Психоисторические тенденции динамики смысла любви

Е.В. Вараксина

ПСИХОИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ ДИНАМИКИ СМЫСЛА ЛЮБВИ

Представлены результаты психоисторического анализа трансформации представлений о любви. Определены основные тенденции культурно-исторической динамики смысла любви: усложнение представлений о любви за счет связи с потребностями более высокого уровня и сочетание критических и литических периодов в развитии представлений о любви.

Проблема смысла может считаться одной из ключевых проблем постклассической психологии (Братусь Б.С. [1], Клочко В.Е. [2], Леонтьев Д.А. [3], Зинченко В.П. [4]). Представляя собой единство когнитивного и аффективного, объективного и субъективного, категория смысла отражает тенденцию постклассической психологии к преодолению дихотомии «внешнее - внутреннее» (Выготский Л.С. [5], Мясоед П.А. [6]), позволяет снять абстракцию изолированного от мира и других людей индивида и построить психологическую онтологию «бытия человека в мире» (Клочко В.Е. [2], Леонтьев Д.А. [3]). Введение в психологию категории смысла существенно расширило диапазон задач и вопросов, которые психология как наука может перед собой ставить. К классическим вопросам естественных наук (как? почему?) и вопросу наук о живой природе (зачем?) добавился собственно психологический (ради чего?) вопрос [1. С. 85-86]. Категория смысла позволила на психологическом уровне сформулировать вечные для человечества вопросы о смысле жизни, смерти, любви.

Психологический анализ таких категорий требует единства филогенетического и онтогенетического подходов: индивидуальный смысл любви конкретного человека формируется в определенной социокультурной среде, накопившей в ходе филогенеза человечества значения, ценности, нормы поведения (Галажинский Э.В. [2, 7]). Анализ культурно-исторической трансформации представлений о любви позволяет определить те возможности распредмечивания (Леонтьев Д.А. [8]), которые предоставляет определенная эпоха человеку для решения вопросов «что такое любовь?», «зачем люди любят?», «зачем я люблю?», «кого любить?». Чтобы культурно-исторический анализ превратился в собственно психоисторический, необходима система психологических конструктов, позволяющая определить специфику представлений о любви в каждой эпохе и одновременно сопоставить представления разных эпох.

Поскольку смысл объекта или явления определяется через связь с потребностями субъекта (Братусь Б.С. [1], Клочко В.Е. [2], Леонтьев Д.А. [3]), возможно использовать в качестве такой системы конструктов многоуровневую классификацию потребностей В.А. Иванникова [9]. В.А. Иванников выделяет пять типов отношений человека со средой: организм - среда, вид - экологическая ниша, природный субъект - поле его действий, социальный субъект - общество, личность - другие личности. Эти уровни отношений лежат в основе классификации потребностей, предложенной В.А. Иванниковым: потребности организма (самосохранение, самовосстановление: потребности в кислороде, отдыхе, витаминах и др.), потребности вида (базовая программа сохранения вида), потребности природного субъекта (сексуальное, родительское поведение), потребности социального

культурного субъекта (этнические, профессиональные, эстетические, в общении и др.), потребности социального нравственного субъекта (например, в мировоззрении, самосовершенствовании, поиске смысла жизни). Иванников отмечает «вертикальность» некоторых потребностей: наличие той же самой или того же вида потребности на каждом уровне, что делает возможным психоисторический анализ развития представлений о любви через связь с потребностями разного уровня.

Представления о любви начинают складываться в архаической культуре. Анимистические верования детерминируют понимание любви в этот период как воздействие души мужчины на душу женщины. При этом охота, война также рассматривались как особая форма воздействия на души животных и врагов. Мужчина, чтобы беречь силы, должен был воздерживаться в такие периоды от общения с женщиной. Формируется уникальный дискурс любви: с одной стороны, охота, война и секс объединяются общим объяснительным принципом - воздействием души мужчины на душу женщины, животного, врага. На отношения между мужчиной и женщиной переносятся паттерны поведения, реализуемые на охоте, войне. Мужчина в любви выступает как охотник, который преследует, побеждает, поражает, женщине отводится роль дичи, добычи, жертвы - она убегает, дает себя преследовать, уступает.

