«ЦАРСКИЕ ЗНАКИ» И МИФИЧЕСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ В СИСТЕМЕ АРГУМЕНТОВ ПУГАЧЕВА/ПЕТРА III

DOI 10.24412/2541-9056-2024-130-20-28 УДК 947.066.22:304.3

«ЦАРСКИЕ ЗНАКИ» И МИФИЧЕСКИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ В СИСТЕМЕ АРГУМЕНТОВ ПУГАЧЕВА/ПЕТРА III

В.Я. Мауль, О.В. Лазарева

Статья поступила в редакцию 7 декабря 2023 г.

Актуальность темы статьи обусловлена отсутствием в историографии специальных публикаций по теме, в которых, в частности, дается научный анализ мифический путешествий Пугачева/Петра III в период после отстранения императора Петра Федоровича от власти в результате дворцового переворота 1762 г. и до появления среди яицких казаков мнимого государя под его именем. Объектом исследования является история самозванства Емельяна Пугачева. Предмет исследования - система аргументации, с помощью которой Емельян Пугачев старался убедить потенциальных сторонников в том, что он - «истинный царь». Главное внимание уделяется компаративному анализу так называемых «царских знаков» и рассказов «императора казаков» о своих легендарных странствиях. Цель статьи заключается в выяснении вопроса о степени убедительности «царских знаков» и пугачевских сакральных травелогов для яицких казаков. Речь идет именно о первых казаках, встретивших объявившегося «царя-батюшку» на Таловом умёте (постоялом дворе) в августе-сентябре 1773 г. Для достижения цели в статье используется сравнительно-исторический метод исследования. Научная новизна работы заключается в том, что рассматриваемая проблема впервые в историографии становится предметом специального научного изучения. Достоверность и верифицируе-мость выводов обеспечивается привлечением и сравнением широкого круга источников, в том числе опубликованных и, главным образом, неопубликованных документов из Российского государственного архива древних актов. Среди них протоколы допросов всех участников встреч с Емельяном Пугачевым на Таловом умёте в августе-сентябре 1773 г.

Ключевые слова: самозванство, Емельян Пугачев, яицкие казаки, «царские знаки», мифические путешествия.

"ROYAL MARKS" AND MYTHICAL TRAVELS IN THE SYSTEM OF ARGUMENTS OF PUGACHEV/PETER III

V.Ya. Maul, O.V. Lazareva

The relevance of the topic of the article is due to the lack of special publications in historiography, which provide, in particular, a scientific analysis of Pugachev/Peter III's mythical travels in the period after the removal of Emperor Peter Fedorovich from power as a result of the palace coup of 1762 and before the appearance of the imaginary sovereign among the Yaik Cossacks under his name. The object of the study is the history of the imposture of Yemelyan Pugachev. The subject of the study is the argumentation system by which Yemelyan Pu-gachev tried to convince potential supporters that he was the "true tsar". The main attention is paid to the comparative analysis of the so-called "royal marks" and the stories of the "Emperor of the Cossacks" about his legendary wanderings. The purpose of the article is to clarify the question of the degree of persuasiveness of Pugachev's "royal marks" and sacred travelogues for the Yaik Cossacks. It is precisely about the first Cossacks, who met the declared "tsar-father" at the Talovy coaching inn in August-September 1773. To achieve this goal, the article uses a comparative historical research method. The scientific novelty of the work lies in the fact that the problem under consideration for the first time in historiography becomes the subject of special scientific study. The reliability and verifiability of the conclusions is ensured by the involvement and comparison of a wide range of sources, including published and, mainly, unpublished documents from the Russian State Archive of Ancient Acts. Among them are the interrogation protocols of all participants in the meeting with Yemelyan Pu-gachev at Talovy coaching inn in August-September 1773.

Key words: imposture, Yemelyan Pugachev, Yaik Cossacks, "royal marks", mythical travels.

Россия! Русь моя! Я - император, Хоть сам вот из глухих пернатых...

