Стилевая когезия романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби»

Стилевая когезия романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби»

Назарова Л. В.

Назарова Людмила Валерьевна / Nazarova Lyudmila Valerievna - учитель английского языка, Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение Средняя школа № 41,

г. Новокузнецк

Аннотация: в статье анализируется структура художественного произведения на примере романа Ф. С. Фицджеральда «Великий Гэтсби» с точки зрения изучения когезии/связи в организации художественного произведения и является первой попыткой, освещающей эту тему в творчестве Ф. С. Фицджеральда. Ключевые слова: когезия, лейтмотив, образность.

Проблема стилевой когезии любого произведения связана с вопросом о средствах когезии, которые богаты и разнообразны. В них настолько переплетены логические, психологические и формальноструктурные виды когезиии, что порой трудно дать их таксономическую характеристику. Поэтому необходимо обратиться к классификации средств когезии в тексте по разным признакам. «Кроме традиционно грамматических, несущих текстообразующую функцию, их можно разделить на логические, ассоциативные, образные, композиционно-структурные, стилистические и ритмикообразующие» [2, 78].

Итак, сделав классификацию средств когезии, мы вплотную подошли к вопросу об образной когезии.

«Под образной когезией понимаются такие формы связи, которые, перекликаясь с ассоциативными, возбуждают представления о чувственно воспринимаемых объектах действительности» [2, 80]. Одна из наиболее известных форм образной когезии - развернутая метафора. Этот стилистический прием может развивать сообщение внутри сверхфразового единства или, интегрируя все произведение, может соединять в одно целое два параллельно идущих сообщения.

«Особенность этого вида когезии заключается в том, что автор связывает не предметы или явления действительности, а образы, которыми эти предметы-явления изображаются. Получается как бы движение характеристик при относительной статичности объекта, который, однако, тоже подвержен пространственновременным изменениям. Образная когезия особенно четко проявляется в поэтических произведениях и весьма расплывчато в произведениях прозаических» [2, 81]. Также необходимо отметить, что образная когезия неотъемлемо «перекликается» [2, 80] с ассоциативной, композиционно-структурной и

стилистической, каждая из которых может являться частью другой.

Так «в основе ассоциативной когезии лежат такие особенности структуры текста, как ретроспекция, коннотация, субъективно-оценочная модальность. Ассоциативная когезия осуществляется не только на основе коннотации. Такие вводящие речения, как ему вспомнилось, это напомнило ему и т. д. являются вербальными сигналами ассоциативной когезии. Напомним, что ассоциации в художественном произведении не возникают спонтанно. Они - результат художественно-творческого процесса, в котором отдаленные, не связанные логическими скрепами представления приобретают вполне понятные связи между описываемыми явлениями» [2, 79].

К композиционно-структурным формам когезии относятся, в первую очередь, такие, которые нарушают последовательность, логическую организацию сообщения всякого рода отступлениями, вставками, временными и пространственными описаниями явлений, событий, действий, непосредственно не связанных с основной темой (сюжетом) повествования. Такие «нарушения», прерывая основную линию повествования, иногда представляют собой второй план сообщения. «Композиционно-структурные формы сцепления подобны монтажу кусков пленки в фильмах, где какие-то воспоминания, «вторые планы» сообщения врываются в последовательно связанные кадры» [2, 83].

А сейчас мы проследим, как все, упомянутые выше, формы когезии действуют в романе «Великий Гэтсби».

О композиции романа

«Великий Гэтсби» написан с таким художественным совершенством, так плотно, что, рассматривая какой-нибудь аспект этого произведения, почти невозможно не коснуться его композиции...» [8, 192].

Особенность художественной организации «Гэтсби» как раз и состоит, во-первых, в наличии двух уровней композиции, во-вторых - в наличии ряда параллельных, как бы переплетающихся мотивов, подчас проходящих через все повествование, иногда менее значительных, но архитектонически и содержательно существенных, придающих немалую дополнительную «прочность» структуре произведения.

Рассмотрим сначала «внутреннюю композицию» произведения, которую, пожалуй, можно считать его скрытой временной основой.

