Музей в эпоху постмодерна: потери или возможности?

Л. А. Худякова

МУЗЕЙ В ЭПОХУ ПОСТМОДЕРНА: ПОТЕРИ ИЛИ ВОЗМОЖНОСТИ?

Эпоха постмодернизма для музея оказывается периодом новых возможностей, искушений и потерь. Сама культура в эпоху постмодернизма в некотором смысле становится «музеем, гигантским, почти - и намеренно! - бессистемным хранилищем ценностей или даже того, что она как таковые не чтит. Необозримой свалкой накопленных за всю историю человечества артефактов, умений, отношений, образов, форм, стилей»1. Но такая характеристика музеефикаторского типа культуры не может радовать музей, сравнение со свалкой никак не вписывается в его самосознание как храма науки. В современной культуре на первый план выходит, акцентируется такая функция музея, как коллекционирование и сохранение, но упраздняется, свойственная музею, как институции, окончательно сформировавшейся в своем классическом варианте в XIX в., системность, упорядоченность, иерархичность. В свою очередь, постмодернистская ментальность, мироощущение современного человека, как в лице художника, так и в лице посетителя музея, неизбежно изменяет музейную институцию, размывая ее прежние очертания, что ставит целый ряд теоретических и практических вопросов. В случае с музеем постмодернистскую ситуацию можно рассматривать и как угрожающую утратами, и как чреватую приобретениями новых функций и возможностей. В любом случае, изменения музейной институции в результате культурных трансформаций неизбежны, а результатом этих изменений становятся противоречия, которые фиксирует современная музеология.

Вопросу современного положения музейной институции посвятил свой доклад Чарльз Дженкс2, автор одной из первых работ, посвященных проблеме постмодеризма «Язык архитектуры постмодернизма» (1977). Само название доклада фиксирует наиболее очевидный и болезненный симптом, тревожащий большинство представителей музейного сообщества, -«Зрелищный музей - между храмом и торговым центром. Осмысление противоречий». Автор задается вопросом о роли музея в современной культуре, где фиксируется постоянный рост числа новых музеев, в том числе специально построенных к наступлению 2000 года, что дает основание провести параллель со строительством христианских соборов к 1000 году. «Что это - эра нового ренессанса или же эпоха постхристианства, в которой культура займет место религии?»3. Наиболее ярко противоречия, характеризующие современную культуру и музей как значимый элемент этой культуры, проявляются в художественном

1 Калугина Т. П. Художественный музей как феномен культуры. СПб., 2008. С. 164.

2 Доклад, открывавший XXXIV Конгресс Международной ассоциации художественных критиков (А1СА) в Лондоне (сентябрь 2000).

3 Дженкс Ч. Зрелищный музей - между храмом и торговым центром. Осмысление противоречий // ПИНАКОТЕКА. 2000. № 12. С. 5.

музее, еще отчетливее, - в музее современного искусства. В музейной среде даже появился термин «бильбаоизм», отражающий феномен Музея Гуггенхайма в Бильбао - «зрелищный музей новой эпохи»4, предлагающий новую формулу «постройте и придут они» (коллекции, художники, мероприятия, публика). По мнению Ч. Дженкса, именно в концепции Бильбао сконцентрированы все вопросы и все противоречия музея как институции. Такого рода новая музейная архитектура, обладая духовными и экспрессивными возможностями, дает основание называть эти театрализованные пространства новыми храмами. Но вместе с тем, постмодернистский музей не хочет и не может брать на себя ответственность, свойственную храму, воплощающему иерархическую систему ценностей, что в корне противоречит позиции «нонселекции» и плюралистическому взгляду на искусство.

Одну из причин обострившихся в эпоху постмодерна противоречий внутри музейной институции Ч. Дженкс видит в том, что изначально «музей не является единым организмом, но объединяет в себе несколько противоположных по назначению институций, которые лишь по случайному стечению обстоятельств называются одним и тем же именем»5. В результате культурных трансформаций происходит дестабилизация классического равновесия внутри музейной институции, изменение иерархии функций, традиционно приписываемых музею. Ч. Дженкс называет восемь функций, каждая из которых стала составляющей нашего представления о музее.

