Человек как субъект негативности в концепции онтологического дуализма А. Кожева

Философия. Культурология

170 Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Серия Социальные науки, 2012, № 2 (26), с. 170-176

УДК 165.12

ЧЕЛОВЕК КАК СУБЪЕКТ НЕГАТИВНОСТИ В КОНЦЕПЦИИ ОНТОЛОГИЧЕСКОГО ДУАЛИЗМА А. КОЖЕВА

© 2012 г. А.М. Фейгельман

Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского

artf1986@gmail.com

Поступила в редакцию 17.05.2012

Анализируется «антропологический» подход А. Кожева к проблеме субъекта. Особое внимание уделяется категории негативности и её роли в концепции философа.

Ключевые слова: Александр Кожев, диалектика, дуализм, неогегельянство, негативность, Гегель,

субъект.

Александр Кожев (1902-1968) - влиятельный французский философ русского происхождения, один из тех мыслителей, чья деятельность послужила актуальному переосмыслению наследия Гегеля в XX веке. В своей работе «Введение в чтение Гегеля» (1946) Кожев предстаёт не как скромный комментатор, слепо следующий за первоисточником, но как оригинальный философ, не стесняющийся «модернизировать» классика в соответствии со своими собственными взглядами и духом времени.

Следует отметить, что Кожев придаёт проблеме субъекта центральное значение. По его мнению, «основное содержание» и «новизна» [1, с. 657] философии Гегеля раскрываются в следующих словах из предисловия «Феноменологии духа»: «На мой взгляд, который должен быть оправдан только изложением самой системы, все дело в том, чтобы понять и выразить истинное не как субстанцию только, но равным образом и как субъект» [2, с. 15].

Однако, соглашаясь с гегелевским утверждением о диалектическом тождестве субъекта и субстанции, Кожев лишает его объективноидеалистического содержания. Для Гегеля субъект-субстанция есть дух, понимаемый как «сама себя поддерживающая абсолютно реальная сущность» [2, с. 224]. Отчуждаясь от самого себя и возвращаясь в себя в процессе истории, дух представляет собой самосознание абсолютной идеи, совершающее диалектическое восхождение к абсолютному знанию.

Кожев трактует самосознание совсем иначе: «Человек - это самосознание. Он сознает себя, сознает, что он - человек, что в бытии человеком заключено его человеческое достоинство и что этим-то он и отличается от животного,

которому выше простого Самоощущения не подняться. Человек осознает себя в тот миг, когда - «впервые» - говорит «Я». Понять человека, поняв его «происхождение», - значит понять, откуда это берётся раскрывшееся в слове Я» [1, о. 9]. На место «хитрого» и «коварного» абсолютного духа, который вершит историю посредством деятельности людей, приходит человеческий дух, имеющий причину развития в себе самом. Таким образом, атеизация гегелевской системы сочетается у Кожева с её антропологизацией, с акцентом на осмыслении человеческого существования и человеческой деятельности.

Антропологическое учение Кожева неразрывно связано с его концепцией онтологического дуализма, в рамках которой проблеме человека уделяется центральное место. «Тождественность и отрицательность - суть две всеобщие и исходные онтологические категории», - утверждает философ [1, с. 587]. Каждая из этих категорий имеет в концепции Кожева множество синонимов. Категория тождественности раскрывается через такие категории, как «налично-данное бытие», «субстанция», «себетождетсвенность», «тезис», «объект», «природа» и т.д. Согласно Кожеву, налично-данная, природная реальность «сама по себе недиалектична» [1, с. 586] и неспособна к самостоятельному развитию, всегда тождественна самой себе.

Философ приравнивает субстанцию к пассивному, статичному субстрату, отказываясь одновременно и от идеалистического, и от материалистического её толкования. Разумеется, субстанция-субстрат Кожева - это материальная природа, а не ступень в развитии абсолютного духа (как это было у Гегеля). Однако в от-

личие, например, от марксизма материя в концепции Кожева не имеет источника развития в самой себе: сущностные, диалектические изменения и развитие в природное бытие привносит лишь элемент негативности (отрицательности). Носителем негативности является человек, который выступает субъектом преобразования окружающей его реальности.