Развитие действия в «Гэтсби» отличается некоторыми важнейшими особенностями. Основная из них та, что, помимо непосредственно происходящего на глазах Ника, то есть действия в условном настоящем времени, в романе с начала и до конца присутствует как бы линия прошлого - действия, свидетелем которого Ник, если исключить сведения из его собственной биографии и, отчасти, из истории его семьи, не был и не мог быть, но которое необходимо в канве повествования.

Прочная композиционно-структурная связь/когезия, единство «прошлого» и «настоящего» в композиции «Гэтсби» является результатом особенностей всей временной конструкции. Как правило, речь идет о

прошлом персонажей, которые действуют в «настоящем», и здесь непременно обнаруживается единство характера, выдерживается причинно-следственная связь, логика поведения. Отступления в прошлое располагаются в повествовании неравномерно. Их рисунок сам по себе отражает композиционную структуру. В первых двух главах таких отступлений мало: речь идет только о прошлом Ника, Тома и, в меньшей степени, Дэзи /гл. 1/, Миртл и Тома /гл. 2/. Здесь необходимо ответить, что связь/когезия, в данном случае, будет являться ассоциативной. Правда, во второй главе затрагивается также прошлое Гэтсби, но это пока всего лишь слухи, Ник еще не знаком с Гэтсби - этап экспозиции. Отступления в прошлое становятся гуще и разнообразнее в третьей главе, где ассоциативная связь переходит в композиционно-структурную. Происходит встреча и знакомство рассказчика с Гэтсби - экспозиция перерастает в непосредственное действие. Интенсивность отступлений нарастает в четвертой главе, подготовляющей центральный эпизод романа: встреча Гэтсби и Дэзи /гл. 5/. Именно тогда Гэтсби старается удержать прошлое и настоящее вместе.

Мы знаем, какое значение Гэтсби придавал своему дому, знаем, как он хотел показать его Дэзи при первой же встрече в «настоящем», понимаем это желание, так как дому Гэтсби, по замыслу владельца, предстояло стать домом и его возлюбленной. Но по иронии судьбы Гэтсби пытается вернуть прошлое именно там, где одна такая попытка уже закончилась неудачей (дом, купленный Г этсби, был построен для богатого пивовара, который предлагал соседям пять лет платить за них налоги, если они покроют свои дома соломой. Но полученный отказ в корне подсек его замысел основать Родовое гнездо). Это единственное в романе отступление в прошлое недействующего лица «настоящего» времени, но образа, который, в конце концов, обретает характер символа.

В следующих трех главах число отступлений в прошлое резко сокращается, поскольку развитие действия успело уже получить свое обоснование. Все эти отступления относятся к Гэтсби и Дэзи вместе, и это вполне адекватно соответствующим отрезкам действия в «настоящем». «Зато в последней главе романа, содержащей основные этические выводы и подчеркивающей его «историзм», число отступлений в прошлое вновь показательно возрастает. Кладутся последние мазки на портрет Гэтсби» [3, 190].

Строгая и четкая структура временной основы произведения находит точное соответствие в структуре «внешней» или собственно композиции. Нетрудно заметить, что «Великий Гэтсби» построен по плану, повествование в нем является в высшей степени организованным. Действительно, все произведение можно условно разделить на три равные (по числу глав) части. Конечно, эти части неразрывно связаны и взаимозависимы, служат как бы опорой друг для друга, и читателю по мере развития действия не раз приходится мысленно возвращаться к истокам повествования. «Тем не менее, именно характер собственно действия и специфическая основная роль каждого трехглавого отрезка дают основание выделить в романе три части» [3, 196].

Первые три главы, в основном, представляют собой, как упоминалось, экспозицию. На первый взгляд может даже показаться, что действие, существенное для развития сюжета, в этой части произведения отсутствует. В плане условного настоящего первая глава повествует о визите Ника к Бьюкененам, вторая - о его присутствии на «приеме» в квартире, которую Том снял для любовницы, третья - о том, как рассказчик /Ник/ побывал на приеме у Гэтсби, наслушался легенд о хозяине и познакомился с ним. Особенность этой части романа состоит в постепенном накоплении различных сведений, и связь между частями, несомненно, композиционно-структурная. «Сведения эти включают всю идейно-эстетическую сферу романа и, накапливаясь, как бы вынуждают статику сюжета в какой-то момент перейти в динамику, что и происходит в четвертой главе» [3, 197].

