О чеховском фоне «Стихотворений Юрия Живаго» Б. Л. Пастернака

М.М. Гельфонд, А.А. Мухина

О ЧЕХОВСКОМ ФОНЕ «СТИХОТВОРЕНИЙ ЮРИЯ ЖИВАГО» Б.Л. ПАСТЕРНАКА

Аннотация. Статья посвящена рецепции рассказов А.П. Чехова «Святою ночью», «Студент» и «Архиерей» в цикле Б.Л. Пастернака «Стихотворения Юрия Живаго». Свидетельства современников о внимании Пастернака к ним - важное, но еще не достаточное основание для утверждения взаимосвязи. В работе предпринимается попытка прочтения живаговского цикла на фоне трех чеховских рассказов, объединенных пасхальным сюжетом и хронотопом. В первой части работы рассматривается концепция «страшного промежутка» (Б.Л. Пастернак) - бытования земли, оставшейся без Христа, - в рассказах Чехова и лирике Пастернака. Здесь отмечается сходство частных моментов: ощущения пустоты, переживаемого всей природой, прикосновения, возвращающего веру в преодоление смерти. Далее рассматривается стихотворение Пастернака «На Страстной» в сопоставлении с рассказом Чехова «Святою ночью». Показано, что их общие мотивы - ночная мгла, звезды, тревога, сон и пробуждение земли, колокольный звон, слезы - обусловлены не столько единством реалий, сколько сознательным обращением Пастернака к Чехову. Стихотворение «Гефсиманский сад» сопоставляется с рассказом «Студент» на основе общего предмета изображения - последней земной ночи Иисуса, при этом показано, что воздействие чеховского рассказа на стихотворение Пастернака оказывается едва ли не более значительным, чем исходный евангельский сюжет. С несколько меньшей степенью уверенности можно говорить о влиянии образа Николая - героя рассказа «Святою ночью» - на образы Юрия Живаго и его дяди Николая Веденяпина. Множество частных совпадений между стихотворениями живаговского цикла и чеховскими рассказами свидетельствуют о близости мировоззрения Чехова и Пастернака, в частности - о системе их историософских взглядов, в которой отправной точкой бытия человечества оказывается Евангелие, а итоговой целью - обретение бессмертия.

Ключевые слова: Б.Л. Пастернак; «Стихотворения Юрия Живаго»; А.П. Чехов; рецепция.

М.М. Gelfond, А.А. Mukhina

About the Chekhov's Background of the "Poems by Yuri Zhivago" by Boris Pasternak

Abstract. The article is devoted to the reception of Anton Chekhov's short stories "Holy Night", "Student" and "Bishop" in Boris Pasternak's cycle "Poems of Yuri Zhivago". The testimonies of contemporaries about Pasternak's attention to them is an important, but not yet sufficient, basis for asserting an interconnection. The article attempts to read Yuri Zhivago's cycle on the background of three Chekhov's stories united

by the Easter story and the chronotope. In the first part of the article, the concept of the "terrible gap" (Pasternak), the existence of the earth without Christ, is examined in the stories by Chekhov and the poems by Pasternak. Here the similarities of particular moments are noted: the feeling of emptiness experienced by nature, the touch that returns faith in possibility to overcome death. Next, Pasternak's poem "Holy week" is considered in comparison with Chekhov's story "Holy Night". It is shown that their common motifs - night gloom, stars, anxiety, sleep and the awakening of the earth, bell ringing, tears - are caused not so much by the unity of realities as by Pasternak's deliberate address to Chekhov. The poem "The Garden of Gethsemane" is compared with the story "Student" on the basis of the general subject of the image - Jesus' last night on earth, and is shown that the impact on Chekhov's story in Pasternak's poem turns out to be more significant than the original Gospel. It is possible to speak about the influence of Nicholas image in the "Holy Night"'s characters on Yuri Zhivago and his uncle Nikolai Vedenyapin but with a somewhat lesser degree of confidence. A lot of particular coincidences between the poems in Yuri Zhivago's cycle and Chekhov's stories testify to the proximity of Chekhov's and Pasternak's worldview, in particular, the system of historiosophical views, in which the Gospel is the starting point of human existence, and immortality is seen as the ultimate goal.

Key words: Boris Pasternak; "Poems by Yuri Zhivago"; Anton Chekhov; reception.