Историческое становление человеческой субъектности и человека как самосознания Ко-жев называет антропогенезом. По его мнению, Гегель показал антропогенный переход от сознания к самосознанию в таком знаменитом разделе «Феноменологии», как «Самостоятельность и несамостоятельность сознания: господство и

рабство». Центральным для Кожева становится здесь интерпретация гегелевского понятия вожделения (Ве§1ег<1е). «Ве§1еМе... - это желание усвоить объект (желания), сделать его своим, сделать из него себя (питание, сексуальность). С самого начала человек ощущает своё противостояние внешнему миру, и это активное противостояние. Оно раскрывается посредством вожделения, нацеленного на упразднение вещей» [1, о. 58], - пишет Кожев. Итак, вожделение является следствием присущей человеку негативности, направленной на изменение окружающей реальности - в данном случае в форме уничтожения и усвоения объекта отрицания.

Однако чтобы стать подлинно антропогенным фактором, вожделение природной вещи должно смениться желанием человеческого желания: «Человек становится человеком тогда, когда перестаёт желать вещь и начинает желать желание» [1, о. 310]. Вожделеть природный объект может и животное, которое хочет удовлетворить голод или жажду. Таким образом, желание животного служит налично-данному, природному инстинкту самосохранения. Человек, чтобы стать человеком, должен пожелать то, что отсутствует в мире природы, то, что не имеет отношения к его биологическому выживанию. Поэтому «антропогенное» желание имеет своим объектом другое человеческое желание, возможное, соответственно, только в рамках социума.

Кожев поясняет: «Желание, направленное на природный предмет, человечно постольку, поскольку оно «опосредованное» Желанием, направленным на тот самый предмет: человечно желать то, чего желают другие, и потому что они этого желают. Так, совершенно бесполезный для животной жизни предмет (знак отличия или вражеское знамя) желается исключительно потому, что стал предметом желания других» [1, о. 14-15].

Согласно ^жеву, желание желания также можно назвать желанием признания (см. [1, c. 16]). Ценность, которая воплощена в том или ином объекте, как бы переносится на субъекта обладания, вынуждая других людей признать его как носителя этой ценности. Однако чтобы стать человеком, мало почувствовать желание признания. Нужно вступить ради признания в борьбу «не на жизнь, а на смерть», которая и порождает социально-историческую диалектику Раба и Господина, а вместе с ней и эволюцию человека как самосознания.

Вступая в смертельную схватку, человек сознательно рискует своей жизнью. При этом обозначаются сразу два неразрывно связанных между собой антропогенных фактора. С одной стороны, человек в борьбе удовлетворяет желание признания, то есть желание внеприродной вещи. С другой стороны, он подавляет собственную налично-данную природу, идя против инстинкта самосохранения. Возвышаясь над собственной природой, субъект заставляет другого признать, что он человек, а не животное.

Говоря о специфике неогегельянства ^жева по сравнению с собственно философией Гегеля, А.М. Руткевич справедливо отмечает, что у первого «движущей силой истории... оказывается не дух, но вожделение, ставшее «желанием желания», которое соответствует «воле к власти», определявшейся Ницше как «преодоление себя» (Selbst-berwin-dung)» [3, с. 110]. Однако отметим, что если у Ницше возможность «преодоления себя» коренится в биологической, инстинктивной природе человека, то у ^жева желание желания онтологически опирается на негативную сущность homo sapiens, на «чистое ничто», противостоящее налично-данному природному бытию. Согласно ^жеву, любое негативное действие совершается вопреки природным инстинктам, так как последние всегда направлены на (само)сохранение биологического status quo и противятся всякому диалектическому развитию.

Именно возможность (или невозможность) преодоления природного стоит у истоков диалектики Раба и Господина, которая зарождается на заре истории в результате смертельной схватки между людьми. Раб - это тот, кто в своём риске не смог пойти до конца (то есть сражаться до смерти) и был вынужден подчиниться противнику в обмен на сохранение жизни (и подчиняется он здесь не только победителю, но и своей животной природе, которая не в силах переступить через инстинкт самосохранения). Что касается Господина, то он «поставил на карту жизнь и восторжествовал над природным

миром, над Рабом, стало быть» [1, о. 62] и таким образом завоевал право на господство.

