Классик легкого жанра

       Известному советскому композитору-песеннику Оскару Фельцману исполнилось 80 лет. Его песни пели в космосе Юрий Гагарин, а на земле Никита Хрущев. На сцене их исполняли Кобзон и Пьеха, Толкунова и Магомаев, за сценой — мурлыкал себе под нос каждый. Сам Фельцман долго считал песню занятием несерьезным. Но именно песни сделали его знаменитым.

       "Надо писать песню!" — эту фразу от Фельцмана слышали многие и по разному поводу. Роберт Рождественский, например,— после того, как прочел в "Правде" про самолет, у которого над Берлином отказали моторы, и летчики спасли город ценой собственных жизней. Владимир Войнович — когда накануне первого гагаринского полета (бывают же такие календарные совпадения!) принес Фельцману текст про "караваны ракет". Михаил Матусовский, когда, сомневаясь, предложил озвучить ужасные, на его взгляд, строки: "Самое синее в мире Черное море мое".
       "Замечательные строчки! — моментально возбуждался композитор и — пока горячо — резюмировал: — Надо писать песню!" Часто песня сочинялась прямо на глазах ошалевшего поэта. "Огромное небо", "Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом", "Черное море". Всех не перечесть. Самое место закатать про "всемирную отзывчивость русской души", если б не пятый пункт. Впрочем, пункт этот по большому счету не подвел советского композитора Фельцмана ни разу.

Вундеркинд из одесской школы Столярского

       Его отец был крупнейшим одесским хирургом. В доме стоял рояль, на котором пятилетний Оскар сочинил первую пьесу "Осень". Успех был такой, что в знаменитую одесскую Школу Столярского мальчик поступал уже вундеркиндом. На соседнюю с ним парту посадили куда более скромного ученика — Эмиля Гилельса. А на класс старше там учился и вовсе никому не известный Давид Ойстрах.
       Когда Оскару стукнуло семнадцать лет, секретный еврейский PR привел в его дом Дмитрия Шостаковича. Не берусь описать, какое родительское давление испытала на себе поправлявшая здоровье питерская знаменитость, но семейные апокрифы Фельцманов восстанавливают ситуацию изящно. "Будучи очень деликатным человеком, Шостакович сказал: 'Спросите у его родителей, когда будет удобно мне к ним прийти?'" И пришел. И сказал: "Оскар будет известным композитором, ему сразу нужно приезжать в столицу. Пусть учится у Шебалина".
       Так Оскар Фельцман оказался в Московской консерватории. Единственному на композиторском факультете ему дали сталинскую стипендию — 500 рублей. На эти деньги тогда на Арбате можно было купить пять пар концертных туфель. К слову, Шостакович в те годы преподавал совсем в другой — Ленинградской — консерватории.

На пыльных тропинках далеких планет

       Музыкальную карьеру подтолкнула новосибирская эвакуация. Молодого и серьезного Фельцмана назначили ответственным секретарем сибирского отделения Союза композиторов. Однажды туда заехал начальник музыкальных учреждений СССР Борис Владимирский и предложил поездку в Сталинск, где жил эвакуированный Московский театр оперетты. "Меня оперетта не интересует, я вообще не знаю, что это такое",— ответил Фельцман. Но поехал, посмотрел "Сильву" и решил связать дальнейшую жизнь с опереттой. После чего написал партитуры оперетт "Полоса препятствий", "Ужасная девчонка", "Здравствуйте: я ваша тетя!", мюзиклов "Донна Люция" и "Лев ушел из дома", музкомедий "Шумит Средиземное море" и "Старая комедия". Некоторые из них до сих пор играют в Новосибирске.
       А песни пришли к Фельцману вместе с оттепелью. "На тебе сошелся клином белый свет" пела Майя Кристаллинская. "Венок Дуная" и "Огромное небо" — Эдита Пьеха. "Балладу о красках" — Иосиф Кобзон. Еще были "Манжерок", "Ходит песенка по кругу". Но главнее всего, пожалуй, "Ландыши". Тот самый безответственно-внесоциальный "светлого мая привет", за который композитору досталось по полной программе.

Старые друзья Иосиф Кобзон, Оскар Фельцман и Евгений Леонов

       Песню обозвали пошлятиной и запретили, положив на ту же полку, где много чего лежало — от хуциевского "Мне 20 лет" до "Иванова детства" Тарковского. Чем эти "Ландыши" так уж отличались, скажем, от легкомысленной песенки "Я шагаю по Москве" или от бессловесно-радостной мелодии из "Берегись автомобиля"? Однако, видимо, что-то мерцало в них (в отличие от музыки Андрея Петрова) запретно-закордонное. Индивидуалистический душок, короче, проклевывался. Безошибочно угадав в первом оттепельном шлягере именно шлягер (понятие плохое, ибо буржуазное), "белый букет" засушили на четверть века. Теперь про фельцмановские "Ландыши" поет группа "Мегаполис", а эстрадный балет "Тодес" танцует под них. И нет никакого чуда в том, что ремикс "Ландышей" оказался самым лучшим, что имеется в постсоветской эстраде. Всего лишь ловкость авторских рук — и никакого мошенничества.
       Впрочем, более серьезным словесно-музыкальным анализом фельцмановских песен можно и подпортить общее впечатление. С одной стороны, Фельцман осовременил советскую эстраду небывалыми в ней твистом и шлягерной лирикой, кромешной интимностью дамского самовыражения и новой пикантностью русского языка. Возможно, именно после фельцмановских исполнителей лексический норматив эстрадной песни съехал на неправильные ударения и выпендрежные гласные. "Манжерок", например, могли петь и Пьеха, и Хиль — главное, чтобы исполнитель не забывал подхлестывать публику тирольскими подскоками голоса и неисчезающей улыбкой. Вот из этой улыбки, искажающей дикцию и родились позднейшие эстрадные экземпляры, вроде Сергея Челобанова, чей русский, как говорится, без пол-литра не разберешь.

Эдита Пьеха — любимая певица Оскара Фельцмана

       Да и по музыкальной интенсивности у Фельцмана легко обнаружить провальчики, хотя бы в сравнении с тем же Дунаевским. Тут тест простой — садись за рояль и пой. Обнаружится, что аккомпанемент к любой мелодии Дунаевского (например, "Все стало вокруг голубым и зеленым") гораздо более прихотлив, чем неизменные "ум-ца-ца" и "бряк-бряк-бряк-бряк" у Фельцмана. Значит, песня заступила на новую историческую территорию, когда аранжировка перевесила неповторимость собственно музыкальную.
       Ко всему, что поется-играется сейчас, Оскар Фельцман относится толерантно. В разговорах о примитивизме современной попсы он словно бы стесняется положения мэтра. А в рассуждениях, касающихся его давних коллег-песенников, придерживается табели о рангах. Мокроусов, Блантер, Соловьев-Седой — куда же их денешь? Они — золотой век советской песни. Так и хочется воскликнуть: так массовой же, Оскар Борисович, массовой песни, а не лирической; коллективной, а не, так сказать, индивидуального пользования. Выступать, однако, бесполезно. У композитора, пережившего, должно быть, не без последствий американскую эмиграцию сына (сейчас Владимир Фельцман — известный пианист, пожизненный профессор Нью-Йоркского университета), тормоза на месте. "Чтобы понять, какую надо написать песню, я должен чувствовать, какими горестями и радостями живут люди". Это, впрочем, тоньше совкового штампа "я пишу для народа".
ЕЛЕНА ЧЕРЕМНЫХ