Сущность правового запрета в контексте различных позиций понимания права

УДК 340

СУЩНОСТЬ ПРАВОВОГО ЗАПРЕТА В КОНТЕКСТЕ РАЗЛИЧНЫХ ПОЗИЦИЙ ПОНИМАНИЯ ПРАВА

© 2016

Ишкаев Марат Равильевич, соискатель

Южно-Уральский государственный университет, Челябинск

Аннотация. Статья посвящена теоретическим проблемам сущности правовых запретов с точки зрения различных концепций правопонимания. Новизна настоящей статьи состоит в анализе доктринальных источников по указанной проблеме и выводах автора, касающихся требований, которые должны предъявляться к правовым нормам, содержащим запреты. Особое внимание уделено роли правового запрета в концепции общих правоотношений. Основные положения и выводы статьи могут быть использованы в научной и педагогической деятельности при рассмотрении вопросов о сущности и тенденциях развития права.

Ключевые слова: право, правовой запрет, правовая норма, правовое регулирование, правоотношение.

THE ESSENCE OF THE LEGAL PROHIBITION IN THE CONTEXT OF DIFFERENT POSITIONS OF UNDERSTANDING OF LAW

© 2016

Ishkaev Marat Ravilyevich, external doctorate student South Ural State University, Chelyabinsk

Abstract. The article is devoted to theoretical problems of the essence of the legal prohibitions in terms of different concepts of legal understanding. The scientific novelty of the article consists in the analysis of doctrinal sources on the specified problem and conclusions of the author for requirements to the legal norms which contain prohibitions. The special attention is paid to the role of legal prohibition in the concept of legal relation. Basic provisions and conclusions of the article can be used in scientific and pedagogical activity when considering trends in the development of the law.

Keywords: law, legal prohibition, legal norm, legal regulation, legal relation.

Понятие правовых запретов в общественном сознании тесно связано с представлениями об ограничениях прав и свобод, в то время как в современном обществе власть и закон должны лишь очерчивать общие границы, стоять на страже правопорядка и законности, устанавливать обязательные для всех правила поведения.

Запрет играет значимую роль для понимания сущности права. При этом актуальность исследования правовых запретов обусловлена не только чисто теоретическими, но и значимыми практическими проблемами, так как состояние современного российского общества и государства свидетельствует, что правовые нарушения получили широкое распространение во всех сферах их деятельности.

В исторической перспективе проблема правовых запретов неразрывно связана с глубинными слоями понимания сущности права и государства. Первоначально в истории правового развития, как отмечает Т.В. Кашанина, именно охранительная функция была главной [1]. С этой точкой зрения солидарен Т. Н. Радько, справедливо указывая, что право всегда осуществляло охранительную функцию, причём в отдельных общественно-исторических формациях, главным образом охранительную. Он называет ошибочным суждение тех авторов, которые считают, что охранительная функция не имеет самостоятельного значения, так как, по их мнению, охрана правом общественных отношений это фактически их регулирование [2]. Охрана интересов господствующих политических сил посредством права стояла и до настоящего времени во многих обществах стоит на первом месте и потому охранительная, а не регулятивная функция для них является основной.

Особый интерес представляет вопрос соотношения правовых запретов с другими правовыми явлениями, как с точки зрения юридического позитивизма, так и с позиции концепции естественного права. Для последней главным является тезис о возможности существования права без текстов законов. Право «не текст закона, а содержащаяся в общественном сознании система понятий об общеобязательных нормах, правах, обязанностях, запретах, условиях их возникновения и реализации, порядке и формах защиты» [3].

Как сложное диалектическое явление право в одном аспекте есть форма внешнего авторитарного регулирования, в другом оно - форма субъективной частной

автономии, писал Е. Б. Пашуканис. В одном случае основным и существенным является признак безусловной обязательности и внешней принудительности, в другом - признак свободы, обеспеченной и признанной в известных границах [4].

Во многих случаях, писал С. С. Алексеев, запреты представляют собой «переведённые на юридический язык» и оснащённые юридической санкцией моральные запреты. Вместе с тем есть немало юридических запретов, непосредственно выражающих организационную деятельность государства по вопросам управления хозяйством, охраны окружающей среды. Юридический запрет, по определению С. С. Алексеева, - это не чисто правовое явление, а явление, которое по самой своей субстанции имеет черты социально-правового феномена. Он несёт на себе отпечаток конфликтных, аномальных и в то же время массовидно-социальных ситуаций, отношений. Для юридических запретов, как и для запретов вообще, характерна закрепительная, фиксирующая функция: они призваны утвердить, возвести в ранг неприкосновенного, незыблемого то, что есть, - существующие господствующие порядки и отношения. В самом же юридическом запрете заложена нацеленность на то, чтобы создать преграду недозволенному поведению, предотвратить его. При этом, с точки зрения указанного автора, запрет как бы «заряжен» юридической ответственностью, причём в такой степени, когда указанные явления как бы меняются местами: запрет нередко в скрытом виде содержится в нормативных положениях о юридической ответственности, существует и проявляется в них [5].

