2007. 01. 017. Кросланд М. Научная империя в наполеоновской Франции. Crosland M. A science empire in Napoleonic France // history of science. - Chalfont, St. Giles, 2006. - Vol. 44, Pt. 1. - P. 29-48

соавторов, стимулируя их инновационную деятельность. Исследовательские группы, сформированные вокруг них, служат в качестве инкубатора идей и инноваций. Но для того чтобы «ключевые ученые» успешно справлялись со своей ролью генератора идей, они сами должны выполнять высококачественные исследования и иметь солидную репутацию в научном сообществе. И действительно, как обнаружили авторы, наибольшее влияние на инновационный процесс оказывают те «ключевые ученые», которые занимают верхние строчки по числу цитирований, а не просто по количеству опубликованных статей (с. 34).

Научная деятельность корпоративных ученых, делают вывод авторы, не должна рассматриваться всего лишь как цена, которую необходимо платить, чтобы поддерживать «боевой дух» в компании. Она - необходимый элемент, без которого инновационная и изобретательская деятельность, не имея подпитки извне, начнет стагнировать.

Т. В. Виноградова

2007.01.017. КРОСЛАНД М. НАУЧНАЯ ИМПЕРИЯ В НАПОЛЕОНОВСКОЙ ФРАНЦИИ.

CROSLAND M. A science empire in Napoleonic France // History of science. - Chalfont, St. Giles, 2006. - Vol. 44, pt. 1. - P. 29-48.

Ключевые слова: Империя; Лаплас; Наполеон; наука; политика.

Статья сотрудника Кентского университета (Великобритания) посвящена великому французскому астроному, а также выдающемуся физику, математику и механику Пьеру-Симону Лапласу (1749-1827). Известный американский историк науки Ч. Гиллиспи (Gillispie, 1997) относит Лапласа «к числу наиболее влиятельных ученых за всю историю» (цит. по: с. 29). Основные научные достижения Лапласа пришлись на бурные годы: Великую французскую революцию (1789-1794); захват власти Наполеоном (1799); наполеоновские войны (1799-1814); превращение Франции в империю (1804). Никогда Франция не играла такой важной роли на мировой арене, как в первые годы XIX в. Она не только была самой сильной военной державой, но и претендовала на культурное доминирование: недаром французский языком был средством меж-

дународного общения от Мадрида до Москвы. Она также пыталась лидировать и в науке, соперничая только с Британией.

Нельзя считать простым совпадением, что слово «империя» встречается в научных трудах Лапласа именно в тот период, когда Франция стала империей. На первый взгляд может показаться, что этот термин использовался им случайно или в метафорическом смысле. На самом деле, «империя» - это очень важное и широкое понятие, которое до сих пор изучалось только историками политики. Однако, как показывают исследования последних десятилетий, мир науки и мир политики - это не изолированные миры, а взаимно пересекающиеся. Наука, так же как и политика, озабочена вопросами авторитета, престижа, экспансии, даже доминирования или гегемонии.

Иногда и в политике это слово имеет скорее моральное, чем территориальное значение. В моральном, а не в политическом смысле использует этот термин, например, Г. Смит (Smith, 1994), когда пишет о «естественном влиянии, которое великая держава, хотя и ограничивает собственной территорией, всегда оказывает на мир» (цит. по: с. 30). Империя, как и программа освоения космоса, скорее касается международного престижа, чем территориальных завоеваний. А.П. Торнтон (Thornton, 1965) предполагает, что одна из главных черт империализма состоит в том, что он называет «распространением доктрины цивилизации» (цит. по: с. 30). Таким образом, говорить об империи, обсуждая широко признанную научную теорию, не значит сравнивать интеллектуальную сферу с чем-то абсолютно ей чуждым. И в политике, и в науке существуют «сферы влияния». И. Хард и С. Негри (Hardt and Negri, 2000), под воздействием современных идей о глобализации, говорят об «империи» как универсальном порядке, который не признает никаких границ и лимитаций. Такое истолкование понятия «империя», по мнению автора, перекликается с представлением об универсальных законах природы, характерных для ньютоновской традиции, наследником которой был Лаплас.

Лаплас стал членом Парижской академии наук еще при старом режиме. И уже тогда, в совсем молодом возрасте, был известен своим стремлением к власти и авторитарным стилем. Как отмечал один из его современников, «он хочет единолично решать абсолютно все вопросы» (цит. по: с. 30). В ранние годы Лаплас был

очень осторожен и старался не участвовать в политике и вообще во всем, что происходит вне стен Академии. Весной 1793 г., во время якобинского террора, он предусмотрительно покинул Париж и уединился в местечке Мелен, где работал над своим знаменитым трудом «Изложение системы мира». В нем он доступно, без единой формулы, преподнес всю сумму астрономических знаний той эпохи.

