Земледельческие культуры как этногенетический источник

| | | | |
| --- | --- | --- | --- |
| Земледельческие культуры как этногенетический источник | | | |

Я. В. Чеснов

ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИЕ КУЛЬТУРЫ КАК ЭТНОГЕНЕТИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

В последние десятилетия археология в союзе с палеоботаникай сделала огромные успехи в изучении становления и развития производящих форм хозяйства, прежде всего земледелия. Обе отрасли науки, добившиеся сталь значительных успехов, уже дали материал для ряда обобщающих трудов. Однако этногенетические проблемы, по существу, были обойдены, что проистекало из специфики послевоенного периода в развитии науки, когда усиленно развивалось сотрудничество археологии с естественнонаучными дисциплинами и, в частности, с палеоботаникой.

Этногенетические проблемы в археологии всегда решались с помощью данных исторической этнографии. Очевидно, в настоящее время следует сочетать этот проверенный практикой научный метод с теми, которые археология успешно использовала в последние десятилетия в союзе с естественнонаучными дисциплинами.

Земледельческая культура как исторический источник

В поисках новых методологических принципов необходимо прежде всего оценить уже достигнутое, плодотворно претворенное в исследованиях. Речь идет о научном наследии Н. И. Вавилова, составляющем золотой фонд и гордость советской науки. Проблема самостоятельного пути развития разных районов мира при достижении ими общих основ человеческой культуры была сфармулирована Н. И. Вавиловым в 20-е годы: «На растительных объектах вопрос об автономии культуры решается более точно, чем при помощи обычных археологических документов» [Вавилов, 1927, 17]. Такое заострение проблемы несомненно мотивировалось общим состоянием мировой исторической науки того времени, неравномерностью археологической изученности многих стран мира, а также тем, что сама проблема, имевшая важнейшее значение для Н. И. Вавилова, была разработана как в его собственных трудах, так и другими ботаниками и генетиками.

Каков же был метод исследования, позволявший Н. И. Вавилову ставить подобные вопросы и выносить свои суждения относительно самостоятельности или несамостоятельности культуры различных стран и народов?

Наибольшая заслуга в выяснении происхождения культурных растений до Н. И. Вавилова принадлежала швейцарцу А. Декандолю. Метод последнего заключался в соединении трех аспектoв изучения культурного растения: систематики и географии растения, вскрывающих связи домашних видов с их дикими родичами и предками; археологии; лингвистических данных о названиях растений.

Ботанический анализ таксономических единиц у А. Декандоля был затруднен тогда, когда он обращался к культурным растениям с их повышенной изменчивостью и развитием крайних вариантов благодаря сознательному воздействию человека. В таких случаях исследователь обращался к археологическим свидетельствам (например, к находкам пшениц в саркофагах фараонов), а также к известиям древних авторов. Наконец, эти данные корректировались им с помощью лингвистического анализа названий полезных растений. Особую ценнасть для А. Декандоля имела общность названий растений у ряда народов (что трактовалось им как доказательство автохтонности), а также проверка этих материалов данными санскрита (отсутствие в нем того или иного названия рассматривалось как доказательство того, что paстение не возделывалось древними индоевропейцами [Микулинский, Маркова, Старостин, 1972, 172]).

Метод Н. И. Вавилова (помимо взятых им на вооружение разрабаток А. Декандоля) предусматривал более тщательный анализ видового и сортового состава растений, так как в исторических источниках под терминами, обозначающими отдельные культуры, скрываются целые группы, комплексы различающих'ся сортов и видов культурных растений. Н. И. Вавилов считал, что этот недостаток присущ также лингвистическим и археологическим данным [Вавилов, 1965, 14]. Опираясь на генетические законы, Вавилов вскрыл географическую неравномерность распространения культурных форм и выделил центры генетического разнообразия форм (генцентры), которые оказались расположенными в горных местностях, большинство — в зоне субтропиков и тропиков. Н. И. Вавилов привел веские доказательства того, что именно в генцентрах следует искать первоначальные очаги одомашнивания диких предков возделываемых растений.

Важным в его методе было также то, что в отличие от А. Декандоля он изучал историю не отдельно взятых домашних растений, а целых земледельческих культур. Именно последние, по его концепции, отражают накопленный тысячелетиями опыт, результаты труда, по которым можно судить об исторических этапах его развития, т. е. судить об истории самого человека. Н. И. Вавилов подчеркнул: «Очаги человеческой культуры приходится искать, как показывают наши исследования, в первоначальных очагах земледелия» [Суринов, 1969, 78].

Он считал, что автономность центров доместикации растений и животных предполагает также и независимость древнейших цивилизаций: «Южноазиатский тропический центр связан с высокой древнеиндийской и индокитайской культурой, а восточноазиатский — с древней китайской культурой» [Вавилов, 1965, 169]. Для земледельческих культур, лежавших в основе таких цивилизаций, характерны те или иные виды обрабатывающих и уборочных орудий, породы домашних животных, особая пища и быт земледельческого населения [там же, 147].

Н. И. Вавилов подчеркивал устойчивость земледельческих культур: «Большинство видов культурных растений, свойственных данным географическим центрам, связанным с древнейшими земледельческими культурами, фактически не вышло за пределы начальных областей видообразования в силу их относительно малой хозяйственной ценности, географической изолированности или других особенностей. До сих пор большинство видов используется преимущественно народностями, введшими их в культуру, и из 1500 видов, не считая декоративных, не более 1/4 вышло за пределы начальных очагов происхождения» [Вавилов, 1929, 167]. Н. И. Вавилов всегда пристально вглядывался в этническую специфику, которая окружает каждое возделываемое растение. В факте преимущественного распространения полбы — эммера (Triticum diccocum) в Нижнем Поволжье среди татар, чувашей, башкир он видел пример влияния на выбор растения не талько oбщеисторических условий, но и более узкого фактора — этнической традиции. Эта же полба в Иране, по данным Н. И. Вавилова, выращивалась только армянами у Хамадана, переселившимися 300 лет назад из Турции. Очевидно, длительное существование различных земледельческих культур порождало не только этническую специфику, но имело отношение и к самому ходу этногенеза.

«Для нас нет никаких сомнений в том, что начатки земледельческой культуры разновременно, а иногда и одновременно возникли в разных областях там, где имелись элементы для создания земледельческой культуры» [Вaвилов, 1929, 141]. В связи с этим интересно проследить независимое становление и последующие взаимовлияния земледельческих культур в плане их отношения к самостоятельным линиям этногенеза в том или ином районе.

Представление о земледельческой культуре связано в концепции Н. И. Вавилова с проблемой различия между центром одомашнивания (доместикации) растения и местом широкого введения его в культуру. Выше уже говорилось, что центры доместикации Н. И. Вавилов нашел в горных районах и это было подтверждено археологическими исследованиями помледних лет. Пример с рожью сыграл важную роль в развитии взглядов Н. И. Вавилова. Именно в горных районах Средней Азии, Северного Ирана и в Закавказье находится генетический центр ржи, хотя в этих мecтaх она не возделывалась. Рожь здесь выступала как сорняк пшеницы. И лишь в процессе продвижения земледелия на север она смогла из сорняка превратиться в основной злак у ряда народов Восточной Европы. Сходным образом многие полезные растения были одомашнены первоначально из сорняков или стали целенаправленно возделыватыся в горах, но легли в основу мощных земледельческих культур в более подходящих для этого долинных и равнинных районах. Например, в Северном Афганистане, в местности, открытой для нападений, где нет крупных рек, которые могли бы привлечь большую массу оседлого населения, и зараженной к тому же малярией, Н. И. Вавилов не нашел географических условий для возникновения крупной земледельческой культуры [Вавилов, 1962, 52].

Характерно, что самыми общими признаками самостоятельной земледельческой культуры Н. И. Вавилов считал исторические ее основы, историческую преемственность культурных растений, методов агротехники и этнографического быта населения. Историческое развитие отдельных сторон земледельческой культуры для ученого оказалось источником ее познания: «Археологические документы, исторические данные, типы агротехники, состав культурных растений, наличие диких родичей домашних живатных и растений, резко выраженная дифференциация населения по языкам, быту, географическому обособлению — все это,— писал он,— основа, на которой могут быть поняты начальные этапы эволюции современной земледельческой культуры Юго-Западной Азии» [там же, 101].

Исторические этапы эволюции, развернувшейся в географически благоприятных условиях,– вот те основания, по которым можно судить о наличии самостoятельной земледельческой культуры. Последняя часто несет с собою законсервировавшиеся архаические черты в отличие от более поздних вторичных культур, их не имеющих. Состав культурной флоры последних Н. И. Вавилов называл «экстрагированным», т. е. отобранным1. Изучая земледельческие культуры, он всегда обращал внимание на пищу, архитектуру и весь быт народа, справедливо полагая, что эти явления тесно связаны с земледельческой культурой. Так, описывая Гератскую долину в Афганистане, превращенную в город-поле, город-сад, Н. И. Вавилов останавливается на чертах, характеризующих эту культуру: разведение голубей ради помета, идущего на удобрения, и строительство двухэтажных домов, в первом этаже которых содержится скот [там же, 47, 48].