Главы четвертая, пятая, шестая (условно вторая часть произведения) характеризуются иным качеством действия. Собственно, в них происходит существенное для развития сюжета действие, подготовляя и неумолимо приближая кульминацию. Нарастание интенсивности действия и изменение его качества происходит постепенно, а единство тона рассказчика в значительной мере обеспечивает единую стилевую окраску всего повествования. Может показаться, что в четвертой главе дается лишь вариант одной из предшествующих: Ник завтракает с Гэтсби и Вульфшимом. Но сходство четвертой главы с предыдущими значительно менее важно, чем ее отличие от них. Именно в четвертой главе выясняется история любви Гэтсби и Дэзи, там же намечается развитие их отношений в условном настоящем, а также происходит существенный сдвиг в отношениях Ника с Джордан. Пятая глава рассказывает о встрече Гэтсби и Дэзи. Это уже «чистое» развитие действия. Но если в условном настоящем оно благополучно для героев, то скрытая временная структура и некоторые элементы образной системы романа уже здесь недвусмысленно предвещают трагедию. В шестой главе развитие действия приводит к усилению напряжения, завершается подготовка кульминации - прямого столкновения Гэтсби с Томом...

Наконец, последние три главы романа содержат кульминацию и развязку действия /гл. 7, 8/ и - в девятой главе - окончательные нравственные и социально-исторические итоги. Ограниченность «эпилоговой» главы в повествовании определяется не только тем, что мертвый Гэтсби все еще «участвует» в действии, но и тем, что только здесь находит полное завершение важнейшая сюжетная линия Ника. Непосредственное действие, как бы «чистое» движение, в седьмой и восьмой главах не оставляло места для окончательного выяснения отношений Ника с Джордан и только готовило почву для разрыва. Все события, описанные в седьмой и восьмой главах, кажутся единственно возможными. Обусловленность доминирует, и даже случайное - это верно отмечает Т. Л. Морозова - выступает здесь как проявление закономерного [10, 369]. Стремительность

действия в седьмой и восьмой главах подчеркивается минимальным количеством отступлений в прошлое, а в эпилоговой главе, естественно, наблюдается спад, и это акцентируется не только возрастающим числом отступлений в прошлое, но и всей архитектоникой главы, где действие как бы распадается на отдельные отрезки, лишь внутренне связанные друг с другом. Важно в этом отношении и то, что большая часть главы рассказывает о похоронах Г этсби и связанных с ним событиях.

В этом разделе мы старались показать не только построение внутренней и внешней композиции, но и как переплетаются ассоциативная и композиционно-структурная когезия, как один вид когезии переходит в другой, при этом выполняют свою функцию - связывают текст в единое целое, выстраивают сложную композицию романа.

О лейтмотивах романа /тема Востока и Запада, тема богатства

Рассмотрев «внешнюю» и «внутреннюю» композиции «Великого Гэтсби», перейдем к лейтмотивам романа, т. к. результат разработки тем особенно важен для раскрытия его идейного содержания. «Лейтмотив редко звучит сам по себе, почти всегда - в переплетении с другим (или другими), что обеспечивает восприятие всей тематики романа в диалектической взаимосвязи и взаимозависимости» [8, 205]. Лейтмотивы также неизменно включаются в собственно образную сферу романа и представляют собой образную когезию в романе. Упоминавшаяся «плотность» «Великого Гэтсби» во многом объясняется этой его чертой.

Тема Востока и Запада начинает звучать еще в первой главе. Разработка ее завершается лишь в самом конце повествования, но именно эта тема имеет одну немаловажную особенность: масштаб сопоставления Запад-Восток неуклонно расширяется, захватывая, в конце концов, - во всяком случае имплицировано - не только Америку, но и в Европу.

На первых же страницах романа мы узнаем, что Ник приехал в Нью-Йорк с Запада. Затем рассказчик включает сопоставление Востока и Запада в образную сферу романа. Так в произведении появляются придуманные автором Ист-Эгг и Уэст-Эгг.

«...identical in contour and separated only by a courtesy bay...They are not perfect ovals - like the egg in Columbus story, they are both crushed flat at the contact end - but their physical resemblance must be a source of perpetual confusion to the gulls that fly overhead. To the wingless a more arresting phenomena is their dissimilarity in every particular except shape and size» /р. 9/.

