Хлябь всему голова

85 лет назад, в 1921 году, Ленин подписал декрет Совнаркома "Об организации Метеорологической службы в РСФСР". Но это эпохальное событие не сделало прогнозы погоды в России точнее — метеорологи продолжали испытывать проблемы с метеостанциями, приборами и кадрами. А власти интересовались положением дел в этой области лишь после разного рода чрезвычайных ситуаций.

"В тот день был тепл и ветр"

     Во все времена точность прогноза погоды зависела исключительно от величины наблюдательской сети. Чем больше в ней было точек, которые могли отслеживать изменения и сообщать о них в центр, тем точнее был прогноз. В России ввиду ее необъятных размеров с построением такой сети всегда возникали большие проблемы, что приводило к ошибкам, многие из которых помнятся столетия.

     Тысячу лет назад никаких метеостанций на Руси, конечно, не было, однако наблюдения за погодой уже велись. Первыми это начали делать древние летописцы. В своих трудах они исправно отмечали заметные погодные явления: ветры "с вихрем", "великие страшные грозы", наводнения, засухи, холодные зимы, которые причиняли много "пакости" людям, скоту, зверям "в лесах и степях". По летописным сводам можно понять, что в IX-XI веках жители Руси больше всего страдали от засушливых лет, в XII-XIII веках, наоборот, от продолжительных дождей и сильных зимних холодов. Обычно за погодными аномалиями следовал неурожай, который, иногда растягиваясь на несколько лет, часто приводил к катастрофе. Скажем, в начале XVII века из-за многолетней засухи начался сильнейший голод. Случившиеся в связи с этим народные волнения перетекли в Смуту, сопровождавшуюся крестьянскими бунтами, появлением самозваных царей, а также вторжением поляков и шведов.

     Единственным способом предвосхитить погодные неурядицы в те стародавние времена было использование народных примет. Синоптики от сохи наблюдали и угадывали будущую погоду по небесным телам, поведению животных и погоде в определенные дни года, что, по опыту, могло дать точное представление о том, каким будет наступающее время года. По приметам пытались делать и долгосрочные прогнозы. Например, если на Крещение день был ясный, то лето ожидали засушливое.

     Первым из русских царей, кто задумался о пользе ежедневных наблюдений за погодой, был Алексей Михайлович Тишайший. Он счел это настолько важным делом, что даже поручил делать записи в особый журнал приказу Тайных дел, ведавшему разведкой и контрразведкой. Отметки, появлявшиеся там, отличались предельной лаконичностью. В то время на Руси еще не было метеорологических приборов, и первые официальные наблюдения делались на глазок: "день четверток... и в тот день был мороз" или "в тот день был тепл и ветр, и шол снег с утра до обеда, а в ночи ветер был же". Доподлинно неизвестно, удалось ли чиновникам приказа Тайных дел сделать хоть один прогноз. По всей видимости, при тишайшем царе метеорологическая наука занималась одним лишь наблюдением.

     Практическое применение делу, начатому Алексеем Михайловичем, нашел его сын — Петр I, который еще в юности ознакомился с записями отца. Хотя не ясно, стал бы царь-реформатор развивать науку о погоде, если бы не один случай. В 1696 году отстроенный в Воронеже флот получил приказ спуститься по Дону к Азовскому морю. Во время перехода по реке корабли сели на мель, из-за чего вышла продолжительная задержка. Царю сообщили, что обмеление Дона было вызвано сильными восточными ветрами. Чтобы впредь избежать таких казусов, Петр приказал организовать в разных городах пункты наблюдения, из которых должны были поступать сведения обо всех изменениях погоды. Такие же записи царь поручил вести в судовых журналах всех кораблей. Привезенные из-за границы приборы позволяли уже не ограничиваться записями вроде "шол снег" или "был ветер", а делать более детальные наблюдения.

     Петра в метеорологии интересовало все, что хоть как-то влияло на осуществление его военных планов на суше и на море: ветер, состояние моря, ледовая обстановка и т. п. Поэтому в первую очередь Петр повелел устроить метеопункты в стратегически важных точках, наказав "производить повсюду наблюдения, а в наиболее важных местах поручать их продолжение надежным лицам".

     Впрочем, нельзя сказать, что меры, предписанные властями, сильно помогали защитить корабли от штормов, шквалов и льдов. Точек наблюдения было слишком мало, чтобы получать полное представление о погоде. Их не хватало даже для такого нехитрого дела, как разведка льда. В 1710 году небольшая флотилия провиантских галер должна была доставить через Финский залив продукты русским войскам. Однако поднялся сильный ветер, и корабли унесло в открытое море, где они попали в ледовый плен. На спасение провианта были отправлены два фрегата. Моряки несколько дней бились со льдом, и вскоре Петру сообщили, что "галеры, бригантины, также и прочие суды с артиллерию и провианту высвободились".

