Эволюция доминирующего вокатива как социокультурный феномен

ФИЛОЛОГИЯ

ЭВОЛЮЦИЯ ДОМИНИРУЮЩЕГО ВОКАТИВА КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН

Л.Д. Васильев

Слово, эволюция, сжатый образ, лингвокультурный феномен, вокатив, господин, гражданин, товарищ, социокультурном парадигма.

Роль слова как социально важного знака специфическим образом воплощается в семантике и прагматике официально доминирующих в обществе вокативов.

Обращение самым сжатым образом выражает социокультурную парадигму санкционированных межличностных отношений. Вокативы весьма удачно манифестируют в конкретных лексемах компоненты универсальной семиотической оппозиции ‘свой’/ ’чужой', изменения которых почти в равной степени сигнализируют о социальных переменах и стимулируют их.

Так, во Франции после термидорианского переворота гибель республики (точнее - сё уничтожение) начинается «с каких-то мелочей, которым не придавали никакого значения... Воскресло в разговорном обиходе слово «мадам». ...Вслед за «мадам», сначала робко, потом все увереннее, в разговорную речь вкралось слово «месье» - господин. В течение некоторого времени обе формы обращения как бы сосуществовали - «гражданин» и «господин». В официальных бумагах еще долго сохранялось строгое «гражданин». Но в повседневном обращении его употребляли всё реже... Казавшаяся иным столь невинной игра в новые словечки-«госпожа» вместо «гражданка», «господин» вместо «гражданин», «император» вместо «консул» - была доведена до конца... Вслед за ними была вычеркнута из французского словаря и давшая им жизнь «республика» [Манфред 1986 : 375, 443]. Конечно, вряд ли возможно говорить о полном совпадении лингвокультурных феноменов в разных странах и в разные исторические периоды, однако некоторые схожие черты усматриваются в эволюциях ряда русских вокативов: господин, гражданин, товарищ. Дополнительные сведения об эволюциях этих слов в функции вокативов можно получить при рассмотрении этапов их динамики в истории русского языка.

Существительное господин, известное по древнерусским письменным памятникам. по крайней мере, с XII в., использовалось как обращение (конкурируя на начальном этапе с существительным государь), по некоторым данным, не позднее чем с XIV - XV вв. К XVIII в. господин становится - и в течение этого столетия укрепляется, параллельно развивая многозначность. - уже традиционным

вежливым обращением, но при этом обычно ограниченным статусом адресата (он должен принадлежать, хотя бы по внешним признакам, к числу дворян и (или?) людей образованных).

Такое положение сохраняется прежде всего в официально-коммуникативной сфере почти вплоть до октября 1917 г.: затем исторически чуть ли не моментально слово архаизируется, служа лишь обозначением «чужих» (явных либо скрытых внутренних и внешних врагов) и обретает определенные коннотации (оттенок иронии и под.). Торжество реформ в начале 1990-х извлекает из архивов языка слово господин. почти окончательно, казалось бы. ушедшее в сферу ограниченного употребления как вокатив, и делает его - особенно в роли обращения - одним из вербальных символов эпохи перемен. Но и теперь этот вокатив может быть применен далеко не ко всем обитателям РФ: его адресация довольно четко ограничена принадлежностью к кругу «владельцев заводов, газет, пароходов» и их обслуживающего персонала (в целом предпочитающих именовать себя и себе подобных «элитой»).

Существительное гражданин, известное по текстам памятников уже с XI в. и также приобретшее разветвленную многозначность, активно начинает выступать в функции официального (и затем даже «заофициализированного») обращения с 1917 г., оставаясь таковым не только в годы Советской власти, но и после её падения. Однако и сегодня вряд ли возможно оценивать этот вокатив как абсолютно общепринятый и повсеместно распространенный: препятствиями оказываются, по-видимому, укорененность его в сугубо специфических коммуникативных сферах и ситуациях, и (хотя бы даже в малой степени) рудименты представлений о высокой социальной роли гражданина, о не изжитом пока ещё пафосе гражданского долга (который в «гражданском обществе» сводится главным образом к аккуратной уплате налогов, а в последние годы - как и в советские! - '{уть ли не совсем вытесняет конституционное право гражданина участвовать в выборах органов власти) и о прочих нерыночных реалиях.

Существительное товарищ отражается в древнерусской письменности довольно поздно, с XIV в. Не сохранилось документальных свидетельств (по XIX в. включительно) о его использовании в роли официального вокатива; таковым оно становится лишь в начале XX в. Советская лексикография четко фиксирует его эволюции: от стадии обращения к «своим» (с учетом незатухающей классовой борьбы) до неограниченной употребительности (в свете окончательной и бесповоротной. как казалось тогда, победы социализма). Сегодняшний же его уход в пассив - точнее, может быть, удаление пропагандистскими усилиями, включая и почти подчеркнутый отказ верхов российского общества от использования вокатива товарищ и их поголовное вступление в ряды господ. - законодательно тоже не инициировано. Однако этот, исторически столь же молниеносный поворот в судьбе слова явился знамением триумфа новой (или. может быть, несколько модернизированной) социокультурной парадигмы: произошел переход от всеобщей» равенства товарищей (иногда, наверное, имевшего декларативный характер) к откровенно афишируемому приоритету господ - о гражданах же теперь вспоминают, кажется, в случае необходимости.

