Антропологический подход к науке и проблема предпосылочного знания

уровнях бытия, произошедшей в резуль- тате развития техники.

ЛИТЕРАТУРА

1. Гюйо Ж. М. Собрание сочинений. Т. 2. СПб., 1899.

2. Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика / Пер. и прим. В.В. Сапова; науч. ред. д.э.н., проф., акад. РАЕН Ю.В. Яковец; Междунар. фонд Н.Д. Кондратьева. М. : МФК, 1999.

3. Фромм Э. Человек для себя. Революция надежды. Иметь или быть / Пер. с англ. Л.А. Чернышевой, Т.В. Панфиловой; пер. с нем. Э.М. Телятниковой. М.: АСТ: АСТ Москва, 2007.

4. Иконникова С.Н. «Массовая культура» и молодежь: вымыслы и реальность. М., 1979.

5. Спок Б. Ребенок и уход за ним. Разговор с матерью / Пер. с англ. А.А. Грузберга. Екатеринбург: ЛИТУР, 2002.

6. Родионов С.В. Рэйв: философско-культурологические аспекты / М-во образования Рос. Федерации, Сарат. гос. техн. ун-т. Саратов : СГТУ, 2000.

7. Кропоткин П. А. Взаимная помощь среди животных и людей, как двигатель прогресса / Пер. с англ. В.П.Батуринского; под ред. авт. Пб.; М.: Голос труда, 1922.

УДК: 001 ББК 87

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К НАУКЕ И ПРОБЛЕМА ПРЕДПОСЫЛОЧНОГО ЗНАНИЯ

А.Н.Пекарский

Санкт-Петербургский государственный университет

сервиса и экономики (СПбГУСЭ) 191015, Санкт-Петербург, ул. Кавалергардская, 7, лит. А

Интуитивно кажется ясным, чем отличается наука от других форм познавательной деятельности человека. Однако четкая экспликация специфических черт науки в форме признаков и определений оказывается довольно сложной задачей. Об этом свидетельствуют многообразие дефиниций науки, непрекращающиеся дискуссии по проблемам демаркации между ней и другими формами познания. И хотя, как считают некоторые теоретики, в науке особенности жизнедеятельности субъекта, создающего знания, его оценочные суждения не входят в состав порождаемого знания, все же процесс научного знания обусловлен не только особенностями изучаемого объекта, но и многочисленными факторами социокультурного характера. Антропологический подход к науке исходит из того, что человек, хотя и завершает лестницу живых существ, возникает и существует в мире в соответствии с законами эволюции. Поэтому люди, как и другие живые существа, являясь продуктом живой природы, выступают результатом эволюционных процессов. И в силу этих обстоятельств

их когнитивные и ментальные способности и даже познание и знание направляются в конечном итоге механизмами органической эволюции.

Ценность антропологического знания состоит в том, что оно выступает противовесом как рационализации, так и идеологизации культуры. Оно (знание) является продуктом деятельности конкретного человека, осваивающего бытие в отличие от абстрактного наблюдателя не теоретически, а духовно - практически. Именно человек является такого рода сущим, где встречаются и субъективное и объективное, познавательное и ценностное, фантастическое и действительное, теоретическое и практическое. Именно для человека смысл бытия достигается благодаря познанию, а познание оказывается формой жизни. Считается, что современная наука не столько описывает факты, сколько их производит, конструирует, а этим занимаются и другие формы общественного сознания, от которых наука стремится дистанцироваться.

«Против метода» - главный труд известного американского философа науки

Пола Фейерабенда. Значение этой книги определяется тем, что она, в некотором смысле, подвела итог вековому развитию рационалистической философии науки, ориентировавшейся на математическое естествознание. Анализ методов научного познания, начало которому положили работы Э. Маха, А. Пуанкаре, П. Дюгема, продолжили труды логических позитивистов и постпозитивистов Н. Хенсона, К. Поппера, Т. Куна, И. Лакатоса и многих других ученых и философов, нашел завершение в работе Фейерабенда.

