» фигурируют именно эти микрорайоны.

2 Определение коллективной памяти нами понимается в рамках интерпретации, предложенной М. Хальбваксом. Он отмечал, что память возникает у человека лишь в процессе его социализации. Хотя обладает памятью конкретный человек, сформирована она коллективом. Коллективы не обладают памятью, но обусловливают память своих членов. Именно этим социальным рамкам памяти посвящена одна из его ключевых работ, см.: Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007. С. 185-219.

Анализ подобных мест памяти предложен П. Нора в работе: Нора П., Озуф М. и др. Франция — Память. СПб., 1999. С. 46.

4 См. сноски 2, 3 и 5.

5 Хаттон П. История как искусство памяти. СПб., 2003. С. 50.

6 См.: Майдар Д. Архитектура и градостроительство Монголии. М., 1971. Даже летний дворец Его Святейшества Богдо-гэгэна был построен по приказу Николая Второго российскими архитекторами (там же. С. 92).

7 Рерих Ю. Н. По тропам Средней Азии. Хабаровск, 1985. С. 128—129.

8 Об этих событиях см.: Даревская Е. М. Сибирь и Монголия: очерки русско-монгольских связей в конце XIX — начале XX веков. Иркутск, 1994.

9 См., например: материалы экспедиций Г. Е. Грумм-Гржимайло, в частности, третий том его работы «Западная Монголия и Урянхайский край» (Л., 1923). Также см. труды А. П. Свечникова, С. Ф. Степанова, Г. Н. Потанина.

10 Першин Д. П. Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак. Самара, 1999. С. 43.

11 Единархова Н. Е. Русский консул в Монголии. Иркутск, 2001. С. 40.

12 Шагдуров Ю. П. Православная церковь в Монголии // Цивилизационные процессы на Дальнем Востоке: Монголия и её окружение. Материалы научных круглых столов. М., 2005. С. 122.

13 Хотя китайская розничная торговля в городе существовала даже в середине ХХ века, придавая ему особый колорит.

14 Дэли (монг. дээл) — верхняя мужская и женская распашная одежда (типа халата), обычно из яркой цветной ткани на тёплой подкладке (зимний дэли) или без неё (летний дэли).

15 Парняков Ф. Поездка священника по Монголии (Из рапорта Епископа) // Забайкальские Епархиальные Ведомости, 1914, 15 января. С. 59.

16 Трубач А. Троица в Урге // Вестник центра «Москва — Улаанбаатар» (приложение к газете «Монголия сегодня»), 2005, сентябрь. № 5—6. С. 12.

17 Старцев Е. Через Монголию с крестом // Там же, 2006, май. № 3—4. С. 13.

18 Монголия сегодня, 2004, 5 января. № 1(98).

19 Трубач А. Православное Рождество в Монголии // Вестник центра «Москва — Улаанбаатар», 2005, сентябрь. № 8—9. С. 5.

20 См.: www.pravostok.ru/ru/conference/ch_fareast/conf_3/?id=28. Последнее посещение 19 июля 2008 года.

21 Там же.

22 Лиштованный Е. И. От великой империи к демократии: очерки политической истории Монголии. Иркутск, 2007. С. 74.

23 Соколовский С. В. Образы Других в Российской науке, политике и праве. М., 2001. С. 70.