Казалось бы, вместе с правом на господство Господин завоёвывает и право называться человеком, то есть тем, кто способен отрицать свою жизнь, свою природу ради внеприродных («нежизненных») целей. Однако Кожев, напротив, утверждает, что Господин - это не до конца очеловеченное «животное» и, более того, тупик на пути антропогенеза.

Почему Кожев сравнивает Господина с животным? Потому что Господин потребляет продукты рабского труда, не приложив никаких усилий. Раб, напротив, преобразовывая окружающую его природу, обретает человеческую субъектность. Таким образом, страх смерти, страх перед Господином заставляет раба жить по-человечески, то есть жить, творчески отрицая налично-данное.

Как отмечалось выше, история, по Кожеву, начинается с установления господства и рабства в результате борьбы за признание. Господин стоит у истоков антропогенеза, однако дальше историю движет принуждённый к созидательном труду Раб. Остановимся подробнее на диалектике рабского труда. «Он (Раб - А.Ф.) трудится с оглядкой на «проект», вовсе необязательно связанный с его «прирождённой природой», трудом он производит нечто такое, чего в ней нет (пока ещё нет), и поэтому он может создавать вещи, которых нет нигде, кроме как в мире, произведённом его трудом: произведения ремёсел или искусств, каковые Природа не производит» [1, о. 619-620], - разъясняет Кожев. Согласно его мысли, Раб преобразует действительность, руководствуясь проектом или идеей, возникающей в его сознании как реакция на неудовлетворённость налично-данным бытием.

Осуществляя негативное действие, человек не только изменяет окружающий его мир, но и меняется сам. Преобразовывая внешнее природное бытие, Раб подавляет и преобразует (также как Господин в процессе борьбы) и свою внутреннюю животную природу. Последняя всегда удовлетворена налично-данным и не нуждается в сущностных изменениях окружающего мира. Поэтому первоначально человека можно только заставить трудиться, что и делает Господин по отношению к Рабу. Но затем несвобода диалектически переходит в свободу, в автономность от внутренней и внешней природы: «Изготовленные вещи, созданные посредством действенных само-отрицаний трудящегося Раба, находят своё место в природном Мире, значит, реально его преобразуют, - пишет Ко-жев. - Дабы смочь удержаться в реальности

этого преобразованного (=очеловеченного) Мира, Раб должен и сам измениться. он. сам творит себя не таким, каким был себе налично дан. И поэтому Труд может возвысить Раба до Свободы» [1, о. 620].

Вышесказанное ясно отражает кожевовское понимание человека как постоянно становящегося, неудовлетворённого наличным бытием субъекта негативного действия: «По Гегелю, Человек - не только то, что он есть, но и то, чем он может быть, подвергая отрицанию то, что он есть» [1, о. 74], - пишет Кожев. Для него человек принципиально не равен самому себе, устремлён в будущее. С другой стороны, порождая различие между собой-настоящим и собой-будущим, человек в то же время остаётся «себетождественен», то есть тождественен собственной негативной сущности. Иначе говоря, чтобы сохранить свою человеческую идентичность, субъект должен постоянно отрицать самого себя. Поэтому, согласно Кожеву, «человек - это не только себетождественность и не только Отрицательность, но Целостность, или Синтез, который «упраздняется», сохраняясь и превосходя себя, или который «опосредован» в... своём существовании самим свои существованием» [1, о. 561].

Выше уже отмечалось, что, согласно Кожеву, человек есть сущее, которое отрицает настоящее ради будущего посредством борьбы, а также труда, направленного на осуществление проекта. Проект в данном случае выступает как идея преобразования реальности, созданная посредством мысли и речи на основе «знания Прошлого». Другими словами, человеческая практика неразрывно связана с дискурсом (логосом), поэтому человек у Кожева - это не только субъект деятельности, но и субъект речи. «Слово и мысль (логос) развиваются в совместной трудовой деятельности - любое произведение труда (артефакт) есть реализованный концепт», - подчёркивает А.М. Руткевич [4, о. 124].