Тема колумбова яйца возникает неслучайно. Напоминание о том, кто открыл Америку, перекликается с важной темой «заключения». Неслучайна и близость этих странных природных образований друг другу. Они связаны превосходной дорогой, обитатели Ист-Эгга то и дело посещают приемы у Гэтсби, уэст-эггского соседа Ника, но в сети пространственно-временных отношений, определяющих судьбы героев романа, далеко все не так просто, как может показаться.

Когда Ник впервые видит его, Гэтсби протягивает руки не к «темной воде», как представляется заказчику, а к зеленому огоньку на причале у дома Дэзи. /Кстати, здесь даже лексика подчеркнуто та же, что в предпоследнем абзаце романа./

«...Involuntarily I glanced seaward - and distinguished nothing except a single green light, minute and far way, that might have been the end of a dock» /р. 26/.

«...I thought of Gatsby’s wonder when he first picked out the green light at the end of Daisy’s dock» /р. 181..

И Гэтсби, конечно, не удается «дотянуться» до Дэзи, несмотря на всю ее близость. Как видим, пространство в романе не существует вне времени.

Если последовательно проследить развитие и раскрытие этой темы в романе, в ней обнаруживается «важнейшая подтема: особенности исторического развития США, которые обусловили относительную разницу в укладе и на какое-то время даже в этике «развратного» Востока страны и «добропорядочного» Запада» [9, 201].

Рассмотрим один эпизод сведения Запада и Востока вместе, добавив, что принципиальная этическая несостоятельность того и другого, при всем их внешнем различии, подчеркивается в романе неоднократно. Например, в каталоге гостей, где представлено перечисление посетителей из Ист-Эгга, но в характеристиках обеих групп не только нет противопоставления, но, с немалым значением - звучит одна и та же сатирическая интонация.

Совсем откровенно звучит фамилия Leeches. Английское «leeches» означает «пиявки», но слово это имеет и другие значения: «кровопийцы», «вымогатели». А вот с фамилией Blackbuck связываются несколько сложные ассоциации. «Black» - «черный», а «buck» на американском жаргоне и сейчас означает «доллар». Если учесть, что именно после первой мировой войны выражение «черный рынок» стало особенно популярным, то уже нетрудно будет связать фамилию членов «клана» с их поведением: неслучайно они начинали тревожиться, если посторонние подходили близко. Фамилию Beaver можно было бы передать как Бобров. Мех седого бобра очень ценится. Он в 20-х годах был доступен только богатым. Мистер Beaver поседел за один вечер.

«...Edgar Beaver, whose hair, they say, turned cotton-white winter afternoon for no good reason at all» /р. 64/.

Не значит ли это, что внезапно разбогател? Таким образом, мы видим, что гости с Востока и Запада равноценны.

В последней главе романа Ник вспоминает Средний Запад своего детства, и воспоминания его окрашиваются лирико-романтическим тоном, также имеющим аналогию в первой главе. Тем не менее, для взрослого Ника, умудренного, помимо всего прочего, рассказанной им же историей, нравственная оценка Запада оказывается по своему столь же отрицательной, сколь и оценка Востока, причем эта принципиальная общность явно превалирует над непринципиальными отличиями одного района от другого. Именно поэтому в рассказе Ника Запад и Восток переплетаются в конце концов так, что приходится говорить о них в едином абзаце:

«Even when the East excited me most, even when I most keenly aware of its superiority to the bored, sprawling, swollen towns beyond the Ohio with their interminable inquisitions which spared only the children and the very old - even then it had always for me a quality of distortion. West Egg, especially, still figures in my more fantastic dreams. I see it as a night scene by El Greco: a hundred houses, at once conventional and grotesque, crouching under a sullen, overhanging sky and a lust reless moon. In the foreground four solemn men in dress suits are walking along the sidewalk with a stretcher on a which lies a drunken women in a white evening dress. Her hand, which dangles over the side, sparkles cold with jewels. Gravely the men turn in at a house - wrong house. But no one knows the woman’s name, and no one cares» /р. 176/.

В «заключении» романа тема Запада и Востока получает окончательную обобщающую трактовку. «Здесь принципиальная этическая оценка распространяется уже не только на Соединенные Штаты, но и на Старый Свет, и это так же тщательно готовится в романе, где Европа не раз упоминается и в связи с первой мировой войной, в которой участвовали оба центральных героя, и в связи с «нашествием» американцев в Европу в первое послевоенное десятилетие» [8, 201].