Таким образом, земледельческая культура, согласно концепции Н. И. Вавилова, слагается из нескольких составляющих: домашние растения с теми или иными конкретными методами их возделывания, особое соотношение полеводства с другими отраслями хозяйства, прежде всего животноводством; факторы, охватывающие область социально-бытовых (этнографических) традиций; географическая среда, представленная данными климатом, почвами и т. д., а также теми ее элементами, каторые созданы человеком; демографические факторы, из которых основным является плотность населения (этот фактор имеет самостоятельное значение и его следует выделять особо).

Перечисленные черты земледельческой культуры на протяжении длительных эпох отличаются медленными изменениями, особенно до эпохи капитализма. Не случайно земледельческие культуры принято называть по той или иной стране или по ее основному народу. Выделяются: земледельческая культура Франции, Афганистана, Китая, андских стран и т. п. При всем разнообразии локальных вариантов отдельной земледельческой культуры в ней обычно можно найти одну главную тенденцию, вытекающую из взаимодействия всех факторов — исторических, экологических и демографических. В Китае, например, в качестве такой тенденции, действующей на протяжении многих столетий, выступает ориентация на интенсивную ручную обработку земли, что, обусловило особую линию развертывания систем земледелия, в общем характеризующихся переходом от пашенного земледелия к ручной огородной культуре.

Система земледелия — динамичный элемент, действующий внутри локальной земледельческой культуры. До появления научного земледелия все системы земледелия, отражая конкретный уровень социально-экономического развития, зависели от определенной плотности населения при данных земельных ресурсах и от суммы агротехнических предпосылок, включая данный состав возделываемых растений. Перечисленные обстоятельства ограничивали развитие систем земледелия той или иной земледельческой культуры. Системы земледелия в Восточной и Юго-Восточной Азии, например, представлены совершенно иначе, чем в лесной зоне Европы, имеют иную последовательность развития. Животноводство тесно соприкасается с полеводством во многих системах земледелия. Поставляя удобрения для восстановления плодородия почвы, включаясь в общий распорядок труда, эта отрасль оказывается подчиненной земледельческой культуре, составляет ее часть. Уровень и характер животноводства часто отличает одну земледельческую культуру от другой.

Итак, земледельческой культурой может быть названа географически локализованная форма земледелия, находящаяся во взаимосвязи с этнографическими сторонами материального быта населения (пищей, одеждой, жилищем) и некотoрыми духовными чертами (обычаями, обрядами, мифами), а также с демографическими факторами.

В географическом отношении первичная земледельческая культура ограничивается одним из первичных вавиловских центров происхождения культyрных растений, а в зоне распрастранения и контактов образует вторичные земледельческие культуры. Так, в Восточной Азии пшеница и ячмень дали также начало вторичным земледельческим культурам, например восточнотибетской (в Каме).

Закономерна постановка вопроса о конкретных культурных и этногенетических связях между ареалами первичных земледельческих культур. Но решение этoй задачи в высшей степени проблематично. Нельзя, конечно, Отрицать древних кантактов между первичными центрами доместикации, но они происходили, очевидно, до начала известных нам этногенетических процессов, картина которых глубже III тысячелетия до н. э. становится совершенно смутной. Разрозненное существование небольших раннеземледельческих общин уже само по себе служило препятствиeм к сколько-нибудь значительным миграциям.

Археологические исследования последнего времени нa Ближнем Востоке открыли факт чрезвычайного разнообразия форм перехода к производящему хозяйству у отдельных общин даже в одной и той же зоне. Она выражается в преимущественном возделывании разных культур, разведении разных пород домашнего скота (овец — в одних случаях, коз — в других и т. п.). Та же картина открывается и в иных древних центрах происхождения домашних растений. Интересно, что такое разнообразие (как необходимый элемент процесса одомашнивания диких растений) было теоретически раскрыто Н. И. Вавиловым. Замкнутые горные долины как раз и позволяли, по его мысли, спокойно существовать общинам, переходящим к земледелию.

Раскопки на Ближнем Востоке, в Мезоамерике и в самое последнее время в Индокитае археологически подтвердили теорию Н. И. Вавилова о первоначальном процессе одомашнивания растений в гоpныx районах и последующем переходе земледелия в более низменные районы. Археологически установлено, что в странах Дальнего Востока в V—IV тысячелетиях до н. э. (возможно, начало процесса приходится на VI тысячелетие до н. э.) развиваются равнинные земледельческие культуры: яншаоская в бассейне Хуанхэ на основе просяных и рисоводческие культуры в бассейне крупных рек на юге (Янцзы, Сицзян, Красная, Меконг и др.) [Bayard, 1974; Chang, 1975; Чеснов, 1973а]. Ранний период в формировании первичных земледельческих культур, по-видимому, с III тысячелетия до н. э. сменяется эпохой контакroв, взаимного обмена ценнейшими злаковыми растениями. Тогда возникли вторичные земледельческие кyльтypы. Происходил обмен наиболее ценными злаковыми растениями; большинство менее ценных осталось внутри первичных центров доместикации.

В истoрии земледельческих культур, характеризуемых на дальневосточном материале, можно выделить следующие этапы.

Одомашнивание растений и животных в горных центрах. Этoт период начался еще в палеолите и дал археологически ощутимые результаты к IX—VIII тысячелетиям до н. э.

Становление производящего хозяйства с IX–VIII тысячелетий до н. э. первоначально в горных районах. В Юго-Востoчной Азии этот период представлен находками в пещере Духов в Таиланде. В Востoчной Азии роль изоляторов, в кoтopыx создавались благоприятные уславия для перехода к производящему хозяйству, играли острова, о чем свидетельствуют древность керамики в Японии и следы пожогов на Тайване в IX тысячелетии до н. э.

Переход к производящему хозяйству в низменных районах с VI—V тысячелетий. Формирование первичных земледельческих культур в равнинах. О начале формирования рисоводческой культуры в Юго-Восточной Азии свидетельствуют находки в Банкао и Нан Нок Тха в Таиланде. Что касается яншаоской культуры, то, по нашему мнению, просо было получено ее носителями от береговых рыболовов (Чеснов, 1973б].

Распространение земледелия в новых экологических районах (зона лесов, пустынные оазисы, террасированные горные склоны), что выразилось в формировании втoричных земледельческих культур с III тысячелетия до н. э. Получило распространение плодоводство. Это была эпоха контактов, выразившихся в обмене домашними растениями и в распространении плуга.

Формирование интенсивных и экстенсивных систем земледелия приблизительно с рубежа нашей эры. В истории всех земледельческих культур Старого Света наблюдается рост продуктивности, основанный на лучшем приспособлении систем земледелия к локальным географическим особенностям. Большое распространение повсюду получило подсечное земледелие. Ведущие злаковые культуры заняли почти всю пригодную для них площадь. В странах Дальнего Вастока рисоводство охватило Японские острова и не занятые до тoго территории в Южной и Юго-Восточной Азии. В зоне лесов особое развитие получила суходольная подсечно-огневая система. Страны Дальнего Востока и Запада обменивались новыми фондами культурных растений. Китай установил тесные связи со Средней Азией и Ираном. В первых веках нашей эры из Индии в Европу проникали новые виды и разновидности полезных растений (например, новые сорта проса) .

Обогащение состава полезных растений после открытия Америки. С конца XV — начала XVI в. появляются растения из Нового Света и важнейшая из них — кукуруза. Помимо нее в странах Дальнего Востока большое значение имело распространение батата.

С XIX в. в условиях капитализма развиваются монокультуры и пригородное овощеводческое земледелие. В странах Дальнего Востока в области монокультур нашел ширакое применение наемный труд ввозимай рабочей силы (индийцев, китайцев, отчасти вьетнамцев, особенно на плантациях каучуканосов, перца и т. д.).

Первичные земледельческие культуры, зародившиеся в тигле сложных этногенетических процессов, оаздавались не одним, а многими древними народами. Поэтому такие культуры соотносятся не с этнической, а с более широкой, этнографической спецификой. По-видимому, можно говорить о совпадении первичных земледельческих культур с древними историко-этнографическими областями. Земледельческая культура распространялась в комплексе с особенностями материального быта и элементами духовной культуры. Сошлемся для иллюстрации на неупотребление пшеничного хлеба рисоводами Гиляна и Талыша — или на черты среднеазиатской пищевой модели в Синьцзяне. Заимствование новых пищевых растений часто сопровождается отношением к пище из них как к престижной (особенно ярко это видно на примере распространения риса), а также сохранением культов плодородия в отношении cтapыx растений (например, по отношению к таро). Вторичные культуры обязаны своим появлением непосредственным контактам населения; их распрастранение сопровождалось этногенетическими импульсами.

Агроботанический и этнографический аспекты земледельческой культуры вместе с глубокой преемственностью ее стадий обусловили роль земледельческой культуры как ценнейшего исторического источника. Полное раскрытие его возможностей — совместная задача археологии и исторической этнографии.

Меридиональные этнокультурные связи в Восточной Азии

Н. И. Вавилов отмечал, что до начала современной (в шираком смысле) эпохи очень мало культурных растений вышло за пределы областей первоначального введения их в культуру. Это замечание относится к большинству плодовых, огородных и технических культур. Что же касается основных злаков и некоторых других важнейших растений, то широкое распространение некоторых из них вне центрав доместикации отмечал сам Н. И. Вавилов и это все больше подтверждают новейшие данные. О таких связях говорят находки пшеницы в неолитических культурах Китая, а чумизы (Setaria italica), одомашненной в Восточной Азии, в неолите Европы [Chang, 1970, 182]. Обычное просо (Panicum miliaceum), также одомашненное в Восточной Азии, через великий пояс евразийских степей в III тысячелетии до н. э. достигает Европы и Месопотамии [Декандоль, 1885, 385; Hahn, 1894]. Н. И. Вавилов считал, что пшеница и ячмень попали в Китай из Индии [Вавилов, 1957, 190]; в работах современных исследователей, например крупного шведского специалиста Э. Оберга, речь идет о пути через степи Евразии [Åberg, 1948].

