Диалог культур в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»

[взаимосвязь литературы и языка]

I

И. С. Юхнова

ДИАЛОГ КУЛЬТУР

В РОМАНЕ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА «ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ»

IRINA S. YUKHNOVA

THE DIALOGUE OF CULTURES IN MIKHAIL YU. LERMONTOV'S «A HERO OF OUR TIME»

В статье раскрывается, как в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» представлена проблема взаимодействия культур, показано, как осуществляется межкультурная коммуникация. В центре внимания автора два персонажа — Максим Максимыч и странствующий офицер.

Ключевые слова: Лермонтов, «Герой нашего времени», диалог культур, межкультурная коммуникация.

The article reveals how Mikhail Yu. Lermontov’s novel «A Hero of Our Time» presents the problem of cultures interaction. It is shown how the intercultural communication realized. The author focuses on two characters: Maxim Maksimych and errant officer.

Keywords: Lermontov, «A Hero of Our Time», dialogue of cultures, intercultural communication.

Ирина Сергеевна Юхнова

Доктор филологических наук, доцент кафедры русской литературы Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского  yuhnova1@mail.ru

Понятие «диалог культур» приобрело особую актуальность и остроту в последнее время как в литературе, так и в литературоведении. В частности, это проявляется в том, что во многих произведениях современных авторов центральным стал образ переводчика. Михаил Шишкин («Венерин волос»), Людмила Улицкая («Даниэль Штайн, переводчик»), Евгений Чижов («Перевод с подстрочника») и другие героем своих произведений делают переводчика, посредника между культурами. В этих романах раскрыты разные модели и типы межкультурной коммуникации: Печигин (герой Чижова) переводит стихи восточного сатрапа, а для того, чтобы перевод удался, погружается в жизнь Каштырбастана; герой Шишкина, переводчик в Швейцарском центре приема беженцев, напротив, дистанцируется от «историй» интервьюеров, чтобы не впустить в свое сознание чужие трагедии; Даниэль Штайн, католический священник, верит в возможность диалога между людьми разных вероисповеданий и национальностей и посвящает свою жизнь его установлению.

В литературоведении понятие диалога культур обычно связывают с М. М. Бахтиным. Его идея диалогичности, мысль о том, что слово «входит в диалогическую ткань человеческой жизни, мировой симпозиум», позволяет «любое социокультурное явление <...> [рассматривать] как диалог образов культуры и ее моделей, как равноправное общение разных художественных миров и сознаний, воплощенных в текстах»1. Раскрывается понятие диалога культур в современных исследованиях в разных ракурсах. Прежде всего активно изучаются локальные тек-

60

[мир русского слова № 3 / 2014]

сты. Огромный пласт исследований связан с выявлением творческих влияний, форм взаимодействия национальных литератур. Анализируются принципы художественного воплощения образов иностранцев. В данном аспекте рассматривается проблемно-тематический уровень произведений, а также публицистические высказывания писателей на эту тему, их общественная позиция.

Понятно, что данная коммуникативная проблема не изобретена современной литературой. Она ярко представлена, например, в таких популярных и давних жанрах, как путевые записки и паломничества по святым местам, восходящих к жанру древнерусского хождения. В каждом из них эта тема имеет свой специфический ракурс. В записках путешественник изначально чужой в той культуре, о которой ведет повествование, его пребывание в ней временное, на новую для него реальность он смотрит сторонним взглядом наблюдателя. Путешественник проявляет интерес к истории, литературе, преданиям, географии, укладу страны, рассказывает о встречах с людьми и делится с соотечественниками тем, что ему открылось в чужой культуре. Такой путешественник раздвигает границы мира для своих читателей, большинство из которых никогда не отправится в дальнее странствие и будет судить о чужой стране по его запискам.

Иные задачи стоят перед автором паломничеств по святым местам: он оказывается в чужом географическом, но родном духовном пространстве. Этот край для него не география и история, а сакральное место. По сути, он припадает к своим истокам, приобщается к святыням. В паломничествах актуален не столько контраст прошлого и современного, сколько вневременное. Оказываясь в святом для него месте, автор видит не столько настоящее, сколько тот момент прошлого, который и стал вечностью. Таким образом, то, что человек впитал через чтение Библии, получает у него зрительное воплощение, а в итоге укрепляет веру христианина.