Является ли наука рациональной деятельностью? Подчинена ли работа ученого некоторым «разумным» стандартам и нормам? Можно ли отличить науку от философии, мифа, религии? Предшественники и современники Фейерабенда отвечали на вопросы подобного рода утвердительно. Они полагали, что деятельность ученых регулируется законами логики и правилами научного метода. Задача методологов, философов науки состоит в том, чтобы открыть и сформулировать в явном виде эти правила. Свод таких правил и даст нам критерий научной рациональности, позволяющий отличить научные построения от псевдонаучных спекуляций. Правда, до сих пор не достигнуто единство во мнениях относительно того, какие методологические правила считать наиболее общими и фундаментальными для науки. Предлагавшиеся до сих пор правила научной игры оказывались чрезмерно узкими, и для любого такого правила в истории науки находились противоречащие тому примеры. Однако методологи, называющие себя «рационалистами», были твердо убеждены в том, что рано или поздно ясные и четкие критерии рациональности и научности будут найдены. Усомниться в этом - значит впасть в «иррационализм» и предать науку.

П. Фейерабенд противопоставляет рационалистической традиции в философии науки собственную концепцию, которую он назвал «эпистемологичеким анархизмом».

Развитие философии науки со второй половины ХХ в. шло в направлении

смягчения жестких разграничительных линий, стандартов и правил научной деятельности. Кун и Лакатос настолько расширили понятие научной рациональности, что оно практически стало охватывать все действия ученых. Однако Кун еще защищается от обвинений в «иррациональности» и говорит, что он всегда считал науку рациональной деятельностью. Фейерабенд же доводит эту тенденцию к ослаблению методологических норм до конца. Он выступает против всяких универсальных методологических правил, норм, стандартов, против всех попыток сформулировать некое общее понятие научной рациональности.

Прежде всего, Фейерабенд указывает на то, что реальная наука и ее история всегда богаче любой методологической реконструкции. История науки представляет собой хаотическое переплетение самых разнообразных идей, ошибок, заблуждений, интерпретаций фактов, открытий, эмоций ученых, социальных влияний и т.п. Господствующая в науке концепция выделяет в этом хаосе лишь те элементы, которые важны с ее точки зрения. Она определяет область своего исследования, задает «логику» развития этой области, формирует специфический язык и создает свои «факты». Все, что не укладывается в рамки господствующей схемы, безжалостно отсекается и оттесняется в область «псевдонауки». Так создается определенная устойчивая научная традиция. Философски осмысливая эту традицию, методологи формулируют в явном виде ее основные принципы и методы, объявляя их «универсальными» и «единственно научными». Научное образование приспосабливается к господствующей традиции и каждому индивиду навязывает ее жесткие стандарты, ее логику и ее факты. Все, что может привести к размыванию установленных границ, все, что выходит за рамки господствующих в данное время схем, подавляется и искореняется. Нетрудно заметить, что это - изображение «нормальной» науки Куна.

Совершенно очевидно, что безраздельное господство подобной традиции

обедняет науку, лишая ее множества форм и способов деятельности. История науки в глазах сторонников господствующих представлений обедняется и искажается: от нее остается лишь бледный образ прямолинейного прогресса. Для более адекватного понимания науки и ее истории мы должны подняться выше существующих признанных схем и постараться охватить все богатство исторического процесса развития научного мышления. Но это означает, что нам нельзя заранее ограничивать себя какими-либо жесткими критериями и принципами. Если иметь в виду обширный исторический материал, то выясняется, что существует лишь один принцип, который можно защищать при всех обстоятельствах и на всех этапах человеческого развития - «допускается все» [ 1].