Рис, одомашненный на склонах Восточных Гималаев, по не проверенным еще данным 30-х годов, попал в Месопотамию (Ур) в начале III тысячелетия до н. э. [Memoires.., 1934, 177–237]. Однако, по мнению П. С. Ерыгина, рис появился в Месопотамии лишь в IX в. до н. э., когда Ассирия вела оживленную торговлю с Индией через горы Загроса, Бактрию и афганские степи. П. С. Ерыгин подчеркивает, что рис не шел южным морским путем — в устье Инда его не было (Ерыгин, 1950,179]. Известно, что в городах Средней Азии и Хотане рис появился при Сасанидах. Аристобулус, современник Александра Македонского, писал о возделывании риса в Бактрии, Вавилонiи, Сузах и в Нижней Сирии [Laufer, 1919, 372]. Б. Лауфер поддерживает мнeние Гена, что в Персии значительные посадки риса появились только при арабах [там же]. В Китай поток западных, главным образом среднеазиатских культурных растений, хлынул лишь со II в. до н. э. (речь идет о тыкве, винограде, люцерне и т. п.).

Возникает вопрос — что было причиной столь медленного обмена возделываемыми растениями при несомненном наличии очень древних связей между земледельческими культурами? На этот вопрос помогает ответить такое наблюдение: все случаи выхода древних культурных растений за пределы областей, где они впервые одомашнены, относятся к сухопутным контактам. Морские связи, впрочем очень существенные в других аспектах, не играли в данном случае такой роли. Эта дает основание считать, что для заимствования культурных растений непременно нужны были непосредственные контакты, благодаря которым можно было знакомиться не только с полезными свойствами растений, но и с агротехникой их возделывания. Замедленная же передача навыков в далекие эпохи была результатом этнокультурных барьеров, наиболее высоких на границах историко-этнографических облаcтей, образовывавших пространственные ареалы, в которых шли самостоятельные экономические и культурные процессы.

На протяжении значительного времени для Восточнай Азии было "характерно колебание удельного веса скотоводческих и чисто земледельческих традиций, чему способствовала на западе области плавность изменений ландшафтно-климатических условий в меридиональном направлении. Характерно, что у народов Сычуани и Юньнани наблюдается смешение северных и южных черт хозяйства и культуры. Наси в Юго-Западном Китае сохранили традиции скотоводства северного типа; наряду с этим в их древних манускриптах содержатся рекомендации приносить жертвы умершим из квашеных продуктов — южная черта, угасающая в погребальном обряде.

Роль западного меридионального пути хозяйственных, а также этногенетических процессов отметили Д. В. Деопик и А. В. Постников. Они пишут: «Эта зона, с одной стороны, имеет ряд особeнностeй, типичных для севера (причем чем южнее, тем меньше северных растений, лошадей и проч., позднее даты вещей китайского производства), с другой стороны — ряд особенностей материальной культуры и искусства, типичных для предков вьетнамцев на юге» [Деопик, Постников, 1973]. На востоке области с глубокой древности действовал приморский путь Меридиональных связей, чему способствовали развитые рыболовство и мореходство.

Как далеко в глубь времени уходит существование этих меридиональных зон этнокультурных контактов? В монографии Р. Ф. Итса, исследовавшего южные культуры, эта схема находит отражение на неолитическом материале: круг приморских культур отделен довольно пустынным районом Гуйчжоускогo плато от культур Юго-Западного Китая. Только для неолитических культур юга Юньнани отмечаются связи с неолитом и энеолитом культур штампованной керамики в приморской области [Итс, 1972, 134, 135]. На севере таким связующим звеном в эпоху неолита были культуры бассейна среднего течения Хуанхэ. Однако эти археологические культуры в районе современного Синьцзяна оказывались у рубежа, за который не распространялись. Легкость и традиционность меридиональных связей с югом на протяжении многих исторических периодов ориентировала связи населения бассейна Хуанхэ с более южными районами по западному меридиональному пути (с Восточногималайской областью) и по восточному приморскому пути. Обе линии связей представляются чрезвычайно важными для постановки этногенетических проблем китайцев.

Начиная с неолита связи Юго-Восточной Азии, включавшей до эпохи Хань и Южный Китай, с более западными районами – с субконтинентом Индии были постоянны и шли через области, лежащие на севере Бенгальского залива. В неолите этим путем культура плечикового топора распространилась в Юго-Восточной Азии в районах, прилегающих к Гималаям вплоть до Кашмира. В Юго-Восточной Азии имела свои истоки также культура желтой керамики и медных кладов, связанная, как показали г. М. Бонгард-Левин и Д. В. Деопик, с миграцией народов мунда [Бонгард-Левин, Деопик, 1957]. Несомненно, что рис, одомашненный в Восточногималайской области, проник в Индию этим путем, а оттуда в Афганистан, Иран и более западные районы. Предгорная зона Гималаев, Гиндукуша и других хребтов на западе не стала препятствием для мощного продвижения риса и образования в некоторых местах, например в Гиляне, основанных на нем земледельческих культур. Наука мало-помалу вскрывает тот факт, что Юго-Восточная Азия была источником плодотворных хозяйственно-культурных достижений, прежде всего центром далеко распространившейся земледельческой культуры. Помимо чисто агротехнического аспекта эта динамика несомненно определялась также демографическим фактором. Материковая Юго-Восточная Азия дала исход части населения Индии, обеспечила заселение огромных территорий в своей островной части, а также положила начало миграции океанийских народов. Уже одно это заставляет нас внимательно отнестисъ к проблеме южных этногенетических связей китайцев.

Южные компоненты в китайской земледельческой культуре

Обращение к древнейшей земледельческой культуре бассейна Хуанхэ — яншао — показывает, что в ней представлены скорее всего черты, которые можно назвать, пользуясь термином Н. Н. Чебоксарова, чертами южного тяготения. В разные исторические эпохи приморская зона оказывалась постоянно действующей артерией, передававшей достижения Юго-Восточной Азии в северокитайский очаг цивилизации. Сказанное относится прежде всего к основному возделываемому растению — чумизе, одомашненной, как и другие просяные растения, в приморской зоне. К этой же зоне тяготеют уборочные орудия яншаосцев– шиферные жатвенные ножи, аналогичные широко бытующим современным металлическим жатвенным ножам в Юго-Восточной Азии. Мы уже высказывались в пользу того мнения, что эти ножи развились при возделывании проса приморскими рыболовами [Чебоксаров, Чеснов, 1967, 61]. Можно сослаться также на южномонголоидные черты в шэньсийской серии черепов Янь Иня, исчезающие в западных районах яншаоской культуры (в ганьсу-хэнаньской серии). Яншаоские черепа отличаются широконосостью и альвеолярным прогнатизмом [Чебоксаров, 1965, 80].

В недавно вышедшей работе Т. И. Кашина также высказывается в пользу поисков истоков расписной керамики яншао в южных районах Китая, где в неолите задолго до появления расписной керамики господствовала керамика красного цвета с веревочным тиснением [Кашина, 1975, 98].

Большую научную проблему представляет вопрос о соотношении культуры яншао с другими неолитическими культурами Востoчной Азии. Ряд археологов (в частности Чжан Гуан-чжи и Чжэн Дэ-кунь) стремятся показать, что земледельческие неолитические культуры вне яншао на территории нынешнего Китая и Юго-Восточной Азии были следствием продвижения яншаосцев в новые районы, где они оставили свою расписную керамику, перейдя к штампованной, и, оставив чумизу, стали возделывать рис. Весьма навязчиво эти идеи проводятся в статье Чжэн Дэ-куня [Cheng, 1973]. Эта точка зрения становится все менее убедительной на фоне новых археологических открытий в Восточной и Юго-Восroчнай Азии.

Мы упомянем только о находке керамики в Японии — керамики еще более древней, чем дземонская, т. е. ранее VIII тысячелетия до н. э., об обнаружении следов активного вмешательства человека в дикую растительность на о-ве Тайвань в IX тысячелетии до н. э., наконeц, а находке следов перехода к доместикации растений в X—IX тысячелетиях до н. э. на северо-западе Таиланда, о появлении равнинного рисоводства там же в V тысячелетии до н. э. [Чеснов, 1973а]. Нельзя также пройти мимо очень ранних по C14 датировок бронзы, восходящих к IV тысячелетию до н. э., в Таиланде и Камбодже [Bayard, 1971]. Уже давнее, но оставшееся малозаметным открытие расписной керамики в Индокитае заставляет нас теперь внимательнее отнестись к работе Б. Л. Богаевскаго о керамике Китая (речь шла у него о культуре мацзяяо), Крита и Триполья. Он считал, что орнамент этой керамики по своей форме восходит к морской раковине — каури [Богаевский, 1931]. Население, оотавившее расписную керамику Китая, Б. Л. Богаевский связывал по происхождению с приморским тихоокеанским миром.