     После смерти Петра организацию пунктов наблюдения взяла на себя основанная в 1724 году Академия наук. Новые станции строились в основном на пути следования экспедиций, снаряженных академией. Например, великая северная экспедиция Витуса Беринга открыла метеоточки в Екатеринбурге, Тобольске, Томске, Иркутске, Якутске, Нерчинске и других городах. По инструкции сотрудникам станции, которые большей частью были иностранцами, поручались наблюдения "барометрные", "термометрные", "гигрометрные", наблюдение за "иглой магнитной", а также эксперименты, которые "надобно делать с привесами и часами, висячой маятник имеющими", а также "другие вещи, которые на земле примечать надлежит". Однако с точки зрения прогнозирования пользы от них Петербургу все равно не было никакой. Метеопунктов было очень мало, все они были расположены слишком далеко от центра и доставлять результаты наблюдений в Петербург в разумные сроки не могли. Кроме того, довольно часто возглавлявшие их иностранцы вместе с журналами наблюдений покидали Россию, оставляя Академии наук лишь светлые воспоминания о бесплодном сотрудничестве.

     Климат европейской части страны подробно стали изучать только во второй половине XVIII века, причем занимались этим в основном немцы, работавшие в Академии наук. Иностранные академики проводили собственные инструментальные измерения, а также следили за работой новых метеостанций. Впрочем, и российские ученые не оставались в стороне. Так, Ломоносов представил чертеж устройства, которое можно считать прототипом современного зонда. Прибор представлял собой термометр, который с помощью системы винтов первый русский академик собирался поднять на высоту в несколько сотен метров. Но проект так и не был осуществлен.

"Жалованье их и в самом деле ограниченное"

     К концу XVIII века интерес властей к науке, польза от которой была куда менее очевидной, нежели затраты на нее, начал охладевать. Финансирование сократилось до минимума. Полноценной государственной поддержкой пользовалась, пожалуй, только служба предупреждения наводнений, созданная Екатериной II в Петербурге. О готовящемся подъеме Невы жителей столицы оповещали пушечными выстрелами, флагами и фонарями на башне Адмиралтейства. Это помогало избежать значительного ущерба, хотя, правда, лишь в тех случаях, когда вода поднималась невысоко. Предупреждения о больших наводнениях чаще всего оказывались бесполезными. Они приносили громадные убытки независимо от того, успели жители подготовиться или нет. Так было в 1824 году, когда произошло самое разорительное наводнение за всю историю Петербурга, о котором спустя несколько лет в "Медном всаднике" писал Пушкин. Число жертв потопа оценивается от 600 до 14 тыс. человек.

     Власти к природным катастрофам относились философски. Приближенные Александра I вспоминали, что во время наводнения 1824 года царь сказал, что "с Божьей стихией не совладать". Понятно, что такой подход не мог способствовать развитию науки о погоде, которая полностью зависела от государственных вложений. Лишь после того, как видный физик Адольф Купфер в 1840-х годах указал Николаю I на то, что все европейские правители активно развивают метеорологию, а в России с этим дела совсем плохи, император согласился помочь деньгами. Он выделил средства на строительство нового центрального метеоучреждения — Главной физической обсерватории. Первым руководителем ее стал Купфер.

     Впрочем, профинансировав строительство обсерватории, власти посчитали свой долг перед наукой выполненным и снова потеряли к ней интерес. На скудные средства, которые выделялись для обсерватории, можно было нанять не больше семи сотрудников, одним из которых был сам Купфер. Из всех региональных станций, поступивших в его распоряжение, государством поддерживалась только четверть. Остальные по-прежнему работали либо за идею, либо на средства, выделяемые меценатами. Последних, кстати, было не так уж и мало. Помещики и промышленники охотно выделяли деньги станциям, расположенным на их землях, рассчитывая таким образом иметь самые оперативные сведения о погоде в своих владениях. Для земледелия и производства это было немаловажно. Одним из самых известных метеорологических меценатов стал граф Морков, построивший у себя в имении станцию, которую столичные ученые считали образцовой. Граф настолько увлекся наблюдениями за погодой, что со временем стал лично руководить всеми работами.