В пору работы над романом «Доктор Живаго» Б.Л. Пастернак обмолвился Е.А. Крашенинниковой, что «все свое богословие» он «вычитал у Чехова». [Пастернак 1997, 615] Вероятно, к этому времени относилось как минимум второе его серьезное прочтение; обстоятельства первого позволяют восстановить мемуары Н.Н. Вильмонта. Младший друг поэта приводит разговор 1923 г., из которого следует, что до того времени Б.Л. Пастернак видел в Чехове лишь автора «Лошадиной фамилии», «Злоумышленника» и «Унтера Пришибеева» - всего того, что «так смешило отца и его знакомых». [Вильмонт 1989, 119] По словам Н.Н. Вильмонта, именно от него (а затем и с его голоса) Б.Л. Пастернак узнает рассказ «Студент» и испытывает «боль и радостную растроганность художника», соединенную вероятно, со смущением от позднего узнавания: «- Что ж! Почитаем Чехова на старости лет. - Пастернаку было тогда тридцать три года, а мне столько же, сколько чеховскому студенту» [Вильмонт 1989, 119]. Следом за «Студентом» Н.Н. Вильмонт открывает Б.Л. Пастернаку еще два чеховских рассказа - «Святою ночью» и «Архиерей»; последний, по словам мемуариста, Б.Л. Пастернак не мог дочитать: «...голос дрожал от сдержанных, восхищенных рыданий» [Вильмонт 1989, 127] (в этой реакции, точнее - в ее передаче Н.Н. Вильмонтом, вероятно, сказалась реакция Василисы на рассказ Ивана Великопольского). Отзвуки «Архиерея» Н.Н. Вильмонт услышал три десятилетия спустя в «Гефсиманском саде» и «На Страстной»; отголоски «Студента» - в «Рождественской звезде». Как подтверждение своей догадки мемуарист приводит и разговор Б.Л. Пастернака с сыном: «Как же велика была моя растроганность и каково мое

счастье, когда Леня Пастернак (Леонид Борисович) откликнулся на мои мысли о чеховском происхождении религиозных мотивов в стихах Юрия Живаго, он мне сказал, что отец дал ему на прочтение вот эти стихи и потом спросил его, откуда они, по его впечатлению, "идут". Леня смутился и не мог ответить. Борис Леонидович даже немного рассердился на такую его несообразительность и, конечно, был несправедлив к нему. Я бы тоже спасовал, если бы не это давнее мое воспоминание. "Неужели же ты не уловил здесь чеховского начала?" - сказал разочарованный автор» [Вильмонт 1989, 130-131].

Свидетельства современников - важное, но еще недостаточное основание для того, чтобы говорить о чеховском генезисе «Стихотворений Юрия Живаго»; для этого необходимо прочитать стихи Пастернака на фоне чеховских рассказов. Подобных попыток, насколько нам известно, не предпринималось: чеховский слой у Пастернака был отмечен на уровне заглавия и эпиграфа к работам о «Студенте» и «Архиерее» Н.Д. Тамарчен-ко [Тамарченко 1997, 37-54] и И.Л. Альми [Альми 2002, 470]; в работах С. Сендеровича отмечались возможные чеховские подтексты «Сказки» [Сендерович 1991а; Сендерович 1991b]; нам приходилось ранее касаться чеховских реминисценций в прозаической части романа [Гельфонд, Мухина 2018, 214-225]. Но если в ней круг так или иначе затронутых чеховских произведений достаточно широк - от «Мальчиков» до «Трех сестер», - то «Стихотворения Юрия Живаго» резонируют, кажется, лишь с теми тремя рассказами, которые названы в мемуарах Н.Н. Вильмонта.

Близость этих трех рассказов, разделенных значительными временными промежутками («Святою ночью» был написан в 1886 г., «Студент» -в 1894, «Архиерей» - в 1901), отмечалась неоднократно и возводилась к жанровым координатам «пасхального рассказа» [Собенников 2001, 30; Есаулов 2004, 524-544]. Между тем, в случае Чехова это определение никак нельзя назвать точным: если действие первого рассказа действительно происходит «святою ночью» (но в основном предваряет пасхальную службу), то действие «Студента» относится к страстной пятнице, а «Архиерея» - охватывает всю предпасхальную неделю с четырьмя подчеркнутыми ее временными точками - вербным воскресением, страстным четвергом, страстной субботой и собственно Пасхой. При этом в центре чеховского внимания оказывается именно тот глубоко переживаемый человеком и природой период, который Пастернак позже назовет «страшным промежутком» [Пастернак 2005, IV, 546] (далее при цитировании данного издания в тексте указаны том и страница в круглых скобках) - «от страстного четверга вплоть до страстной субботы» (IV, 517). На его центр - страстную пятницу - приходятся болезнь и предсмертные мучения архиерея (и, по всей вероятности, умершего в страстную субботу Николая из «Святою ночью»). К страстной пятнице полностью относится и действие «Студента», герою которого «казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились особенно мрачно» [Чехов 1974-1982, VIII, 306].

