Первые отклики на смерть Андрея Белого в советской печати

М.Л. Спивак

ПЕРВЫЕ ОТКЛИКИ НА СМЕРТЬ АНДРЕЯ БЕЛОГО В СОВЕТСКОЙ ПЕЧАТИ*

Андрей Белый умер 8 января 1934 г. после тяжелой, длившейся около полугода болезни. Смерть писателя дала толчок ожесточенной дискуссии о его роли в развитии отечественной культуры и - шире - «о месте поэта в рабочем строю». Дискуссия развернулась на страницах советской и эмигрантской печати и привела к весьма существенным для литературного процесса последствиям: в Советском Союзе имя Белого, символиста и мистика, оказалось фактически под запретом; в кругах русской эмиграции был создан и развит миф о Белом как о поэте-пророке, загодя предсказавшем свою кончину, превратившем смерть в акт жизнетворчества и таким радикальным образом реализовавшем заветы символизма1.

Смерть Белого пришлась на горячее время: страна готовилась к XVII партийному съезду - съезду победителей, который должен был открыться 26 января2. В сфере «утрат» в общественной жизни также было немало событий, причем гораздо более важных, нежели смерть писателя - символиста и мистика. В ноябре со всеми почестями у Кремлевский стены похоронили японского коммуниста Сен Катаяму. Еще едва отзвучали слова скорби по умершему в декабре Луначарскому и не закончились мероприятия по увековечению его памяти. И уже не за горами маячило событие безусловной государственной важности - десятилетний юбилей со дня смерти Ленина. В общем, было не до Белого. Хотя, впрочем, не обошлось и без мелких удач.

Непосредственно в день кончины Белого, 8 января, происходило первое в 1934 г. заседание Секретариата Оргкомитета Союза советских писателей, т. е. все, с кем требовалось согласовывать процедуру похорон и прочие нюансы «увековечения», были на месте. Сохранился протокол этого заседания3, проходившего под председательством П.Ф. Юдина. Присутствовали члены оргкомитета В.В. Ермилов и В.Я. Кирпотин, известные писатели и

* Работа выполнена в рамках проекта, получающего поддержку РГНФ-DFG (грант № 06-04-92105АД).

издательские работники (Артем Веселый, Шалва Сослани, Иван Катаев, Ефим Вихрев и мн. др.), а также представители ТАСС, газет и журналов («Литературная газета», «Вечерняя Москва», «Литературный критик»). В протоколе среди присутствовавших были названы Б.А. Пильняк и Г.А. Санников, подошедшие, как следует из записных книжек последнего, уже после начала заседания. Вслед за ними появился и Б.Л. Пастернак4.

На повестке дня стояли вопросы, вынесенные на рассмотрение еще, видимо, в конце 1933 г. Сначала слушали сообщение о работе литературного кружка ЦАГИ (Центральный аэрогидродинамический институт им. проф. Н.Е. Жуковского) и признали работу кружка удовлетворительной. Потом разбирали доклад бригады писателей по изучению литературы Узбекской ССР. По итогам доклада постановили: «В плане реализации идеи А.М. Горького о создании сборников художественных произведений национальных литератур для показа прошлого и современного лица национальных республик -считать одной из основных задач комиссии к 10-летию УзССР выпуск сборника узбекской художественной литературы. <...>. Включить в состав группы постпреда УзССР т. Турсун-Ходжаева. К участию в работе группы привлечь палехского художника, которому поручить отразить 10-летие УзССР в живописи».

Далее должны были рассматриваться вопросы о неудовлетворительной работе с молодыми писателями Ленинграда, о необходимости подготовки выставки к готовящемуся Первому съезду Союза советских писателей, об итогах работы бригады по изучению литературы Севера. Однако перед ними вклинился незапланированный вопрос об Андрее Белом.

«Сообщение о смерти писателя было получено во время расширенного заседания секретариата всесоюзного оргкомитета», -писала «Литературная газета» 11 января 1934 г. «После обсуждения узбекского вопроса Юдин объявил о случившемся», -отметил в записных книжках Санников5.

В Протоколе заседания зафиксировано следующее:

«Слушали: Внеочередное заявление тов. Юдина о смерти писателя Андрея Белого.

Тов. Юдин предлагает почтить его память вставанием.