Аналогия между любовью и охотой отражена в русской свадебной лирике (Ерофееева Н. [10. С. 122]) и в петроглифах Тиу (Африка), в тюркских языках (Ата -самец, отец; Ат - стрелять; Ана - самка, мать; Ан -дичь) и в русском языке (слова «охота» и «похоть» однокоренные). С другой стороны, любовь противопоставляется охоте и войне, общение с женщиной отнимает у мужчины силы и не дает быть успешным на охоте или войне. Опираясь на классификацию уровней по-требностной сферы В.А. Иванникова, отметим, что взаимодействие между полами в архаической культуре строится на уровне организма, вида и природного субъекта. Собственно любви в современном понимании еще нет. Биологической эволюцией у людей разного пола сформированы разные половые органы (уровень организма), действует базовая программа сохранения вида (уровень вида), человек реализует данную программу через сексуальное и родительское поведение, удовлетворяя собственные потребности в удовольствии, безопасности, комфорте.

По мнению В.М. Розина [10. С. 122], в дальнейшем любовь возникает лишь в тех культурах, где есть оптимальная дистанция между полами. Этнографические данные М. Мид [10. С. 119-122] показывают, что любви не возникает в племенах, где люди разобщены, супруги находятся в напряженных отношениях, женщины и мужчины относятся к разным группам, спят в разных

частях дома, не едят в присутствии друг друга (племя Манус в Новой Гвинеи). Мужчины в таких племенах являются свободными до свадьбы, а после нее должны работать на тех, кто ее оплатил. Нет половой любви и в племенах, где дистанция между мужчинами и женщинами, напротив, практически отсутствует. В племени арапешей (Новая Гвинея) мужчины и женщины объединены общим делом воспитания, в этом племени нет войн, ссоры редки, работа выполняется совместно. Помолвка осуществляется между девочкой 7-8 лет и мальчиком 13-14 лет. После помолвки невеста растет в доме жениха. Если она созревает раньше своего суженого, то вполне может стать женой его старшего брата. Фактически муж и жена растут вместе и испытывают друг к другу скорее братские чувства, нежели страсть, влечение.

В шумеро-аккадской культуре любовь начинает выделяться в особую силу жизни. При этом еще сохраняется архаическое соединение любви и войны: богиня Иштар - богиня любви и войны, распри одновременно [11. С. 13-14]. Любовные отношения связываются уже не только с функциями организма, вида и природного субъекта, но и с функциями субъекта социального (культурного). Любовь ассоциируется с гражданскими потребностями человека: от акта размножения зависит плодородие семьи и страны, а мужская сексуальность, сила становится признаком и атрибутом социальной власти. Актуализируются в любви и этнические потребности, потребность принадлежности к социальной группе. Эта социальная группа пока максимально широка: любовь помогает стать человеком («Эпос о Гильгамеше»).

Культуре Древнего Египта приписывается возникновение индивидуальной любви: истории любви Эхна-тона к Нефертити, дочери Ахура к ее брату стали легендами и дошли до наших дней [11. С. 15]. Впервые любовь связывается с эстетическими потребностями человека: влюбленные фараоны увековечивают в

скульптуре, архитектуре своих любимых. Другая группа потребностей культурного субъекта, с которой соединяются представления о любви, - это потребности безопасности. Мерилом настоящей женской любви становится способность под угрозой смерти остаться верной любимому. Таким образом, любовь противопоставляется потребностям безопасности. Об этом уже в двадцатом веке писал в «Комментариях к жизни» Джадду Кришнамурти: «использовать другого, чтобы удовлетворить свои желания и обезопасить себя - не значит любить... любовь состояние уязвимости... любовь возникает, когда исчезает желание обезопасить себя» [12. С. 334].

В Древней Индии любовь вписывается в систему жизненных ценностей и целей человека (три цели в жизни человека: исполнение обязанностей, достижение материального благополучия, удовлетворение чувственных побуждений), и, будучи вписана в эту систему, становится предметом религиозных и философских рассуждений. Любовь связывается с потребностью в мировоззрении, с потребностью в поведении по нравственным нормам. В осмыслении любви человечество переходит на уровень нравственного социального субъекта. Любовь в древнеиндийской культуре является предметом познания и пристального изучения и свя-

зывается с познавательной потребностью (культурный социальный субъект). В древнеиндийском трактате «Ветка персика» так описывается возникновение любви: «Три источника имеет влечение человека: душу, разум и тело. Влечения душ порождают дружбу. Влечения ума порождают уважение. Влечения тела порождают желание. Соединение трех влечений порождает любовь» [13. С. 181]. Представления о любви дифференцируются: выделяются виды любви и типы мужчин и женщин по их сексуальной конституции и привлекательности.