Лежащему в тифу Юрию Андреевичу Живаго (вспомним, что и герой чеховского «Архиерея» умирает от брюшного тифа) грезится, что он пишет поэму «Смятение»: «Он пишет поэму не о воскресении и не о положении во гроб, а о днях, протекших между тем и другим. <...> Он всегда хотел написать, как в течение трех дней буря черной червивой земли осаждает, штурмует бессмертное воплощение любви, бросаясь на него своими глыбами и комьями, точь-в-точь как налетают с разбега и хоронят под собою берег волны морского прибоя. Как три дня бушует, наступает и отступает черная земная буря.

И две рифмованные строчки преследовали его:

Рады коснуться и

Надо проснуться.

Рады коснуться и ад, и распад, и разложение, и смерть, и, однако, вместе с ними рада коснуться и весна, и Магдалина, и жизнь. И - надо проснуться. Надо проснуться и встать. Надо воскреснуть» (IV, 206; курсив здесь и далее наш - М.Г., А.М.).

Ближе всего к конспективной записи так и не написанной поэмы - вторая «Магдалина» («У людей пред праздником уборка.»), в финале которой даны те самые трое суток богооставленности с их абсолютной пустотой:

Но пройдут и эти трое суток, И столкнут в такую пустоту, Что за этот страшный промежуток Я до воскресенья дорасту (IV, 546).

Именно об этом ощущении пустоты, переживаемом всей природой, идет речь в первых абзацах чеховского «Студента»: «Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку»; «Кругом было пустынно и как-то особенно мрачно»; «Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрее, чем надо»; «И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом...» [Чехов 1974-1982, VIII, 306].

В то же время роман дает основания предполагать, что «Магдалина» связана не только с замыслом поэмы «Смятение», но и со значительно более поздним эпизодом - монологом Симушки Тунцевой, обращенным к Ларе: «Существует спор, Магдалина ли это или Мария Египетская, или какая-нибудь другая Мария. Как бы то ни было, она просит Господа: "Раз-

реши долг, якоже и аз власы". То есть "отпусти мою вину, как я распускаю волосы". Как вещественно выражена жажда прощения, раскаяния! Можно руками дотронуться» (IV, 411). В этой возможности прикоснуться к чуду (вспомним первую строку поэмы «Смятение» - «Рады коснуться») также, вероятно отразился опыт чеховского студента, пережитый в «страшный промежуток» страстной пятницы: «Прошлое, думал он, связано с настоящим единой цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой» [Чехов 1974-1982, VIII, 309].

Атмосферу трех чеховских рассказов едва ли не более других вбирает в себя стихотворение «На Страстной», написанное «по-чеховски просто и глубоко» [Вильмонт 1989, 129]. Занимающее символическое третье место в тетради Живаго, оно представляет собой не воспроизведение евангельского сюжета, а описание земли, переживающей умирание и воскресение Христа, фиксирует ту высшую точку природного и евангельского цикла, в которой «смерть можно будет побороть / Усильем воскресенья» (IV, 518). Именно здесь сюжет страстной недели «разыгран самой природой», а «природа вместе с человечеством переживает в действии ключевой момент христианской культуры» [Козлов, Мирошниченко 2014, 390].

Взаимодействие «На Страстной» с русской поэтической традицией отмечено относительно редким для Пастернака прямым цитированием: строки «Что звездам в мире нет числа, / И если бы земля могла, / Она бы Пасху проспала / Под чтение псалтири» отсылают к строкам ломоносовской оды: «Открылась бездна звезд полна; / Звездам числа нет, бездне дна» [Ломоносов 1950-1983, VIII, 120]. Сопоставление полемическое: у Ломоносова речь идет о северном сиянии как проявлении Божия величества, не зависящего от земных дел, у Пастернака - о непосредственной реакции неба на переживаемые им евангельские события. Этот «переход от космической панорамной обобщенности взгляда на мир к мгновенному проникновению во внутренний духовный мир лирического героя» [Маго-медова 1990, 419] кажется близким не процитированному Ломоносову, а неназванному Чехову, в частности - общей атмосфере рассказа «Святою ночью», в котором в таинство пасхальной ночи последовательно включаются воды разлившейся реки, звезды, деревья, и только затем - люди. Весеннее половодье оказывается в этом контексте не природным фоном пасхальной недели, а ее содержанием, сходным с радостью услыхавшей благую весть толпы: «Разгулявшаяся вешняя вода перешагнула оба берега и далеко затопила оба побережья, захватив огороды, сенокосы и болота.» [Чехов 1974-1982, V, 92]. У Пастернака разлив ограничен днями «страшного промежутка» и подготавливает его грядущее преодоление:

И со Страстного четверга

Вплоть до Страстной субботы

Вода буравит берега

И вьет водовороты (IV, 517).