В эпоху бронзы эти южные связи сохранились и развивались. Наряду с ними в земледельческой культуре появляетcя новый элемент — каменные серпы. По-видимому, их можно рассматривать скорее всего как копии бронзовых орудий. Каменные жатвенные орудия из употребления, однако, не вышли. А. Масперо и Э. Балаш, описывая земледелие, каким оно оставалось до самой эпохи железа, наступившей во время Чжаньго, отмечают бальшую ролъ подсечно-огневого метода [Maspero, Balazs, 1967, 46]. С этим соглacуется также мнение М. Б. Крюкова, который полагает, что каналы, известные еще в предшествующий период, проводились не для орошения полей, а ради дренажирования [Крюков, 1960]. Подсечно-огневая система была распространена на мягких почвах, где имелась возможность употребить двузубое орудие, которое, согласно А. Масперо и Э. Балашу, имело острие сы и рукоять лэй. Этим орудием работали с помощъю ноги, что также имеет самые близкие аналогии в тихоокеанском этнографичекком мире в виде бороздильных копательных палок типа коа у маорийцев. И. Бичурин в свoe время отмечал, что в Южном Китае применялось также орудие нажного действия, которым вдавливали сорняки под корни хлебных растений для удобрения почвы [Бичурин, 1844, 52].

О южных связях говорит и распространение буйвола, впервые появившегося в северных районах Китая еще в эпоху лянчжу. Ориентацию на юг обнаруживает классический луньшань, генетически связанный с цинляньганом, где был обнаружен рис [Крюков, 1960, 96, 97]. Появление шелководства в бacсейне Хуанхэ также является заимствованием из южной земледельческой культуры [там же, 98]. Элементы южной земледельческой культуры у современных северных китайцев сосредоточены в восточной приморской зоне. Также важной таксономической чертой агроэтнографии являются плавучие огороды на Ляодунской низменности, которые устраивают из стеблей тростника и кукурузы [Флеров, 1959]. Плавучие огороды — не что иное, как первоначальиые рассадники риса. Такие рассадники до сих пор встречаются у народов Юго-Восточной Азии, иногда они делаются плавучими.

В «Исторических записках» Сыма Цяня в разделе, посвященном деятельности мифического Юя по устройству земли после наводнения, есть упоминание о том, что Юй «по грязным местам ходил с помощью мокроступов цуй» [Сыма Цянь, 1972, 151]. В советском издании камментарий па этoму поводу сообщает, что «цуй [...] (или цяо) — простые деревянные дощечки либо лодкообразная обувь, в котoрой перебирались через топкие, грязные места; отталкиваясь то одной ногой, то другой, человек скользил в таких мокроступах по топи. Еще в танское время, как отметил Чжан Шоу-цзе (один из ранних комментаторов Сыма Цяня.— Я. Ч.), такие приспособлeния для ходьбы по грязи (грязевые лыжи) встречались в прибрежных районах Китая — близ Ханчжоу и Вэньчжоу» [там же, 254]. Это упоминание о грязевых лыжах в эпоху Юя, в которую китайская историческая традиция олицетворяла время ранней бронзы, интересно тем, что такие лыжи могли оказаться аналогом северных лыж, скользящих по снегу. С точки зрения генетической истории древнекитайской культуры мы должны обратиться к «грязевым лыжам» Юго-Восточной Азии. Лыжи такого рода, представляющие собой доски с загнутым концом, длиной около 1,5 м, шириной до 40 см, распространены и сейчас во Вьетнаме, Камбодже, Таиланде и Индонезии. Их применяют в прибрежных тинистых местах а также для транспортировки различных грузов по рисовым полям, залитым водой. Груз помещают иногда в специально приспособленный ящик или корзину, устанавленные на лыжах. Японский исследователь А. Нисимура, занимавшийся этим вопросом, установил, что аналогичные скользящие транспортные средства употреблялись при ловле рыбы в приморских районах в цинском Китае и назывались цяопай [Nishimura, 1970]. Судя по материалам И. Бичурина, аналогичную роль на берегах Хуай играл «земледельческий ботик» хуачуань. При летнем разливе вод с него сеяли рис, произвадили выборочную уборку риса с полей, еще затопленных водой, на нем развозили удобрения. По воде передвигались при помощи весел, а по грязи и траве «ботик» тянули веревкой [Бичурин, 1844, 48].

К тихоакеанскoй земледельческой традиции следует отнести также обычай китайского земледельца взять от каждого растения все возможное, изменяя ради этого природу растения. Сошлемся на сурепицу (Brassica campestris), которая используется двояко: весенний посев дает масличные семена, а при осенней посадке растение образует корнеплоды и является, таким образом, уже овощным [Синская, 1962, 245].

Отмеченная черта китайского земледелия, очевидно восходящая к глубокой древности, возникла в связи с концентрацией внимания и усилий земледельца на отдельнам растении. О том же свидетельствует традиция работать жатвенным ножом, позволяющим делать выборочную уборку, особенно при смешанных посевах. Несомненно, доместикация проса первоначально в приморских областях в немалой степени была обязана его солеустойчивости. Интересно, чта для борьбы с засолением почвы земледельцы в разных земледельческих традициях находят разные решения. Если для Китая больше свойствен подбор разнообразных растений и их cоpтов, то в Индии существовала тенденция видоизменять технику возделывания растения, чтобы добиться положительного результата для борьбы с засолением (в Керале, например, устраивают клумбы, из которых дожди вымывают соль). Как отмечал И. Бичурин, солончаковые земли на берегу моря китайцы запускают под кустарники и солонцеватые травы, затем засевают диким просом и лишь потом высевают культурные злаки [Бичурин, 1844, 50]. Эта всесторонняя ориентация китайского земледелия на растение, идущая с древнасти, лежит в основе давно отмечаемого стабильного заселения равнинных районов китайцами, в очень редких случаях в прошлом обращавшимися к горным склонам для устройства террас. С древности в земледелии Китая возникла тенденция к интенсивному возделыванию в экологически ограниченных районах.

Описанные особенности земледелия являются устойчивыми чертами материальной культуры не только Китая, но и Юго-Восточной Азии. Нужно палагать, что традиция развитой селекционной работы с растением идет еще от клубне- и карнеплодного земледелия,— где вегетативное размножение требовало индивидуального подхода к растению. Позднее это сказалось в развитии орошаемого рисоводства с пересадкой саженцев.

Последние ботанико-генетические исследования подтверждают и уточняют старый взгляд о доместикации риса в районах к северу от Бенгальского залива. На этой точке зрения стоял также Н. И. Вавилов. Новейшие японские работы еще более конкретно помещают центр доместикации риса в горной Восточногималайской области, захватывающей Сычуань и север Юньнани [Чеснов, 1973б]. Хотя в упомянутой стоянке в северозападном Таиланде остатков самого риса не было обнаружено, однако найденные обломки каменных жатвенных ножей указывают на ножи, которые могли служить как для срезания риса, так и для срезания других злаков. Сам этот факт, а также близкое расположение стоянки к центру доместикации риса может косвенно говорить о том, что рис также был вовлечен в процесс доместикации в тот хронологический период. Иначе быть и не могло, ибо уже к V—IV тысячелетиям до н. э. рис вместе с земледельческой культурой продвинулся в низинные районы (Бан Као, Нан Нок Тха, неолитические культуры современнога Южного Китая).

Приморские культуры Восточной и Юго-Восточной Азии, называемые иногда «луншаноидные», оказались очень восприимчивыми к культуре риса, которая появляется здесь в IV тысячелетии до н. э. (цинляньган, цюйцзялин, археологические культуры с керамикой типа сахуинь-каланай в Юго-Востачной Азии). Система орошаемого рисоводства, не требующая постоянного внесения удобрений, прекрасно отвечала интересам рыболовческого населения, не имевшего много скота для удобрений; животноводство ограничивалось содержанием в основнам свиней и собак Другой аналогичной системой земледелия оказалась здесь подсечно-огневая, также обходящаяся без животноводческой опоры. Судя по всем данным, обе системы земледелия начиная со II тысячелетия до н. э. сыграли важную роль в расселении приморских индонезийско-филиппинских народов. Не случайно, что у тибето-бирманских и мон-кхмерских горцев Индокитая мы находим широкое распространение индонезийских названий подсечно-огневых полей (huma, jhum, mifr) .

Итак, рис, одомашненный первоначально в Восточногималайской области, вошел в земледельческую практику приморских археологических культур, где его возделывание оформилось в две устойчивые системы земледелия: заливное рисоводство с пересадкой саженцев и суходольное подсечно-огневое. Вопрос о времени появления террасного рисоводства остается еще не решенным, но несомненно что это одно из поздних систем земледелия. Из южных луншаноидных культур рис был занесен впоследствии в земледельческую область в бассейне Хуанхэ. В этом важном событии решающую роль, как видим, сыграла восточная меридиональная зона.

Гораздо сложнее обстоит дело с западной континентальной этнокультурной зоной. Несмотря на то, что она проходит через очаг доместикации риса в Восточногималайскай области, она не стала путем продвижения риса на север. Ко времени неолита и бронзы, когда стала формироваться эта зона, доместикационные процессы в Восточногималайской области уже затухли, а развитая земледельческая культура с рисом находилась далеко, в зоне формирования тайских и малайско-полинезийских народов в Приморской области. Законно предположить, что рисоводство проникло на южные склоны Гималаев и побережье Бенгальского залива вместе с гималайскими и тибето-бирманскими народами. Потомками первых могут быть носители так называемых прономинализованных гималайских языков (лимбу, раи и другие народы Непала), которые обнаруживают древние связи с мундаскими языками, потомки вторых– араканьцы (южная этнографическая группа бирманцев). Не исключено, что остатки древнего горного рисоводства на родине риса были перекрыты пришедшими через степи Центральной Азии культурами пшеницы и ячменя. Как бы то ни было, но в горных районах, гдe рис был одомашнен тысячелетними усилиями собирателей, не сформировалась устойчивая земледельческая культура, основанная на рисе.