В романтической (байронической) поэме, отчасти в жанре кавказской повести проблема диалога культур является сюжетообразующей и воплощается как конфликт естественного и ци-

[И. С. Юхнова]

вилизованного сознаний. Герой оказывался в непривычной для него среде «естественных людей», встречался «с миром другой („чужой“) культуры, сохраняющей „естественное состояние“ и принципиально отличной в своих установках от современной цивилизации <...> по существу же герой <оказывался> лицом к лицу со своим „наследьем родовым“ — с собственным прошлым, когда-то потерянным и иномирным его нынешнему стату-су»2. В результате выявлялось, что диалог между культурами как взаимообогащение, как взаимообмен принципиально не осуществим. Герой оказывался во враждебном для него мире (что еще усугублялось ситуацией пленения). В такой ситуации были возможны «бытовая» коммуникация и межличностные контакты, но и они, как правило, заканчивались крахом, неудачей.

Пожалуй, впервые именно в творчестве Лермонтова взаимодействие разных культур приобретает форму диалога, а не поглощения, уничтожения одного другим или взаимного дистанцирования. Н. А. Куренова, автор небольшой статьи по данной теме, так сформулировала суть своих наблюдений: «Сталкивая в повести [имеется в виду «Бэла». — И. Ю.] не только героев, рисуя конфликт двух культур, Лермонтов лишь поднял проблему, ярко обозначил её, но готового ответа не дал»3. Такой вывод делается исследовательницей на основе анализа лишь одного аспекта проблемы — воздействия европейца на горцев: Печорина на Казбича, Азамата, Бэлу4. Однако думается, что данная проблема представлена у Лермонтова значительно шире — в романе «Герой нашего времени» обозначены разные типы взаимодействия с чужой культурой, разные формы и степени ее освоения.

В частности, показано, как происходит процесс физического восприятия чужого географического пространства. Человек в новой для него географической реальности прежде всего отмечает то, что он видит, слышит, ощущает. Иными словами, описывает природу, звуки, людей. Именно это и фиксирует странствующий офицер в своих записках. Как мы узнаем, на Кавказе он уже с год — то есть он еще не вжился в чужую культуру, не сросся с ней, но уже научился раз-

[мир русского слова № 3 / 2014]

61

[взаимосвязь литературы и языка]

I

личать ее реалии, соотносить их с той или иной национальной традицией, поэтому и указывает точно: повозку везет «осетин-извозчик», в руках у Максима Максимыча «кабардинская трубка», на голове — «черкесская мохнатая шапка». Не будь у него хоть небольшого опыта кавказской жизни, не было бы и этих видовых определений — все сопровождалось бы эпитетами родового свойства: кавказский, горский и т. д.

Новая для героя действительность уже получила свое словесное обозначение, он «называет» окружающие его предметы их «именами», а потому в описании окружающего мира у него соединилось привычное и новое, слова своего языка и чужого: горы, скалы, плющ, чинары, духан, сакля... А упоминание «Арагва, обнявшаяся с безымянной речкой» симптоматично: известное дается в сочетании с безымянным.

Его взгляд постоянно отмечает человеческое присутствие в природе как необычное, экзотическое: «сакли, сложенные из плит булыжника и обведенные такою же стеною», пропасть, в которой «целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки» и пр.

Путешественник погружен в чужую языковую среду, а потому его ухо фиксирует непривычные — «гортанные» — звуки. Он испытывает дискомфорт и от мелодики речи, и от непонимания, обусловленного иноязычием.

Но и звуки природы для него тоже непривычны. Причем если человеческая речь его поражает резкостью, гортанностью, диссонансами, то природа потрясает молчанием и тишиной: «Кругом было тихо, так тихо, что по жужжанию комара можно было следить за его полетом». Не случайно герой так чуток к знакомым, привычным звукам, а упоминания о них почти всегда сопровождаются эмоциональной оценкой: «...весело было слышать среди этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякиванье русского колокольчика». Через знакомый, родной звук величественно-над-мирное пространство очеловечивается, делается ближе.

Еще один способ познания новой действительности — поиск аналогий, сопоставление схо-

жих явлений. Так чаще всего строятся пейзажные описания. «Южная» природа воспринимается через соотношение с «северной»: «На темном небе начинали мелькать звезды, и странно, мне показалось, что они гораздо выше, чем у нас на севере»; «метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. «И ты, изгнанница, — думал я, — плачешь о своих широких раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно, как орлу, который с криком бьется о решетку железной своей клетки»; «ветер, врываясь в ущелья, ревел, свистал, как Соловей-Разбойник».

Заметим, что странствующий офицер отчетливо разделяет «чужое» — «свое» в таком варианте: «здесь» / «на юге» — «у нас» / «на севере». Даже если в его описании отсутствует вторая часть сравнения, она мыслится. Такие сопоставления — следствие тоски по родине, чувства одиночества в чужом краю, а с точки зрения художественной, это еще способ психологического изображения.