Для Кожева способность к речи - это прежде всего способность к абстрактному мышлению. Так, комментируя слова Гегеля об «изумительнейшей и величайшей мощи» рассудка, осуществляющего абстрагирующее «разложение» [2, с. 22-23], Кожев пишет: «Вполне очевидно, что под рассудком подразумевается здесь то, что есть в Человеке поистине и собственно человеческого, ибо от животного и неодушевлённой вещи его отличает как раз способность речи...» [1, с. 670].

Напомним, что, согласно Кожеву, человека от животного также отличает желание желания, порождающее борьбу и труд. Теперь к

этой диаде можно прибавить речь (мысль) -проявление абстрагирующей «силы» рассудка, которая также имеет своим основанием негативность. «Мы имеем здесь, - отмечает Кожев,

- отрицание налично-данного как оно дано (с его «естественной» связью сущности и существования); иными словами, созидание (понятий.); иначе говоря, действование или работу» [1, о. 678].

Философ утверждает, что негативность абстракции в «Феноменологии духа» раскрывается главным образом через её связь со временем и смертью. «Всякое концептуальное понимание (Begreifen) равносильно убийству», - так интерпретирует Кожев позицию Гегеля. Развивая свою мысль, он приводит следующий пример: «Пока. Смысл (или Сущность) «собака» воплощён в чувственно воспринимаемой реальности, этот Смысл (или Сущность) живёт: это реальная собака, живая собака, которая бегает, есть и пьёт. Но когда Смысл (Сущность) «собака» перемещается в слово «собака», т.е. становится абстрактным Понятием., Смысл (Сущность) умирает; слово «собака» не бегает, не ест и не пьёт» [1, о. 465]. Если бы собака и вообще любое живое существо или предмет не изменялись во времени и в конечном счёте не умирали бы, то и абстрагирование было бы невозможно, ведь сущность его объекта всегда была бы равна своему существованию. Напротив, если объект постоянно изменяется, «перемещается» из настоящего в прошлое под воздействием негативного будущего, то появляется возможность отделить сущность от исчезающего в прошлом эмпирического существования.

Обитающее в природе животное представляет собой налично-данное бытие, существующее здесь и сейчас (Ыо е! пипк). Болезнь «смещает» животное из этого естественного «топоса», то есть делает то же самое, что и абстрагирование

- отрывает объект от своей единичности и превращает его во всеобщее понятие. Иначе говоря, болея, животное превосходит своё налично -данное бытие. Однако, создав напряжение (различие) между единичным и всеобщим, болезнь в конце концов недиалектически «устраняет» его, «просто-напросто упраздняя единичное животное» [1, о. 690]. Человек (точнее животный, природный субстрат человека) также болеет и умирает. Но человек способен диалектически синтезировать единичное и всеобщее, созидая свою индивидуальность. Единичное здесь - всё тот же налично данный природный субстрат, в то время как всеобщее предстаёт как «всеобщность речи и разумного действия» [1, о. 690], то есть борьбы и труда. Однако сама воз-

можность диалектического превосхождения налично-данного, сама возможность человеческой свободы и индивидуальности «предполагает противостояние Единичного и Всеобщего, которое обнаруживается в виде болезни и смерти животного, в том числе животного в человеке» [1, о. 470].

Будучи конечным существом, человек тем не менее в силах раскрыть с помощью речи бесконечную тотальность бытия. Кожев поясняет структуру раскрытия тотальности следующим образом: «Человек постепенно, один за другим, с помощью отдельных слов и частичных речей, раскрывает отдельные моменты тотальности, и, дабы мочь это сделать, раскладывает её на части, только лишь целое растянувшихся во времени речей может раскрыть реальность тотальную. Ведь на самом деле эти моменты неотделимы от того целого, которое они составляют, будучи связанными между собой пространственными и временными, читай материальными, узами, которые нерасторжимы. Их расторжение, стало быть, «изумляет», и «мощь», его производящая, вполне может быть названа «абсолютной» [1, о. 470]. Другими словами, человек вначале совершает «разлагающую» аналитическую деятельность, расторгая с помощью абстрагирования материальные связи, скрепляющие тотальность. Материальные объекты и связи перерабатываются рассудком в идеальные объекты (понятия) и связи внутри дискурса.