Во II тысячелетии до н. э. вакуум в западной континентальной зоне стал интенсивно заполнятыся скотоводческими центральноазиатскими народами, достижения которых проникли через эту зону на юг в эпоху бронзы и оплодотворили культуру Юго-Восточной Азии. Но еще более мощные стимулы в ту же эпоху исходили из западной меридиональной зоны в бассейн средней Хуанхэ; оттуда пришли многие скотоводческие навыки. В земледелии это способствовало развитию плодосменных систем, основанных на внесении удобрений, что является началом подлинно китайской земледельческой культуры (в эпоху Шан-Инь). Для нее в высшей мере характерно соединение высокой интенсивности (следствие внесения удобрений) с тщательным грядкoвым методом возделывания растений и плодосменом. Китайская земледельческая культура смогла просуществовать тысячелетия, находя постоянные внутренние возможности для развития. Без нее невозможно представить себе ранний этногенез китайцев и основные этапы их последующей этнической истории. Культурное воздействие скотоводческих народов из западной меридиональной зоны в эпохи Шан-Инь, Чжоу и последующие дополнялось миграцией на восток этнических компонентoв.

Таким образом, мы коснулись двух периодов истории китайской земледельческой культуры. Первый из них был связан с приморскими областями, в своей культуре уходящими на юг. Он делится на два этапа: развитие яншаоскогo земледелия на основе проса; восприятие риса и других элементов южной земледельческой культуры в послеяншаоский период.

Второй из рассматриваемых нами периодов ознаменован связями со скотоводческими народами, развитием плодосмена.

Оба периода характеризуют древнейшую историю китайской земледельческой культуры и вскрывают этногенетическую роль связей предков китайцев с их соседями.

Связи с Западом

В плане раскрытия нашей темы следует остановиться на проблемах истории земледельческой культуры Северо-Западной Индии и соседних с нею районов Афганистана, Средней Азии и Синьцзяна, относящихся к юго-западно-азиатскому вавиловскому центру.

Северо-Западная Индия, особенно Панджаб, привлекли внимание Н. И. Вавилова еще во время путешествия в Афганистан. Он писал: «Ботанико-географические факты непреложно фиксируют внимание в юго-восточной части Афганистана по направлению к Панджабу. Сюда приводит ариаднина нить ботанико-аграномических исследований. Здесь фактически заключен клубок генов многих европейско-азиатских культур» [Вавилов, Букинич, 1929, 481]. Для земледельческой культуры этих районов Н. И. Вавилов считал характерным «интенсивный тип земледелия с чрезвычайно богатым оригинальным набором сортов полевых и огородных растений» [там же]. Именно в Панджабе распространен эндемичный вид круглозерной пшеницы (Triticum sphaerococcum). Панджаб и соседние районы Западных Гималаев и Гиндукуша являются родиной фасоли группы маша, чечевицы, льна и других домашних растений. Уже после работ Н. И. Вавилова появились лингвистические исследования, вскрывшие на материале названий культурных растений связи индоевропейских языков Средиземноморья с языками населения Гималаев, в частнасти с буришами. В бурушаски, латинском и древнегреческом слова, означающие горох, айву, каперсы, грушу, инжир, тамариск, тутовую ягоду, яблоко, имеют общую основу [Berger, 1956, 5—22]. Уже одно это свидетельствует, что в исторической этнографии буришей и соседних народов кроется ответ на важные вопросы истории земледелия и этногенеза. У нуристанцев набор сельскохозяйственных культур давольно велик. Они выращивают ячмень, яровую пшеницу, просо (Panicum mileaceum), часто в естественной смеси с рожью, мелкие бобы, кукурузу и джугару (сорго). В долинах, которые недоступны ветрам, сеют итальянское просо (Setaria italica, (чумизу), озимую пшеницу и кукурузу (Народы Передней Азии, 1968, 137; Voigt, 1933, 85]. У них нет хлопка, риса, мака, конопли, а также льна, известных у их соседей. Яблони и абрикосы у нуристанцев мелкоплодны. В долинах есть насаждения шелковицы, на которой часто вьются плети виноградной лозы. Важную роль играет собирательство плодов дикорастущих гранатов и смоковниц [Voigt, 1933, 86]. Основные сельскохозяйственные культуры у хазарейцев на западе от нуристанцев [ячмень, яровая пшеница, рожь, итальянское просо, бобовые и мелкозернистая кукуруза]. [Народы Передней Азии, 1958, 110] показывают, что их земледелие носит тот же характер. У буришей основу составляют яровая пшеница и ячмень, которые вызревают к началу июня, и высеваемые для второго урожая рис, хлопок и просо [Биддолф, 1889, 6, 7]. Буриши широко известны своим садоводством, особенно выращиванием абрикосов. Такое же развитое садоводство представлено на востоке от буришей у тибетоязычных балти [Народы Южной Азии, 1960, 368, 369]. Из полевых культур у балти на первом месте стоят ячмень, пшеница, рис, турнепс, морковь и горох [Hurley, 1961, 59]. Основные растения, возделываемые сарыкальцами Синьцзяна, близкими по языку к шугнанцам,— пшеница, ячмень, два вида гороха, маш, немного люцерны и горчицы, дающей масло для светильников (Народы Восточной Азии, 1965, 612].

При всей общности основного состава полевых сельскохозяйственных растений Гиндукуша, Северо-Западных Гималаев, Памира, Синьцзяна, а также Монголии, Маньчжурии и земледельческих районов Тибета два злака — рис и просо — особенно хорошо показывают различные направления культурных связей. Они происходят из разных вавиловских центров. Прочное место рис занимает в сельском хозяйстве неваров в Непале, а также во всех пограничных с Непалом районах Индии, где он уже выступает как основная культура. Неварская модель, представленная рисом, пшеницей, ячменем, бобовыми и другими культурами, оказывается наиболее близкой к модели буришей и балти. К востоку от Непала в Сиккиме рис уже почти единственная полевая культура, почему тибетцы и называют Сикким «Dremoshong», что означает «рисовая провинция» [Nebecky-Woitowitz, 1956, 70]. Отличается также модель буришей и балти от лепча, у которых первое место занимают уже суходольный и орошаемый рис, гречиха, просо и кукуруза [Siiger, 1956, 37].

Риса в Мохенджодаро не обнаружено. На территории современной Индии в земледельческой культуре он появляется в Навдатоли (II тысячелетие до н. э.), в Чиранде на берегу Ганга (середина II тысячелетия до н. э.), в Хастинапуре (конец II — начало I тысячелетия до н. э.), а также в некоторых местах Восточного Панджаба в конце I тысячелетия до н. э. Эти датировки намного более поздние, чем те, которые относятся к рисоводческим культурам Юго-Восточной Азии (Бан Као и Нан Нок Тха в Таиланде, V тысячелетие до н. э.) и Южного Китая (культуры цюйцзялин и цинляньган, IV—III тысячелетия до н. э.).

Появление риса в Индии в литературе часто связывают с миграцией мундаязычных народов, родственных мон-кхмерам из Юго-Восточной Азии. Сама эта миграция была установлена на материале памятников культуры желтой керамики и медных кладов Г. М. Бонгард-Левиным и Д. В. Деопиком. К этому следует добавить, что мунда продвигались в Индию не изолированно, а совместно, может быть даже и по следам движения гималайских и тибето-бирманских по языку народов. Древнеиндийские литературные памятники засвидетельствавали раннее расселение на севере Индии народов кирата и млечха, о которых имеется ряд свидетельств, что это было манголоидное население, скорее всего говорившее на языках тибето-китайской семьи. Об очень раннем расселении монголоидного населения на южных склонах Гималаев говорит доказываемое лингвистами отделение гималайских и тибетских языков от китайского в период между серединой IV — серединой III тысячелетий до н. э. (вопрос о древности расселения гималайских и тибето-бирманских народов в Индии рассмотрен подробнее в работе [Чеснов, 1973в]).

История земледельческой культуры позволяет нам говорить об очень древней волне гималайского и тибето-бирманского населения, распространившейся на запад по южному склону Гималаев. Это заставляет со вниманием отнестись к точкам зрения, высказывавшимся в разное время, о монголоидных чертах в индо-афганском антропологическам типе, в антропологическом типе шумеров, индийцев. Представляют интерес теории о тибето-бирманских связях языка шумеров, а также теории, считающие их прародиной в широком смысле Центральную Азию. Некоторые особенности земледельческой культуры шумеров позволяют поставить вопрос о связях со Средней, Восточной и Юго-Восточной Азией.