Примечательно, что у Максима Максимыча тоже есть разделение на «свое» и «чужое». Для него «чужие» — народы, населяющие Кавказ, так как они источник опасности. Максим Максимыч предвидит их поступки, знает поведенческие стратегии, а потому ждет подвоха, неприятностей, трудностей: «Уж эта мне Азия! что люди, что речки — никак нельзя положиться», — замечает он. Но это в дороге. Когда же штабс-капитан рассказывает историю Бэлы, то его оценки горцев оказываются иными, более индивидуализированными и психологически мотивированными. Максим Максимыч любуется ими, знает особенности их характеров, и судьбу связывает именно с личностными качествами, а не национальными особенностями. При этом в его объяснении поступков, мотивов поведения интересно сочетание типичного и индивидуального, общего и личностного. Так, отвечая на вопрос о том, зачем Казбич похитил Бэлу, Максим Максимыч говорит: «...да эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть; другое и не нужно, а всё украдет... уж в этом прошу

62

[мир русского слова № 3 / 2014]

их извинить! Да притом она ему давно-таки нравилась». Как видим, последняя фраза — почти оправдание поступка.

В нем еще живо воспоминание о годах, когда «на сто шагов отойдешь за вал, уже где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в затылке. А молодцы!..» И опять же последнее добавление показывает уважение к отваге, храбрости, цельности того, кто защищает свой мир и свою землю.

Штабс-капитан незаметно для себя постоянно меняет наполнение понятия «свое»: в его речи «у нас» чаще всего значит «на Кавказе»: «на Кавказе у нас недавно»; «не знает наших горок! <...> они растрясут хоть английскую [коляску]»).

Вросший в жизнь Кавказа, он становится для новичков проводником в чужом для них мире. А открывая неизвестную страну, даже испытывает «азарт», удовлетворение, гордость, когда ему удается удивить, поразить своего спутника местными «реалиями» (вспомним его эмоции, когда он видит впечатление, произведенное красотой Бэлы на Печорина). Если же возникает необходимость, то Максим Максимыч выступает еще и в роли переводчика. Печорину переводит «комплимент», пропетый Бэлой, то есть становится посредником в первом коммуникативном акте героев, позволяет осуществиться диалогу.

И здесь возникает еще один важный аспект проблемы — проблема понимания не просто языка, но семиосферы чужой культуры. Она известна, описана во всех учебниках: можно знать язык — и не суметь установить контакт и осуществить элементарный коммуникативный акт. Максим Максимыч, по сути, учит своего попутчика понимать новую для него действительность на другом — более глубоком уровне: когда не только слово, обозначающее неизвестный предмет, входит в кругозор и лексикон человека, а формируется представление о семиосфере чужого культурного пространства. Это касается как географии, так и мира человека.

В этом и состоит смысл диалогов о предстоящей погоде. Странствующий офицер «прочитывает» природные приметы так, как они дей-

[И. С. Юхнова]

ствуют в условиях его родной природы, но здесь, на Кавказе, не срабатывают. Жест Максима Максимыча («Штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас») и объяснение («Посмотрите, как курится» Гуд-гора) — и есть указание на новый природный «код».

Но главное — Максим Максимыч открывает своему попутчику особенности местной коммуникации: «Вы думаете, они помогают, что кричат? А черт их разберет, что они кричат? Быки-то их понимают; запрягите хоть двадцать, так коли они крикнут по-своему, быки все ни с места... Ужасные плуты! А что с них возьмешь?.. Любят деньги драть с проезжающих... Избаловали мошенников! Увидите, они еще с вас возьмут на водку. Уж я их знаю, меня не проведут! [выделено мной]». Как видим, сама диалогическая реплика противоречива — в ней два взаимоисключающих тезиса: «черт их разберет, что кричат» и «я их знаю».

Характерно, что позже возникнет именно эта коммуникативная ситуация: «Извозчики с криком и бранью колотили лошадей, которые фыркали, упирались и не хотели ни за что в свете тронуться с места, несмотря на красноречие кнутов». И Максим Максимыч ничего не сможет ей противопоставить. Оказывается, что, даже зная «рифы» в общении с местными жителями, коммуникативной неудачи избежать не удается. И убеждение, что «я их знаю» — лишь иллюзия. Максим Максимыч знает язык, знает привычки, имеет представление о национальном типе, но он не проник в главное — в мышление, сознание горцев, в то, что существует «сверх языка» и в теории коммуникации называют «кодом», «контекстом».