Таким образом, в концепции Кожева история человечества предстаёт не только как история борьбы и труда человека-в-мире (то есть субъекта негативности в наличном природном и социальном бытии), но и как история борьбы и труда, «раскрытая» с помощью слова: «В ходе Истории Человек говорит о Реальном и раскрывает его смыслом своих Речей. Конкретное Реальное, следовательно, это Реаль-ное-раскрытое-Речью. Это то, что Гегель называет «Духом» (Geist)» [1, о. 601]. При этом человек как субъект речи, осмысляющий реальное, есть часть этого реального, поэтому ему «мало говорить о Бытии, которое ему налично дано, он должен также вести речь о себе самом и объяснять себе себя самого в качестве ведущего речь о Бытии и о себе самом» [1, о. 658]. В синтетической тотальности дискурса субъект высказывания тождествен своему объекту - человеку-в-мире. Категория «человек-в-мире» может пониматься в том числе как преобразованная человеком субстанция. Поэтому, согласно Кожеву, в рамках дискурса и происходит рождение духа, понимаемого как един-

ство субъекта и объекта, субъекта и субстанции. Но, как уже отмечалось выше, дух этот имеет своим основанием сугубо человеческую негативность и лишён какого-либо объективно-идеалистического содержания.

В стремлении представить исторический процесс как историю борьбы, труда и раскрывающей их речи прослеживается попытка Ко-жева синтезировать историософские подходы Гегеля и Маркса. Если для первого главным двигателем истории является развитие философской мысли, то для второго это человеческий праксис и социальные революции, которые изменяют общество в соответствии с результатами практической деятельности. Что касается Кожева, то он не устаёт утверждать важность труда и революционной борьбы для исторического прогресса. Однако, по его мнению, последнее слово всё равно остаётся за философией. «Сова Минервы вылетает в сумерках»: никакая эпоха не может считаться завершённой, пока не придёт мыслитель, который сможет раскрыть её смысл в рамках философского дискурса [1, с. 544].

Совокупность всех философских дискурсов, раскрывающих отдельные фрагменты тотальности реального, порождает дискурсивную тотальность или, другими словами, абсолютное знание философской Науки Гегеля. Последняя возникает в империи Наполеона - прототипе всемирного гомогенного государства.

По мнению Кожева, Первая французская империя - это общество, которое лишено каких бы то ни было противоречий, в рамках которого больше невозможно никакое различие, развитие и отрицание: «Пост-революционное государство есть . свободная от каких-либо противоречий действительность. Революция, и только она, осуществила Свободу, Равенство, Братство, иными словами, осуществила признание каждого всеми. Благодаря этому Человек достиг совершенного удовлетворения (Befriedigung); иначе говоря, он осуществился как Индивидуальность, синтез Единичного и Всеобщего, поскольку его «неповторимая» и незаместимая единичность получила всеобщее признание» [1, о. 142]. Таким образом, только в империи Наполеона человек получает окончательное удовлетворение желания признания, то есть становится подлинной индивидуальностью, в которой осуществлён синтез единичного и всеобщего.

Очевидно, что та характеристика, которую Кожев даёт Первой империи Наполеона, имеет мало общего с историческими реалиями. Действительно, Бонапарт закрепил такое достиже-

ние Французской революции как гражданское равенство, но в то же время отказался от провозглашённого ею принципа равенства имущественного. Таким образом, «империя учредила общество, основанное на признании правового равенства граждан, но закрепившее фактически их социальное неравенство» [5, с. 99].