К числу таких свидетельств можно отнести упоминание в одном из клинописных текстов сахарного тростника [Крамер, 1965, 97], происходящего из Юго-Восточной Азии и соседних регионов. Знали в Шумере и опийный мак, родина которого на Востоке Средней Азии [Жуковский, 11971, 701]. Характерно при этом, что древним египтянам, а также хеттам это растение не было известно [Тюменев, 1956, 57]. Обращает на себя внимание разведение шумерами быков индийской зебувидной породы. Предполагают, что они попали к ним из Элама [Parrot, 1960, 74, 75]. Интересно, что на одной из печатей шумеров есть изображение быка, стоящего в лодке. Это, по-видимому, сцена перевозки быка к алтарю, так как рядом с ним виден жрец в длинной одежде. На спине быка воздвигнуто нечто, напоминающее паланкин, сходный с теми, которые в странах Индостана и Юго-Восточной Азии укрепляют на спинах прирученных слонов. В обыденной жизни шумеры таких сооружений на вьючных быках не применяли. Весьма характерны землеобрабатывающие орудия шумеров. Оригинальный плуг-сеялка имеет аналогии в Восточной и Юго-Восточной Азии, где используется иногда ручная сеялка из тыквы и направляющей бамбуковой трубы при посадке под кол. Мотыги шумеров с двумя или четырьмя зубьями, возможно, имели сходство с древнекитайскими орудиями, а также с более поздними землекопными многозубыми мотыгами Южного Китая, описанными И. Бичуриным. Целину взламывали этими мотыгами, а не плугом. В Шумере мотыга также служила орудием первичной обработки почвы. Связующие звенья между Месопотамией и Юго-Восточной Азией лежали в Иране, Афганистане и в странах, расположенных между Гиндукушем, Памиром и Западными Гималаями.

Накапливается все больше совокупных данных, говорящих в пользу древнейших связей Юго-Восточной Азии с западным миром, распространявшихся вдоль великих гималайских хребтов. В пользу этого говорят упомянутая земледельческая, основанная на рисе и разведении зебувидного скота, культура Гиляна и Талыша, монголоидные примеси в средиземноморских антрополагических типах, языковые связи шумеров с тибето-бирманцами и аустроазиатами (мунда и мон-кхмерами), наконец, связи оловянистых бронз Кавказа и Передней Азии с бронзами Юго-Восточной Азии. Последняя теория развита советским историком бронз И. Р. Селимхановым. Он показал, что на западе в III тысячелетии до н. э. медно-мышьяковистые сплавы начинают уступать место медно-оловянным сплавам [Селимханов, 1960]. Как полагает И. Р. Селимханов, олово поступало на Кавказ и в Переднюю Азию из Юго-Восточной Азии, где расположен «оловянный пояс», тянущийся через Бирму, Таиланд и Малайю. Характерна, что эти взгляды И. Р. Селимханов развивал еще до своего знакомства с находками древнейшей оловянистой бронзы в Юго-Восточной Азии, датированной IV—III тысячелетиями до н. э. [Селимханоав, 1970а, 59—77]. Анализ таиландских бронз еще более укрепляет его теорию [Селимханов, 1970б].

Что же касается раннего появления на западе просяных культур (они уже возделывались в европейском неолите), то в этом случае вероятнее говорить о степном пути их распространения. Последние ботанические исследования все более настойчиво помещают центр доместикации просяных в Восточную Азию, включая Китай и Монголию. Чумизу, обнаруженную Н. И. Вавиловым и Д. Д. Букиничем в Афганистане, а также обычное просо (Panicum mileaceum) первый считал происходящими из Восточной и Юго-Восточной Азии [Вавилов, Букинич, 1929, 318]. В связи с историей проса мы должны затронуть вопрос о его глубокой древности у тибетских народов, населявших современный Северо-Западный Китай. Чжоусцам, имевшим этногенетические связи с тибетскими народами, был известен культ Хауцзи (Князя проса). По-видимому, этот образ — позднейшая замена образа Матери проса. Участие северных Тибето-бирманцев в передаче проса на запад вполне вероятна, но большего ,сказать пока мы не можем. Очевидно только, что появление проса в Еврапе могло произойти благодаря опосредствующей роли древней земледельческой культуры на Хуанхэ. Не следует упускать из виду, что одомашненные просяные растения из приморских областей Восточной и Юго-Восточной Азии могли очень раоа устремиться на Запад другим путем – южным гималайским. В пользу этого предположения нет археологических свидетельств, но распространенность различных видов проса (Setaria italica, Panicum mileaceum, Coix lacryma Jobi и др.) на южных склонах Гималаев очень показательна.

Все данные, относящиеся к земледельческой культуре народов Западных Гималаев и соседних областей, характеризуют с разных сторон тот факт, что в этой горной стране находилась зона контакта двух земледельческих культур двух областей, из которых одна представлена Передней Азией, а другая — Юго-Восточной. Этот факт подтверждает приведенные выше данные, что вдоль цепей Гималайских гор проходили некогда интенсивные культурные связи. Они существовали в период развитой бронзы, когда подвижность населения давала важные этногенетические последствия.

Некоторые этногенетuческuе выводы

Н. Л. Членова, исследователь карасукской культуры, в последние годы выступила с теорией, согласно которой карасукская бронза вместе с близкой к ней ордосскай, монгольской и аньянской являются последовательными этапами распространения единой традиции, восходящей к бронзовым комплексам Северного Ирана и Хорезма (камышлинский этап суярганской культуры — конец III, начала II тысячелетия до н. э.). Во II – начале I тысячелетия до н. э., по мнению Н. Л. Членовой, на обширной территории Евразии — в Маньчжурии, Ордосе, Монголии, Забайкалье, Туве, Минусинской котловине, на территории Казахстана, Хорезма, Северного Ирана, Северного Кавказа, в лесостепной Украине, в Крыму, Венгрии и в Центральной Европе (в зоне гальштадской и лужицкой культур) в бронзе были распространены близкие типы стрел, кинжалов, конского убора, ножей, керамики, украшений и обряда погребения [Членова, 1972, 133].

Другой специалист по карасукской эпахе, Э. А. Новгородова, в основу теории происхождения этой культуры кладет связи с Центральной Азией. Э. А. Новгородова не отрицает привнесенных внешних компонентов в карасукской культуре, но указывает также на местный субстрат, идущий от афанасьевско-окуневской эпохи. Новую в сравнении с предшествующей (окуневской) стадию монголоидизации населения она объясняет связями с Центральной Азией [Новгородова, 1970, 171—174]. Нужно отметить, что антрополог В. П. Алексеев считает источником физического типа населения карасука памиро-ферганскую группу [Алексеев, 1962]. Как известно, впервые в Южной Сибири монголоидное население появилась на месте афанасьевского европеоидного в начале II тысячелетия до н. э., в окуневскую эпоху. Несомненно, что окуневцы — одна из составных частей более позднего карасукского населения [История Сибири, 1968, 170].

На основании изучения антропологического типа окуневцев говорят об их движении с юга. Нам кажется, что в культуре окуневцев есть несомненные южные черты (орнамент, нанесенный отступающей лопаточкой, захоронения черепов отдельно от всего тела, пламеневидные ножи-кинжалы, почитание змеи), но маловероятно, что они заимствованы с территорий, лежащих непосредственно к югу от Минусинской котловины. Там не найдено истоков хозяйства (скотоводства) и других элементов культуры окуневцев. Зато названные черты окуневцы могли принести с запада (из Средней Азии), куда через Западные Гималаи и Памир проникли элементы культуры Юго-Восточной Азии вместе с монголоидным населением. В ряде работ Б. А. Литвинский и другие исследователи показали, что горы не были абсолютным препятствием для миграций населения, что пути миграций совпадали с путями торговли, особенно торговли металлом. Через горы, по мнению Б. А. Литвинского, поддержанному К. Йеттмаром, пролегали историко-культурные и этногенетические связи между районом Гиндукуша, Юго-Западными Гималаями и культурами эпохи бронзы в евразийских степях на севере. Особенно убедительные доказательства южных связей горного населения Памира относятся к сакской эпохе. Саки Памира получали наглазники-раковины из Индии [Литвинский, 1972, 178; Jettmar, 1973]. Как полагает Б. А. Литвинский, связи с Индийским субконтинентом могли возникнуть в эпоху поздней бронзы [Литвинский,1964, 196]. О. Н. Бадер ставит вопрос о «малайском», т. е. южномонголоидном элементе в Волго-Камье не только в эпохи бронзы и железа, но и в неолите [Бадер, 1966, 205]. Разнообразные материалы свидетельствуют о постоянном, идущем от эпохи неолита притоке монголоидного населения в Среднюю Азию и Южную Сибирь. Не отрицая значения центральноазиатского источника этих элементов, особенно в позднейшие времена, мы обращаем внимание на другой путь — именно памиро-гималайский, по которому могли распространяться монголоиды недифференцированных антропологических типов, близких к восточногималайскому.

В современной археологической литературе хорошо обосновано мнение, что один из компонентов карасукского населения, а также более позднего тагарского, был представлен предками кетов (Б. О. Долгих, А. П. Дульзон, Н. Л. Членова, Э. А. Новгородова, М. Д. Хлобыстин и др.). Это подтверждается данными топонимики, этнографическими данными о кетской материальной культуре, украшениях и т. д. В свою очередь, современные кеты не являются только потомками карасукцев, они восприняли различные местные и пришлые компоненты. Проблема происхождения кетов наиболее полно освещена работами С. И. Вайнштейна и Е. А. Алексеенко. Эти авторы приходят к выводу, что появление кетов (енисейцев) на енисейском севере относится к сравнительно позднему времени — незадолго до появления русских в Сибири. В быту кетов обнаруживается много элементов, свойственных культуре южных скотоводов (распашной халат, особенности пищи, тип шаманскога бубна, предание о былом коневодстве и т. д.). Названные автары не проходят и мимо данных лингвистов (Г. Рамстедт, К. Доннер и др.) о словарных связях языка кетов с тибето-бирманскими языками [Вайнштейн, 1951; Алексеенко, 1973].