Тема богатства в романе не менее важна, чем тема Востока и Запада. Образная система романа служит внутреннему, скрытому обоснованию соответствующих характеристик и действий всех ведущих персонажей, и огромное значение приобретает в этой системе контраст серого шлака и сверкающих дворцов, контраст, который реализуется смертью бедняков - Миртл и Уилсона.

Богатство Гэтсби особенно интересно в данном случае по нескольким причинам. Гэтсби родился бедняком, он антагонистичен тому, жертвой которого становится точно так же, как Миртл и ее муж, и богатство, приобретенное Гэтсби, ничего во всем этом не меняет и не может изменить. Богатство даже не соединило Гэтсби с Дэзи, которая при виде роскоши и изобилия уже была готова остаться в этом доме.

Первое конкретное упоминание о богатстве Гэтсби находим в первой же главе, когда Ник рассказывает о своем скромном домике, «затиснутом» между двумя роскошными виллами, одной из которых и владеет Гэтсби.

«My house was at very tip of the egg, only fifty yards from the Sound, and squeezed between two huge places that rented for fifteen thousand a season. The one on my right was a colossal affair by any standard - it was a factual imitation of some Hotel de Vill in Normandy, with tower on one side, spanking new under a thin beard of raw ivy, and a marble swimming pool, and more than forty acres of lawn and garden. It was Gatsby’s mansion» /р. 9/.

Дальнейшее развитие темы мы находим в описании карнавала, который проводился в доме Гэтсби, и далее, дом Гэтсби глазами Дэзи.

«We went up-stairs, through period bedrooms swathed in rose and lavender silk and vivid with new flowers, through dressing-rooms and poolrooms, and bathrooms, with sunken baths...» /р. 93/.

«Но достаточно обратиться к «заключению» романа и станет ясно, что тема богатства - и в общем смысле, и в частности богатства Гэтсби - разрешается по-новому для романного творчества Фицджеральда» [7, 103]. Не случайно в ведении Ника бриллианты сверкают холодным огнем, встретившийся рассказчику на улице Том навсегда скрывается от читателя в ювелирном магазине, а дом Гэтсби предстает перед Ником huge incoherent failure of a house. «Так или иначе, ясно, что рассматриваемый лейтмотив романа не только в очень большой мере обогащает его тематику и идеологию, но и значительно укрепляет всю его структуру» [8, 203].

В начале раздела мы упоминали, что лейтмотивы могут включаться в образную сферу романа, а также выполнять функцию образной когезии, «работая» на цельность художественного произведения. Здесь мы рассмотрели именно такие лейтмотивы, где тема Востока и Запада впервые появляются как языковая образность /East Egg, West Egg/, и далее переходит в символы - Восток и Запад как две культуры, два «мира». Тема богатства предстает как образ в литературоведческом понимании и развивается на контрастной основе «серого шлака» и «блеска». Таким образом, эти лейтмотивы можно рассматривать как когезию образного плана.

Повествователь в романе

«Сюжет романа связан с судьбами нескольких основных персонажей, а рассказчик - один из них. Это важный момент, т. к. нередко повествователь выступает больше в качестве наблюдателя, чем действующего лица» [3, 226].

Повествователь в романе Фицджеральда качественно отличается от своих литературных предшественников и тем, что оказывается абсолютно необходимым, незаметным, и в этом вновь проглядывается масштабность его содержательного значения... Здесь содержательная сторона как бы зримо срастается с формальной. «Всеведущий» автор мог бы рассказать историю Гэтсби, но вся таинственность, окутывающая героя, в таком случае вовсе отсутствовала бы. Для «всеведущего» автора с самого начала никакой неясности не было бы, а ведь

в романе очень важно, что истинный характер Гэтсби узнается лишь постепенно. Автору либо пришлось бы совершенно исключить Ника из повествования, и тогда бы мы имели совсем другой роман, либо пуститься на разного рода ухищрения, чтобы отразить то же содержание. «При этом близость автора к рассказчику, вообще характерная для литературы «потерянного поколения», не могла бы не привести к существенным художественным неудачам в обрисовке Ника, а кроме того, была бы утрачена экономичность формы» [6, 131].