За исключением последних двух-трех десятилетий историческая наука всегда проявляла повышенный интерес к пугачевскому бунту в целом и отдельным аспектам движения в частности. В том числе среди основных катализаторов про-тестной активности справедливо указывались проблемы с решением крестьянского вопроса в екатерининской России. Надо согласиться, что в изучении происхождения, событийной канвы, последствий восстания 1773-1775 гг., а также биографий повстанческого «императора» и ряда сподвижников действительно были достигнуты значительные успехи [1; 3; 5; 7; 9; 11 и др.]. Однако в понимании феномена пугачевского самозванства как такового, его анатомии и природы историки продвинулись не очень далеко, а полученные ими результаты, как правило, оказывались не слишком продуктивными [2, с. 47-53]. Специфическими же нюансами рождения самозванческой интриги часто вовсе не интересовались, будто авантюра беглого донского казака Емельяна Пугачева - не заслуживающий глубокой научной рефлексии малозначимый факт. Между тем, в игнорировании данного обстоятельства заключается серьезный историографический изъян. На поверку выходит, что самозванство Пугачева и массовая поддержка, оказанная ему в образе императора Петра III, - один из ключевых маркеров всего бунташного представления, в котором роли участников от увертюры осени 1773 г. до кровавой развязки в январе 1775 г. были четко распределены традицией. Более того, давно доказано,

что вне императорской ипостаси, даже при наличии объективных причин для недовольства, Пугачеву никогда не удалось бы повести за собой десятки тысяч людей разных национальностей, конфессий и слоев общества [7, р. 16]. Потому-то авторы новейших исследований в поисках ответов все активнее апеллируют к культурному багажу воображения населения территорий, охваченных восстанием, с их страхами, надеждами и утопическими чаяниями, выразителем которых оказался Пугачев под личиной «царя-батюшки» [9, р. 24, 35].

Целью нашей работы является выяснение вопроса о степени убедительности пугачевских аргументов («царских знаков» и сакральных путешествий) в глазах яицких казаков, первыми встретившихся с Пугачевым в августе-сентябре 1773 г., для признания его «всероссийским императором».

Сравнительно недавно усилиями немногих историков, отказавшихся от банального и ничего не объясняющего тезиса об «имперских мифах» [6, с. 256], «царистских иллюзиях» социальных низов, изучение темы самозванства сдвинулось с мертвой точки. Прозвучала плодотворная мысль, что промонархические чувства трудящихся были «не базой, а препятствием для поддержки заведомых самозванцев», поскольку «даже ближайшее окружение самозваного претендента на царский трон должно было пребывать в уверенности, что служит "подлинному" государю» [16, с. 86]. Помимо прочего, учеными был выявлен, возведен в систему и проанализирован комплекс универ-

сальных и эксклюзивных инструментов воздействия, использованных Пугачевым/Петром III и другими самозванцами для склонения «группы поддержки» на свою сторону. Не без стилистического изыска Ю.А. Обухова назвала эти факторы «детерминантами успеха» [10, с. 60-78]. Потому не согласимся с легковесным замечанием, высказанным в литературе, что самозванцам было достаточно всего лишь «нескольких царских атрибутов, минимальной демонстрации пышности и, прежде всего, толики актерского мастерства, чтобы произвести впечатление, соответствующее народному образу монарха» [8, р. 78].

Первое место в системе доказательств исследователи не без оснований отвели так называемым «царским знакам», в которых выразилась характерная для традиционной «картины мира» идея «о божественном предназначении подлинного царя, об отмеченности его Божиим избранием» и в связи с этим о делении царей на «истинных» и «ложных» [17, с. 205]. Как заметила Морин Перри, на протяжении «почти 300 лет, от Смуты начала XVII в. до конца XIX в., многие русские люди верили, что члены царской семьи - цари и царевичи - имеют на теле особые знаки, указывающие на их монарший статус», а потому часть самозванцев не без успеха пользовалась иррациональной народной верой, «демонстрируя "царские отметины" для "доказательства" своего венценосного происхождения». Причем, «этот феномен», по мнению исследователя, дает полноценную возможность рассуждать о тонкостях «народных монархических представлений» в России [12, р. 535, 551].