Постановили: для организации похорон Андрея Белого создать Комиссию в составе Пильняка, Санникова, Вихрева, Ермилова, Пастернака, Крутикова, Симмена.

Поручить Комиссии поставить вопрос перед Оргкомитетом об отпуске средств на организацию похорон и об обеспечении семьи покойного».

В записных книжках Санникова отмечен ряд деталей этого заседания, не попавших в протокол: «Почтили вставанием. Предоставили слово мне и Пильн<яку>. Образовали комиссию. Подошел Пастернак. Наметили порядок»6.

Запись Санникова о том, что «наметили порядок», допускает двоякую интерпретацию. Возможно, здесь идет речь о тех действиях, которые согласованно решили предпринять Пастернак, Пильняк и Санников (только эти трое из включенных Оргкомитетом в комиссию по организации похорон Белого могли считаться друзьями покойного). Однако более вероятно, что «порядок» был намечен не тремя друзьями, а всей комиссией по организации похорон и тут же согласован с Оргкомитетом. Таким образом был определен, что называется, чин, или разряд, мероприятия: место, время, характер освещения в прессе и пр.

Очевидно, что уже 8 января было решено, что похороны будут проводиться как мероприятие государственного значения и за государственный счет, что прощание с телом будет происходить в зале Оргкомитета Союза советских писателей на ул. Воровского, что состоится гражданская панихида с назначенными ораторами и музыкантами, что у гроба выставят почетный караул, мозг усопшего передадут в Институт мозга, тело кремируют, а урну с прахом захоронят на кладбище новодевичьего монастыря. Вероятно, в «намеченный порядок» входило сообщение через ТАСС, центральную и столичную печать о смерти, гражданской панихиде и похоронах писателя, а также публикация почтительных некрологических заметок, посвященных писателю-символисту, принявшему революцию, отказавшемуся от эмиграции и изъявившему готовность служить советской власти.

О самом факте смерти, а также о дате и месте официальных мероприятий, посвященных этому событию, население страны и столицы было проинформировано 9 января Оргкомитетом Союза Советских писателей через газеты «известия» и «Вечерняя Москва»: в обеих газетах появились лаконичные заметки без подписей:

«Оргкомитет Союза Советских Писателей СССР с глубокой скорбью извещает о смерти писателя Андрея Белого - Бориса Николаевича Бугаева. Гражданская панихида состоится 9 января в 6 час. веч. в помещении Оргкомитета Союза Совет-

ских Писателей (ул. Воровского, 50). Доступ к телу 9 января с 4-10 час. вечера там же. Вынос тела из клуба Оргкомитета 10-го в 1 час дня. Кремация 10-го в 3 ч. 30 мин.» 7

«Оргкомитет Союза Советских Писателей СССР с глубокой скорбью извещает о смерти писателя Андрея Белого - Бориса Николаевича Бугаева. Гражданская панихида состоится 9 января в 6 час. веч. в помещении Оргкомитета Союза Советских Писателей (ул. Воровского, 50). доступ к телу 9 января с 4-10 час. вечера там же. Вынос тела из клуба Оргкомитета 10-го в 1 час дня. Кремация 10-го в 3 ч. 30 мин.» 8

В тот же день в тех же двух газетах были опубликованы и авторские некрологи. «Вечерняя Москва» поместила небольшую заметку «Последние годы», за подписью А. Кут:

«Последние годы жизни скончавшегося вчера Андрея Белого были отмечены большой творческой и общественной работой. Писатель - в прошлом один из вождей русского символизма - активно включился в литературно-общественную жизнь: выступал в оргкомитете писателей, делал публичные доклады, работал в месткоме ГИХЛ'а.

У всех в памяти выступление А. Белого на пленуме оргкомитета ССП в октябре 1932 года, отмеченное тогда всей нашей печатью. Окидывая взором свой общественный путь за последние 15 лет, писатель вспомнил, как еще в 1918 году он работал в московском Пролеткульте. С большой искренностью писатель признал, что тогда он являлся только случайным гостем советской литературы. Сейчас же, - говорил он, - я не могу смотреть на себя иначе, как на активного участника, чувствующего и свою долю ответственности за ее успехи, за создание тех Магнитостроев литературы, которые стали возможными только в наши великие дни.

Не менее памятны литературной Москве его выступления в оргкомитете с блестящим докладом о советском очерке (он был напечатан в "Новом

мире") и его вечер в Политехническом музее.