Понять характер открытий Фицджеральда в области повествовательной перспективы помогают положения М. М. Бахтина: «Эта особость, это отделение условного автора или рассказчика от действительного автора и от нормального литературного кругозора может быть различной степени и различного характера. Но, во всяком случае, этот особый чужой кругозор, особая чужая точка зрения на мир привлекается автором ради ее продуктивности, ради ее способности, с одной стороны, дать самый предмет изображения в новом свете (раскрыть в нем новые стороны и моменты), с другой стороны, осветить по-новому и тот «нормальный» литературный кругозор, на фоне которого воспринимаются особенности рассказа рассказчика» [1, 127].

В введении было сказано об особенной организации романа «Великий Гэтсби», поэтому считаем необходимым упомянуть о повествователе в романе, присутствие которого в данной /см. выше/ форме является одной из главных и существенных особенностей в композиционной структуре романа и который представляет композиционно-структурную когезию в романе.

Образность в романе

Говоря о языке «Великого Гэтсби», можно отметить его выразительность, эмоциональность, красочность, что критики не раз и делали, и все же даже отдельное слово приходится, прежде всего, рассматривать как неотрывный компонент образной системы романа. Трудно анализировать отдельно взятое слово произведения Фицджеральда, ибо оно «сопротивляется» [8, 236] отделению от целого и как бы скрывает отчасти собственное значение за целой сеткой обнаруживающихся связей.

Образность в романе как бы проникается значением, а значение - образностью. Четвертая глава начинается так:

«On Sunday morning while church bells rang in the villages along shore, the world and its mistress returned to Gatsby’s house and twinkled hilariously on his lawn» /р. 63/.

Выражение «the world and its mistress», буквально - «свет и его любовница». Здесь мы не только получаем характеристику посещавшего Гэтсби общества, но и резкое усиление, возникающее в результате появления слова «любовница» как бы «под аккомпанемент» звона церковных колоколов.

Рассмотрим еще один пример того же плана, но с элементом конкретизации, перехода от общего к частному. На приеме у Гэтсби Ник видит, как ревнивая жена уговаривает мужа уехать:

«...at intervals she appeared suddenly at his side like an angry diamond, and hissed: «You promissed!» into his ear» /р. 55/.

Слово «diamond» - «бриллиант» в сознании англоязычного читателя вызывает ассоциативное представление о змее. «Змеи, имеющие ромбовидный узор на спине, называется «diamond-backed», и таких, кстати, очень ядовитых змей в США немало. Если бы даже ассоциация не возникла в уме читателя при виде слова «diamond», слово «шипела» сделало бы ее неизбежной, ибо английское «hissed» - «шипела» прежде всего связывается с шипением змеи» [8, 240]. «Тенденция к скрытой образности пронизывает и устную речь героев романа. Вот лишь один пример: Гэтсби то и дело употребляет обращение «старина» - «Old sport». Это обращение так часто употребляется, что становится, пожалуй, наиболее заметным признаком его речи... Понятно, что обращение «старина» для Тома служит доказательством того, что Гэтсби никогда не был в Оксфорде. Ирония состоит в том, что это обращение Гэтсби «откопал», скорей всего, именно в Оксфорде. Это обращение входило в жаргон английской «золотой молодежи» в те годы, а общаться с юными представителями высших классов Англии Гэтсби мог только в Оксфорде» [8, 240].

«В «Гэтсби» реальная и вполне жизненная сцена подчас приобретает, не теряя своего прямого значения, символический характер» [8, 240]. «А. Н. Горбунов совершенно прав, связывая символику «Гэтсби» с романтической традицией, но, как упоминалось, здесь необходимы некоторые уточнения. Обратимся, прежде всего, к символике цвета. До «Великого Гэтсби» цвет у Фицджеральда в лучшем случае имел лишь зачатки содержательного значения» [8, 24]. Иначе в анализируемом романе, где цвет очень часто выступает как элемент сложной образности повествования и как символ. В общем описании приема у Гэтсби /гл. 3/ есть фраза:

«...and now the orchestra is playing yellow cocktail music...»

«В оригинале говорится о «желтой» («yellow») музыке, но желтый цвет символизирует в романе золото, а во времена «сухого закона» только богатые могли себе позволить настоящие коктейли. Таким образом, характеристика музыки получает новое качество» [8, 242].