Первые две функции унаследованы музеем от прошло и до сих пор остаются главными, - это сохранение памятников культуры и увековечение памяти событий. Но даже эти консервативные функции музея в современной ситуации оказываются чреваты всепроникающей постмодернистской зрелищностью. Так, например, реконструкции греческих храмов, осуществленные архитекторами Школы изящных искусств, воссоздают многоцветность греческого искусства, что приводит к культурному шоку человека, воспитанного на благородстве и утонченной красоте монохромной архитектуры и скульптуры античного мира. Современная зрелищная эстетика обнаруживает неожиданного союзника - «некоторые реконструкции этих храмов приближают их к зрелищной эстетике Г олливуда»6.

К XVШ в. музей принял на себя еще одну функцию - воспитания и утверждения ценностей. До недавнего времени эта функция не вызывала большого затруднения, в связи с наличием в культуре Истин, определяющих ту или иную систему ценностей, «... там, где была дана для всех обязательная одна ИСТИНА (теологическая, идеологическая), существовал также один общий язык, который должен был быть понятен всем»7. Музей выполнял высокую миссию - обучать на примере лучшего из созданного на протяжении веков, а лучшее вписывалось в систему ценностей и описывалось в понятиях классической эстетики. Постмодернистский перевод вертикали ценностей в горизонталь, в поле маленьких частных истин, претендующих на равноценность, ставит вопрос об образцовости классического ис-

4 Там же. С. 5.

5 Там же. С. 6.

6 Там же. С. 7.

7 Хюбнер Б. Искусство истины и/или эстетика очарования // Эстетика в XXI веке: вызов традиции? СПб., 2008. С. 27.

кусства. Сама воспитательная функция искусства «трансформировалась в провокацию диалога, искусство стало средством эпатажа»8.

Уже в середине XIX в. музей начинает брать на себя роль квази-религии, что фиксируется в характерном определении музея как «храма науки». XX в. привел к разочарованию в больших истинах, в идеях, сформулированных в рамках проекта Просвещения, обеспечивающих музей почти сакральной миссией - быть новым храмом новой общественной религии. Но, тем не менее, в век технической воспроизводимости произведений искусства9, виртуализации и симуляции, люди продолжают приходить в музей в поисках оригиналов, того, что уникально и обладает бытием, дает ощущение чего-то неизменного и укорененного. Для современного человека, живущего в мире копий и симулякров, «значение символов культуры как относительно твердых ориентиров среди всеобщей изменчивости не уменьшилось, а, наоборот, возросло»10. Таким образом, музей, как институт, представляющий оригиналы-подлинники, отвечает на духовный запрос дезориентированного субъекта. Сохраняется и внешнее сходство, характеризующее способ существования человека в пространстве храма и музея, - «в музеях принято создавать приглушенную атмосферу благоговения, где экспонаты не трогают, а почитают»11. Ч. Дженкс настаивает на том, что вокруг современного музея все еще сохраняется легкий ореол религии. Зрители, «подобно паломникам, стекаются как к «старому» (Сезанн), так и к «новому» авангарду (Дэмиан Херст) как будто в ожидании духовного насыщения.»12, а «музей - это место, где умеют «подать» медитацию и размышление. Даже если в большинстве своем произведения современного искусства носят недолговечный, намеренно рекламный характер, <...> это не должно отвлекать нас от той его части, что обращается к высшим сферам»13. Но эта квази-религиозная роль музея - светского храма, вступает в конфликт с другой функцией музея, которая возникла в 1960-е гг. - музея как места развлечения для всей семьи.

Новая функция музея вполне отвечает запросу массового общества в развлечении как первейшей потребности современного человека. «Происходящее сегодня слияние культуры с развлечением приводит не только к деградации культуры, но и в такой же мере к неизбежному одухотворению развлечения»14. Современные социологи радостно констатируют тот факт, что в США, Британии, Германии в музей ходит больше людей, чем на футбольные матчи. Функционируя в массовой культуре, современный музей, ориентируясь на массовое потребление, идет навстречу миллионам посетителей, что проявляет себя как в архитектурных решениях, инфраструктуре, так и в тематике выставок. Следствием необходимости предоставить развлечение для всей семьи является неизбежное изменение внутренней структуры музейного пространства с ориентацией на «архитектуру развлечений». В такой

8 Лернер Л. От редакции // Искусство. 2008. № 6. С. 9.