     Несмотря на довольно бедственное положение российской метеорологии, в Петербурге считали, что физическая обсерватория является одной из лучших подобных организаций в Европе. Купфер сообщал царю, что "в этой отрасли естественных наук мы опередили всех европейцев". Каким-то образом физику удалось в этом убедить и самих европейцев. Иначе не объяснишь тот факт, что когда в 1865 году Географическое общество владычицы морей Англии собралось организовать экспедицию на двух паровых кораблях к Северному полюсу, оно решило обратиться за консультацией в Петербург. Российские ученые с большим энтузиазмом встретили идею англичан и даже собрали для ее обсуждения целый консилиум. По его итогам они рекомендовали плыть мимо острова Шпицберген, посчитав этот путь наиболее безопасным. Возле острова была сложная ледовая обстановка, однако ученые рассудили, что в этом нет ничего страшного, так как даже если бы суда попали в ледовый плен, то через несколько месяцев их все равно вынесло бы в теплые воды. В заключении также говорилось, что "подобной надежды почти совсем не существует в североамериканских проливах. За это говорит трагическая участь сэра Джона Франклина". Имелся в виду английский полярник, погибший во время полярной экспедиции 1847 года.

     Маршрут, предложенный русскими, англичане не одобрили, посчитав его опасным. Однако спустя несколько лет им заинтересовались в Австрии. Мимо Шпицбергена к Северному полюсу отправилась австрийская экспедиция на судне "Тегеттхоф". У острова корабль сразу же попал в ледовый плен. Но вместо того, чтобы вынести "Тегеттхоф" в теплые воды, дрейфующие льды прибили его к неизвестному острову, который австрийцы назвали Землей Франца Иосифа. Об открытии не узнали бы, если бы через два года после начала плавания отчаявшихся австрийцев, пытавшихся вырваться из ледового плена на шлюпках, не подобрал помор Федор Воронин, который на своем корабле доставил полярников в Норвегию. Из-за этой истории или нет, но после этого сотрудничество Европы с русскими синоптиками уже не выходило за рамки взаимного обмена новостями.

     Регулярный обмен новостями начался в конце 1860-х годов, когда в метеосистеме стали использовать телеграф. Связь позволила российским синоптикам по-новому подойти к прогнозированию. Например, они могли быстро получить оперативные сводки из Европы. К тому времени в России уже успели понять, что атмосферные фронты на европейском континенте в большинстве случаев двигаются с запада на восток, и нетрудно было угадать, что, например, снеговые облака, которые были на западе вчера, в считанные дни окажутся в России. По крайней мере, в европейской ее части. Нужно было лишь при необходимости подкорректировать прогноз с помощью своих станций. Хотя с этим нередко возникали проблемы из-за того, что финансовое положение российских пунктов наблюдения по-прежнему оставляло желать лучшего. Академия наук сообщала: "До 1862 года при каждой обсерватории было от четырех до шести наблюдателей. Жалованье их и в самом деле ограниченное, 120 рублей в год. Так как ведомство не нашло возможным увеличить денежные суммы, то число наблюдателей было уменьшено наполовину, так что их ныне не более двух при каждой обсерватории. Вследствие же сего уменьшилось, конечно, вполовину и число наблюдений, а именно: прекратились наблюдения ночные".

     Из 300 метеостанций, действовавших в 1860-х годах, пригодные материалы давали только 20-30 точек. И непохоже, чтобы столичные чиновники были заинтересованы в исправлении ситуации. Одесский метеоролог Клоссовский жаловался, что, когда он приехал в Петербург за приборами, ему не дали даже такого элементарного приспособления, как дождемер. А когда он захотел ознакомиться с метеокартами за последние годы, ему предложили составить их самому на основе тысяч исходных метеосообщений, на анализ которых столичные ученые потратили не один год.

     Как и раньше, власти продолжали поддерживать метеорологов лишь в тех случаях, когда это было им действительно необходимо. Деньги синоптики получали главным образом за то, что с 1870-х годов давали суточный прогноз погоды для Петербурга, с 80-процентной вероятностью предсказывали штормы в Балтийском море и рекомендовали наиболее благоприятные дни для проведения военных маневров, как, например, в 1882 году во время учений в Красном Селе.

     В начале XX века метеорологам нашли еще одно применение — в авиации. В 1910 году в Петербурге при громадном стечении народа прошел первый всероссийский праздник авиации, на котором свое мастерство продемонстрировали несколько пилотов. Торжество было омрачено падением самолета. Пилот погиб. Расследование указало на ветер как на самую вероятную причину катастрофы.