Совокупность наработанных познавательных практик позволила историкам глубже понять затейливые траектории

жизненной карьеры Пугачева, прошедшего путь от простого донского казака до «императора Петра Федоровича». В реестре «коллег» по самозванческому «ремеслу» он занял достойное место . Ему также пришлось с помощью сакральных знаков убеждать яицкую делегацию, явившуюся с визитом для переговоров. Но, в отличие от предшественников, делал он это не по собственной инициативе, а по требованию казаков и всего однажды - во время встреч в августе-сентябре 1773 г., когда решался вопрос признания или непризнания «третьего императора». Дело происходило на Таловом умёте (постоялом дворе), что располагался примерно в 60 верстах от Яицкого городка. Владелец умёта пахотный солдат Степан Оболяев (по прозвищу Еремина Курица) оказался невольным причастником великой тайны, перед которым «Пугачев инсценировал открытие своей царственной личности» [12, р. 547]: «По выходе из бани чрез час времени самозванец зачал с ним, не упомнит, о чем та разговаривать, а потом спросил его: что де, Степан Максимыч, да-вича ты парился со мною в бане, приметил ли ты на мне царские знаки? И он, Оболяев, отвечал, какие де знаки, почему мне их знать, я не только не видывал, да и не слыхивал, что такие за царские знаки» [14, л. 42 об]. Прозвучавшим из уст самозванца откровениям («Я вить не донской казак и не купец, а государь Петр Федорыч») Обо-ляев, по собственным словам, весьма «изумился, и так как бы кожу на нем подрало, и размышлял, как это государя к нему бог принес» [15, л. 230-230 об].

По просьбе Пугачева Оболяев сообщил доверенным казакам новость о явлении

По подсчетам Ю.А. Обуховой, на протяжении XVIII века в России объявилось 115 монархических самозванцев, в том числе 23 из них брали имя императора Петра III [10, с. 195-198].

«чуда на Таловой». К тому времени среди яицкой оппозиции, затаившейся в ожидании окончательного вердикта за участие в восстании 1772 г., и без того широкое хождение получили слухи об объявившемся в Царицыне и на Яике «надеже-государе»: «Мы же де, козаки войсковой стороны, все уже о том думали и дожидались весны, где ни сойдемся, говорили войсковые все, вот будет государь, и как приедет, готовились ево принять» [14, л. 326]. И теперь, когда долгожданный спаситель обрел плоть и кровь, между казаками разгорелись жаркие споры: «иные верят, а иные не верят» [Там же, л. 130]. Требовалось провести идентификацию «царя» в процессе личного знакомства. С такой ответственной миссией на постоялом дворе Ереминой Курицы за короткий срок побывали казаки Григорий Заклад-нов, Денис Караваев и Сергей Кунишни-ков, затем вновь Караваев вместе с Максимом Шигаевым, и отдельно от них, хотя в то же время, Иван Зарубин с Тимофеем Мясниковым. В изложении каждого участника судьбоносных встреч чувствуется исходивший от них волевой императив, говоривший о серьезности намерений: «мы присланы от Яицкого войска, - заявили они Пугачеву, - освидетельствовать ваше царское величество, имеете ли вы какие царские знаки, так покажите вы их нам» [Там же, л. 148-148 об]. Другие известные варианты этой фразы выдержаны в не менее решительной тональности: «Караваев говорил ему: я слыхал, что цари имеют особые на теле царские знаки, так покажите вы нам, имеете ли вы» [Там же, л. 80, 121 об, 320 об; 15, л. 258 об и др.]. На этом основании Перри показалось даже, что казачьи требования словно «с вызовом» были брошены в лицо Пугачеву [12, p. 547]. Да и в его собственной памяти запечатлелась настойчивость казаков на

первых свиданиях. Спустя месяцы, на большом допросе в Москве он припомнил, как тогда на умёте «Караваев говорил ему, Емельке: "Ты-де называешь себя государем, а у государей-де бывают на теле царские знаки"» [4, с. 161].