9 См.: БеньяминВ. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе. М., 1996.

10 Дженкс Ч. Зрелищный музей - между храмом и торговым центром. С. 8.

11 Там же.

12 Там же.

13 Там же. С. 15.

14ХоркхаймерМ., Адорно Т. Диалектика просвещения. Философские фрагменты. М.; СПб., 1997. С. 179.

ситуации есть вероятность превращения музея в «художественный Диснейленд для «возвышенного» развлечения»15.

Еще одна тенденция, характеризующая современное состояние музея, определяется Ч. Дженксом в понятиях массовой культуры - выставка-блокбастер, торговый центр и картина в миллион долларов. Эти новые коммерческие функции заявили о себе в супервыставках, демонстрирующих золото Тутанхамона, золото Китая, золото Мексики в Музее Метрополитен в Нью-Йорке и новых галереях Лувра. Индексы цен «Сотбис» на произведения искусства, публикуемые в прессе, выводят на первый план вопрос стоимости шедевра, вызывая вокруг покупки произведения искусства нездоровый ажиотаж. Такой экспонат, представленный в музее, обеспечивает толпы завороженных ценой посетителей. Все, «что тешит нашу страсть к зрелищу и богатству, - приносит с собой огромный наплыв посетителей, гигантские торговые площади и размах денежного оборота»16. Следующую тенденцию Ч. Дженкс тоже связывает с давлением коммерции на музейную институцию. Музей превращается в стройплощадку культурной индустрии, мини-университет, место работы для тысяч профессионалов, связанных с этой индустрией (критиков, историков, кураторов, журналистов, преподавателей). Музей становится активным участником культуриндустрии и одновременно с этим главным арбитром на этом поле. Выставка в прославленном музее гарантирует художнику известность и экономический статус. В результате музей «превращается в банк, биржу и университет в одном лице»17.

И последняя тенденция, оказывающая воздействие на музей, по мнению Ч. Дженкса, -«антимузейное» искусство для общества («public art»). Появление в 60-70-е годы прошлого столетия таких явлений в мире искусства, как перформанс, боди-арт, лэнд-арт, феминистское и уличное искусство по-новому ставит проблему взаимоотношения искусства и музейной институции. В рамках этой демократической традиции музейное пространство не нужно, но авангардный протест против музея, как репрессивного механизма культуры, через определенное время превращается в компромисс в виде музейных выставок-документаций разного рода арт-практик. Так же в Японии, Европе и Америке возникает множество музеев на открытом воздухе: компромиссных вариантов, когда местные жители выбирают арт-объекты, представленные на внемузейных выставках современного искусства (например, «Документа»), в качестве постоянных экспонатов-примет города.

Не меньший интерес представляет проблема экспонирования искусства в современном музее, способ существования и «потребления» произведения искусства в постмодернистской ситуации. Главное противоречие в представлении искусства сегодня удачно сформулировал директор галереи Тейт Николас Серота в своей книге «Чувственный опыт или интерпретация: Дилемма музеев современного искусства»18. По мнению автора, между чувственным восприятием искусства и его интерпретацией происходит постоянная борьба - своего рода «перетягивание каната» между художниками и музейными кураторами. Художни-

15 ГройсБ. Медиа-искусство в музее // Он же. Комментарии к искусству. М., 2003. С. 147.

16 Дженкс Ч. Зрелищный музей - между храмом и торговым центром. С. 9.

17 Там же. С. 11.

18 См.: SerotaN. Experience or Interpretation: The Dilemma of Museums of Modern Art. London, 1996.

ки стремятся показать свои работы как уникальные явления, апеллируя к чувственному опыту каждого произведения. Здесь сказывается стремление художников к независимости от власти критика и куратора, которые своими интерпретациями отнимают у художника абсолютную позицию автора, даже если авторство заключается в постмодернистской игре чужими цитатами и образами. За интерпретацию стоят кураторы, составляющие из произведений-кубиков свою собственную художественную конструкцию, «прибавочную ценность», по определению В. Мизиано19, в соответствии с той или иной идеей, концепцией. Как правило, каждый конкретный музей, находясь между двух этих тенденций, стремится к достижению компромисса. Вся история музейной институции демонстрирует чередование этих двух тенденций в экспонировании произведений искусства, но постмодернистский плюрализм «узаконил в правах» как чувственное восприятие, так и интерпретацию.