Однако не всё так однозначно, и обращение к истории развития правовых запретов, позволяет выявить иную грань этого сложного правового явления. Ключевое различие между разными формами «императива», писал Г. Л. А. Харт, - тот момент, что в ситуации, когда отдаётся команда, нет нужды, чтобы обязательно присутствовала угроза вреда в случае неповиновения. Командовать обычно означает осуществлять власть над людьми, а не способность причинять ущерб, и хотя это может соединяться с угрозами вреда, команда в первую очередь является апелляцией не к страху, а к уважению к власти. Команда в этом смысле близка к закону, так как элемент авторитета, содержащийся в законе, всегда был одной из помех на пути любого простого объяснения того, что такое закон [6].

В связи с этим представляет интерес точка зрения С. А. Муромцева, который относит организованную или юридическую защиту к тому типу защиты, которая предполагает, что общество охраняет отношения одних своих членов против нарушения их другими членами. Образованные этой охраной сопровождающие отношения предстают прежде всего в виде отношений общества как такового, к единицам (отдельным лицам или союзам), его составляющим. Возможность воздействия общества на эти единицы, власть его над ними, гарантирует существование данного фактического отношения. Но этим не ограничивается ещё состав гарантии. Тот факт, что субъект отношения, и лица, против которых он защищается, представляются членами одного и того же общественного союза, порождает ещё (как скоро защита существует) своеобразные отношения субъекта защищаемого отношения к лицам, способным обеспокоить его, но подлежащим действию охраняющей власти. Эти отношения состоят в обусловленной властью и принадлежащей субъекту возможности противодействовать другим лицам в случае нарушения, предпринятого или уже совершённого ими [7].

Концепцию общих правоотношений поддерживают такие представители науки уголовного права как С. Г. Келин, Н. А. Огурцов, Б. Т. Разгильдиев, В. Г. Смирнов и др. Как отмечает Б. Т. Разгильдиев, она позволяет признать существование исходных правовых отношений, которые постоянно существуют между государством и гражданами по поводу соблюдения последними уголовно-правовых норм. После совершения незаконопослушным лицом преступления возникает уже конкретное правовое отношение между ним и соответствующим государственным органом или должностным лицом [8].

Полагаем, что указанная позиция верна. В соответствии с данными правовыми предписаниями происходит реализация права в форме соблюдения, то есть лицо воздерживается от совершения действий, запрещенных правовой нормой, что наглядно иллюстрирует существование общего правоотношения между государством и индивидом. Взаимосвязь субъектов здесь состоит в том, что на гражданина возлагается обязанность соблюдения запрета, а государство, в свою очередь, обладает правом требовать от индивида правомерного поведения.

К правовым нормам, содержащим запреты и тем самым ограничивающим права и свободы личности в большей степени, нежели к другим нормам должны предъявляться требования разумности и определённости. Разумность, как отмечает Н. А. Власенко, представляет собой принцип права - начало, обеспечивающее его реальное действие, его гибкость и, в конечном счёте, эффективность. Содержанием такого принципа права, как разумность, является баланс интересов и целесообразность действий субъектов в правовом регулировании [9].

Что касается определённости, здесь не всё столь однозначно. По мнению Е. В. Скурко, на практике зачастую складывается ситуация, что чем абстрактнее норма - тем эффективнее, как принято считать её действие в качестве запретительной в публичной сфере; чем норма конкретнее - тем существеннее она для практики в частной сфере, в том числе в силу допустимости в отношении неё расширительного толкования, аналогии, её общего разрешительного характера. В первом случае абстрактность нормы позволяет создать, задать широкие рамки в сфере правового регулирования в целом, то есть установить своего рода рамки соответствующей юрисдикции; во втором случае - напротив, дать достаточно конкретные модели поведения, которые могут «переноситься» на сходные с «образцом» отношения, создавая, таким образом, предпосылки единообразной практики [10].

Требование определённости правового регулирования, с точки зрения Н. А. Власенко, не следует абсолю-

тизировать. Указанный автор критикует позицию О. А. Кожевникова, который пишет об определённости как «золотом правиле законотворчества», полагая, что это основное условие качества правовой регламентации. Безусловно, нормоустановитель, с точки зрения Н. А. Власенко, должен стремиться к определённости правовой ситуации в практической жизни. Однако эта должна достигаться не исключительно посредством детального изложения правовой нормы. Сами правовые механизмы, в необходимых случаях, должны быть сконструированы так, чтобы в практической ситуации, с учётом целесообразности и гибкости как условий оптимального правового регулирования они давали бы возможность достижения определённости в действиях субъектов права. «Золотое правило» заключается именно в этом, а не в том, чтобы прописать в тексте законодательного акта все детали.