* * *

В прошлом году А. Белый выпустил большой роман "Маски". Писатель смонтировал из наиболее удачных отрывков этой трудной и сложной книги отдельную вещь и напечатал ее на страницах "Вечерней Москвы".

В издании ГИХЛ'а только что вышел огромный том воспоминаний писателя "Начало века". В этой книге Андрей Белый резкими мазками набросал яркую картину идейного убожества и скудоумия профессорской и литературной Москвы, а отчасти и Петербурга в годы, предшествовавшие первой революции.

Сейчас заканчивается печатанием большой труд А. Белого о Гоголе, явившийся результатом работы всей жизни писателя.

* * *

После А. Белого остался огромный архив, имеющий большое значение для изучения истории русской литературы. Этот архив, содержащий более 12 тысяч рукописных страниц, писатель передал В.Д. Бонч-Бруевичу для организуемого им в Москве Центрального литературного музея. Помимо огромного количества рукописей поэта и 600 писем крупнейших писателей, ученых и общественных деятелей, архив содержит сборник лучших стихотворений А. Белого, подготовленный поэтом для посмертного издания».

Заметка А. Кута кажется прямой реализацией намеченного 8 января на заседании Оргкомитета плана по увековечению памяти Белого в той «дозировке», которая полагалась писателю-символисту и писателю-мистику. Автор некролога, тонко чувствующий политическую коньюнктуру, педантично перечислил заслуги Белого перед советской властью, придерживаясь хоть и уважительного, но суховатого официозного тона, не допускающего каких-либо эмоциональных оценок и ламентаций по поводу утраты, понесенной отечественной культурой. Примечательно, что А. Кут демонстративно игнорировал как дореволюционный период жизни и творчества Белого (т. е. период символизма и мистических исканий), так и 1920-х годов, омраченных отъездом Белого в Германию и возвращением из эмиграции в Советскую Россию. В поле зрения журналиста остались только 1930-е годы, отмеченные попытками Белого приспособиться к советской идеологии и зарекомендовать себя как благонадежного советского писателя. Сотрудник «Вечерней Москвы» совершенно сознательно ограничился обзором лишь трех последних лет жизни Белого, откровенно заявив об этом в заглавии некролога - «Последние годы». Таким образом ему одновременно удалось и почтить память усопшего, и избежать идеологически скользких тем.

Другим некрологом, появившимся в тот же день (9 января) в газете «Известия», намеченный в Оргкомитете «порядок» был, напротив того, нарушен. Авторы - Б.Л. Пастернак, Б.А. Пильняк и Г.А. Санников - не ограничились, подобно А. Куту, сухим перечнем заслуг Белого, но написали панегирик, подобного которому не появлялось в советской прессе ни до, ни после смерти писателя9:

«8 января, в 12.30 мин. дня умер от артериосклероза Андрей Белый, замечательнейший писатель нашего века, имя которого станет рядом с именами классиков не только русских, но и мировых. Имя каждого гения всегда отмечено созданием своей школы. Творчество Андрея Белого - не только гениальный вклад как в русскую, так и в мировую литературу,

оно - создатель громадной школы. Перекликаясь с Марсель Прустом в мастерстве воссоздания мира первоначальных ощущений, А. Белый делал это полнее и совершеннее. Джемс Джойс для современной европейской литературы является вершиной мастерства. Надо помнить, что Джемс Джойс - ученик Андрея Белого. Придя в русскую литературу младшим представителем школы символистов, Белый создал больше, чем все старшее поколение этой школы - Брюсов, Мережковские, Сологуб и др. Он перерос свою школу, оказав решающее влияние на все последующие русские литературные течения. Мы, авторы этих посмертных строк о Белом, считаем себя его учениками.