Обе вышеназванные позиции органично вписываются в постмодернистскую парадигму, метод двойного кодирования художественного текста дает возможность посетителю музейной экспозиции занять ту или иную позицию во взаимоотношениях с искусством. Сконструированность, цитатность, вторичность постмодернистского произведения, конечно, взывает к эрудиции для опознания цитат, ссылок и иронии автора, но оставляет за зрителем право воспринимать произведения и экспозицию в целом как зрелище, которое не ведет ни к чему другому, кроме самого себя20. Постмодернистское искусство удовлетворяет потребность современного человека в очаровании, развлечении и соблазне. Б. Хюбнер определяет современную эстетику, как эстетику очарования, заимствуя термин у Ж. Ф. Лиотара: «там, где человека больше не очаровывают никакие ИСТИНЫ, единственной истиной для него является ОЧАРОВАНИЕ»21. Эту эстетику очарования можно определить как эстетику формы (вместо эстетики содержания), эстетику воздействия, эстетику переживания, вплоть до эстетики шока и террора. «Очарование» шоком и террором оказывается очень востребованной практикой современных художников, а для зрителя, привыкшего к интенсивному воздействию со стороны медиа-культуры, вполне приемлемым. Но есть и более изощренное обоснование поверхностно-чувственного восприятия произведения, актуализирующее его принципиальную незавершенность, а, следовательно, отсутствие смысла, как некой застывшей данности. «Требование эпохи, - на это обратил внимание Ж.-Л. Нанси, -состоит в развенчании или удержании под подозрением «производство смысла». Нужно иметь дело с проявлением «самой вещи»»22.

Но для организации экспозиционного пространства значительно интереснее опираться на смысл или смыслы, что дает возможность постмодернистской игры. Прежде всего, это оборачивается разрушением привычной иерархии в мире искусства и нарушением хронологии внутри XX в., а все чаще и всей истории искусства в целом. Возникает совершенно новый принцип показа искусства, демонстрируемый наиболее наглядно в галереи Тейт Модерн. В основу экспозиции положены тематическо-логические блоки, смешивающие време-

19 См.: Мизиано В. Экспозиционные стратегии: от модернизации к демодернизации // ПИНАКОТЕКА. 2000. № 12. С. 91.

20 См.: Дебор Г. Общество спектакля. М., 2000.

21 Хюбнер Б. Искусство истины и/или эстетика очарования. С. 21.

22 Грякалов А. Эстетическое и субъективность // Эстетика в XXI веке: вызов традиции? СПб., 2008. С. 48.

на и страны. Так, экспозиция «Пейзаж/Материя/Окружающая среда» включает в себя работы - от пейзажей Клода Моне и Эмиля Нольде до классики лэнд-арта и работ Джексона Поллока, Марка Ротко и инсталляции Йозефа Бойса. Внутри блока не соблюдается хронология, работы сталкиваются, конфликтуют, соперничают между собой, оказывая тем самым значительно более сильное воздействие на зрителя, чем при традиционном «спокойном» показе. Другая экспозиция «История/Память/Общество» включает в себя манифесты всех главных направлений в искусстве XX в. и характерные работы Пабло Пикассо, дадаистов, Пита Мондриана, Энди Уорхола, объекты «Флюксуса» вплоть до видео Брюса Наумана. Названия других экспозиций подчеркивают интерес современности к проблеме телесности в различных ее аспектах - «Натюрморт/Объект/Реальность», «Ню/Действие/Тело».