Осенью 1794 г. он вернулся в Париж, но свою «башню из слоновой кости» покинул лишь после того, как Бонапарт захватил власть. В 1799 г. он был назначен министром внутренних дел. Однако занимал он этот пост недолго, поскольку мало подходил для выполнения большой административной работы. Впоследствии он вошел в Сенат, а в 1803 г. стал его председателем с окладом в 100 тыс. фр. в год. Богатство уже дает власть, но Лаплас хотел большего и имел все основания для этого.

Наряду с высоким положением в государственном аппарате Лаплас обладал огромной властью в академическом мире наполеоновской Франции. Он не только был членом Академии наук, но и, воспользовавшись своим коротким пребыванием на посту министра внутренних дел, сыграл главную роль в создании весной 1795 г. Бюро долгот. На Бюро была возложена задача - издавать морской астрономический ежегодник, улучшить астрономические и геодезические таблицы, совершенствовать методы и читать для учащихся специальные курсы. Бюро были переданы Парижская обсерватория и обсерватория бывшей военной школы. Лаплас вошел в руководство Бюро и позже использовал свое положение, чтобы реализовать собственные исследовательские программы.

Вскоре произошло другое событие, имевшее еще большее значение в научной деятельности и карьере Лапласа. 22 августа 1795 г. специальным параграфом конституции вместо упраздненных академий был создан Национальный институт Республики. В Институте было учреждено три разряда: науки физические и математические (заменивший прежнюю Академию наук); науки политические и гуманитарные; разряд литературы и изящных искусств. Сначала Лаплас был избран вице-председателем физико-математического разряда, а на следующий год он стал председателем этого разряда. Он также активно участвовал в реорганизации Политехнической школы - ключевого образовательного института, с которым он был тесно связан, начиная с его основания пятью го-

дами раньше. Кроме того, Лаплас вместе с французским химиком К.Л. Бертолле создали знаменитое Аркейльское научное общество, названное так по месту, где были расположены загородные дома этих двух ученых. Это Общество объединяло талантливых и преимущественно молодых ученых, и его собрания до некоторой степени конкурировали с заседаниями Института в Париже. Аркейль-ское общество стало мощной силой в академической политике и помогало его юным членам занять достойное место в Институте.

В своей статье, посвященной американскому империализму, в качестве первого элемента понятия «империя» Н. Фергюсон (Ferguson, 2003) называет «прямой монопольный контроль» (цит. по: с. 31). Лаплас имел все возможности для того, чтобы полностью контролировать академический мир в той авторитарной политической системе, которая была создана Наполеоном. Начиная с революции Франция становилась все более централизованным государством, и Национальный институт в Париже не имел конкурентов в провинции, в отличие, скажем, от того положения, которое сложилось в Великобритании.

Существует много свидетельств, позволяющих говорить о пересечении науки и политики во Франции времен Наполеона. Самое первое издание своей книги «Изложение системы мира» (1796) Лаплас завершает рассуждениями об общественном устройстве. Он поддерживал личные, и довольно тесные, отношения с Бонапартом, который в свое время был его студентом в Парижской военной школе. Лаплас постоянно пользовался покровительством Бонапарта и неоднократно в разной форме подчеркивал его роль защитника французской науки. Немногие ученые, помимо Лапласа, могут похвастаться патронажем со стороны главы государства, который писал бы им о «своем уважении и дружбе» (цит. по: с. 31).

Хотя Наполеон был очень успешным генералом и блестящим политиком, он всегда знал о своем слабом месте. Его ахиллесовой пятой был тот факт, что он получил власть путем переворота. Поэтому для него было важно продемонстрировать, что Франция хорошо управляется, что очень мало внутренних разногласий и что искусства и науки процветают. Ему очень хотелось выглядеть покровителем культуры, но, поскольку живопись и литература его интересовали мало, он, как бывший офицер артиллерии, немного знал математику и поэтому стал поддерживать науку. Возможно, в

благодарность Лаплас посвятил один из томов своей «Небесной механики» Бонапарту, который, в свою очередь, назначил его в Сенат с щедрым окладом. Таким образом, существовало нечто вроде симбиотической связи между патроном и его протеже. Публикации Лапласа и достижения других ведущих французских ученых, таких как К.Л. Бертолле, Ж.Л. Лагранж и Ж. Кювье, демонстрировали миру, что наука в наполеоновской Франции действительно процветает. Автор полагает, что именно в этот период она достигла пика своего развития. Исходя из всего вышесказанного, считает автор, можно утверждать, что между политическим миром и миром знаний существует отчетливая связь.