Как многие гениальные люди, Андрей Белый был соткан из колоссальных противоречий. Человек, родившийся в семье русского ученого-математика, окончивший два факультета, изучавший философию, социологию, влюбленный в химию и математику при неменьшей любви к музыке, Андрей Белый мог показаться принадлежащим к той социальной, интеллигентской, прослойке, которой было не по пути с революцией. Если к этому прибавить, что во время своего пребывания за границей Андрей Белый учился у Рудольфа Штейнера, последователи которого стали мракобесами Германии, то тем существенней будет отметить, что не только сейчас же после Октябрьской революции Андрей Белый деятельно определил свои политические взгляды, заняв место по нашу сторону баррикады, но и по самому существу своего творчества должен быть отнесен к разряду явлений революционных. Этот период определился всей субстанцией Андрея Белого. Он не был писателем-коммунистом, но легче себе представить в обстановке социализма, нежели в какой-нибудь иной, эту деятельность, в эстетическом и моральном напряжении своем всегда питавшуюся внушениями точного знания, это воображение, никогда ни о чем не мечтавшее, кроме конечного освобождения человека от всякого рода косности, инстинктов собственничества, неравенства, насилия и всяческого дикарства. Андрей Белый с первых дней революции услышал ее справедливость, ибо Белый умел слушать историю. В 1905 г. Андрей Белый - сотрудник социал-демократической печати. В 1914 г. А. Белый -ярый противник "бойни народов" (выражение Белого того времени). В 1917 г., еще до Октября, А. Белый вместе с А. Блоком - организатор "скифов". Сейчас же после Октября А. Белый - сотрудник и организатор ТЕО Наркомпроса. Затем - руководитель литературной студии Московского Пролеткульта, воспитавший ряд пролетарских писателей. С 1921 по 1923 г.

А. Белый за границей, в Берлине являлся литературным водоразделом, определившим советскую и антисоветскую литературы, и утверждением советской культуры, знамя которой тогда он нес для заграницы. Последние десять лет - напряженнейший писательский труд, пересмотр прошлого в ряде воспоминаний, работа над советской тематикой, к овладению ко-

торой он приближался в последних своих произведениях от тома к тому. Андреем Белым написано 47 томов. Им прожита очень сложная жизнь. Все это - поле для больших воспоминаний и изучений, большой вклад в нашу советскую культуру».

Как отмечено Л.С. Флейшманом, «обнародование некролога повлекло за собой целую административную бурю: слишком многое задевало в нем больные вопросы текущей литературной полемики и выглядело вызовом. Уже троекратное употребление в краткой заметке эпитета гений вообще не вязалось с установившейся в газетах терминологией — вдвойне диким оно оказывалось в связи с А. Белым, не только не считавшимся центральной фигурой в складывавшейся культуре "социалистического реализма", но до 1932 г. находившимся на периферии литературных отношений. <...> Отнесение поэтому его творчества к "разряду явлений революционных" <...> не могло не выглядеть абсурдным: вдобавок, "революционность" эта <...> отождествлялась в некрологической заметке с движением "скифов". <...> Упоминание о "колоссальных противоречиях" расходилось с укоренившимся в условиях 30-х годов требованием "монолитности" идеологической системы художника, но включение в этот же контекст учебы у Штейнера было вдвойне неуместным - ведь задолго до установления "мракобесного" режима в Германии антропософия подверглась в Советской России гонениям, и Белый был самым видным ее представителем, оставшимся не затронутым репрессиями»10.

Помещение столь вызывающего по советским меркам текста на страницах «Известий», ответственным редактором которых был И.М. Гронский, «стало возможным в силу личной близости И.М. Гронского с А. Белым в последний год его жизни, а также потому, что все трое авторов некролога принадлежали к авторскому активу "Нового Мира"»11, которым Гронский в то время тоже руководил.

Записные книжки Г.А. Санникова позволяют прояснить некоторые моменты этой скандальной публикации. Санников сообщает, что к работе над некрологом Пастернак, Пильняк и он сам приступили вскоре после того, как в оргкомитете ССП был «намечен порядок» похорон и увековечения памяти: «Проехали в клинику, в анатомичку, оставили заявление о передаче мозга в Ин<сти>тут мозга12. Заехали к Кл<авдии> Ник<олаевне>. Вечером засели втроем за некролог»13. Судя по всему, текст написали быстро и вечером того же дня доставили в «Известия». Заметку вручили Г.Е. Цыпину, с которым все трое авторов

встречались утром на заседании Оргкомитета. Видимо, там же с ним договорились и о публикации некролога в «Известиях», и о вечерней встрече в редакции.