Звезды в чеховском рассказе также готовы немедленно откликнуться на совершающееся таинство. «Было темно, но я все-таки видел и деревья, и воду, и людей... Мир освещался звездами, которые всплошную усыпали все небо. Не помню, когда в другое время я видел столько звезд. Буквально некуда было пальцем ткнуть. Тут были крупные, как гусиное яйцо, и мелкие, с конопляное зерно... Ради праздничного парада вышли они на небо все до одной, от мала до велика, умытые, обновленные, радостные, и все до одной тихо шевелили своими лучами. Небо отражалось в воде; звезды купались в темной глубине и дрожали вместе с легкой зыбью...» [Чехов 1974-1982, V, 92]. Здесь, как и впоследствии у Пастернака, звезды переживают главное событие евангельской истории - победу над смертью - как относящееся непосредственно к ним. В напряженное ожидание благой вести включен и колокольный звон, связанный не с реальными действиями звонаря, а с реакцией самой земли на совершающееся чудо:

Еще земля голым-гола, И ей ночами не в чем

Раскачивать колокола И вторить с воли певчим (IV, 517).

«Точно в ответ на его крик, с того берега донесся протяжный звон большого колокола. Звон был густой, низкий, как от самой толстой струны контрабаса: казалось, прохрипели сами потемки. Тотчас же послышался выстрел из пушки. Он прокатился в темноте и кончился где-то далеко за моей спиной. Мужик снял шляпу и перекрестился.

- Христос воскрес! - сказал он.

Не успели застыть в воздухе волны от первого удара колокола, как послышался другой, за ним тотчас же третий, и потемки наполнились непрерывным, дрожащим гулом» [Чехов 1974-1982, V, 94]. Подобным образом описывается пасхальный колокольный звон и в «Архиерее»: «А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило» [Чехов 19741982, Х, 201]. Мир, изображенный Чеховым, а затем Пастернаком, охвачен тревогой и радостью, которые постепенно передаются от природы людям: (Беспокойство и бессонницу хотелось видеть во всей природе, начиная с ночной тьмы и кончая плитами, могильными крестами и деревьями, под которыми суетились люди. <.. .> Молитв вовсе нет, а есть какая-то детски-безотчетная радость, ищущая предлога, чтобы только вырваться наружу и излиться в каком-нибудь движении, хотя бы в беспардонном шатании и толкотне <...>. Царские врата во всех приделах открыты настежь, в воздухе около паникадила плавают густые облака ладанного дыма; куда ни взглянешь, всюду огни, блеск, треск свечей...» [Чехов 1974-1982, V, 92].

Сходство пастернаковского стихотворения и чеховского рассказа обусловлено, конечно, тождеством описываемых реалий. И все же у Пастер-

нака эти реалии даны именно в чеховском эмоциональном ключе, когда природа тревожно переживает предстоящее чудо воскресения и включает человека в его беспокойное ожидание:

И взгляд их ужасом объят, Понятна их тревога. Сады выходят из оград, Колеблется земли уклад: Они хоронят Бога (IV, 417).

Не менее тесно связан с чеховским контекстом «Гефсиманский сад», сюжет которого не просто восходит к общему со «Студентом» евангельскому источнику, но непосредственно перекликается с рассказом. В обоих произведениях речь идет о событиях одной ночи - со страстного четверга на страстную пятницу - и действуют одни и те же евангельские персонажи: Иисус, Иуда, апостол Петр, ученики Христа. В основе сюжета обоих произведений лежат предельно конкретно изображенные и осмысленные события последней земной ночи Иисуса, хотя акценты в них расставлены по-разному: в «Студенте» - на тройном отречении Петра; в «Гефсиман-ском саде» - на молении Иисуса о чаше и его аресте. Как в «Студенте», так и в «Гефсиманском саде» события показаны через восприятие человека, точно знающего, как именно все происходило. В обоих произведениях (по крайней мере до финального абзаца / строфы) внимание акцентируется не на вечном смысле притчи, а на описании ситуации: студент рассказывает, что работники «находились около огня», а Петр «пошел со двора и горько-горько заплакал» [Чехов 1974-1982, VIII, 308]. Еще более конкретно - за счет топонимов - описание в «Гефсиманском саде»: «Дорога шла вокруг горы Масличной, / Внизу под нею протекал Кедрон»; «В конце был чей-то сад, надел земельный»; «Лужайка обрывалась с половины» (IV, 547).