Позиция яицких переговорщиков спровоцировала у Пугачева настоящий нервный срыв. По словам очевидцев, «самозванец, изступя из лица и помертвев, ско-чил вдруг с травы и с серцов говорил так: ох, раб ты мой, а повелеваешь мной»; или по-другому, но сходно: «самозванец из-ступя из лица, побледнев, подобно как бы испугался или разсердился» [14, л. 148 об, 102 об 103]. Потребовались неимоверные усилия, чтобы взять себя в руки, продолжить разговор и сломить естественный скепсис собеседников: «вы де щитаете меня мертвым, - говорил Пугачев, - так нет де, неправда, вы, детушки, ошибаетесь, и вы обмануты» [Там же, л. 79 об]. Не менее импульсивной оказалась ответная реакция казаков на «сакральные отметины», которая, словно катарсис, обнажила бездонную пропасть пережитых эмоций. Не сговариваясь, они в унисон заявляли, как все вдруг «оробели», «подрало у него кожу так, как бы морозом», «испугавшись, казаки встали со травы» «услыша сии слова, испужался и онемел» и т.п. [Там же, л. 80, 101, 148 об; 15, л. 237 об]. Но по итогу, вожделенный результат был достигнут: «все казаки, став пред ним на колени, сказали: теперь де мы верим и признаем вас, великого государя Петра Федоровича», а тот потребовал дать ему «за всё Яицкое войско в верной мне службе присягу, чтоб вам ни для какой страсти мне не изменять и никому в руки живого не отдавать» [14, л. 149-149 об]. Бартерный принцип «ты - мне, я - тебе» безотказно сработал здесь в том смысле, что «казаки поклялись ему в верности», а

он обещал им вернуть прежние привилегии, «которыми пользовались яицкие казаки» [7, p. 2].

Таким образом, наличие «царских знаков» давало самозванцам верный шанс завоевать доверие будущих сторонников, пусть даже к столь сильному средству прибегал не каждый из десятков претендентов. За весь XVIII в. Перри насчитала всего восемь лжецарей, доказывавших свою монархическую идентичность «царскими знаками» [12, p. 545-549]. Именно так произошло при рождении самозванческой интриги одного из них - Пугачева/Петра III, после чего «первым его апостолам было не трудно убедить часть казаков, что Спаситель уже явился» [11, с. 44].

Если с «тяжелой артиллерией» в арсенале пугачевских аргументов приоритеты четко расставлены, «царские знаки» должным образом влияли на тех, на кого были рассчитаны, то с прочими доводами все выглядит не столь очевидно. Прежде всего, имеются в виду мифические путешествия после «чудесного спасения», о которых Пугачев не единожды пытался поведать казакам на Таловом умёте и впоследствии. Обычно в историографии им a priori также приписывается действенный пропагандистский эффект. Но априорность - это, по сути, аксиоматич-ность, не требующая взвешенных доказательств, в то время как наш культурный казус в них нуждается, ведь «истинный» царь должен был как-то объяснить последователям, откуда он взялся из небытия забвения, «спустя годы после своей предполагаемой смерти» [8, p. 77]. Например, отсутствием даже намека на аналитический подход грешит мнение Н.Ф. Дубровина о красочных пугачевских выдумках. Историк лишь лаконично упоминает, что избежавший козней жены-злодейки и бояр «свергнутый император» «уехал стран-

ствовать в чужие земли», а по возвращении на родину чередовал аресты с побегами [3, т. 1, с. 213]. Казаки, через несколько дней после встреч на Таловом умёте собравшиеся у братьев Кожевниковых, слушая небылицы, усердно «поддакивали Пугачеву» и в ответ сами «жаловались ему на свое печальное положение». После чего окончательно убедились, «что он истинный государь, явившийся для их спасения, и стали разглашать о нем по хуторам и зимовьям» [Там же, с. 216]. Так выглядят упрощенные силлогизмы Дубровина и большинства ученых, опирающихся на квазинаучный концепт - «наивный монархизм» народных масс, в силу невежества готовых верить в любые причудливые толки и сплетни. Однако, несмотря на преобладание в исторической науке аналогичных интерпретаций, не будем спешить с ними соглашаться, вместо этого продолжим тщательную инвентаризацию содержания источников.