Такая стратегия показа произведений искусства распространяется уже не только на искусство XX в., но и на классическое искусство, постепенно втягивающееся в постмодернистскую игру. В самых авторитетных музейных институциях проходят выставки, объединяющие старое и новое искусство, как например, выставка «Столкновения нового искусства со старым» (2000 г.) в Национальной галерее в Лондоне. Характерной особенностью такого рода экспозиций является то, что они размещаются не в выставочных помещениях, а по всему пространству музея. «В основу проекта были положены рефлексии 24-х широко признанных западных мастеров по поводу тех или иных шедевров галереи, с серьезными теоретическими эссе в сопровождавших экспозицию и каталог экспликациях»23. Связь первоисточника и аллюзии в каждом случае обнаруживается при помощи нового кода: от видео Билла Виолы «Квинтет изумленных» и «Коронование терпением» Босха до объекта «Клетка XV (для Тернера)» Луиз Буржуа и, собственно, работы Тернера «Восход солнца сквозь дымку, или Рыбаки, чистящие и продающие рыбу». Именно крупные музеи с богатыми коллекциями могут в полной мере отвечать такой постмодернистской стратегии показа искусства, когда новые смыслы рождаются от непосредственного соприкосновения традиционного, классического искусства и искусства современного, актуального.

Такое внедрение современного, а подчас, и скандального, актуального искусства вызывает неодобрение и возмущение представителей музейного сообщества и общественности. Так, большие споры вызвало решение поместить «жесткие» работы современного бельгийского художника, режиссера, литератора, хореографа и дизайнера Яна Фабра в «святая святых» Лувра, в крыло Ришелье. Я. Фабр развернул арт-действие под названием «Ангел метаморфоз» именно в теле экспозиции старого искусства, наполнив традиционное музейное пространство сюрпризами, немыслимыми для консервативно настроенной публики. «Фабр делает так, чтобы любитель искусства в момент эстетического экстаза вдруг натыкался на вереницу жуков, ползущих между знаменитыми луврскими картинами по полю из белого шоколада, или наблюдал за «Цыганкой» Халса, которая своими игривыми глазками взирает на черепа с чучелами сусликов меж зубастых челюстей»24. Подобный аттракцион в стенах храма искусств может вызывать как негодование, так и ироничное умонастроение, свойст-

23 Толстой А. «То Ье ог...» Лондонская осень 2000: современное искусство в музеях и галереях // ПИНАКОТЕКА. 2000. № 12. С. 99.

24 Александрова С. Народ против Яна Фабра? // Новый Мир Искусства (НоМИ). 2008. № 3 (62). С. 26.

венное постмодерну. Современный художник, как и куратор выставок, уже не претендует на новое - этот удел авангарда. Б. Гройс выражает характерную для теоретической мысли позицию: «в настоящее время история искусства завершилась - ничего нового более не создается, так как репертуар художественных формотворческих возможностей исчерпан. Наше время - время поставангардистское, постисторическое, израсходовавшее все известные художественные методы - ничего оригинального более произвести не способно»25. В такой ситуации современное искусство может рассчитывать только на ЭФФЕКТ. Эффект от самого произведения, как правило, шоковый (например, «Сам» Стива Маккуина на выставке «Сенсация» 1997 г. - голова автора, слепленная из его замороженной крови, в витрине-рефрижераторе) наиболее действенен, когда связан с чувствами страха и отвращения. Но эффекта можно добиться и, благодаря неожиданным комбинациям внутри экспозиции, с применением шоковых элементов или без них. В этом случае присутствует и зрелищная составляющая, и необходимая для преодоления первичного недоумения или изумления интерпретация. Знакомые для искушенного посетителя шедевры музейной коллекции неожиданно выступают в несвойственной им роли, ракурсе, функции, на время включаясь в постмодернистскую игру.

Игра может быть довольно изысканной, как игра в шахматы. Например, такой вариант представил известный французский теоретик искусства и философ Юбер Дамиш в своем кураторском проекте «Ходы. Правила игры» (1997 г.). Этот проект был осуществлен в рамках серии выставок-интерпретаций, основанных на собрании музея Бойманс-ван Бейнинген в Роттердаме. Историк и теоретик искусства предлагает сложную, но увлекательную концепцию экспозиции, сопроводив ее эссе-размышлением об институте музея и изменении экспозиционной стратегии. Ю. Дамиш, вслед за Марселем Дюшаном, рассматривает современный музей как лабораторию, место проведения эксперимента. «Целью нашей экспозиции стало тщательное исследование самого Музея как институции и музейной коллек-ции»26. Сами условия контракта с куратором требовали выполнения ряда условий: концепция выставки должна проистекать из возможностей коллекции музея и должна быть выразительно «разыграна» в зрительном шоу посредством визуальных и сценографических высказываний. От Ю. Дамиша ждали выставку-размышление, которая должна была отразить и собственную историю музея Бойманс, а не только проблему Музея как такового. «Музей словно бы оглядывался на собственную историю и архитектуру - в выстроенной мной экспозиции этот взгляд зафиксирован в разделе, где планы, рисунки и документы иллюстрируют историю музея ...»27. Как любой традиционный музей, музей Бойманс представляет собой систему, в которой коллекции расположены в соответствии с достаточно жестким и рациональным планом, в котором «хронологические и географические критерии - географические зоны, периоды и школы - чередуются с разделением по видам искусства: живопись, скульптура, рисунки и гравюры, прикладное и декоративное искусство и т.д.»28. Посе-