Поступки героев мотивированы их физическим состоянием: Иван Великопольский мерзнет и рассказывает о том, что точно так же апостол Петр замерз и грелся у костра вместе с работниками, он хотел спать, «истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели» [Чехов 1974-1982, VIII, 307]. Подобное, едва ли не цитирующее чеховский рассказ описание будет и в стихотворении Пастернака: «ученики, осиленные дрёмой, валялись в придорожном ковыле»; «разлеглись, как пласт». (IV, 548) Евангельская история - и у Чехова, и у Пастернака - совершается с обычными людьми: они слабы душой и телом, мерзнут, хотят спать, и даже предательство совершают не в силу врожденной подлости или соображений материальной выгоды, а из-за физической усталости. Как обычный человек переживает свои последние земные часы и Христос: студент рассказывает, что Иисус «после вечери смертельно тосковал в саду и молился» [Чехов 1974-1982, VIII, 307] - и точно так же (а возможно и цитируя Чехова) описывает его состояние Пастернак: «душа скорбит смертельно»; «смягчив молитвой смертную истому» (IV, 548).

Природа в «Студенте» переживает события евангельской истории дважды: непосредственно в ходе предательства Иисуса и вечером страстной пятницы вместе с Иваном Великопольским. Лейтмотивами, соединяющими два времени, становятся огонь костра и ветер: «Погода вначале была хорошая, тихая. <...> Но когда стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, все смолкло» [Чехов 1974-1982, VIII, 306]. Н.Н. Вильмонт предполагает, что эти строки Б.Л. Пастернак вольно или невольно цитирует в «Рождественской звезде»: «.Все злей и свирепей дул ветер из степи.» (IV, 537).

Нам же представляется важной еще одна перекличка Пастернака с Чеховым. Рискнем предположить, что именно к чеховским рассказам «Святою ночью» и «Студент» восходит финальный образ «Гефсиманского сада»:

Я в гроб сойду и в третий день восстану, И, как сплавляют по реке плоты, Ко мне на суд, как баржи каравана, Столетья поплывут из темноты (IV, 549).

В рассказе «Святою ночью» ситуация паромной переправы обрамляет рассказ об усопшем Николае: «Я стоял на берегу Голтвы и ждал с того берега парома» [Чехов 1974-1982, V, 92] - «Он да еще какой-то мужичок <.> поналегли на канат, дружно крякнули, и паром тронулся с места. Мы поплыли, беспокоя на пути лениво подымавшийся туман» [Чехов 19741982, V, 103]. В финале «Студента» герой, перебравшись на пароме, начинает воспринимать историю как притчу, наделенную высшим смыслом: «А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая заря, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле.» [Чехов 1974-1982, VIII, 309].

Герои трех чеховских рассказов - умерший Николай, рассказывающий о нем послушник Иероним, студент Иван Великопольский, архиерей - обладают важнейшей в контексте пастернаковского романа способностью мыслить в исторических категориях и переживать евангельскую историю как имеющую непосредственное отношение к сегодняшнему дню. Предполагает она и особого рода эмпатию - студент, рассказывая о замерзшем апостоле Петре, ежится от холода. Сходный тип героя, «ум и талант» которого, по слову Тони, «заняли место начисто отсутствующей воли» (IV, 414), Пастернак воплотит в Живаго. Способность глубокого сопереживания рождает слезы, которые - ни у героев чеховских рассказов, ни в стихах Юрия Андреевича - не связаны с какой бы то ни было экзальтацией. Это отклик на божие присутствие в мире, на высшую осмысленность

бытия. «Теперь студент думал о Василисе: если он заплакала, то, значит, все, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение» [Чехов 1974-1982, VIII, 308]. Именно слезы Василисы наводят его на мысли о всеобщей связи явлений, о той «встрече» Василисы и Лукерьи с Петром, которой он невольно способствовал [Тюпа 1989, 117]. «Отчего горько плакать хочется?» [Чехов 1974-1982, V, 96] - вопрошает случайного попутчика Иероним. Трижды плачет герой «Архиерея», и в его слезах сливаются осознание близкой смерти, радость, связанная с пасхальной службой, волнение, слабость душевная и физическая. Слезы в пастернаковской лирике - в том числе и стихотворениях живаговского цикла - часто связаны с религиозным сознанием героев, непосредственно столкнувшихся с таинством жизни и смерти: «Шарю и не нахожу сандалий, / Ничего не вижу из-за слез» («Магдалина»; IV, 546), «О боже, волнения слезы / Мешают мне видеть тебя» («В больнице»; II, 119). Той же природы - «заплаканные лица» и рыданье «вдосталь» в пасхальную ночь («На Страстной»).