Судьбы слов господин, гражданин, товарищ - и как официальных вокативов - дают возможность иллюстрировать некоторые важные общетеоретические

АЛ. Васильев

положения, в первую очередь о социальной природе языка и его имманентной идеологичности, по мере надобности используемой в чьих-то групповых интересах.

Слона принадлежат к инструментам общественной деятельности [Дорошев-ский 1973 : 51] - и при этом «слова суть символы» [Булгаков 1953 : 26]. Справедливо. что затухание в массовом сознании определенных динамических стереотипов (то есть заключенных в психике личностей зарядов потенциальной энергии весьма значительной силы и широкой шкалы общественного воздействия) связано с социальными переворотами [Дорошевский 1973 : 136]. Но то же самое приложимо и к феномену возникновения и актуализации многих лексико-фра-зеологических единиц. И поскольку эти динамические стереотипы имеют (или могут иметь, при условии их осмысленного восприятия) вербальную выраженность, то об их отмирании либо, напротив, зарождении свидетельствуют эволюции слов, одновременно и сигнализирующих о социальных сдвигах, и служащих их импульсами и катализаторами.

Специфическая роль официально доминирующих вокативов обусловливается их статусом как сконцентрированных экспликаций воли правящего класса: «приходя к власти и уничтожая культурные ценности своих предшественников, каждый класс тем самым может для следующих поколений, по крайней мере, уничтожить, изгнать из словаря, языка названия этих ценностей» [Баранников 1919 : 76]. Собственно, при этом малопринципиальными оказываются те или иные конкретные формулировки лозунгов, начертанных на знаменах победителей: модальная сущность их действий довольно однотипна (см. стихотворение М. Волошина «Государство»). Так. рассуждая о состоянии «человеческого субстрата» (под которым подразумевается «экономически предопределенный коллектив, нуждающийся в единообразном языке и потому всегда фактически и достигающий именно в своих пределах языкового единообразия»), Е.Д. Поливанов в 1928 г. говорит, что современный ему языковой стандарт («общерусский язык революционной эпохи») находится «на пути к будущему признаку бесклас-совости» [Поливанов 2001 : 310] - и это в условиях конституционно гарантированной тогда диктатуры пролетариата.

Через несколько десятилетий (причем, учитывая обилие исторических событий. «пронеслось непомерное пространство времени», по выражению А.Н. Толстого) по-прежнему актуальна проблема отношения слов к идеологическому, классовому мировоззрению. «Является ли господствующий класс Также господствующим в отношении языка? Если класс-гегемон - как это признано - диктует другим классам и слоям правовые и этические нормы, то распространяется ли это также на язык?» [Комлев 2003 : 107, 121]. По-видимому, и для самого цитируемого автора эти вопросы оправданно имеют по преимуществу риторический характер: «В условиях нашей страны, где сейчас осуществляется становление правового государства, а значит, и юридического равенства классов в государственном устройстве, напрашивается логический вывод о языковом равноправии классов. Допустим, что языки классов равноправны, но равны ли они в действительности?» [Комлев 2003 : 121]. Понятно, что, какие бы декларации ни тиражировались, подоплека действий любого властвующего социального слоя (класса) однотипна: укрепление всеми доступными способами своего господства

и недопущение прочих к рычагам управления («кормилу власти»). Закономерно. что эти феномены универсальны: идет ли речь о совершенном социальном равенстве, манифестированном вокативом товарищ, или об откровенном уничтожении этого равенства, воплощаемом вокативом господин (в котором, кстати говоря, можно увидеть и результат «обезьяньего пристрастия самозваных “элит” к самолюбованию» [Колесов 2004 : 204]).

Столь же закономерно, что для введения в широкий оборот какого-либо вокатива в статусе доминирующего вовсе не обязательны официальные декреты, указы или иные законодательные акты. Члены общества (каждый - в силу своих причин) более или менее осознанно, и совсем не только из конформистских соображений, станут принимать, в той или другой стенеии охотно, навязываемые им «правила игры», то есть публичного речевого поведения и общественных отношений. Среди побудительных мотивов не последнее место наверняка занимает легкодоступность такого способа подражания высшим социальным слоям и попытки собственного приобщения к ним - хотя бы на словах (оставаясь на деле всецело зависящими от «элитных групп» «равноправными гражданами»).

Б и бл и огр а ф и чески й сп и сок

1. Баранников, А. Из наблюдении над развитием русского языка в последние годы / А. Баранников // Уч. зап. Самарского университета. - Самара. 1919. - Вып. 2. - С. 61-80.

2. Булгаков. С.Н. Философия имени / С.Н. Булгаков. - Paris, 1953.

3. Дорошевскии. В. Элементы лексикологии и семиотики / В. Дорошевскнй. - М., 1973. 1. Колесов, В.В. Язык и ментальность / В.В. Колесов. - СПб., 2001.

5. Комлев, Н. Г. Слово в речи. Денотативные аспекты t Н.Г. Комлев. - Изд. 2-е. -М., 2003.

6. Манфред. А.З. Наполеон Бонапарт/ А.3. Манфред. - 1-е изд.-М., 198G.

7. Поливанов, Е.Д. Русский язык сегодняшнего дня I Е.Д. Поливанов // Международный научный семинар «Е.Д. Поливанов и его идеи в современном освещении». -Смоленск, 2001. - С. 302-312.