Нужно далее учитывать, считает Фейерабенд, что мир, который мы стремимся исследовать, пока еще представляет собой нечто весьма мало известное. Трудно предположить, что за сравнительно ничтожный период времени развития человеческого познания нам удалось открыть основные законы и структуры реальности, выработать наиболее успешные методы познания. По-видимому, мы находимся в самом начале познания и освоения мира. Современные методологические предписания кажутся хорошими в сравнении с предписаниями прошлого. Однако с точки зрения будущего они могут оказаться совершенно наивными. Следует держать наши глаза и уши открытыми и стараться принимать во внимание все формы, методы, способы познания. Кто знает, какие из них приведут к открытию наиболее глубоких тайн природы?

И, наконец, любая методологическая концепция, формулирующая некоторые жесткие, неизменные и абсолютно обязательные принципы научной деятельности, рано или поздно становится помехой для развития познания. История науки подсказывает, что всякое методологическое правило нарушалось в ту или иную эпоху, тем или иным мыслителем. Более того, таких нарушений, считает Фейера-

бенд, нельзя избежать, ибо они необходимы для прогресса науки. Античный атомизм, гелиоцентризм, волновая теория света, квантовая теория - все они появились только потому, что отдельные мыслители сознательно или непроизвольно разрывали путы господствующих методологических норм и правил.

Но если нет ни одного методологического правила, применение которого можно было бы рекомендовать во всех обстоятельствах, то на деятельность ученого не накладывается никаких ограничений, он может делать все, что ему вздумается. Это и есть центральная идея эпистемологического анархизма.

С точки зрения логики, анархизм является непосредственным следствием двух принципов, отстаиваемых Фейера-бендом: принципа пролиферации и принципа несоизмеримости. Согласно принципу пролиферации, нужно изобретать и отстаивать теории и концепции, несовместимые с существующими и признанными теориями. Это означает, что каждый ученый - вообще говоря, каждый человек - может изобретать свою собственную концепцию и разрабатывать ее, сколь бы абсурдной и дикой она ни казалась окружающим. Принцип несоизмеримости защищает любую концепцию от внешней критики со стороны других концепций. Если кто-то изобрел совершенно фантастическую теорию и не желает с ней расставаться, то с этим ничего нельзя сделать: нет фактов, которые

можно было бы противопоставить этой теории, так как она формирует свои собственные факты; мы не можем указать на несовместимость этой фантазии с фундаментальными принципами естествознания или с признанными научными теориями, так как автору этой фантазии эти принципы и теории могут казаться просто бессмысленными; мы не можем упрекнуть его даже в нарушении законов логики, ибо он может пользоваться своей особой логикой. Автор фантазии создает свой собственный мир, и все то, что не входит в этот мир, не имеет для него никакого смысла.

Таким образом, соединение принципа пролиферации с принципом несоизмеримости образует методологическую основу анархизма: каждый волен (даже должен) изобретать свою собственную концепцию; ее невозможно сравнить с другими концепциями, ибо нет никакой основы для такого сравнения; следовательно, все допустимо, и все оправдано.

Фейерабенд сумел уловить и выразить в своей книге изменение общественного сознания в его отношении к науке. Казалось бы, в современных условиях авторитет науки непререкаем, но в 60-70 е годы все больше начинают осознаваться негативные следствия научнотехнического прогресса. Светлый образ науки в общественном сознании тускнеет, возникает и получает все более широкое распространение чувство разочарования научными результатами и достижениями. Находясь в рамках рационалистической философии науки, используя рациональные аргументы, Фейерабенд сумел высказать и обосновать серьезные сомнения в рациональности науки и в ее превосходстве над другими формами общественного сознания. Именно после появления его концепции началось победное шествие постмодернизма, провозгласившего полный релятивизм и равноправие всех когнитивных практик - науки, религии, магии и т.п. Можно сказать, что Фейерабенд заложил рациональные основы современного иррационализма, показав, что философия науки и представление о научной рациональности, опиравшиеся на математизированное естествознание, оказались чрезвычайно ограниченными и неприменимыми к широкому спектру общественных наук и разнообразных социальных практик. Он также дал свое определение гуманизма, включив в него обязательную свободу выбора при воспитании и обучении, устранив господство науки в области народного образования, что будет способствовать обеспечению более полного раскрытия способностей каждого члена общества.