     С того времени метеорологические станции начали появляться и на летных полях. Но обезопасить полеты они все равно не могли — прежде всего из-за невысокого уровня самой летной науки. Теории самолетостроения тогда еще не было, летательные аппараты конструировались по примитивным чертежам и оборудовались маломощными двигателями. Уязвимость перед погодными условиями вынуждала пилотов вылетать только в ясные, безветренные дни, но и это не всегда спасало. В 1916 году неожиданный шквал разметал сразу 11 крупнейших для того времени воздушных кораблей "Илья Муромец". Ветер был таким сильным, что пострадали даже самолеты, стоявшие на летном поле, сорвало и унесло большие палатки, заменявшие ангары.

"Напрасно паникуем"

     Безопасность полетов всерьез беспокоила и советские власти. На месте разрушенных гражданской войной метеостанций строились новые, которые сразу начинали передавать сводки на аэродромы. Однако первыми советскими летчиками эти данные практически не использовались, так как в них было мало сведений, полезных именно для авиации. Например, советские метеорологи из-за отсутствия приборов наблюдения за запускаемыми воздушными шарами долгое время не могли измерять скорость и направление ветра на высоте. Поэтому, как и в дореволюционные времена, пилоты при выборе времени полета руководствовались собственными интуицией и опытом. К чему это приводило, красноречиво свидетельствует статистика летных происшествий в первые годы советской власти: 364 катастрофы, 60 погибших летчиков. Среди причин аварий часто встречаются фразы вроде "скользнул на крыло", "обледенел корпус", "не справился с болтанкой", явно указывающие на метеорологический характер происшествий.

     В надежде улучшить качество метеообеспечения в июне 1921 года Ленин подписал декрет об организации централизованной метеослужбы в РСФСР, впоследствии переименованной в Главное управление гидрометслужбы СССР. Основная его задача заключалась в обслуживании армии и сельского хозяйства. Но советская метеослужба работала не намного лучше царской Главной физической обсерватории. Проблемы были все те же: нехватка станций, приборов, квалифицированных кадров. Вдобавок ко всему СССР, оказавшись в политической изоляции, был лишен возможности получать сводки из Европы, из-за чего метеокарты приходилось составлять "обрезанными". В середине 1920-х годов в Москве решили использовать в качестве метеорологов телеграфистов железнодорожных станций, которые могли быстро сообщать о состоянии погоды в своем регионе. Сеть пунктов наблюдения это расширило, однако качество прогнозов улучшилось незначительно.

     1930-е годы чиновники провели под девизом "Если погоду сложно предсказать, то можно ее сделать". В 1931 году был организован Институт дождя (потом Институт экспериментальной метеорологии), вплотную занявшийся вопросом "атаки атмосферы по всей ее широте". Советские ученые провели множество исследований, анализируя воздействие на облака электрических разрядов, химических реактивов, акустических волн, рентгена, ионного потока и других факторов. Несмотря на то что сотрудники института неоднократно рапортовали об успешных экспериментах, широкого практического применения их достижения не получили. К тому же началась война — дорогостоящие проекты были свернуты.

     Во время войны плохой уровень метеообеспечения не раз подводил советское командование. Хроника военных действий изобилует историями, когда неправильный прогноз ставил под угрозу крупные войсковые операции. "Помню начало зимы 1944 года,— рассказывал один из военных метеорологов.— Готовилась очередная крупная фронтовая операция, капризная зима Правобережной Украины заставила командующего задуматься над ожидаемым фоном температуры воздуха. По его соображениям, надо было твердо знать, будет ли в первый период операции морозная погода с температурой ниже минус 7-8 градусов или же выше, с переходом через ноль. Метеорологи имели информацию, согласно которой сохраняется морозная погода с температурой ниже минус 6-8 градусов. Поверив этому, командующий фронтом приказал с учетом этого одеть и снарядить войска, идущие на прорыв линии обороны противника, но случилось так, что накануне дня операции запахло оттепелью, к аппарату был приглашен ответственный сотрудник Бергман, который продолжал настаивать на старой формулировке прогноза. Ему говорили, что он, наверное, перепутал наши координаты и что у нас чуть ли не с крыш капает, а он утверждал, что напрасно паникуем. Так или иначе, нам пришлось пережить тяжелые, в известной мере позорные дни. Такие ошибки в бою измерялись потерями в живой силе, победами и поражениями". Не раз прогнозисты подводили и летчиков. В 1945 году во время полета на объекты Берлина у побережья Балтийского моря экипажи встретили зону активного холодного фронта с сильными грозами, которые метеослужба не предусматривала. Большинству экипажей пришлось отбомбиться по запасной цели — Кенигсбергу. Или другой пример: при воздушной атаке объектов Будапешта скорость попутного северо-восточного ветра на высоте 5-6 км ожидалась 60-70 км/ч, а фактически была 120-140 км/ч. Это привело к тому, что некоторым экипажам не хватило горючего на обратный путь, пришлось садиться на аэродромах прифронтовой авиации, а один из самолетов приземлился на территории, занятой противником.