В пользу южных истоков этногенеза кетов на основании лингвистики и данных мифологии высказались В. В. Иванов и В. Н. Топоров [Иванов, Топоров, 1964]. Последний выступил также с обоснаванием языковых связей кетов с буришами; кетско-бурушаские связи он приводит как одно из доказательств южных истоков этногенеза кетов [Топоров, 1969]. Теория о вхождении кетского языка в центральноазиатский языковой союз была поддержана А. П. Дульзоном [Дульзон, 1968]. Уже один тот факт, что предки кетов, буришей и тибето-бирманцев, судя по языковым материалам, когда-то вместе проходили общие этногенетические этапы, заставляет нас еще внимательнее приглядеться к горным районам Памира, Гиндукуша и Западных Гималаев.

В настоящее время появляется все больше оснований считать, что один из этапов этногенеза буришей происходил в бассейне Тарима, где в древности обитало европеоидное население. Исследователи там помещают топоним Bruzha/Bruza, которым в тибетских и китайских источниках обазначается государственное образование буришей, известное затем в Гильгите. В пользу таримских истокав этногенеза буришей, т. е. той точки зрения, которую в последнее время отстаивает К. Йеттмар, говорят некоторые историко-этнографические данные, например принадлежность буришского лука к центральноазиатскому сложному типу [Balfur, 1932]. В пользу таримскай теории происхождения буришей свидетельствуют упомянутые связи названий домашних растений в их языке с индоевропейскими названиями: в этой зоне, близкой к евразийским степям, могли осуществляться буришско-индоевропейские контакты..

Таримская теория происхождения буришей объясняет установленные наукой связи их языка с кетским, поскольку намечается конкретная зона контактов предков этих двух народав.

Сложный этногенетический узел в районе Памира и Западногималайской области характеризуется еще одной, при этом очень важной чертой. Из восточных языков енисейский (кетский) и тибетский, согласно концепции К. Боуда, стоят в наибольшей близости к шумерскому [Bouda, 1938]. Работы этого автора существенно поколебали урало-алтайскую гипотезу Ф. Гоммеля (первая четверть ХХ в.). Тезис о пришлом происхождении шумеров принят абсолютным большинством современных исследователей. В специальных работах по этому вопросу настойчиво развиваются различные варианты теорий об их происхождении с востока.

Исходя из тибето-бирманских связей шумерского языка, В. Христиан выдвигает гипотезу об их восточногималайской прародине [Christian, 1961]. Однако, считая аргументы в пользу тибето-бирманских связей все еще недостаточными, А. Хольдар высказывается за центральноазиатское происхождение шумеров [Holdar, 1965]. В пользу теории о восточном происхождении шумеров ряд палеэтнографических данных приводят и советские археологи и этнографы [Хлопин, 1960; Толстова, 1971].

Итак, принятие или отрицание тибето-бирманских связей шумеров лежит в центре обсуждаемой проблемы в настоящее время. Нам представляется, что, принимая гипотезу о связях шумеров с тибето-бирманцами, место их контакта следует поместить скорее всего в область Западных Гималаев, куда распространилась южная земледельческая культура. Эти контакты, относящиеся к началу формирования вторичных земледельческих культур, разумеется, охватывали не только шумеров и местных тибето-бирманцев. Очевидно, с юга был занесен также пласт аустрических (мон-кхмерских и малайско-полинезийских) языков, с которыми в шумерском оказывается общим слово, обозначающее плод фруктовых деревьев или злаков. П. Риве сближал шумерское buru с меланезийским bula-bula («кусок ямса»), pure («плод») — с полинезийским pura-pura («зерно»), индонезийским biri («зерно»), мон-кхмерским plai, plei, pleh («плод») и т. д. [Rivet, 1939, 10]. Может оказаться, что и бурушаское balt («яблоко») родственно этим словам. Шумерская земледельческая культура с заливкой поля перед его обработкой, использованием волов для топтания залитого поля ради уничтожения сорняков и выравнивания поверхности, а также применение бороны-нивелиратора, сев не вразброс, а в борозду с помощью сеялки и другие уже рассмотренные факты — все это не может быть изолированным явлением в земледельческой культуре и генетически тяготеет к Юго-Восточной Азии.

Несомненно, в эпоху контактов, связанную с взаимодействиями между земледельческими культурами в начале III тысячелетия до н. э., шумеры были соседями не только названных народов, но и урало-алтайцев. Этот вопрос в свое время затрагивал В. Н. Чернецов [Чернецов, 1947]. Вопрос о связях уралоалтайцев с аустроазиатскими языками был поднят в работах Ф. Хевеши. Значительный прогресс в этом направлении был достигнут в результате археологических исследований кельтеминарской культуры в Средней Азии [Виноградов, 1957]. На этнографическом материале об орудиях рыбной ловли вопрос о связях уральских народов с южными, в частности дравидийскими, был поставлен В. И. Васильевым [Васильев, 1962]. Наканец, Г. И. Пелих в работе о происхождении селькупов коснулась и темы этногенетических связей селькупов и кетов с шумерами [Пелих, 1972, 159—176].

Разносторонние связи тибето-бирманцев с носителями аустроазиатских языков, кетского, бурушаски и даже шумерского позволяют сделать вывод о взаимадействии всех этих народов на конкретной территории и поставить вопрос о последующем их расселении.

История юговосточноазиатской земледельческой культуры характеризует ее как ту хозяйственную основу, которая дала возможность тибето-бирманцам и другому южному населению продвинуться вдоль гималайских хребтов на запад и сыграть там важную роль в этногенетических и культурных процессах. Согласно развиваемым здесь взглядам, тибето-бирманское население могло принять участие в сложении степных скотоводческих культур II тысячелетия до н. э. и, продвинувшись из степей на территорию современного Северо-Западного Китая, оказаться там в новом этногенетическом узле. Со II тысячелетия до н. э. из этого центра начинается движение скотоводов на юг вдоль западного меридионального пути, а также на восток, в бассейн Хуанхэ. Последнее направление было представлено движением чжоусцев в конце II тысячелетия до н. э.

Что же касается этногенеза китайцев, то наши материалы говорят о двух его стадиях: 1) определенные южные связи со времени возникновения производящего хозяйства вплоть до эпохи Шан-Инь; 2) западные связи в эпоху поздней бронзы.

Обращение к этногенезу народов Сибири, их истории и культуре показывает, что эти вопросы нельзя понять без раскрытия связей с более южными народами, создавшими развитые оседлаземледельческие культуры. То же самое следует сказать о происхождении многих отсталых охотничье-собирательских народов Восточной, Южной и Юго-Восточной Азии. Единство этногенеза и истории культуры народов, создавших великие земледельческие культуры, очаги цивилизации и классового общества, с народами, задержавшимися на стадии непроизводящего хозяйства, заставляет с сомнением рассматривать последних как чистых представителей самой древнейшей охотничье-собирательской стадии. В этногенетическом плане обращение к таким отсталым народам, отделившимся от генеральной линии истории человечества в какие-то ее переломные моменты, позволяет прояснить многие темные до сих пор страницы. Все это еще раз показывает, что этногенез народов, стоящих на самых различных уровнях социально-экономического развития,— одна общая проблема.

Эти выводы имеют непосредственное отношение и к проблеме возникновения хозяйственно-культурных типов, которые автор, основываясь на работах С. П. Толстова [Толстов, 1932; Толстов, 1961], М. Г. Левина [Левин, 1947], М. Г. Левина и Н. Н. Чебоксарова [Левин, Чебоксаров, 1955; Левин, Чебоксаров, 1957], рассматривает прежде всего с позиций общественного разделения труда и считает, что они начинают формироваться в неолите и особенно четко выделяются с началом эпохи бронзы. Все данные говорят о том, что контакты между земледельческими культурами были обогащены колоссальными экономическими связями эпохи металла. Развитие производительных сил дало тогда толчок «первому крупному общественному разделению труда» — отделению от земледельцев скотоводческих народов. Окраинные охотничье-рыболовческие народы, примером которых могут быть кеты, не оказались в стороне от этих событий, культурные и этногенетические контакты также их коснулись. Без соприкосновения с важнейшими культурными переворотами древности этот народ не смог бы дать нам ответ на неясные до сих пор вопросы истории древнейших культурных народов, таких как китайцы и шумеры.

1 Конечно, мы можем говорить о сложении в Канаде, США или Австралии своих земледельческих культур, но это явление сравнительно недавнего времени. Н. И. Вавилова, как селекционера, интересовали традиционные земледельческие культуры, донесшие из глубины веков генетический фонд культурных растений, который нужно было поставить на службу современным потребностям.

Алексеев В. П. О брахикранном компоненте в афанасьевской культуре,— «Советская этнография», 1961, № 1.

Алексеев В. П. Основные этапы истории антропологических типов Тувы,— «Советская археология», 1962, № 3.

Алексеенко Е. А. Южносибирские элементы в культуре кетов,— IX Международный конгресс антропологических и этнографических наук. Доклады советской делегации, М., 1973.