В истории науки не всегда можно проследить эволюцию идей ученого. Такая возможность появляется, когда ученый ведет долгую и активную научную деятельность и переиздает свои сочинения. Труд Лапласа «Изложение системы мира» (1796), несомненно, вызвал большой интерес, поскольку часто переиздавался: в 1799 г. вышло второе издание, в 1808, 1813, 1824 гг. - последующие. Очередное издание должно было выйти в 1827 г., но Лаплас не успел его доработать, и оно увидело свет лишь в 1835-1836 гг. Перед каждым новым изданием Лаплас сам пересматривал текст, кое-что менял, добавлял или исключал. Публикация его фундаментального труда «Трактат о небесной механике» в пяти томах также растянулась на четверть века - началась в эпоху Консульства и закончилась при Реставрации. Таким образом, Лаплас предоставил историкам науки удобную возможность проследить ход его мыслей.

Главным делом жизни Лапласа стала разработка небесной механики, объяснение движений и фигур небесных светил исходя из закона всемирного тяготения И. Ньютона. В своей «Небесной механике» Лаплас сделал почти все, что не смогли сделать его предшественники. Одним из главных триумфов Лапласа стало решение проблемы устойчивости Солнечной системы. Ньютон полагал, что невозможно предсказать будущее Солнечной системы, поскольку тяготение планет не только к Солнцу, но и друг к другу постоянно разлаживает Солнечную систему. Поэтому он допускал, что по временам Творец должен вмешиваться, снова и снова приводя ее в порядок. Уже у современников Ньютона эта идея вызывала сомнения. Как писал Г.В. Лейбниц, получается, что «...Бог создал такую несовершенную машину, что он должен время от

времени очищать ее от грязи и даже чинить, как часовщик исправляет свою работу...» (цит. по: с. 32).

Лапласу удалось решить эту проблему. Знаменитые теоремы Лапласа, устанавливающие свойства Солнечной системы, явились доказательством ее устойчивости. Согласно известному историческому анекдоту, когда Наполеон однажды попенял Лапласу, что в его книгах о мироздании нет упоминаний о Боге, последний ответил, что он «не нуждается в этой гипотезе» (с. 32). Лаплас решил и другие сложные проблемы движения планет и их спутников, разработал теорию возмущений небесных тел, предложил новый способ вычисления их орбит, открыл причину ускорения в движении Луны. Теории всемирного тяготения оказалось достаточно, и честолюбивый Лаплас надеялся, что она может быть в равной степени приложена (возможно, с некоторыми модификациями) и к микромиру.

Он использовал интересное и, по мнению автора, значимое выражение - «империя сил притяжения» (the empire of attractive forces). Эти слова, принадлежащие человеку, который не был склонен к романтизму и цветистым выражениям, - цитата из третьего издания книги Лапласа «Изложение системы мира» (1808). Еще в первом и втором изданиях этого труда он писал о своем желании довести физику небесных тел до такой же степени совершенства, до которой теория всемирного тяготения довела небесную механику. Но в ранних изданиях обсуждение этой программы ограничивалось двумя или тремя страницами в конце главы. В третьем издании, без сомнения под влиянием идей его друга Бертолле, появилась абсолютно новая глава, посвященная вопросу «молекулярного притяжения». Видимо, вдохновленный политическими и военными успехами своего патрона и главы государства, он писал в ней: «Таким образом, материя подчиняется империи сил притяжения иного рода... сил, действующих на неизмеримо малых расстояниях», и закончил выражением своего желания «. завершить математическую теорию всех сил притяжения природы» (цит. по: с. 33).

Возможно, столь амбициозные планы Лапласа (приложить теорию тяготения к самым разным явлениям) частично объясняются общим настроением крайнего оптимизма, царившим во Франции в этот период, когда одна военная победа сменяла другую. Лаплас, по словам автора, верил, что ему покорны все физические науки, тогда как его коллега Ж. Кювье охватил все царство животных.

Об этом, в частности, говорит смелый выбор названия самой популярной книги Лапласа «Изложение системы мира».