Из героев трех чеховских рассказов Юрий Андреевич Живаго, кажется, стоит ближе всего к иеродьякону Николаю («Святою ночью») - всеми слегка презираемому, пишущему акафисты, которых никто, кроме послушника Иеронима, не ценит и не понимает, наделенному «умом <...> и едва сдерживаемой детской восторженностью» [Чехов 1974-1982, V, 102]. Возможно, и сочиняемые им акафисты - преддверие написанных позже евангельских стихов из живаговского цикла. Сходным - при глубочайшей скромности обоих - оказывается и масштаб личности каждого из них: «Умри я или кто другой, оно бы, может, и незаметно было, но ведь Николай умер! Никто другой, а Николай! Даже поверить трудно, что его уж нет на свете! <...> Добрая душа! Боже, какая добрая и милостивая!» [Чехов 1974-1982, V, 96]. Со сходным чувством восхищения Лара размышляет о Живаго: «Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части. Прощай, большой и родной мой, прощай, моя гордость, прощай, моя быстрая глубокая реченька, как я любила целодневный плеск твой, как я любила бросаться в твои холодные волны» (IV, 498).

Еще одна интонационная параллель возникает, когда Лара у гроба Живаго думает: «Как жаль все-таки, что его не отпевают по церковному! Погребальный обряд так величав и торжественен. Большинство покойников недостойны его. А Юрочка такой благодарный повод! Он так всего этого стоил.» (IV, 496). Близким образом думает о предстоящем пасхальном каноне Иероним: «Сейчас запоют пасхальный канон. - сказал Иеро-ним, - а Николая нет, некому вникать.» [Чехов 1974-1982, V, 99].

Акафисты Николая, которые он писал «для себя», так и не были напечатаны: «Нынче, сударь, новые писания никто не уважает! В монастыре этим у нас никто не интересуется» [Чехов 1974-1982, V, 99]. Разумеется -но уже не по равнодушию монастырской братии, а по условиям советского

времени - не может быть напечатана и «тетрадь Юрьевых писаний», но половину ее Гордон и Дудоров «знают наизусть», а ее чтение дарит им «счастливое, умиленное спокойствие за этот святой город и за всю землю» (IV, 514).

Тень чеховского Николая ложится не только на Юрия Живаго, но отчасти и на его дядю Николая Николаевича Веденяпина, расстриженного по собственному прошению священника и христианского мыслителя. «Говоря об истоках религиозных мотивов в поэзии и мировоззрении Живаго, нужно помнить о некоторых принципиально важных высказываниях, принадлежащих Николаю Николаевичу Веденяпину и некоторым его последователям» [Морева, Тюпа 2014, 419]. Отношения между иеродьяконом Николаем и послушником Иеронимом становятся, как нам представляется, возможным отдаленным прообразом отношений между Николаем Веденяпиным и Юрием Живаго. Важно, что Веденяпин, будучи родным дядей, не усыновляет осиротевшего Юру, но определяет координаты его духовной жизни: «<...> дядя <...> говорил ему о Христе и утешал его» (IV, 8). В отличие от чеховского героя, Николай Веденяпин не пишет акафистов (как и стихов), но именно его понимание жизни оказывает определяющее влияние на племянника: «Юра понимал, насколько он обязан дяде общими свойствами своего характера» (IV, 67).

Пишущий стихи, близкие по духу чеховским рассказам, Живаго парадоксальным образом записывает в Варыкине, что больше всего ценит в Чехове (и Пушкине!) «застенчивую неозабоченность насчет таких громких вещей, как конечные цели человечества и их собственное спасение» (IV, 284). Едва ли не самой привлекательной чертой чеховского «богословия» оказывается, вероятно, для Пастернака и его героя, его отдаленность от какой бы то ни было завершенной доктрины. Не случайно А.П. Чудаков, отталкиваясь от чеховского высказывания «Между есть бог и нет бога лежит целое громадное поле» [Чехов 1974-1982, XVII, 224], называл писателя «человеком поля» [Чудаков 1996], а о пути архиерея писал: «<...> он шел по полю абсолютной свободы, отряхнув пред ликом вечности со своих ног все, что связывало его: сан, условности, житейскую суету» [Чудаков 1996]. И здесь, конечно, нельзя не вспомнить финал пастернаков-ского «Гамлета»: «Жизнь прожить - не поле перейти», - не восходящий к «Архиерею», но резонирующий с ним.