25 Гройс Б. О музее современного искусства // Он же. Комментарии к искусству. М., 2003. С. 136.

26 Дамиш Ю. Ходы. Игра в шахматы и карты с музеем // ПИНАКОТЕКА. 2000. № 12. С. 26.

27 Там же.

28 Там же.

титель обладает, таким образом, ограниченной свободой в выборе маршрута и доступа к коллекции в полном ее объеме. Игровая программа должна была «отразить двойной аспект музея - одновременно диахронный и синхронный, линейный и симультанный. Моделью, где возможно совмещение этих принципов, является игра в шахматы: во время шахматной партии расположение фигур на доске в каждый отдельный момент может рассматриваться либо как результат конкретной истории (последовательности ходов, приведших к данному результату), либо как «позиция» - другими словами, система, - которая содержит всю необходимую и достаточную информацию, чтобы игрок, чья очередь делать следующий ход, мог принять обдуманное решение»29. По аналогии с шахматной доской, экспозиционное пространство включало в себя около 30 картин, скульптур и объектов - черного на белом и белого на черном в определенной позиции. Правила игры, следующие ходы, должны быть разгаданы уже самим зрителем.

В идеальной ситуации игра должна бы была начаться с двух картин Пита Мондриана: первая должна была изображать «древесную» структуру, намекая одновременно и на многовариантность ходов в шахматной комбинации, и на «древесный» план входа в музей, вторая должна была обозначать решетку, т. е. расчерченное пространство. Но коллекция конкретного музея не располагала необходимой для реализации идеи выставки работой, картиной из серии «Деревья». Идеальная конструкция вошла в противоречие с возможностями ее реального воплощения. Для спасения центрального звена экспозиции в недрах музея нашлась неожиданная замена «древесной» картине П. Мондриана - ассамбляж из вешалок Манн Рея «Препятствие». В результате, Манн Рей разместился рядом с работой П. Мондриана «Композиция с цветными планами № 2» из собраний музея, реализуя идею противоборства мотива решетки и древесной структуры. Важная для куратора «древесная» тема была поддержана серией картин («Лес, композиция № 6», написанной художницей круга П. Мондриана Якобой Ван Хемскерк, акварели Дюрера, Сезанна и Фрагонара). Далее, в центре экспозиции были расположены два произведения работы старых мастеров - «Вавилонская башня» Питера Брейгеля и «Три Марии у гроба Господня» братьев Ван Эйк, объединенные темой утраты, отсутствия. Ю. Дамиш включает в смысловую структуру композиции третье лицо - Франца Кафку, - запуская постмодернистский механизм цитирования и отсылок.: «Таким образом, одновременно акцентируются разные оттенки одного понятия, иными словами, некое двойственное различие между идиомами и знаком нуля, промежуток или пустота, которые вносят в систему некий «допуск», «игру», особенно в том виде, в каком они встречаются в языке (по выражению Кафки, Вавилонская башня была не столько выстроена, сколько вырыта, так как ее сооружение сопровождалось возникновением карьеров и шахт, из которых добывали материалы для строительства)»30. С двух сторон от центра экспозиции разместились работы, связанные с двумя традиционными и взаимосвязанными темами истории искусства: темой взгляда со стоны и темой нарциссического самосозерцания, что отсылает зрителя к мотиву взгляда, разработанного в работах Ж. Лакана. Связующим звеном между ними становится взгляд в рембрандтовском портрете сына художника,

29 Там же. С. 26-27.