Особое преломление эти вопросы получают в условиях чрезвычайного правового регулирования, для которого в целом весьма характерно широкое использование запрещающих нормы права. Это связано с тем, что в чрезвычайных условиях активность требуется от соответствующих органов государства, служб и учреждений, а граждане и организации не должны создавать препятствия в их деятельности. С объективной стороны возможности индивидов и их объединений при соблюдении запретов минимальны, поскольку им предоставлен минимум правовой свободы. Это обусловлено необходимостью защиты признаваемого максимума правовой свободы других.

Именно этим обстоятельством обусловлены введённые ФКЗ «О чрезвычайном положении» запреты на проведение митингов и других публичных манифестаций в условиях чрезвычайного положения, так как они потенциально могут дестабилизировать и так критическую ситуацию, помешать оказанию помощи и проведению аварийно-спасательных работ. Запреты обеспечивают пассивное поведение субъектов права в целях устранения препятствий в деятельности государства.

При этом государство не может умалить или отменить такие права и свободы как право на жизнь, запрет пыток, запрет работорговли и принудительного труда, признание правосубъектности, свободу мысли, слова и совести, принцип законности при установлении юридической ответственности. В Российской Федерации Конституция 1993 г. в качестве гарантии от судебного произвола запретила создание чрезвычайных судов (ч. 3 ст. 118 Конституции РФ), предполагая, что правосудие в экстремальных обстоятельствах будет осуществляться в нормальном режиме без каких-либо изъятий и оговорок[11].

По этому поводу высказывается С.В. Лебедь: «Если международные документы прямо прописывают запрет на ограничение отдельных прав и свобод в чрезвычайных условиях вне зависимости от тяжести ситуации или соображений целесообразности, и оставляют ограничение иных прав на усмотрение национального законодателя, то российское чрезвычайное законодательство закрепляет лишь допустимые правоограничения и не упоминает о недопустимых. Таким образом, в рамках международных актов, относительно прав человека в условиях чрезвычайного положения, действует принцип «разрешено все, что не запрещено». В тоже время в Федеральном конституционном законе РФ «О чрезвычайном положении» применительно к аналогичным вопросам предусматривается принцип «запрещено все, что не разрешено» [12].

Таким образом, правовые запреты - необходимое юридическое средство обеспечения высокой организованности общественных отношений, закрепления правовых ценностей, охраны прав и законных интересов личности - наряду с дозволениями и обязываниями являются значимыми регуляторами общественных отношений, призванными обеспечить эффективность реализации

правовых норм. Поэтому право, средства правового регулирования, в том числе и запреты, должны служить обществу и отдельной личности, предоставляя ей возможности для наиболее полной реализации своих прав и свобод.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Кашанина, Т. В. Структура права / Т. В. Кашанина.

- М., 2012. С. 81.

2. Радько, Т. Н. Теория функций права: монография / Т. Н. Радько. - М.: Проспект, 2014. - С. 173.

3. Лейст, О. Э. Три концепции права / О. Э. Лейст // Советское государство и право. - 1991. - №. 12. - С. 4.

4. Пашуканис, Е. Б. Избранные произведения по общей теории права / Е. Б. Пашуканис. - М., 1980. - С. 89.

5. Алексеев, С. С. Общие дозволения и общие запреты в советском праве / С. С. Алексеев. - М.: Юрид. лит., 1989. - С. 75-74.

6. Харт, Г. Л. А. Понятие права / Г. Л. А. Харт / Пер. с англ.; под общ. ред. Е. В. Афонасина и С. В. Моисеева.

- СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2007. - С. 28.

7. Муромцев, С. А. Определение и основное разделение права / С. А. Муромцев / Вступит. статья, коммент. доктора юридических наук, профессора Ю. И. Гревцова. 2-е изд., доп. - СПб: Издательский Дом С.-Петерб. ун-та, Издательство юридического факультета СПбГУ, 2004. -С. 76.

8. Разгильдиев, Б. Т. Уголовно-правовые отношения и реализация ими задач уголовного права РФ / Б. Т. Разгильдиев. - Саратов, 1995. - С. 15-61.

9. Власенко, Н. А. Разумность и определённость в правовом регулировании: монография / Н. А. Власенко.

- М.: Институт законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве Российской Федерации: ИНФРА-М, 2015. - С. 46-58.

10. Скурко, Е. В. Принципы права: монография / Е. В. Скурко. - М.: Ось-89, 2008. - С. 51.

11. Шмидт, Т. Н. Чрезвычайное правовое регулирование: общетеоретическое исследование. Дис. ... канд. юрид. наук / Т. Н. Шмидт. - Челябинск, 2014. - С. 133.

12. Лебедь, С. В. Международно-правовые основы обеспечения прав человека в условиях чрезвычайного положения / С. В. Лебедь. - М., 2003. - С. 22.