Наиболее заманчивым и соблазнительным было включить в «империю» такую область, как химия. Если бы Лапласу действительно удалось всю область химических реакций свести к простым математическим уравнениям, тогда за одно это он должен был занять место рядом с Ньютоном, величайшим ученым во всей истории человечества. Лаплас считал химическое сродство результатом действия сил притяжения между частицами, сил, которые уменьшаются с большой скоростью, т.е. гораздо быстрее, чем это следует из закона, согласно которому тяготение обратно пропорционально квадратам расстояния между телами. Как он предполагал, эти силы, действующие на неизмеримо малых расстояниях, тем не менее, способны проникать в тела и зависят от формы частиц. Учитывая их, он планировал «объяснить все вариации сил притяжения и таким образом с помощью единственного закона охватить все феномены физики и астрономии» (цит. по: с. 33).

Если проблемы химии в конечном итоге оказались слишком сложными для Лапласа, то проблема капиллярности, или «волосности», оказалась более податливой с точки зрения включения ее в «империю сил притяжения». Поднятие жидкости на большую высоту в капиллярах («волосных трубках») казалось довольно загадочным. В течение полутора столетий ученые тщетно пытались создать физическую теорию явления капиллярности, облеченную в математическую форму и согласующуюся с данными наблюдения. В свое время Ньютон изучал некоторые аспекты этой проблемы. Но лишь Лапласу удалось добиться успеха благодаря тому, что он рассматривал капиллярность как частный случай теории всемирного тяготения. Его теория капиллярности была опубликована в четвертом томе «Небесной механики», над которым он работал в 1806-1807 гг. В своей теории Лаплас впервые использовал представление, что молекулярное притяжение обнаруживается лишь на малых расстояниях, и вывел формулу для определения капиллярного давления. Опыты, которые требовались для ее проверки, были выполнены членом Аркейльского общества Ж.Л. Гей-Люссаком в доме Бертолле.

Большая часть новой главы в третьем издании «Системы мира» также была посвящена проблеме капиллярности, но без ис-

пользования математического аппарата. Автор объяснял детальное обсуждение этого предмета тем, что теория капиллярности, помимо того, что сама по себе представляет интерес, проливает свет на реципрокное действие частиц тел. Другими словами, она представляет собой случай успешного расширения «империи сил притяжения». Капиллярность служит своеобразным мостом между макромиром сил гравитации и микромиром «сил, действующих при неизмеримо малых расстояниях между частицами».

Главная поддержка программе Лапласа была оказана его самым молодым учеником Э.Л. Малюсом, который также входил в Аркейльское общество. В 1808 г. он открыл явление поляризации света при отражении, которую объяснил в терминах притяжения световых молекул частицами преломляющего тела. Как подчеркивал Малюс, и с ним был согласен Лаплас, «размер и расположение частиц имеют большое влияние на этот феномен» (цит. по: с. 35). Таким образом, последний протеже Лапласа смог внести свой вклад в расширение его империи.

«Империя сил притяжения», по словам автора, также была «империей частиц», хотя этим частицам отводилась лишь вспомогательная роль. В данном случае подтвердилось предположение К. Максвелла, заключающееся в том, что естественные философы могут быть разделены на две группы: тех, кто думает в терминах частиц материи, и тех, кто мыслит в терминах условий, существующих между частицами. Соответственно ученых, подобных английскому химику и физику Дж. Дальтону, можно отнести к первой группе, а ученых типа Лапласа - ко второй.

В свете этих работ можно было бы предположить, что программа Лапласа заслуживает продолжения. Учитывая оптимизм более ранних изданий «Системы мира», объявление широкомасштабной программы исследований и союз умелых экспериментаторов, включая Гей-Люссака и Малюса, а также поддержку со стороны Ж.Б. Био и Д.Ф. Араго, можно утверждать, что «школа Лапласа» достигла своего пика (с. 35).

В 1808 г., когда вышло третье издание «Системы мира», Лаплас по-прежнему надеялся найти «неопровержимые доказательства того, что силы, действующие на неизмеримо малых расстояниях», служат основой химического сродства (с. 35). На самом деле он зашел слишком далеко, полагая, что сможет «раскусить» эту

проблему, которую ученые пытались решить вот уже 100 лет. Постепенно он начал понимать тщетность своих усилий. Он по-прежнему иногда упоминал о том, что надеется вывести общий закон, который охватывал бы химическое сродство, физические и астрономические явления, хотя теперь он понимал, что его главная награда - сведение химии к математике - ускользает от него. В итоге он пришел к выводу: «Невозможность узнать фигуры частиц и расстояния, их отделяющие, делает эти объяснения неясными и бесполезными для развития науки» (цит. по: с. 35). В устах великого математика Лапласа это признание звучит очень драматично. Как и большинство математиков, он всегда гордился тем, что выше «неясных» объяснений.