Григорий Евгеньевич Цыпин (1899-1938) в 1930-е годы был достаточно видной фигурой в литературных кругах: до 1932 г. он возглавлял газету «Вечерняя Москва», в 1934 г., после отстранения от руководства «Известями» И.М. Гронского, стал одним из заместителей нового главного редактора Н.И. Бухарина, а в 1936 г. - директором «Детиздата» (правда, в 1937 г. он уже был уволен, а в 1938 г. расстрелян)14. Цыпин считался опытным издательским работником, но в данном случае политическое чутье ему изменило. он оказался единственным начальником, которому хоть и с некоторыми оговорками, но понравился некролог, написанный Пастернаком, Пильняком и Санниковым. Возможно, именно Цыпину мы обязаны тем, что некролог-панегирик Белому, объявляющий его гением русской и мировой литературы, вообще увидел свет. Как следует из записных книжек Санникова, реакция И.М. Гронского, ознакомившегося с некрологом после Цыпина, была гораздо менее восторженной и, мягко говоря, неоднозначной:

«В "Изв<естиях>" Цыпин сказал: "Замечательно написано", возражал против перечисления классиков. Пришел Гронский. Прослушал. - "Неправильная статья" <...> - "надо заказать для «Изв<естий>» еще одну". Пильняк: "отказаться легко, подберут другие"»15.

По последней фразе Пильняка ясно, что в какой-то момент речь вообще шла об отказе от публикации сомнительного текста. Трудно предположить, что на решение могла повлиять угроза отдать некролог в другой печатный орган («подберут другие»). но как бы то ни было, чаша весов склонилась в пользу публикации. И, конечно же, последнее слово здесь было сказано Гронским, которого Белый не без основания считал своим покровителем и благодетелем. «И.М. Гронский <...> оказывает гостеприимство в "Новом мире", и теплейше идет навстречу всем моим планам; <...> словом - я встречаю внимание и поддержку в партийных кругах», - писал Белый в августе 1933 г.16 Примечательно, что Гронский был осведомлен не только о его творческих планах, но также о состоянии здоровья и, как следует из дневниковых записей Белого за август-сентябрь 1933 г., старался помочь с лечением: «И.М. Гронский прикрепляет меня к Кремлевской лечебнице» (август); «И.М. Гронский обещается прикрепить меня к Кремлевской аптеке ввиду болезни» (2 сентября); «Меж-

ду прочим Г.А. <Санников> сообщил мне, что ему передавал Гронский, что он разговаривал обо мне со Стецким - вот о чем, ускользнуло: о квартире или о прикреплении меня к Кремлевской аптеке?» (3 сентября); «Передавал о том, что Гронский лично просил прикрепить меня к Кремлевской аптеке Стецкого; и что это будет на днях исполнено» (8 сентября)17.

Трудно сказать, успел ли Гронский выполнить свои обещания и прикрепить умирающего писателя к кремлевской аптеке, но «гостеприимством» Гронского в «Новом мире» Белый в конце жизни пользовался весьма активно18. 8 сентября 1933 г. он, уже будучи совсем больным, получил экземпляр журнала со своей последней публикацией, о чем записал в дневнике: «Был Гр<игорий> Алекс<андрович> Санников; принес номер "Нового мира", где напечатан его "Каучук" и мои отрывки из "Начала века"»19.

Отрывки, опубликованные Гронским в «Новом мире», предваряли готовящийся в Государственном издательстве художественной литературы выход книги мемуаров Белого «Начало века»20. Предисловие к книге летом 1933 г. было написано Л.Б. Каменевым, в недавнем прошлом - крупным партийным и государственным деятелем. Карьера Каменева в конце 1920-х гг. начала клониться к закату: он был отстранен от ключевых постов, неоднократно исключался из партии и вновь восстанавливался. В мае 1933 г. он занимал пост заведующего издательством «Academia», но его авторитет партийного идеолога и публициста по-прежнему был велик и, как казалось, укреплялся с приближением Первого съезда советских писателей21.

Естественно, что Белый с особым волнением ждал суждения Каменева о своем творчестве. Ему казалось, что каменевское предисловие или откроет, или, напротив, закроет ему путь в советскую литературу. Тревогу Белого разделяли друзья, в том числе Г.А. Санников и, возможно, Б.Л. Пастернак. Они ознакомились с текстом предисловия еще летом, в гранках, и были настолько им потрясены, что долгое время просто не решались показать его Белому, справедливо опасаясь за его самочувствие и здоровье22. В итоге писатель прочитал предисловие к своим мемуарам только в ноябре 1933 г., когда получил из издательства сигнальный экземпляр книги.