30 Там же. С. 28.

Титуса. В рамках экспозиции возникают и дополнительные переклички с темой шахматной игры - на некоторых из картин зритель обнаруживает изображение клетчатого мозаичного пола, а работа В. Кандинского «Лирическое» акцентирует мотив свободного движения коня, как на картине, так и на шахматной доске. Одни работы в экспозиции занимают выигрышные позиции и сопоставимы с главными фигурами, другие экспонаты используются как комментарии к главным, как второстепенные фигуры.

Проект Ю. Дамиша - это философская рефлексия, делающая предметом своего анализа, как мир искусства, обнаруживая внутри него новые, нехоженые тропинки, переправы и мостки, так и музей как институт, определяющий те или иные стратегии понимания искусства и взаимоотношения с ним зрителя. Музей традиционно предлагал рассматривать великие произведения прошлого как образцы для последующей истории. Теперь, по мнению Ю. Дамиша, их надлежит рассматривать с прямо противоположной точки зрения, исходящей из перспективы настоящего. «Цель этого эксперимента - показать, как современные произведения могут по-новому осветить творения мастеров прошлого и сколь неожиданный эффект это может произвести»31. Но метафора шахматной игры, лежащая в основании данного проекта, дает возможность не только по-новому посмотреть на известные произведения искусства, но и предложить новую позицию зрителю, посетителю музея. Игра идет между частью коллекции, находящейся в поле зрения посетителя, и той, что станет ею в результате «следующего хода». Эта игра не подчиняется власти ни посетителя, ни куратора, отвечающего за экспозицию. «Именно в такую игру предлагала сыграть данная выставка. Эта игра позволила нарушить границы, проведенные музеологией между различными периодами и формами искусства, а также соединить на одном «поле» произведения, выставленные в постоянной экспозиции и хранящиеся в запаснике»32.

Не менее концептуальной является вторая часть выставки из произведений обширной графической коллекции музея Бойманс, подчиненная идее новой сдачи карт (место шахмат в экспозиции занимают карты). Любопытен переход от первой части выставки ко второй, он осуществляется посредством работы Балтуса «Игроки в карты», на которой дети играют в карты на столе, покрытом скатертью в черно-белую клетку. Во второй галерее экспозиция соотносится с комбинациями в пасьянсе. И здесь мы встречаем иной способ обращения с коллекцией, эксперимент, критическое осмысление системы, структуры музея, музейного пространства. Ю. Дамиш предлагает новую установку для музея, диктуемую постмодернистским умонастроением современности. Она заключается в том, что «нас не может более удовлетворять модель, которая и поныне слишком часто диктует принцип музейной экспозиции - модель великого повествования, сведенного к последовательности образов и претендующего на энциклопедичность и всеохватность (одного этого достаточно, чтобы отбить всякое желание вникать). Настало время быть скромнее и одновременно требовательней. Настало время обращать в свою пользу неизбежные ограничения, связанные с самой природой Музея, и, пристально вчитываясь в текст, делать пометки «на полях». Возможно, имен-

31 Там же. С. 29.

32 Там же.

но из этих «сносок», вынесенных на поля, и возникнет нечто новое, игнорируя любой заранее составленный план»33.

Итак, музей в современной культуре занимает чрезвычайно важное место, где еще генерируется если не Смысл, то смыслы. Художник, куратор, зритель становятся равноправными участниками деятельности по производству смыслов, а музей, со своей коллекцией оказывается эффективной лабораторией для интеллектуальных упражнений. Конечно, одни авторы (современные художники и кураторы) задают глубину интерпретации (проект Ю. Дамиша, например), другие отдают ее на откуп зрителю, ограничиваясь зрелищной стороной. Но, и в том, и в другом случае, музей остается местом, где активизируются как чувственное восприятие посетителя, так и интеллектуальные способности зрителя. Современная музейная экспозиция - это то место, где профессионал и любитель может потренировать свои мыслительные способности, применить свою эрудицию и получить удовольствие от опознания постклассических концепций и понятий. Язык современной философии обретает свое телесное воплощение именно в музейном пространстве - в месте, обеспечивающем бесконечность цитат и аллюзий, ризомы, а не древа.

33 Там же. С. 31.