В эпоху Античности происходит осмысление любви одновременно на разных уровнях. Гедонистический дискурс, рассматривающий любовь как способ получения наслаждений, не поднимается в понимании любви выше потребностей организма и природного субъекта. Религиозно-мифологический дискурс связывает любовь с потребностью в создании образа мира (культурный социальный субъект). У Эмпедокла любовь осмысливается как движущая сила развития (синтеза) в мире. Миф об андрогинах объясняет существование двух полов, Афродита олицетворяет персонифицированную любовь. Интересно, что в греческой мифологии существуют две Афродиты: Афродита Пандемос (Народная) и Афродита Урания (Небесная), имеющие разное происхождение. Фактически происходит разделение любви на возвышенную и земную, которое впоследствии станет основой средневекового понимания любви. Философско-эзотерический дискурс рассматривает любовь в соотнесении с потребностями нравственного социального субъекта. Любви приписывается стремление к самосовершенствованию, красоте, целостности. Представления о любви усложняются: возникает мотив верности, вечности в любви (любви после смерти), амбивалентности чувств в любви (люблю, но ревную до того, что ненавижу и т.д.), расширяется классификация видов любви. Любовь возвеличивается, воспеваются подвиги любви, ее красота и сила и одновременно снижается (адюльтер, педофилия, гомосексуализм, лесбиянство, сексуальные извращения) и представляется как нечто ужасное, связанное с муками, изменой, смертью.

Если в античной культуре сосуществуют три дискурса любви, позволяющие дать интерпретацию любви на уровне организма и природного субъекта, культурного субъекта и субъекта нравственного, то в средневековой культуре делается попытка отделить и перечеркнуть потребности организма и природного субъекта, связанные с любовью. Любовь жестко связывается с потребностями вида (рождение детей); она детерминируется церковью, общественным институтом, становится социально нормированной, связывается с гражданскими потребностями субъекта; соотносится с потребностями нравственного субъекта (познание Бога). Запрет на чувственную любовь (супруги могут заниматься сексом только ради рождения детей) приводит к вынесению этого компонента любви из семьи, находящейся под контролем церкви и расцвету публичных домов, которые содержат даже аббаты [10. С. 147]. Резко поляризуется отношение к женщине. Сексуальность, соблазнительность и греховность приписываются женщине-ведьме или проститутке. Женщи-

на обвиняется в грехопадении человечества. В противовес этому возникает образ Богоматери, Мадонны, непорочной и святой. Ее обожествляют и ей поклоняются, но она полностью лишена эротического. Наконец, возникает образ Прекрасной Дамы, которой также поклоняются, ею восхищаются, посвящают стихи и серенады. Однако и здесь любовь разводится с семейной жизнью. Прекрасная Дама - это всегда жена другого (незамужние девушки были благодаря церкви и воспитанию табу для мужчин). Неслучайно, еще в античной мифологии Гес-тия - богиня семейного очага - единственная богиня, не подвластная силе Афродиты и Эроса.

В эпоху Возрождения делается попытка синтеза чувственного и духовного в любви. Такая попытка, с одной стороны, делает любовь и отношение к женщине более светскими (нет больше культа непорочности), с другой - стирает грань между духовностью и страстью, разнузданностью в любви. Человек ставится в центр мироздания, любовь как космическая сила связывает его со всеми частями космоса и людьми. Любовь в эпоху Возрождения не отрицает потребностей организма и природного субъекта, связывается с потребностями культурного субъекта (эстетика женского образа и тела: «Рождение Венеры» Боттичелли), но главное -реализует потребности субъекта нравственного в самовыражении и самоактуализации. В любви видится проявление силы человека, его совершенства и свободы. Неслучайно именно в этот период возникает идеал свободной индивидуальной любви.