После признания в 1808 г. своего поражения с химией Лаплас полагал, что по крайней мере электричество и магнетизм ему удастся включить в свой великий математический синтез. Однако в следующем издании «Системы мира» (1813) эта цель также была отвергнута как чрезмерно амбициозная. И в политическом отношении, после недавнего отступления французской армии из Москвы, это были не самые лучшие времена для морального состояния Франции. Когда уже при Реставрации Лаплас выпустил новое издание «Системы мира» (1824), там не было главы о молекулярном притяжении, не было упоминаний и об «империи сил притяжения». Сам Лаплас объяснял такой пропуск тем, что этот предмет стал настолько большим и сложным, что он посвятит ему отдельную работу. Но и это осталось лишь мечтой.

По понятным причинам историки науки основное внимание уделяют многочисленным успехам Лапласа, но неудачи, считает автор, также могут быть весьма интересными и поучительными. В данном случае речь идет о неудаче, битве, которую проиграл сам Лаплас и которая не связана с критикой извне. Это пятое издание книги Лапласа «Система мира» было последним, которое вышло при жизни автора. «Империя» Лапласа ушла в историю, никому не принеся вреда (с. 37).

Автор указывает еще на одно место в издании «Системы мира» 1808 г., где Лаплас использует термин «империя». В своем кратком изложении истории астрономии он говорит о значимости научных обществ, которые объединяют людей науки и необходимы для того, чтобы тщательно прорабатывать предлагаемые теории и

гипотезы с учетом критики коллег. И только в этом издании он обращается к вопросу патронажа государства. «Мудрое правительство, убежденное в полезности научных обществ и рассматривающее их в качестве одного из принципиальных оснований победы и процветания империи, учреждает и помещает их около себя, чтобы просветить их своей мудростью...» (цит. по: с. 38). Интересно, что эта ссылка Лапласа на империю имеет политический смысл и усиливает параллели между миром политики и научным миром. Слово «империя» также встречается в самом первом издании его «Системы мира» (1796), где он писал о том, что «Декарт разрушил империю Аристотеля». Это отчетливо показывает, по мнению автора, что Лаплас верил в существование интеллектуальных империй.

Реализация целей, поставленных Лапласом, требовала большой экспериментальной работы, что было возможно только в условиях патронажа науки со стороны государства. В эпоху правления Наполеона Лапласу удалось расширить этот патронаж благодаря своему положению в академическом мире, своему успеху при дворе (в качестве видной фигуры в Сенате), личному состоянию. Наконец, именно он играл ключевую роль в формировании научной политики Франции. В частности, его протеже находили работу в Париже, тогда как его враги бедствовали или в лучшем случае были вынуждены искать удачу в провинции.

С точки зрения автора, империя Лапласа - это сложный феномен, имеющий как научное, так и социальное и политическое измерения. Его научная программа, предполагавшая проведение исследований, публикацию книг и статей, не могла быть реализована без поддержки научного сообщества, существенную часть которого составляла «школа Лапласа». Наиболее известными членами этой школы были такие крупные ученые, как Ж.Б. Био, Э.Л. Малюс и С.Д. Пуассон. В качестве образовательного ядра школы выступала Политехническая школа; Лаплас принимал самое активное участие в разработке стандартных курсов для математической элиты следующего поколения. Как уже упоминалось, он пользовался большим влиянием в Бюро долгот. Не говоря уже о том, что он был единоличным правителем Академии в наполеоновские времена.

Патронаж Лапласа проявлялся не только в интеллектуальном влиянии и моральной поддержке, но и в обеспечении деньгами и

продвижении по карьерной лестнице. Не раз отмечалось, как усиленно Лаплас покровительствовал своим молодым сотрудникам: А. Бувару, С.Д. Пуассону и отчасти Д.Ф. Араго. Исключительным было отношение Лапласа к Био, впоследствии крупнейшему физику и историку науки. Если бы не Лаплас, Био, возможно, провел бы свою жизнь в провинциальной безвестности. Протежирование Лапласа обеспечило ему кафедру в Парижском университете после смерти математика Ж. А. Кузеня в 1800 г.