На основе следственных материалов можно составить развернутый список населенных пунктов, упомянутых Пугачевым/Петром III. Они четко делят представленную биографию (и рассказы) на мифические выдумки («заслали, и сам не знаю - куда» [13, с. 188]) и реальную жизнь, которая, впрочем, дополнялась эпизодами чужих самозванческих интриг. Например, известно, «что он отожествлял себя с Ф. Богомоловым, утверждал, что его арестовывали в Царицыне и отправляли в ссылку в Сибирь, но ему удалось и на этот раз убежать» [18, с. 147]. В последнем случае упоминаются географические объекты, которые Пугачев (или тот же Богомолов, включенный в пугачевскую легенду) посетил за время, что находился в бегах после дезертирства из армии. Не всегда по своей воле мнимый «Петр Федорович» успел побывать «во многих го-

родах» и весях Российской империи - в Царицыне, Дубовке, Казани, на Дону, Тереке, Иргизе, Яике и др., недолго пожил в Польше у старообрядцев на реке Ветке [4, с. 74, 149; 13, с. 188; 14, л. 93-94 об, 320 об, 328 об, 329]. Но даже в застенках якобы находил счастливый случай в лице какого-нибудь «офицера», «капитана Мас-лова» или донских казаков, которые, «разбив тюрму, ево выпустели» [4, с. 74, 147, 230; 14, л. 320 об]. И везде, где оказывался, Пугачев видел людское горе и страдания, «всегда де так бывает, - внушал он слушателям, - как де пастыря не станет, то всегда народ пропадает; как де был государь, то всегда крепко да хорошо было» [14, л. 329-329 об]. Сказанное выше показывает, что собственное жизнеописание «император казаков» порой изрядно приукрашивал цветистым вымыслом, тем самым мифологизируя даже имевшие место происшествия.

В легендарной же части изустно звучавших травелогов примечательна осведомленность Пугачева о конкретных деталях последних дней жизни ропшинского узника, в том числе о пребывании в Ораниенбауме накануне дворцового переворота. По словам Пугачева, именно там он (т.е. Пугачев/Петр III) был арестован заговорщиками: «меня де заполонили в Ран-бове и посадили в Петербурге под караул», после чего, уйдя из заточения, «я де странствовал тринатцать лет» [Там же, л. 93 об]. И, нагнетая атмосферу, неизменно добавлял: «Где да где уж я не был, и какой нужды не потерпел! "Был холоден и голоден, в тюрмах сколько сидел, - уж только одному богу вестимо!"» [13, с. 195].

В вымышленных рассказах Пугачев чаще всего упоминал сакральные для православно-монархического сознания локу-сы - Царьград и Иерусалим. Много реже -Египет, Киев, Рим («у папы римского»),

некрасовщину. Иногда без прямых уточнений говорилось, как он «был за морем», «за морем в немецких землях», «на Черном море в турецкой области» (видимо, опять подразумевался Царьград) и т.д. [4, с. 74, 147, 230; 13, с. 161-162, 188, 390; 14, л. 43, 94, 101 об, 320 об, 328 об]. Амбивалентная семантика культурных пространств давала историкам повод для построения вероятностных версий о том, что география путешествий символизировала идею избранничества, органически вытекавшую из деления земель на праведные и грешные, а следовательно, определявшую весь легендарный маршрут Пугачева. В отдельных случаях оценки специалистов принимали еще более категоричный характер. Так, Ю.А. Обухова пишет о пугачевцах, будто «мифологические картины "паломничества" названого государя получали живой отклик в их сердцах и душах, пробуждая архетипические припоминания о святости и мудрости вселенной и великих тайнах мироздания», благодаря чему «формировалась безусловная преданность повстанцев своему предводителю, которая опиралась на самую прочную, духовно-религиозную основу» [10, с. 151].