В Новое время дискурс любви тесно связывается с дискурсом рациональности: здравый смысл - судья любви. Рациональный подход требует ее всестороннего осмысления: определяется онтологический статус любви через соотнесение с системой мира, общества и с жизнью человека, определяется гносеология и феноменология любви, философами строятся программы любви для людей (И. Фихте, Ф. Шеллинг, И. Кант, Г. Гегель, Л. Фейербах). Рациональность лишает любовь сакральности, таинственности: формируется образ Дон Жуана, флирт становится популярнее любви, верность высмеивается. По мнению М. Фуко [14], в этот период секс и половая любовь становятся орудием борьбы за власть, обоснованием социальной значимости. Буржуазия противопоставляет цену удовольствий тела, здоровья голубой крови аристократов. Поэтому секс становится предметом пристального внимания: тело женщины до предела насыщается сексуальностью и истеризи-руется, ребенка постоянно подозревают в сексуальных извращениях, репродуктивное поведение социализируется (через социальные, налоговые меры, медицинские предписания, политическую ответственность).

Итак, любовь в период Нового времени тесно связана с гражданскими потребностями (власть, статус), познавательными потребностями (рациональность в любви), потребностью в удовольствиях и видовой программой продолжения рода. Фактически оказываются задействованы все уровни потребностной сферы человека, кроме нравственного. Рациональность лишила любовь уникальности, универсальности как средства самовыражения, самосовершенствования, поиска смысла. Новейшее время характеризуется кризисом рационального постижения мира и любви. В этот

период начинает господствовать иррациональная трактовка любви как силы неподконтрольной человеку, таинственной, управляющей им помимо его воли (А. Шопенгауер, Ф. Ницше, З. Фрейд, К.Г. Юнг, Г. Маркузе, В. Райх). Любовь соединяется с потребностью нравственного субъекта в поиске смысла жизни, самоопределении, самоутверждении, но пессимизм заставляет признавать бессмысленность и тщетность этих стремлений, а значит, и бессмысленность, и тщетность самой любви. Дискурс любви тесно связывается с дискурсом семьи, возникают образы, совмещающие сбившееся с пути супружество и аномальную сексуальность: невротичная женщина, фригидная супруга, мать, безразличная или не находящая покоя из-за навязчивостей; муж - импотент, садист, извращенец; истеричная дочь; рано созревший, мастурбирующий ребенок; молодой гомосексуалист, отказывающийся жениться или пренебрегающий женой [14. С. 213-214]. В культуре Новейшего времени любовь обладает огромной силой, но не способствует гармонизации и счастью человека.

В русской культуре долгое время господствует христианская трактовка любви как способа единения с Богом и людьми, как атрибута соборности русского народа. В конце XIX - начале XX в. отношение к любви поляризуется: возникают материалистический и философско-эзотерический подходы к любви. Общим для этих подходов было признание исторической изменчивости феномена «любви», широкое использование литературных примеров (в русской философии любви эти примеры подчас заменяли примеры из истории и жизни), акцент на соотношении чувственного и духовного компонента в любви.

Представители материалистического подхода: В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.Г. Чернышевский, И.М. Сеченов, П.Л. Лавров [12] - стремились уравновесить роль чувственного и духовного в любви: человек не ангел и не зверь; бессмысленно поэтизировать и романтизировать любовные отношения и впоследствии разочаровываться в реальной любви, но невозможно и превращать человека в животное, движимое инстинктами и животными страстями. Религиозно-эзотери-ческий дискурс (В.С. Соловьев, Н.А. Бердяев, В.В. Розанов, М.О. Гер-шензон) более противоречив в осмыслении платонического и телесного в любви. Н.А. Бердяев отрицает секс как обезличивающий человека и проповедует духовную любовь к Деве. В.В. Розанов, напротив, сводит всю любовь к половому акту, который и воспевает в лоне семьи. В.С. Соловьев не отрицает ни телесный, ни духовный аспекты половой любви, однако духовность в любви, по его мнению, выше телесности: половая любовь нужна не для того, чтобы рожать детей (настоящая любовь часто не заканчивается рождением детей (Ромео и Джульетта), а дети часто рождаются и в браках без любви). Смысл любви между мужчиной и женщиной в том, что она помогает человеку преодолеть эгоцентризм, способствует развитию любящих: идеализация в любви есть возможность видеть, каким бы человек мог быть. Русская философия любви предавала огромное значение образу женщины в любви (Вечная Женственность, Непорочная Дева). Подобно средневековым представлениям, женщина идеализиру-

ется, превращается в сакральный и потому недоступный объект, отчуждается от этого мира.