С позиции классической рациональности кажется вполне естественным, что научное познание действительности осу-

ществляется только тогда, когда мы имеем возможность ее наблюдать, экспериментировать с нею. Данное представление о научном познании вполне соответствует здравому смыслу, у него, несомненно, имеются определенные основания и, тем не менее, оно нуждается в уточнении.

Дело в том, что то, с чем сталкивает человека, ученого наблюдение, представляет собой бесчисленное многообразие постоянно меняющихся явлений, каждое из которых по-своему уникально и неповторимо. В этом смысле никакая попытка отобразить, «снять копию» с этого пестрого многообразия никогда бы не могла увенчаться успехом. На человеческий глаз за 0,1 сек. падает около 1 млн единиц информации, и если бы глаз попробовал всю ее воспринять, то он бы попросту ничего не увидел. Данные обстоятельства, таким образом, возвращают нас к кантовской мысли: для того чтобы наблюдение могло состояться и не выродиться в лишенное смысла занятие, ему должно предшествовать некое структурное, организующее его начало. Таким началом выступают различного рода концептуальные, теоретические соображения. Любые научные наблюдения предполагают наличие предварительных теоретических установок, которые направляют внимание исследователя, отделяют существенное от несущественного, задают определенные гипотетические ожидания [2, с. 107].

Все вышесказанное имеет отношение и к таким процедурам научного исследования, как эксперимент и проверка научной теории. Традиционно процесс проверки изображается как сопоставление теории с опытно-экспериментальными данными, т.е. с фактами. Считается, что если теория сталкивается с противоречащими ей опытными фактами, то она отбрасывается. Между тем следует заметить, что это традиционное представление не совсем соответствует реальному положению дел в науке. Дело в том, что для того чтобы факты могли вообще что-либо говорить о теории («за» или «против»), они должны быть еще интерпрети-

рованы [3, с. 115-116], и вот здесь необходимо обратить внимание, по крайней мере, на три обстоятельства:

Во-первых, в зависимости от этой интерпретации одни и те же экспериментальные данные, факты могут свидетельствовать в поддержку разных теорий.

Во-вторых, процесс проверки теории экспериментальными данными осложняется еще и тем, что сама проверяемая теория тоже вовлечена в интерпретацию этих экспериментальных данных и таким образом как бы участвует «в вынесении собственного приговора», в том смысле, что формирует опытные данные «под себя».

Это обстоятельство в философии и методологии науки получило название «теоретически нагруженных фактов» [4, с.70-75]. То обстоятельство, что экспериментальные факты являются «теоретически нагруженными» и в зависимости от интерпретации могут поддерживать разные теории, свидетельствует о том, что в процессе проверки теории ученые руководствуются не только эмпирическими фактами. Требованию опытно-экспериментальной подтверждаемости они предпосылают ряд внеэмпирических требований, таких как требование простоты и удобства научной теории, ее эстетическое совершенство и т.п.

В-третьих, это то, на что следует обратить внимание в связи с описанием процедуры экспериментальной проверки научной теории. Как уже отмечалось, для того чтобы данные могли что-либо говорить о теории («за» или «против»), они должны быть предварительно осмыслены, интерпретированы. Дело, однако, в том, что любая такая теоретическая интерпретация тоже основывается на ряде теорий, называемых обычно интерпретационными, вспомогательными. Основываются эти интерпретационные теории на фактах, но и у этих теорий тоже есть свои предпосылки, которые требуют своего обоснования. Для того чтобы процесс обоснования не ушел в бесконечность, некоторые теоретические положения ученые просто соглашаются считать бесспорными, по крайней мере, на время

проверки теории [5, с.36]. Последнее обстоятельство означает, что в эмпирический базис науки встроен так называемый конвенциональный (договорной) элемент. В свою очередь, сам факт присутствия в научном знании конвенций еще раз свидетельствует о том, что бес-предпосылочного знания о мире не существует.