Нельзя сказать, что приведенные суждения в корне неверны и вообще не верифицируемы источниками. Напротив, у них есть весомое подспорье, прежде всего, в материалах допросов Пугачева. В них он неоднократно подчеркивал, как от него непременно ждали соответствующих рассказов и с доверием воспринимали всякое молвленное слово. При первом объявлении Пугачевым яицкому казаку Денису Пьянову о себе как государе (ноябрь 1772 г.), тот сначала вроде бы «изумился, а потом, помолчав немного, спросил: "Ну, коли ты - государь, так расскажи-шь мне, где ты странствовал?"» [4, с. 147]. Через год на Таловом умёте ему на заказ также пришлось утолять

любопытство яицкой депутации: «Потом на спрос их сказывал я им каким образом при возшествии ея величества на престол из Петербурга ушол <...> А казаки говорили: "И нам слышно-де было, что государь скончался, однакож-де более проговаривали, что он жив, да взять-де не знали где. Да где же вы так долгое время были?"» [4, с. 74]. Есть и независимые от пугачевских показаний сведения, что не только в начале пути, но и позже повстанцы не хотели верить потоку официозных разоблачений, ибо «самозванец прежде онаго привел всех к легковерию рассказыванием своей истории» [13, с. 187], тем более что, вещая «о своем странствовании, плакивал и тем самым утверждал каждого в вероятии, что слова его не ложны» [14, л. 94 об].

Но если хождения по святым местам заставляли окружающих верить, что перед ними «прямой» император, значит, мифические путешествия, наряду с «царскими знаками», выполняли ключевые функции в системе аргументов Пугачева/Петра III. Нисколько не сомневался в том, например, К.В. Чистов, считавший россказни Пугачева, тиражируемые затем в «злодейской толпе», частью социальной утопии о возвращающемся «царе-избавителе». Большую роль в ее распространении, полагал исследователь, «сыграли пугачевские манифесты и воззвания его военной коллегии и отдельных полковников. Публично читавшиеся указы производили особенно сильное впечатление на неграмотную массу крестьян, казаков и работных людей и сами по себе уже были свидетельством "подлинности" столь долго ожидаемого и наконец явившегося царя Петра III» [18, с. 154].

И все же полностью принять, казалось бы, напрашивающийся вывод не позволяют признания яицких участников встреч с Пугачевым в августе-сентябре 1773 г. В

них нет и следа благоговейного чувства, а сквозит вовсе не показное равнодушие к намерениям предполагаемого «государя» поделиться историей сокровенных вояжей. Всякий раз при попытке начать разговор его бесцеремонно прерывают: «как же самозванец завел при нем речь о странствовании своем, то Караваев, перебив его речь, сказал: ну да что уже, надежа государь, о этом много говорить, вить мы сюда приехали не пировать» [14, л. 148]. В другом варианте расхождение нюансов не меняет главного смысла картины: «а потом завел было речь о странствовании своем <...> но Караваев, перебив ево речь, сказал: ну да што, батюшка, о прошедшем много разговаривать, предъявит-ка ты нам лутче царские свои знаки» [Там же, л. 102 об]. Выходит, переговорщики не нуждались ни в каких дополнительных рассказах, чтобы определиться в своем отношении к незнакомцу, взявшему государево имя. Как полагает Перри, нарочитое нежелание слушать и противопоставленные требования показывают, что казаки «более склонны были верить в подлинность царских знаков, по-видимому, с рождения неизгладимо отпечатавшихся на коже, нежели альтернативным формам "доказательств"», таким, например, «как фантастические истории о чудесном спасении от смерти» и последующих странствиях предполагаемого «монарха» [12, p. 561]. Полагаем, что разбор свидетельств из первых уст об обстоятельствах переговоров, состоявшихся накануне грандиозного восстания, подтверждает мнение английской исследовательницы.