Разумеется, многочисленные переклички между стихотворениями Юрия Живаго и чеховскими рассказами нельзя счесть случайными. За ними стоит близкое понимание истории, в которую Евангелие включено как точка отсчета, а бессмертие - как высшая цель человечества. «Вы не понимаете, - говорит Воскобойникову Веденяпин, - что можно быть атеистом, можно не знать, есть ли Бог и для чего он, и в то же время знать, что человек живет не в природе, а в истории, и что в нынешнем понимании она основана Христом, что Евангелие есть ее обоснование. А что такое история? Это череда работ по последовательной разгадке смерти и ее будущему преодолению» (IV, 13). Близкую к этому мысль - хоть и без

непосредственной опоры на Евангелие - высказывает герой чеховского рассказа «Дом с мезонином» в споре с Лидой Волчаниновой: «Призвание всякого человека в духовной деятельности - в постоянном искании правды и смысла жизни. <.. .> Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы, сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни и - я уверен в этом - правда была бы открыта очень скоро, человек избавился бы от этого постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти» [Чехов 1974-1982, IX, 186]. История - и в рассказах Чехова, и в романе Пастернака и включенных в него стихах героя - осмыслена как «духовное пространство, в котором достигается главная задача человечества - преодоление смерти» [Поливанов 2015, 9].

ЛИТЕРАТУРА

1. Альми И.Л. О новелле А.П. Чехова «Архиерей» // Альми И.Л. О поэзии и прозе. СПб., 2002. С. 470-482.

2. Вильмонт Н.Н. О Борисе Пастернаке: Воспоминания и мысли. М., 1989.

3. Гельфонд М.М., Мухина А.А. Чехов и «чеховское» в романе Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго» // Новый филологический вестник. 2018. № 2. С. 214-225.

4. Есаулов И.А. Пасхальность русской словесности. М., 2004.

5. Козлов В.И., Мирошниченко О.С. Жанровый репертуар поэта Живаго // Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении. Коллективная монография / под ред. В.И. Тюпы. М., 2014. С. 376-410.

6. Ломоносов М.В. Полное собрание сочинений: в 11 т. М.; Л., 1950-1983.

7. Магомедова Д.М. Соотношение лирического и повествовательного сюжета в творчестве Пастернака // Известия Академии наук СССР. Серия литературы и языка. 1990. Т. 49. № 5. С. 414-419.

8. Морева Ю.С., Тюпа В.И. Двойное авторство «Стихотворений Юрия Живаго» // Поэтика «Доктора Живаго» в нарратологическом прочтении. Коллективная монография / под ред. В.И. Тюпы. М., 2014. С. 411-419.

9. Пастернак Б.Л. Полное собрание сочинений: в 11 т. Т. 4. М., 2005.

10. Пастернак Е.Б. Борис Пастернак. Биография. М., 1997.

11. Поливанов К.М. «Доктор Живаго» как исторический роман. Тарту, 2015.

12. Сендерович С.Я. К генетической эйдологии «Доктора Живаго». 1: Доктор Живаго и поэт Чехов // Russian Language Journal / Русский язык. 1991. Vol. 45, № 150. P. 3-16. URL: http://www.jstor.org/stable/43669659 (дата обращения 14.05.2019).

13. Сендерович С.Я. Постскриптум к статье о Докторе Живаго и поэте Чехове // Russian Language Journal / Русский Язык. 1991. Vol. 45. № 151/152. P. 253-254. URL: http://www.jstor.org/stable/43669675 (дата обращения 14.05.2019).

14. Собенников А.С. Чехов и христианство. Иркутск, 2001.

15. Тамарченко Н.Д. Усилие воскресения («Студент» А.П. Чехова в контексте русской классики) // Литературное произведение: слово и бытие. К 60-летию М.М. Гиршмана. Донецк. 1997. С. 37-54.

16. Тюпа В.И. Художественность чеховского рассказа. М., 1989.

17. Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. М., 1974-1982.

18. Чудаков А.П. «Между "есть Бог" и "нет Бога" лежит целое громадное

Новый филологический вестник. 2019. №4(51). --

поле...» // Новый мир. 1996. № 9. С. 186-192. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_ mi/1996/9/chudak-pr.html (дата обращения 20.05.2019).

REFERENCES

1. Chudakov A.P. "Mezhdu "est' Bog" i "net Boga" lezhit tseloye gromadnoye pole..." ["Between "There Is God" and "No God" Lies a Whole Huge Field..."]. Novyy mir, 1996, no. 9, pp. 186-192. Available at: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1996/9/ chudak-pr.html (accessed 20.05.2019). (In Russian).

2. Gel'fond M.M., Mukhina A.A. Chekhov i "chekhovskoye" v romane B.L. Pas-ternaka "Doktor Zhivago" [Chekhov and "Chekhov's" in B.L. Pasternak's Novel "Doctor Zhivago"]. Novyy filologicheskiy vestnik, 2018, no. 2, pp. 214-225. (In Russian).

3. Magomedova D.M. Sootnosheniye liricheskogo i povestvovatel'nogo syuzheta v tvorchestve Pasternaka [The Ratio of Lyrical and Narrative Plot in Pasternak's Creativity]. Izvestiya Akademii nauk SSSR. Seriya literatury i yazyka, 1990, vol. 49, no. 5, pp. 414-419. (In Russian).