Зеленый огонек на причале Бьюкененов, безусловно, имеет символическое значение. «Д. Шнайдер видит символическое значение в контрасте белого и голубого - цвета, символизирующие невинность, чистоту, небо, - с золотым (желтым), символизирующим деньги, реальность. Дэзи, по его мнению, обрисована как белый цветок с золотой сердцевиной. Символическое значение зеленого цвета выводится из того, что он представляет собой результат смешения желтого и голубого» [8, 234].

Параллельно с символикой цвета в романе отмечается другая «цепочка» символов. В нее входят: «Филин» или, лучше сказать, его глаза (owl-eyes), что в буквальном переводе означает «совиные глаза» или «глаза филина»; прозвище, по-видимому, возникло из-за огромных очков этого персонажа - глаза доктора

Эклберга. В английском языке словом «owl» /сова, сыч, филин/ можно назвать человека, напоминающего одну из этих птиц, наделенных мудростью или глупостью. «Филин» в романе проявляет в основном мудрость, чем, кстати, отличается от остальных гостей Гэтсби - он умеет отличить настоящее от поддельного.

«Романтическая струя в романе связана, в основном, с образом и сюжетной линией Гэтсби» [5, 143]. Ник с самого начала относится к себе не без некоторой иронии, вполне понятной, если учесть его принадлежность к «потерянному поколению» и тот этап его жизни, с которого, собственно, начинается рассказ. Если кое-где от Ника исходят романтические лучи, это лишь отраженный свет другого источника. «Двойственность характера Гэтсби, как нетрудно заметить, допускает и даже делает необходимым появление романтической струи, а с другой стороны, обеспечивает ее реалистическую аранжировку» [5, 143]. Если же романтическая сторона Гэтсби как бы дается крупным планом (это происходит преимущественно ближе к концу романа, когда характер Гэтсби проясняется, а мечта его приобретает все возрастающее значение), то непременно вступает Ник и спускает читателя с романтических небес на реалистическую землю.

«При этом идея «связи времен» служит плодотворным отправным пунктом в построении особого хронотопа, определяющего оригинальную жанровую разновидность романа. Писателю удалось отобразить некоторые важнейшие социальные проблемы времени в их существенных взаимосвязях. Время и пространство в книге выступают в неразрывном диалектическом единстве, вся ее образность обусловлена новаторской организацией романа» /16, 248/.

В разделе выявлена односторонне языковая образность и филологическая образность /о символике/, которые представляют образную когезию узкого и широкого понимания.

Фицджеральд имеет вполне заслуженную репутацию блестящего стилиста. В наиболее серьезных из множества критических статей и исследований, посвященных Ф. С. Фицджеральду, непременно затрагивается стиль писателя. Некоторые авторы детально рассматривают ту или иную черту, другие дают общую характеристику, есть и попытки подкрепить общие положения анализом. А. Н. Горбунов отмечает «ярко индивидуальный стиль» [4, 3] писателя. У Фицджеральда «именно организация, основные компоненты структуры представляют собой не частные детали стиля, а его доминантные черты» [8, 7] и являются одной из главных особенностей. Ю. Я. Лидский и А. Старцев неоднократно упоминали об особенной организации романа Фицджеральда, сравнивая с романами Хэмингуэя, Драйзера, Форда. Именно эти замечания об организации компонентов структуры романа позволили нам обратиться к когезии, которая обеспечивает единство и цельность произведения.

Литература

1. БахтинМ. М. Слово в романе // Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

2. Гальперин И. Р. Когезия // Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981.

3. Гальперин И. Р. Членение текста // Текст как объект лингвистического исследования. М., 1981.

4. Горбунов А. И. Романы Ф. С. Фицджеральда. М., 1974.

5. Днепров В. Черты романа ХХ века. М., Л., 1965.

6. Зверев А. М. Ф. С. Фицджеральд. Портрет в документах. М., 1984.

7. Зверев А. М. Модернизм в литературе США. М., 1979.

8. Лидский Ю. Я. Скотт Фицджеральд. Творчество. Киев, 1982.

9. Миндельсон Ю. М. Творческий путь Ф. С. Фицджеральда // Проблемы литературы США ХХ века. М., 1970.

10. Морозова Т. Л. Типология героя // Литература США ХХ века. М. 1978.

11. F. Scott Fitzgerald. The Great Gatsby Kiev, 1973.