Бадер О. Н. Мезолит лесного Приуралья и некоторые общие вопросы изу чения мезолита,— в кн.: «У истоков древних культур (эпохи мезолита)», «Материалы и исследования по археологии СССР», № 126, М.—Л., 1966.

Богаевский Б. Л. Раковины в расписной керамике Китая, Крита и Триполья,— «Известия Государственной Академии истории материальной культуры», т. 6, вып. 8—9, Л., 1931.

Бичурин И. Земледелие в Китае, СПб., 1844.

Биддолф [Д.], Народы Гиндукуша, Асхабад, 1889.

Бонгард-Левин Г. М., Деопик Д. В. К проблеме происхождения народов мунда,— «Советская этнография», 1957, № 1.

Вавилов Н. Мировые центры сортовых богатств (генов) культурных растений,— «Известия Государственного Института опытной агрономии», т. V, № 5, 1927.

Вавилов Н. И. Опыт агроэкологического обозрения важнейших полевых культур, М.—Л., 1957.

Вавилов Н. И. Пять континентов, М., 1962.

Вавилов Н. И. Избранные труды, т. 5, М.—Л., 1965.

Вавилов Н. И., Букинич Д. Д. Земледельческий Афганистан, Л., 1929.

Вайнштейн С. И. К вопросу об этногенезе кетов,- «Краткие сообщения Института этнографии АН СССР», т. XIII, М., 1951.

Васильев Л. С. Земледелие в древнем Китае.- «Вестник истории мировой культуры. 1960, № 2.

Васильев В. И. Проблема происхождения орудий запорного рыболовства обских угров,— «Сибирский этнографический сборник», IV, М., 1962.

Виноградов А. К вопросу о южных связях кельтеминарской культуры,— «Советская этнография», 1957, № 1.

Декандоль А. Местоположение возделываемых растений, СПб., 1885.

Деопик Д. В., Постников А. В. Из опыта составления карт по древней и средневековой истории стран Юго-Восточной Азии, — «Вестник МГУ», востоковедение, № 2, 1973.

Дульзон А. П. О древней центральноазиатской языковой общности, в кн.: «Вопросы русского языка и его говоров», Томск, 1968.

Ерыгин П. С. Физиологические основы орошения риса, М.—Л., 1950.

Жуковский П. М. Культурные растения и их сородичи, Л., 1971.

Иванов В. В., Топоров В. Н. Лингвистические вопросы этногенеза кетов в связи с проблемой вхождения их в циркумполярную область, М., 1964.

История Сибири, Новосибирск, 1968.

Итс Р. Ф. Этническая история юга Восточной Азии, М., 1972.

Кашина Т. И. Неолитические памятники Китая и проблема западных корней яншао,— «Археология Северной и Центральной Азии», Новосибирск, 1975.

Крамер С. Н. История начинается в Шумере, М., 1965.

Крюков М. В. Иньская цивилизация и бассейн Хуанхэ,— «Вестник истории мировой культуры», 1960, № 4.

Левин М. Г. К проблеме исторического соотношения хозяйственно-культурных типов в Северной Азии,— «Краткие сообщения Института этнографии АН СССР», вып. 11, 1947.

Левин М. Г., Чебоксаров Н. Н. Хозяйственно-культурные типы и историко-этнографические области,— «Советская этнография», 1955, № 4.

Левин М. Г., Чебоксаров Н. Н. Вводная глава в кн.: «Очерки общей этнографии (Общие сведения. Австралия и Океания, Америка, Африка)», М., 1957.

Литвинский Б. А. Таджикистан и Индия,— сб. «Индия в древности», М., 1964.

Литвинский Б. А. Древние кочевники «крыши мира», М., 1972.

Микулинский С. Р., Маркова Л. А., Старостин Б. А. Альфонс Декандоль, М., 1972.

Народы Восточной Азии, М.—Л., 1965.

Народы Передней Азии, М., 1958.

Народы Южной Азии, М., 1960.

Новгородова Э. А. Центральная Азия и карасукская проблема, М., 1970.

Пелих Г. И. Происхождение селькупов, Томск, 1972.

Селимханов И. Р. Историко-химические и аналитические исследования древних предметов из медных сплавов, Баку, 1960.

Селимханов И. Р. Разгаданные секреты древней бронзы, М., 1970.

Селимханов И. Р. О двух этапах в истории древней металлургии,— «Материалы к всесоюзной сессии, посвященной итогам археологических и этнографических исследований 1969 г. в СССР», Баку, 1970.

Синская Е. Н. Историческая география культурной флоры, Л., 1969.

Суринов В. М. Наследие Н. И. Вавилова и история агрономии,— «Советский архив», 1969, № 1.

Сыма Цянь. Исторические записки, т. 1, М., 1972.

Толстов С. П. Очерки первоначального ислама,- «Советская этнография», 1932, № 2.

Толстов С. П. Некоторые проблемы всемирной истории в свете данных современной исторической этнографии,— «Вопросы истории», 1961, № 11.

Толстова Л. С. Древнейшие юго-западные связи в этногенезе каракалпаков,- «Советская этнография», 1971, № 2.

Топоров В. Н. Несколько замечаний о фонологической характеристике центральноазиатского языкового союза (ЦАЯС) ,— в кн. «Происхождение аборигенов Сибири», Томск, 1969.

Тюменев А. И. Государственное хозяйство Древнего Шумера, М.—Л., 1956.

Флеров К. К. По Китаю,- «Природа», 1959, № 3.

Хлопин И. Н. К характеристике этнического облика ранних земледельцев Южного Туркменистана,— «Советская этнография», 1960, № 5.

Чебоксаров Н. Н. Антропологический состав населения — «Народы Восточной Азии», М.—Л., 1965.

Чебоксаров Н. Н., Чеснов Я. В. Некоторые проблемы агроэтнографии в Юго-Восточной Азии,— «Советская этнография», 1967, № 3.

Чеснов Я. В. Юго-Восточная Азия — древний культурный центр, — «Вопросы истории», 1973а, № 1.

Чеснов Я. В. Доместикация риса и происхождение народов Восточной и Юго-Восточной Азии,— «IX Международный конгресс антропологических и этнографических наук (Чикаго, сентябрь 1973). Доклады советской делегации», М., 1973б.

Чеснов Я. В. Распространение риса в Южной Азии и некоторые вопросы этногенеза,— в кн.: «Очерки экономической и социальной истории Индии», М., 1973в.

Чернецов В. Н. О проникновении восточного серебра в Приобье,— «Материалы и исследования по археологии СССР», т. 2, 1947.

Членова Н. Л. Хронология памятников Карасукской эпохи,- «Материалы и исследования по археологии СССР», № 182, М., 1972.

Åberg E. Cereals апd Peas from Eastern Tibet,— «Landbrukshooskol ans annaler», vоl. 15, 1948.

Ваlfur Н. Notes on the Composite Bow from Hunza, - «Man», 1932, vol. ХХХII, № 194.

Вауаrd D. Т. An Early Indigenous Bronze Technology in North-East Thailand,- «28th Congress of Orientalist», Canberra, 1971.

Вауаrd D. Т. On Chang's Interpretation of Chinese Radiocarbon Dates,— «Current Anthropology», 1974, vol. 16, № 1.

Н. Веrgеr, Mittelmeerische Kulturpflanzennamen aus dem Burušaski,— «Münchener Studien zur Sprachwissenschaft», 1956, Hft. 9.

Воudа K. Die Berühungen des Sumerischen zum Baskischen, Westkaukasischen und Tibetischen,— «Mitteilungen der Anthropologischen Gesellschaft in Wien», 1938, Bd. ХII, Hft. 3.

Сhаng Кwаng-сhih. The Beginnings of Agriculture in the Far East,— «Antiquity», 1970, vol. XLIV.

Сhаng К. С. Reply,— «Current Anthropology», 1975, vol. 16, № 1.

Cheng Тe-k'un. The Beginning of Chinese Civilisation,-«Antiquity», 1973, vol. XLIV, № 187.

Сhristiаn V. Die Herkunft der Sumerer, Wien, 1961.

Наhn Е. Der Hirse, sine geographische Verbreitung und seine Bedeutung für die älteste Kultur,— «Zeitschrift für Ethnologie», 1894, Bd. 26.

Ноldаr А. Woher kamen die Sumerer? - «Bibliotheca Orientalis», Leiden, 1965, vol. 22.

Нurlеу J. People of Baltistan,— «Natural History», 1961, vol. 76, № 9.

Jettmar K. Innerasiatische Elemente in der Kultur der Dard Völker,— «Труды XXV Международного конгресса востоковедов», т. IV, М., 1963.

Lаufеr В. Sino-Iranica, Chicago, 1919.

Маsреrо Н., Ва1аzs Е. Histoire et institutions de lа Chine ancienne, Pаris, 1967.

Mémoires de lа Delegation archeologiques en Perse, t. XXV, Paris, 1934.

Nеbесkу-Wоitоwitz R. Where the gods are mountains, London, 1956.

Nishimurа А. Mud sled used in muddy tidal zone of Southeast Asia,— «Труды VII Международного конгресса антропологических и этнографических наук», т. 5, М., 1970.

Раrrоt А. Summer, Paris, 1960.

Rivеt Р. Sumérrien et océanien, Paris, 1929.

Siigеr I. Ethnological Field Research in Chitral, Sikkim and Assam, København, 1956.

Vоigt М. Kafiristan, Breslau, 1933.