Это отчетливо проступает в его рассказе о свадьбе, который полон этнографических деталей, бытовых подробностей: «Женщины, увидя нас, прятались»; «У азиатов, знаете, обычай всех встречных и поперечных приглашать на свадьбу. Нас приняли с всеми почестями и повели в кунацкую», «Мы с Печориным сидели на почетном месте». Но все это — констатация, перечисление правил, характерных для уклада горцев. Их со-

[мир русского слова № 3 / 2014]

63

[взаимосвязь литературы и языка]

I

держание, обрядовый смысл ускользает, не комментируется. А любой обряд всегда семиотичен — то есть каждое действие в нем имеет свой ритуальный смысл, сакральное значение, глубинную природу. Однако все это остается закрытым для Максима Максимыча: «Сначала мулла прочитает им что-то из Корана, потом дарят молодых и всех их родственников, едят, пьют бузу, потом начинается джигитовка, и всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной, хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную компанию; потом, когда смеркнется, в кунацкой начинается, по нашему сказать, бал. Бедный старичишка бренчит на трехструнной... забыл, как по-ихнему... ну, да вроде нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги, одна против другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и один мужчина на середину и начинают говорить друг другу стихи нараспев, что попало, а остальные подхватывают хором».

Максим Максимыч оказывается не внутри обряда, а вне него (в этом смысле Печорин, ничего не зная о местных обычаях, органичнее вошел в сам обряд, когда ответил Бэле, подхватив ее «игру», реплику). Максим Максимыч лишь формально присутствует среди людей на этом действе. Как мы помним, его сознание больше занято другим: он ждет опасности. Он, оказавшись на свадьбе, «считал» другой «код» (увидев кольчугу на Казбиче), а потому примечает, где поставили лошадей, и заранее продумывает пути для отхода5. Действия Максима Максимыча мотивируются тем, что свой диалог с чужой культурой он выстраивает в условиях войны6. Сама война перестала быть открытым противостоянием, ожесточенным конфликтом, а потому и возникают возможности для контакта, диалога между людьми. Однако культура, ментальность, традиции местных народов для щтабс-капитана все же не наполняются исконным смыслом, остаются непонятными и закрытыми. А только в этом случае можно говорить о глубоком погружении в чужую культуру. Ведь, «реальное взаимодействие культур <...> есть не только и не столько передача количества культурной информации, сколько „способ внесения той или иной коррекции** в ми-

рообраз коммуниканта. Иными словами, сущность межкультурной коммуникации состоит в том, чтобы трансплантировать не информацию, а способы ее построения, и следом за этим — создавать такие условия, при которых воспринимающая культура начнет сама генерировать „чужие** структуры»7.

Подобное генерирование новой культуры происходит — на Кавказе начинает возникать новая общность — «кавказцы». Типовой портрет Лермонтов дал в одноименном очерке. А в «Герое нашего времени» создал яркий художественный образ штабс-капитана Максима Максимыча.

Русские на Кавказе обретают свою историю, а вместе с тем рождается и новая хронология. Такой хронологической вехой становится время правления Ермолова: «Да, я уж здесь служил при Алексее Петровиче, — отвечал он, приосанившись. — Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком, — прибавил он, — и при нем получил два чина за дела против горцев».

Во-вторых, у них формируется свой язык общения с горцами, представляющий собой сочетание русского и местного наречий. Максим Максимыч увещевает Азамата: «Эх, Азамат, не сносить тебе головы <...> яман будет твоя башка». И фраза представляет собой в первой ее части — русскую поговорку, во второй — ее перевод на псевдоместное наречие. Получается, что Максим Максимыч переводит самого себя для лучшего понимания его мысли юношей.

В-третьих, их отличает повышенное чувство опасности, предельная осторожность; они живут с ощущением все же «чужого» мира, предсказуемого именно своей взрывоопасностью, быстротой переходов от мира к конфликту.

Таким образом, Лермонтов обозначает проблему диалога культур не как их конфликт, не как уничтожение и разрушение одного другим, но как сложный процесс взаимодействия, освоения чужого языка и чужой семиосферы.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Рудикова Н. А. Образы Парижа в русской и французской литературах конца XVIII — середины XIX вв.: диалог культур: Автореф. дис.... канд. филол. наук. Томск, 2011. С. 6.

64

[мир русского слова № 3 / 2014]

2 Бройтман С. Н. Некононическая поэма в свете исторической поэтики // Поэтика русской литературы: К 70-летию профессора Юрия Владимировича Манна. М., 2001. С. 36.