Подводя итоги, заметим, что наше исследование факторов, обеспечивших признание Пугачева Петром III, достигло поставленной цели, хотя в очередной раз обозначило пределы познавательных

возможностей историков, изучающих внутренний мир людей далекого прошлого. Попытка интуитивного проникновения в столь тонкую материю всегда чревата некоторой долей гипотетичности, ибо ученые рассуждения в этом случае приходится строить на основе, как правило, косвенных и далеко не всегда однозначных сообщений источников. Изучение той роли и тех возможностей, которые выполняли демонстрация «царских знаков» и искусные измышления о путешествиях в системе «императорской» идентификации Пугачева, показало, что без них ему едва ли удалось бы заслужить доверие яицких казаков, приехавших на Таловой

умёт для освидетельствования названного «государя». Кроме того, благодаря сопоставлению документов удалось уточнить имеющиеся научные знания в том смысле, что предъявленные Пугачевым аргументы для людей, вскоре ставших его ближайшими соратниками, обладали разной доказательной силой. Демонстрация «царских знаков» для собравшихся на умёте казаков определила решение вопроса о признании незнаемого человека «надежей-государем», в то время как, вроде бы, впечатляющие мифические странствия не произвели на них ожидавшегося впечатления.

Список литературы

1. Александер Дж.Т. Емельян Пугачев и крестьянское восстание на окраине России в 1773-1775 гг. -Уфа: ИП Галиуллин Д.А., 2011. - 168 с.

2. Балтинский А.Е. Емельян Пугачев - путь к самозванству // Вестник Академии наук РБ. - 2017. - Т. 24. -№ 3 (87). - С. 47-53.

3. Дубровин Н.Ф. Пугачев и его сообщники: эпизод из истории царствования Императрицы Екатерины II: В 3 т. - СПб.: Типогр. И.Н. Скороходова, 1884.

4. Емельян Пугачев на следствии: Сб. док. и матер. - М.: Языки русской культуры, 1997. - 464 с.

5. Крестьянская война в России в 1773-1775 годах: Восстание Пугачева: В 3 т. - Ленинград: Изд-во Ле-нингр. гос. ун-та, 1961-1970.

6. Крючков И.В., Крючкова Н.Д. Габсбургский миф и политические процессы в Европе в ХХ - начале XXI вв.: общеевропейская идея и региональные идентичности // Диалог со временем. - 2023. - № 84. - С. 256-268.

7. Longworth Ph. The Last Great Cossack-Peasant Rising // Journal of European Studies. - 1973. - № 3. - P. 1-35.

8. Longworth Ph. The Pretender Phenomenon in Eighteen-Century Russia // Past and Present. - 1975. - № 66. - P. 61-83.

9. Natalizi M. La rivolta degli orfani: la vicenda del ribelle Pugacëv. - Roma: Donzelli, 2011. - 247 p.

10. Обухова Ю.А. Феномен монархических самозванцев в контексте российской истории (по материалам XVIII столетия). - Тюмень: ТИУ, 2016. - 201 с.

11. Паскаль П. Пугачевский бунт. - Уфа: Изд-во ИП Галиуллин Д.А., 2010. - 184 с.

12. Perrie M. "Royal Marks": Reading the Bodies of Russian Pretenders, 17th-19th Centuries // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. - 2010. - Vol. 11. - № 3. - P. 535-561.

13. Пугачевщина. Из следственных материалов и официальной переписки. - М.-Л.: Государственное издательство, 1929. - Т. 2. - 495 с.

14. Российский государственный архив древних актов (РГАДА). - Ф. 6. - Оп. 1. - Д. 506.

15. РГАДА. - Ф. 6. - Оп. 1. - Д. 512. - Ч. 1.