Однако в концепции Кожева исторические факты играют второстепенную роль. Для него важно увидеть сущность тех или иных исторических явлений. Поэтому идеализацию, которой Кожев подвергает наполеоновское общество, можно сравнить с идеацией феноменологии Гуссерля. Идеация как усмотрение сущности явлений возможна лишь после эйдетической редукции, то есть освобождения сознания от фактичности. Подобный подход к интерпретации исторических событий Кожев мог выработать в том числе под влиянием друга-эмигранта, коллеги по Высшей школе практических исследований А. Койре - участника геттингенского кружка Гуссерля.

Социальная гармония, рисуемая Кожевым, имеет высокую цену - готовность единичного гражданина отдать свою жизнь ради всеобщности государства. Как отмечалось выше, в концепции Кожева всеобщее имеет своим основанием ничто. Это всеобщее на феноменологическом уровне может проявляться как отрицающее действие (борьба, труд и абстрагирующая речь). Всеобщее смещает единичное со своего налично-данного топоса, деформирует его и разрывает его естественные связи с миром (взамен диалектически «поднимая» единичное до ступени индивидуального). Государство как всеобщее предстаёт агентом ничто в социальном мире, так как его граждане вынуждены жертвовать собой ради надличностых (или, как пишет Кожев, «политических») целей государства, жертвовать, чтобы сохранить своё право быть признанной всеми индивидуальностью. «Действование посредством государства и для него достигает наивысшей точки тогда, когда единичное. рискует своей жизнью ради достижения чисто политических (=всеобщих) целей; гражданин, который отказывается рисковать жизнью ради Государства, утрачивает гражданство, т.е. всеобщее признание» [1,

о. 701], - подчёркивает философ.

Наполеоновское государство в концепции Кожева предстаёт как коллективный Другой, признание со стороны которого - единственное, что может принести удовлетворение человеку, стремящемуся обрести индивидуальность. Только отчуждая своё единичное существование и субъектность в пользу всеобщности государства,

человек может утолить желание признания и стать гражданином-индивидуальностью.

Одна из таких индивидуальностей - это сам Гегель - обладающий абсолютным знанием Мудрец: «В своём существовании (в рамках наполеоновской империи - А.Ф.) Мудрец остаётся равным себе, замкнувшимся на себя самого. Но он потому и остаётся себетождествен-ным, что «пропустил» через себя всех других, и он потому и замкнут в себе, что замыкает на себя всех других» [1, с. 361]. Подобное устройство общества, где «каждый есть посредством целого и для целого, а целое - посредством каждого и для каждого» [1, c. 361], отличается, по мнению ^жева, кругообразностью.

Дугообразная структура «реального» общества обусловливает кругообразную, замкнутую на самой себе структуру «идеального» знания, воплощённого в гегелевской Науке: «Абсолютное знание устроено так, что каждый вопрос отвечает сам на себя, но только пройдя через всю совокупность вопросов-ответов, образующих целое Системы» [1, с. 360]. Абсолютное знание, утверждает ^жев, есть знание кругообразное, и возможно оно только в рамках «кругообразного», однородного наполеоновского государства.

Зафиксировав целокупность истории в рамках своей Науки, Гегель предстаёт как носитель абсолютного, «истинного» знания, то есть как дух. При этом, как отмечает Д. Селцер, «истинное знание» (воссоединение субъекта и объекта посредством негативности, которая в то же время является причиной их раскола) остаётся совпадением дискурса (субъекта) и бытия (субстанции), которое он «раскрывает» [6, с. 185]. Однако духом (его реальной стороной) является также и Наполеон, завершивший историю человечества и подготовивший таким образом почву для прихода гегелевской Науки.

Появление абсолютного знания знаменует смерть человеческой субъектности. История, приведшая к созданию гегелевской Науки, исчерпана. Удовлетворивший жажду признания человек теряет связь с негативностью, исчезает как «отрицающее наличное Действование. или вообще Субъект, противостоящий Объекту» [1, с. 538]. Последнее «означает просто прекращение Действования в точном смысле слова», то есть исчезновение труда, войн и кровавых революций, а также раскрывающего их философского дискурса [1, с. 538-539].