Присутствие предпосылочного знания заявляет о себе и при обращении к такой процедуре научного исследования, как измерение. В качестве общих предпосылок измерения выступают картина исследуемой реальности и теоретическая схема. Теоретическая схема являет собой такой образ исследуемого объекта, при котором последний представлен в обособленно одностороннем виде, а именно, в качестве системно-структурных характеристик, рассматриваемых в качестве идеальных предметов в чистом виде, универсально. Картина исследуемой реальности отличается от теоретической схемы большей степенью общности. Она представляет системно-структурные характеристики предмета исследования не одной, а целого ряда научных теорий. Посредством картины исследуемой реальности вводятся представления о фундаментальных (элементарных) объектах, взаимодействия которых порождают все остальные объекты и процессы; об общих особенностях такого взаимодействия; о пространственных и временных характеристиках физического мира. Связь между картиной исследуемой реальности, теоретической схемой, с одной стороны, и предпосылками измерения, с другой, наиболее отчетливо обнаруживаются в теоретически развитых формах естествознания, например, в физике. Следует отметить, что теоретические схемы, картины исследуемой реальности и коррелятивные им предпосылки измерения вытекают из сложившегося в известный период развития науки содержания практики человека.

При рассмотрении процедуры измерения актуальной становится и тема конвенции. Особенно остро тема конвенции возникает в связи с использованием ма-

тематики и, в частности, геометрии в научном (физическом) познании. Актуальным этот вопрос стал с тех пор, как в середине XIX в. появилась так называемая неевклидова геометрия и перед учеными-математиками возникла проблема: какая из них истинна, т.е. соответствует нашему миру? Казалось, ответ на этот вопрос должен решать опыт с физическими объектами, служащими реализацией геометрических понятий. Одним из первых, кто вскрыл нереализуемость идеи опытноэкспериментальной проверки геометрии, стал А. Пуанкаре. Проверяя, анализируя распространение луча света в пространстве, Пуанкаре пришел к выводу о невозможности реализовать опытно-экспериментальную проверку данного вопроса. Для того чтобы связать геометрию с опытом, геометрическим понятиям необходимо противопоставить физические явления, но надо учесть и то, что одни и те же опытные данные могут рассматриваться как свидетельства в пользу разных теорий [6, с.32-62). Проверяя геометрию опытом, мы проверяем не геометрию саму по себе, а систему «геометрия + физика».

Отдельно необходимо сказать о такой процедуре научного исследования, как описание. Под описанием подразумевается выражение и фиксация данных наблюдения в языковой форме, в существующем концептуальном аппарате. В результате выявления и описания фактов возникают так называемые фактофиксирующие суждения (высказывания). То обстоятельство, что знание, в том числе и научное, существует в языковой форме, представляется очевидным и само собой разумеющимся. А вот мысль о том, что язык может рассматриваться как одна из предпосылочных составляющих научного знания, требует внимания и специального рассмотрения.

На эту идею обратили внимание логические позитивисты. Анализируя структуру научного знания, они, подобно И. Канту, разделили все имеющие познавательный смысл высказывания на две группы: синтетические и аналитические. Синтетические высказывания - это те,