4. Senderovich S.Ya. K geneticheskoy eydologii "Doktora Zhivago". 1: Doktor Zhivago i poet Chekhov [To the Genetic Eidology of "Doctor Zhivago". 1: Doctor Zhivago and the Poet Chekhov]. Russian Language Journal, 1991, Vol. 45, no. 150, pp. 3-16. Available at: http://www.jstor.org/stable/43669659 (accessed 14.05.2019). (In Russian).

5. Senderovich S.Ya. Postskriptum k stat'ye o Doktore Zhivago i poete Chekhove [Postscript to the Article about Doctor Zhivago and the Poet Chekhov]. Russian Language Journal, 1991, vol. 45, no. 151/152, pp. 253-254. Available at: http://www.jstor. org/stable/43669675 (accessed 14.05.2019). (In Russian).

6. Al'mi I.L. O novelle A.P. Chekhova "Arkhiyerey" [About A.P. Chekhov's Story "Bishop"]. Al'mi I.L. O poezii i proze [About Poetry and Prose]. Saint-Petersburg, 2002, pp. 470-482. (In Russian).

7. Kozlov VI., Miroshnichenko O.S. Zhanrovyy repertuar poeta Zhivago [Genre Repertoire of the Poet Zhivago]. Tiupa V.I. (ed.) Poetika "Doktora Zhivago" v nar-ratologicheskom prochtenii. Kollektivnaya monografiya [Poetics of "Doctor Zhivago" in a Narratological Reading. Collective Monograph]. Moscow, 2014, pp. 376-410. (In Russian).

8. Moreva Yu.S., Tiupa V.I. Dvoynoye avtorstvo "Stikhotvoreniy Yuriya Zhivago" [Double Authorship of "Poems by Yuri Zhivago"]. Tiupa V.I. (ed.) Poetika "Doktora Zhivago " v narratologicheskom prochtenii. Kollektivnaya monografiya [Poetics of "Doctor Zhivago" in a Narratological Reading. Collective Monograph]. Moscow, 2014, pp. 411-419. (In Russian).

9. Tamarchenko N.D. Usiliye voskreseniya ("Student" A.P. Chekhova v kontekste russkoy klassiki) [Resurrection Effort ("Student" by A.P. Chekhov in the Context of Russian Classics)]. Literaturnoye proizvedeniye: slovo i bytiye. K 60-letiyu M.M. Gir-shmana [Literary Work: Word and Being. To the 60th Anniversary of M.M. Girshman]. Donetsk, 1997, pp. 37-54. (In Russian).

10. Esaulov I.A. Paskhal'nost ' russkoy slovesnosti [Paschality of Russian Literature]. Moscow, 2004. (In Russian).

11. Pasternak E.B. Boris Pasternak. Biografiya [Boris Pasternak. Biography]. Moscow, 1997. (In Russian).

12. Polivanov K.M. "Doktor Zhivago" kakistoricheskiy roman ["Doctor Zhivago" as a Historical Novel]. Tartu, 2015. (In Russian).

13. Sobennikov A.S. Chehov i khristianstvo [Chekhov and Christianity]. Irkutsk, 2001. (In Russian).

14. Tiupa V.I. Khudozhestvennost ' chekhovskogo rasskaza [The Artistry of Chekhov's Story]. Moscow, 1989. (In Russian).

Гельфонд Мария Марковна, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики».

Кандидат филологических наук, доцент департамента литературы и межкультурной коммуникации. Научные интересы: история русской поэзии XIX-XX вв., интерпретация поэтического текста, мемуарная проза.

E-mail: mgelfond@hse.ru

ORCID ID: 0000-0002-0865-0724

Мухина Анна Анатольевна, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики».

Студентка первого курса магистратуры программы «Русская литература и компаративистика». Научные интересы: поэзия и проза XX века, Б.Л. Пастернак.

E-mail: anyam.97@mail.ru

ORCID ID: 0000-0002-9323-8848

Maria M. Gelfond, National Research University Higher School of Economics.

Candidate of Philology, Associate Professor at the Department of Literature and Intercultural Communication. Research interests: Russian poetry of the 19-20th centuries, interpretation of lyrics, memoirist prose.

E-mail: mgelfond@hse.ru

ORCID ID: 0000-0002-0865-0724

Anna A. Mukhina, National Research University Higher School of Economics.

First-year student, M.S. at the Faculty of the Humanities. Research interests: poetry and prose of the 20th century, B.L. Pasternak.

E-mail: anyam.97@mail.ru

ORCID ID: 0000-0002-9323-8848