3 Куренова Н. А. Диалог культур в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Современные наукоемкие технологии. 2007. № 6. — URL: http://www.rae.ru/ snt/?section=content&op=show_artide&artide_id=2384

4 В частности, Н. А. Куренова считает: «Результат взаимодействия культуры горцев и культуры русского дворянского офицерства показан через образ Азамата, усвоившего лишь поверхностно достижения цивилизации, да и то лишь

[И. С. Юхнова]

её темной, разрушительной стороны, приводящей к распаду нравственной стороны личности».

5 Ср.: та же самая модель поведения Печорина в доме «контрабандистов».

6 См. об этом: Шульженко В. И. Поэтика теракта в «кавказском тексте» русской литературы // Вестн. Пятигорского гос. лингвист. ун-та. 2012. № 1. С. 267-271.

7 Алексеев П. В., Алексеева А. А. «Запад — Россия — Восток» в системе духовных координат русской культуры XIX века // Диалог культур: поэтика локального текста / Под ред. Н. С. Гребенниковой. Горно-Алтайск, 2012. С. 73.

[ хроника]

I МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «РУСИСТИКА НА СЕВЕРО-ВОСТОКЕ РОССИИ И В СТРАНАХ АЗИАТСКО-ТИХООКЕАНСКОГО РЕГИОНА»

11-12 сентября 2014 года в Якутске состоялась знаменательное для развития филологической науки событие: кафедра русского языка как иностранного Северо-восточного федерального университета им. М. К. Аммосова провела первую международную конференцию, предметом которой был русский язык как иностранный.

Организаторы конференции поставили амбициозную задачу: выявить актуальные проблемы обучения РКИ на северо-востоке России и в странах АзиатскоТихоокеанского региона. В работе конференции приняли участие профессора из Москвы и Санкт-Петербурга, из Казанского и Якутского федеральных университетов, из Монголии, Китая, Южной Кореи и Японии.

Прежде всего отметим высокий уровень приглашённых докладчиков, обеспечивший широкий спектр и глубокое содержание обсуждаемых проблем. Выступавшие на Пленарном заседании затрагивали и проблемы геокультурной стратегии РКИ в XXI веке (проф. В. С. Елистратов), и актуальные вопросы изучения РКИ в российских вузах (проф. И. П. Лысакова, проф. Р Ф. Мухаметшина), и этапы эволюции культурного обмена между Россией и странами АзиатскоТихоокеанского региона (проф. Канг Доксу, проф. Хам Ен Джун, проф. Лю Ли Фэнь, проф. В. Н. Жданов).

Большое впечатление на меня произвели сообщения молодых преподавателей Северо-восточного федерального университета и студентов из Латинской Америки, Вьетнама, Эстонии и других стран. Иностранные студенты хорошо владеют русским языком, увлечены своими научными темами и очень довольны своим выбором этого северного вуза для изучения русского языка. Чувствуется внимание преподавателей к своим питомцам, которых привлекает тёплая атмосфера кафедры русского языка как иностранного и высокий профессионализм наставников.

Особые слова признательности всех гостей конференции были обращены к заведующей кафедрой русского языка как иностранного проф. Светлане Максимовне Петровой, создавшей интересную не только научную, но и культурную программу конференции. Участники конференции с большим интересом осмотрели и музей мамонта, и музей вечной мерзлоты; с удовольствием побывали и на Ленских столбах.

Большое внимание уделило конференции руководство Северо-восточного федерального университета: участников конференции принял проректор СВФУ М. П. Федоров, а начальник управления международных связей В. В. Кунгуров постоянно сопровождал гостей конференции на всех мероприятиях.

Прекрасная организация первой международной научно-практической конференции «Русистика на северо-востоке России и в странах АзиатскоТихоокеанского региона» делает честь СевероВосточному федеральному университету и подтверждает его высокий научный статус в Российской Федерации.

Хочется пожелать кафедре русского языка сделать эти конференции традиционными и ежегодными, по возможности расширив круг участников за счёт дальневосточных университетов России. Было бы неплохо подготовить сборник материалов конференции не только в электронном, но и в бумажном варианте.

Нет никаких сомнений, что у кафедры русского языка как иностранного Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова имеются большие перспективы развития и в скором времени она станет научно-методическим центром развития РКИ на севере Сибири!

И. П. Лысакова, д-р филол. наук, проф. РГПУ им. А. И. Герцена

[мир русского слова № 3 / 2014]

65