Удовлетворённый наличным бытием в рамках всемирного гомогенного государства, человек превращается в счастливое животное, неспособное к подлинно человеческой (отри-

цающей) деятельности. Кожев характеризует этот постисторический период через обращение к философии Маркса: «Собственно История, в которой люди («классы») борются между собой за признание и, трудясь, воюют с Природой, названа у Маркса «Царством необходимости».; по ту сторону этого царства есть «Царство свободы»., в котором люди (при полном взаимном признании) больше не борются и трудятся минимально (поскольку природа покорена, т.е. приведена в согласие с Человеком» [1, с. 539].

Впрочем, если смотреть на этот вопрос с позиции Кожева, то постисторического человека нельзя назвать подлинно свободным, т.к. свобода подразумевает связь с негативностью и смертью. Разумеется, постисторический человек смертен, однако он живёт и умирает как животное, не нуждающееся в отрицании налично-данного бытия. Перестав быть субъектом негативности, homo sapiens теряет свободу - такова цена счастливого существования во всемирном гомогенном государстве конца истории.

Итак, в концепции Кожева человек предстаёт как субъект негативности. На протяжении всей истории человек как субъект оторван от объекта и активно противостоит ему - будь это природа или другой человек (социум). Поэтому концепция Кожева, несмотря на постулируемую им задачу «понять субъект как субстанцию», представляет собой субъект-центри-рованную философию, в рамках которой активный актор противостоит пассивному, обречённому на «творческое отрицание» объекту. В отличие от многих мыслителей-современ-ников (например, экзистенциалистов или представителей Франкфуртской школы), Кожев не пытается выйти за пределы субъект-объектной парадигмы. Насилие и власть, с которыми связывает последнюю неклассическая философия, не страшат Кожева. Напротив, именно смертельная борьба и господство человека над человеком являются основными двигателями социального прогресса и истории, которую Кожев под очевидным влиянием марксизма понимает как историю труда и классовой борьбы.

Легитимация субъект-объектной парадигмы идёт у Кожева рука об руку с апологией разума, который он понимает как абстрагирующий, понятийный дискурс. Без дискурсивного проекта невозможен труд, без философского осмысления истории - революционная борьба, а значит и социальный прогресс. Поэтому ужасы неограниченной власти, массового насилия и смерти, с которыми человечество столкну-

лось в XX веке, не должны приводить к критике «изумляющей силы рассудка». Власть, насилие и смерть - это феноменологические агенты негативной сущности человека, которые ведут homo sapiens к государству всеобщего признания конца истории (как здесь не вспомнить знаменитое гегелевское «что разумно, то действительно; и что действительно, то разумно»). Поэтому каждый, пускай и самый страшный, кровавый, момент исторического развития есть необходимый элемент будущей тотальности, в которой уже не будет места для противоречий. Атеистическая эсхатология Александра Кожева предстаёт, таким образом, и предельно жестокой, и предельно оптимистичной (утопичной).

Список литературы

1. Кожев А. Введение в чтение Гегеля / Пер. с нем. и послесл. А.Г. Погоняйло. М.: Наука, 2003. 792 с.

2. Гегель Г.Ф.В. Феноменология духа / Пер. с нем. Г.Г. Шпета. М.: Наука, 2000. 495 с.

3. Руткевич А.М. Pax europeana // Вестник Европы. 2002. № 5. C. 100-115.

4. Руткевич А.М. «Левое» гегельянство А. Коже-ва // Вопросы философии. 2010. № 10. С. 122-128.

5. История Европы. Т. 5. От Французской революции конца XVIII века до первой мировой войны. -М.: Наука, 2000. 667 с.

6. Selcer D.J. The Discursivity Of The Negative: Kojeve On Language In Hegel // Animus. 2000. № 5. P. 181-191.

HUMAN AS A SUBJECT OF NEGATIVENESS IN THE A. KOJEVE’S CONCEPTION OF ONTOLOGICAL DUALISM

A.M. Feigelman

The article examines anthropological approach of A. Kojeve to the problem of subject. Special focus is made on a category of negativeness and its roles in the philosopher's conception.

Keywords: Alexander Kojeve, dialectics, dualism, Neo-Hegelianism, negativeness, Hegel, subject.