В свою очередь, Био и Лаплас помогли Пуассону в начале его карьеры. Пуассон более всех других повлиял на последующее развитие науки (небесной механики, теоретической физики, механики и др.). Карьера Малюса во многом напоминает взрыв сверхновой звезды, зажегшейся в 1807 г., когда он привлек внимание Лапласа своей блестящей работой, посвященной явлению поляризации. В своих воспоминаниях о Лапласе Био говорил, в частности, «о великой любви математика к науке», которая передавалась и его ученикам и заставляла их ценить науку превыше всего, а ее прогресс считать главным благом для человечества (с. 39).

Политические империи, как правило, создаются из-за огромного желания властвовать. Империя Лапласа носила интеллектуальный характер и стремилась прежде всего к расширению знаний о природном мире, хотя было бы наивно отрицать, что Лаплас был человеком, который любил власть. Тот факт, что он всегда служил правительству, неважно какому - республиканскому, бонапартистскому или роялистскому, - позволяет усомниться в его моральных качествах, но именно такая позиция помогла ему на протяжении длительного времени поддерживать развитие науки во Франции. Лапласа часто называют атеистом, но у него был бог, которому он служил на протяжении своей долгой профессиональной карьеры. Его богом была математика.

Тот факт, что Лаплас неоднократно использовал в своих сочинениях термин «империя», становится более понятным, если учитывать особенности его личности и характера. Английский физик и химик Г. Дэви, который посетил Париж при правлении Наполеона, так описывал Лапласа: «Лаплас, когда занимал пост министра при Наполеоне, был весьма формален, надменен, с величественными манерами, вел себя скорее покровительственно, чем обходительно. Он говорил как человек, который не только чув-

ствует свою власть, но и хочет, чтобы ее немедленно почувствовали окружающие» (цит. по: с. 41). Когда Дэви вновь посетил Париж в 1820 г., он отмечал: «Манеры Лапласа явно изменились. Он стал более мягким и похожим на джентльмена. Он уже больше не был интеллектуальной главой новой аристократии» (цит. по: с. 41). Понятно, что после падения Наполеона, при котором он стал воплощением французской науки в ее апогее, Лаплас утратил свой прежний энтузиазм и прежнее положение; его работы стали подвергаться критике со стороны нового поколения естествоиспытателей. Он явно смягчился, и иногда было видно, что он подавлен.

Лаплас гордился собой, своим вкладом в «точную науку». На самом деле, утверждает автор, гордость была главной чертой его характера. Еще до революции, будучи молодым человеком, он говорил о том, что считает себя лучшим математиком Франции. Он знал, что обладает исключительными интеллектуальными способностями, и считал естественным направлять тех, кто менее одарен. Если бы его талант лежал в политической сфере, он, возможно, захотел бы стать правителем провинции или страны. В мире науки он стремился добиться чего-то схожего. Он преуспевал в авторитарной империи Наполеона и работал над созданием параллельной научной империи. Он пытался разработать доктрину, которая будет жить и после его смерти благодаря его ученикам, начиная с Био и Пуассона.

Главной целью его жизни стало совершенствование ньютоновской империи, которая доминировала в физической науке в XVIII в. Лаплас воспринимал себя в качестве французского Ньютона. Благодаря удивительному совпадению Лаплас даже умер почти ровно через 100 лет после смерти Ньютона. Ньютон умер 31 марта 1727 г., а Лаплас - 5 марта 1827 г. По своим научным целям и устремлениям Лаплас был равен Ньютону. Однако он был гораздо более высокомерным. Из-за этого качества Лаплас наживал врагов, и оно, без сомнения, способствовало его низвержению с Олимпа в конце жизни. Более скромный Бертолле, самый уважаемый химик в наполеоновской Франции и основатель исследовательской школы, никогда не претендовал на «империю».

Оксфордский словарь английского языка дает одно принципиальное значение слова «империя» - «то, что является субъектом единоличного управления (закона?)» (с. 42). Области, которые

подчиняются закону всемирного тяготения, бесспорно, более обширны и более устойчивы, чем империи, созданные людьми. Ньютон все же признавал власть Бога в Солнечной системе. Лаплас отрицал эту внешнюю силу. Для него Солнечная система полностью подчинялась математическим законам, которые были им и сформулированы. «Это огромная власть» - считает автор (с. 42). «Небесная механика» создала империю гораздо более обширную, чем владения Наполеона. Наверное, поэтому император Бонапарт испытывал к этой книге особое уважение.

Т. В. Виноградова