16. Усенко О.Г. Об отношении народных масс к царю Алексею Михайловичу // Царь и царство в русском общественном сознании. - М.: ИРИ РАН, 1999. - С. 70-93.

17. Успенский Б.А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Художественный язык средневековья. - М.: Наука, 1982. - С. 201-235.

18. Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды XVII-XIX вв. - М.: Наука, 1967. - 342 с.

References

1. Aleksander Dzh.T. Emel'yan Pugachev i krest'yanskoe vosstanie na okraine Rossii v 1773-1775 gg. - Ufa: IP Galiullin D.A., 2011. - 168 s.

2. Baltinskij A.E. Emel'yan Pugachev - put' k samozvanstvu // Vestnik Akademii nauk RB. - 2017. - T. 24. - № 3 (87). - S. 47-53.

3. Dubrovin N.F. Pugachev i ego soobshhniki: e'pizod iz istorii czarstvovaniya Imperatricy Ekateriny' II: V 3 t. -SPb.: Tipogr. I.N. Skoroxodova, 1884.

4. EmePyan Pugachev na sledstvii: Sb. dok. i mater. - M.: Yazy'ki russkoj kul'tury', 1997. - 464 s.

5. Krestyanskaya vojna v Rossii v 1773-1775 godax: Vosstanie Pugacheva: V 3 t. - Leningrad: Izd-vo Leningr. gos. un-ta, 1961-1970.

6. Kryuchkov I.V., Kryuchkova N.D. Gabsburgskij mif i politicheskie processy' v Evrope v XX - nachale XXI vv.: obshheevropejskaya ideya i regional'ny'e identichnosti // Dialog so vremenem. - 2023. - № 84. - S. 256-268.

7. Longworth Ph. The Last Great Cossack-Peasant Rising // Journal of European Studies. - 1973. - № 3. - P. 1-35.

8. Longworth Ph. The Pretender Phenomenon in Eighteen-Century Russia // Past and Present. - 1975. - № 66. - P. 61-83.

9. Natalizi M. La rivolta degli orfani: la vicenda del ribelle Pugacëv. - Roma: Donzelli, 2011. - 247 p.

10. Obuxova Yu.A. Fenomen monarxicheskix samozvancev v kontekste rossijskoj istorii (po materialam XVIII stoletiya). - Tyumen': TIU, 2016. - 201 s.

11. PaskaT P. Pugachevskij bunt. - Ufa: Izd-vo IP Galiullin D.A., 2010. - 184 s.

12. Perrie M. "Royal Marks": Reading the Bodies of Russian Pretenders, 17th-19th Centuries // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. - 2010. - Vol. 11. - № 3. - P. 535-561.

13. Pugachevshhina. Iz sledstvenny'x materialov i oficial'noj perepiski. - M.-L.: Gosudarstvennoe izdatel'stvo, 1929. - T. 2. - 495 s.

14. Rossijskij gosudarstvennyj arxiv drevnix aktov (RGADA). - F. 6. - Op. 1. - D. 506.

15. RGADA. - F. 6. - Op. 1. - D. 512. - Ch. 1.

16. Usenko O.G. Ob otnoshenii narodny'x mass k czaryu Alekseyu Mixajlovichu // Czar' i czarstvo v russkom obshhestvennom soznanii. - M.: IRI RAN, 1999. - S. 70-93.

17. Uspenskij B.A. Czar' i samozvanecz: samozvanchestvo v Rossii kak kul'turno-istoricheskij fenomen // Xudozhestvenny'j yazy'k srednevekov'ya. - M.: Nauka, 1982. - S. 201-235.

18. Chistov K.V. Russkie narodny'e social'no-utopicheskie legendy' XVII-XIX vv. - M.: Nauka, 1967. - 342 s.

Для ссылки: Мауль В.Я., Лазарева О.В. «Царские знаки» и мифические путешествия в системе аргументов Пугачева/Петра III // Гуманитарные исследования Центральной России. - 2024. - №1 (30). - С. 20-28.

DOI 10.24412/2541-9056-2024-130-20-28