Итак, «любовь - дитя истории, растущее и развивающееся вместе с нею» [12. С. 8]. В ходе культурноисторического развития происходит усложнение представлений о любви: любовь связывается с все более высокими уровнями потребностной сферы человека. От потребностей организма, вида, природного субъекта в архаической культуре происходит переход к потребностям гражданским, этническим, эстетическим, познавательным - потребностям культурного социального субъекта. Этот переход характеризуется гетерохронностью в разных культурах: древнейшие цивилизации (шумеро-аккадская, древнеиндийская, египетская) первыми пришли к такому пониманию любви. Но и здесь наблюдались различия: с какими именно потребностями культурного субъекта окажется связанной любовь.

Античная культура подарила человечеству связь любви с потребностями субъекта нравственного: в самовыражении, совершенствовании себя, в поиске смысла жизни, в мировоззрении. Современный человек, по мнению М. Фуко [14], при ответе на вопрос «кто я такой?» неминуемо обращается к сфере секса и любви. Такая трансформация связей любви с потребно-стной сферой человека повлекла и усложнение представлений о самой любви. Впервые возникает противопоставление духовной и телесной любви, которое в дальнейшем будет раскрываться в таких конструктах, как бескорыстность - расчетливость, продажность в любви, психический - физиологический аспект любви,

романтизм - реализм в любви, религиозность - светскость, элитарность - общедоступность любви. Возникают мотивы верности, вечности и амбивалентности любви. Дальнейшие культурно-исторические трансформации представлений о любви дают новые интерпретации связи любви с потребностями нравственного субъекта (любовь как способ постижения Бога, любовь как самоактуализация личности, любовь как способ поиска смысла жизни и самоопределения). Фактически, будучи достигнут один раз, новый уровень осмысления любви оказался закреплен в культуре.

Культурно-исторический анализ позволяет выделить три переломных момента в осмыслении феномена «любви»:

1) первобытная культура: возникают первые представления об отношениях между мужчиной и женщиной;

2) эпоха великих цивилизаций: возникает связь любви с потребностями социального культурного субъекта;

3) «осевое время»: любовь становится формой реализации потребностей субъекта нравственного.

Наряду с критическими в истории человечества существовали длительные литические периоды развития представлений о любви, в ходе которых развивалось и конкретизировалось уже достигнутое понимание любви. Сегодня человечество находится в точке бифуркации: происходит смена детерминизма потребностями осознанным саморазвитием на основе возможностей [2. С. 4, 32], что делает актуальной задачу эмпирического психологического исследования современных представлений о любви.

ЛИТЕРАТУРА

1. Братусь Б.С. Аномалии личности. М.: Мысль, 1988. С. 80-109.

2. Клочко В.Е., Галажинский Э.В. Самореализация личности: системный взгляд / Под ред. Г.В. Залевского. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1999. 154 с.

3. Леонтьев Д.А. Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности. М.: Смысл, 1999. 487 с.

4. Зинченко В.П. Миры сознания и структуры сознания // Вопросы психологии. 1991. № 2. С. 15-36.

5. Выготский Л.С. Избранные психологические произведения. М., 1956. 521 с.

6. Мясоед П.А. Психология в аспекте типов научной рациональности // Вопросы психологии. 2004. № 6. С. 3-17.

7. Галажинский Э.В. Личность в психоисторическом контексте: персоногенез // Личность в парадигмах и метафорах: ментальность - коммуни-

кация - толерантность / Под ред. В.И. Кабрина. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2002. С. 44-53.

8. Леонтьев Д.А. Самореализация и сущностные силы человека // Психология с человеческим лицом: гуманистическая перспектива в постсо-

ветской психологии. М.: Смысл, 1997. С. 156-176.

9. Иванников В.А. Потребности как жизненные задачи // Вестн. МГУ. Сер. 14. Психология. 1997. № 1. С. 14-20.

10. Розин В.М. Любовь и сексуальность в культуре, семье и взглядах на половое воспитание. М.: Логос; Высшая школа, 1999. 208 с.

11. Философия любви / Под общ. ред. Д.П. Горского; Сост. А.А. Ивин. М.: Политиздат, 1990. Ч. 1. 510 с.

12. Мир и эрос: Антология философских текстов о любви / Сост. Р.Г. Подольный. М.: Политиздат, 1991. 335 с.

13. Шнейдер Л.Б. Психология семейных отношений: Курс лекций. М.: Апрель-Пресс, 2000. С. 179-207.

14. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Магистериум Мкасталь, 1996. С. 175-238.

Статья представлена научной редакцией «Психология и педагогика» 17 июня 2007 г.