     В 1944 году из-за неясного прогноза едва не сорвалась масштабная Львовская операция. В ходе наступления планировалось 10 тыс. самолетовылетов. Военачальники пригласили лучших синоптиков, чтобы они выдали прогноз погоды. Среди ученых вышел спор: одни говорили, что облачность будет на высоте 1000-1200 м, другие — что на 300-600 м. В итоге начало операции отложили, о чем вскоре пожалели: в первоначально запланированный день наступления установилась совершенно ясная погода.

     За свои ошибки синоптикам приходилось дорого расплачиваться. Какое наказание могло грозить ученым, совершившим просчет, хорошо видно на примере прославленного полярника, генерала Красной армии Евгения Федорова, начальника советской метеослужбы в 1930-1940-х годах. В 1947 году его учреждение дало прогноз, что в праздничный первомайский день будет ясная погода. Однако перед демонстрацией трудящихся зарядил такой сильный ливень, что советское руководство приказало отменить мероприятие. Уже на следующий день было подготовлено решение об отставке Федорова. Но одним увольнением ученый не отделался. Его дело направили в суд чести, где устраивали образцово-показательные выволочки чиновникам высокого ранга.

     Помимо халатности Федорова обвинили в многочисленных ошибках, допущенных при обмене информацией с американскими союзниками во время войны. На допросе его засыпали десятками вопросов: "По какому принципу отбиралась литература для обмена и были ли какие-нибудь указания по этому вопросу?" "Но ведь вы знали, что в государстве существует такой порядок, что литература не может вывозиться за границу, если даже она у нас и продается?" "Для какой цели был передан американцам и англичанам доклад совещания научно-исследовательских учреждений, для обмена на что?" "Почему вы, посылая информационное сообщение для американской миссии, не задумались, что вы посылаете?" "Почему в переданном американцам несекретном сообщении была ссылка на доклад с грифом 'Для служебного пользования'?" Вспомнили и шумные вечеринки, которые Федоров устраивал вместе с американцами. Судя по материалам допроса, атмосфера на вечеринках была раскованной. Однажды американский адмирал в шутку снял с Федорова генеральскую фуражку и повесил на куст. В другой раз главный армейский метеоролог повел американских друзей купаться вместе с "советскими работницами".

     Поначалу генерал все отрицал, но затем сломался. Он признал себя виновным во всем: "Могу только сказать, что хотя я совершил плохие, позорные для руководителя проступки, но я ни в коем случае не делал их сознательно или хотя бы с малейшим подозрением на то, что они могут нанести ущерб стране... Если и совершил какие-то ошибки и проступки, то не умышленно, а в результате своего неумения работать либо в результате беспечности, легкомыслия, халатного отношения к своим служебным обязанностям".

     Федорову повезло. Суд чести не стал принимать решение о передаче его дела в карательные органы. После смерти Сталина он сразу же вернулся к активной научной работе и вместе с Курчатовым исследовал радиационные последствия испытаний ядерного оружия. В 1960 году его избрали академиком Академии наук СССР, а два года спустя он снова возглавил советскую гидрометслужбу.

     Показательная порка главного метеоролога должна была послужить уроком всем советским синоптикам. Тем не менее существенного скачка в качестве прогнозирования в послевоенное время не произошло. Синоптики продолжали ошибаться даже после того, как появилась возможность следить за погодой с помощью спутников. Так, в марте 1969 года советские власти начали первую космическую метеорологическую программу, в ходе которой в течение восьми лет было запущено несколько спутников "Метеор-1". Прием информации осуществлялся на станциях в Москве, Новосибирске, Хабаровске и на других пунктах. Параллельно с этим советские ученые продолжали исследовать возможности управления погодой, обстреливая облака специальными ракетами.

     Но, несмотря на использование передовых технологий, советская метеорология все равно отставала от западной. Американцы наложили эмбарго на поставку своих быстродействующих ЭВМ в Советский Союз, из-за чего отечественная наука лишилась компьютеров, необходимых для обработки метеоданных. После перестройки возникли уже другие проблемы: из-за отсутствия финансирования уменьшалась сеть метеостанций, компьютеры время от времени появлялись, но один за другим выходили из строя старые метеоспутники. Сейчас почти всю космическую метеоинформацию Россия получает из-за рубежа. Так что не стоит удивляться тому, что ошибки синоптиков были и будут одной из самых излюбленных тем для разговоров россиян.

ЕВГЕНИЙ ДЕНИСОВ