истинность которых устанавливается опытным путем, к ним относятся, прежде всего, естественнонаучные высказывания. А аналитические - это те, истинность которых не зависит от опыта, а вытекает только из значения составляющих их терминов. Таковыми являются высказывания логики и математики. Решающее значение для неопозитивистов имело еще одно различие, связанное с аналитическими и синтетическими высказываниями. Если синтетические высказывания несут некое знание о мире, то аналитические - лишь по видимости выступают носителями знаний, а в действительности являются своего рода «языком», с помощью которого осуществляется выражение и изложение знания о мире. Здесь-то и обнаруживается еще одна «априорная», на этот раз «языковая» предпосылка научного знания. Язык, как система логических формул и уравнений, задает допустимые преобразования. Редуцировав математику к логике, неопозитивисты заговорили о языке логики как о начале, детерминирующем мир познающего субъекта [7, с.224-244). Предложения логики, по словам Л. Витгенштейна, составляют как бы «строительные леса», «сетку», задающую допускаемые формы отображения мира. Соответственно, то, что логически невозможно, не может отображаться в языке посредством предложения. «:.. .Мы просто не могли бы сказать о "нелогичном мире", как он будет выглядеть», - замечает Витгенштейн [8,с. 10]. Логика априори устанавливает границы «возможных положений дел» в мире, и ситуацию, нарушающую логическую «сетку», помыслить нельзя. Однако вполне возможно поставить вопрос о единственности «сетки», налагаемой логическим языком на мир. Опыт создания неклассических математик, логик заставил логических позитивистов обратить внимание на то, что возможны различные «сетки», или, как выражался Р. Карнап, различные «языковые каркасы» для конструирования «картины мира». Опыт истории науки свидетельствует о том, что выбор «языкового каркаса» осуществляется на основе практической целесооб-

разности, простоты и удобства, т.е. в конечном итоге определяется прагматическими соображениями [9, с.311].

Ценность неклассических логик, отказывающихся от таких ограничивающих рассуждение законов, как законы дистрибутивности или ассоциативности, заключается в том, что эти логики дают правила, позволяющие отличать высказывания, которые обладают физическим смыслом, от высказываний, которые таким смыслом не обладают. Но фиксация эмпирических данных осуществляется не только с помощью знаково-символических средств логики и математики, но и с помощью комплекса общепринятых теоретических терминов, понятий. При этом и в данном случае язык выступает важнейшей предпосылкой познавательной деятельности, активно влияющей на направление и результат научного исследования, что особенно наглядно обнаруживается в случаях возникновения нового теоретического языка, который изменяет видение предмета познания.

Необходимо обратить внимание еще на одно обстоятельство. В науке основу описания составляет не только специальный терминологический язык, но и соответствующий обыденному опыту человека естественный язык. И в качестве одной из самых фундаментальных предпосылок

он тоже активным образом влияет на процессы исследования, познания научных объектов. Пожалуй, наиболее очевидным образом данная ситуация проявляется тогда, когда «объектом» познания выступает социальный, культурный, языковой мир другого субъекта. Объективное расчленение может задаваться и самим языком, всей совокупностью лексических и грамматических средств, которые, в свою очередь, определяются особенностями культуры носителей языка. Последнее обстоятельство имеет исключительно важное значение и для естественных наук, так как из него следует то, что никто не волен описывать природу абсолютно независимо, но все мы связаны определенными способами интерпретации уже тогда, когда считаем себя наиболее свободными [10, с.92-106].

Осуществление основных процедур научного исследования действительно предполагает обращение к разнообразным формам предпосылочного знания [11]. Можно предположить, что обращение к предложенному П. Фейерабендом рассмотрению науки в широком социокультурном контексте будет способствовать расширению традиционно рассматриваемой сферы предпосылочного знания.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. См.: Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986.

2. Флек Л. Возникновение и развитие научного факта. М., 1998.

3. Мартынович С.Ф. Факт науки и его детерминация. Саратов, 1983.

4. Мамчур Е.А. Проблемы социокультурной детерминации научного знания. М., 1987.

5. Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М., 1995.

6. Пуанкаре А. О науке. М., 1983.

7. Рузавин Г.И. О природе математического знания. М., 1968.

8. Витгенштейн Л. Философские работы. Часть 1. М., 1994.

9. Карнап Р. Эмпиризм, семантика и онтология // Р. Карнап. Значение и необходимость. М., 1959.

10. Уорф Б. Наука и языкознание // Новое в лингвистике. Вып, 1. М.,1960.

11. См.: Пекарский А.Н. Предшествующее знание в структуре научного исследования // Философия науки:

перспективы развития. Вып.2. СПб., 2011.