Основная идея предисловия была сформулирована Каменевым уже в первом абзаце: «С писателем Андреем Белым в 1900-1905 гг. произошло трагикомическое происшествие: комическое, если взглянуть на него со стороны, трагическое -

с точки зрения переживаний самого писателя. Трагикомедия эта заключалась в том, что, искренне почитая себя в эти годы участником и одним из руководителей крупного культурно-исторического движения, писатель на самом деле проблуждал весь этот период на самых затхлых задворках истории, культуры и литературы. Эту трагикомедию Белый и описал ныне в своей книге "Начало века"».

В дальнейшем мысль о «полном банкротстве», к которому пришел Белый в результате «идейного хаоса и умственных метаний по задворкам культуры», развивалась на все лады:

«Как это ни печально для автора воспоминаний, а нужно прямо сказать, что между той средой, идеологией и психологией, которые он запечатлел на страницах своей книги, и тем подлинно новым, что росло ярко и буйно в описываемую им эпоху, никакого мостика, самого легкого и воздушного, проложить никак нельзя. Литературно-художественная группа, описываемая Белым, по своему составу, по своей идеологии, по своей психологии есть продукт загнивания русской буржуазной культуры, а отнюдь не предшественница, не провозвестница сил эту "культуру" ликвидировавших». «Не случай, а закономерность классовых отношений сделали Белого и его круг глухими к революции, к Марксу, к Ленину и открыли их уши для Канта и Тернавцева, Ницше и митрополита Антония, неокантианцев и антропософов. А это, в свою очередь, обрекло их на то, чтобы в самую захватывающую эпоху русской истории скитаться по культурным задворкам. <...> не имеет никаких шансов войти в культурную сокровищницу человечества тот, кто обошел боковыми тропинками столбовую дорогу своей эпохи». «Октябрьская революция спасла кое-кого из этого поколения буржуазной интеллигенции, - напр., автора "Начала века", - быть может, еще спасет кое-кого. Но чтобы спасти их, она должна была взять их за шиворот и сорвать с того пути, по которому они двигались, ибо по самому своему характеру это была обреченная на гибель группа».

Знакомство Белого с предисловием Каменева произошло тогда, когда писатель был уже неизлечимо болен. Белый был шокирован каменевским приговором. Это со всей очевидностью просматривается в надписи на книге, подаренной Белым П.Н. Зайцеву 28 ноября 1933 г.: «Дорогому другу с горячей любовью этот искаженный предисловием Каменева экземпляр. Автор»23.

Болезненная реакция писателя зафиксирована в дневнике С.Д. Спасского, в записи, сделанной со слов К.Н. Бугаевой

сразу после смерти Белого: «Предисловие к "Н<ачалу> Века" поразило. - Я никогда не был шутом. А он меня сделал шутом. -Как теперь я могу появляться в ГИХЛ. Не любил вспоминать о предисловии. Но однажды, вернувшись домой, обессиленный, прилег на кровать, свернувшись: - А все-таки ушиб меня К <аменев>»24.

Н.И. Гаген-Торн в письме к Р.В. Иванову-Разумнику от 21 января 1934 г. рассказывала: «Очень сильно повлияло на него предисловие Каменева ко II т. воспоминаний ("Начало века"). Б.Н. был взбешен и выведен из себя. Случилось вторичное кровоизлияние 3/Х11. 8-го декабря его отправили в больницу, а 8-го января - он умер»25.

На то, что причиной смерти Белого мог стать выход книги мемуаров «Начало века» с каменевским предисловием, указывал и П.Н. Зайцев в дневниковых записях и набросках: «Первое кровоизлияние произошло в Коктебеле 15 июля 1933 года. Затем последовал ряд кровоизлияний: одно в конце ноября. Не связано ли оно с получением авторских экземпляров "Начала века", к которым Л.Б. Каменев дал свое предисловие (о "задворках культуры")? Не знаю... Последние кровоизлияния - 6-го и 8-го января 1934 года»26.

Можно с уверенностью сказать, что московские литературные круги именно Каменева винили в преждевременной кончине Белого. и с большой степенью вероятности можно предположить, что в курсе истории с предисловием к «Началу века» был ответственный редактор «Известий» И.М. Гронский. По крайней мере у него были все шансы узнать о нем как самому, так и от авторов некролога.

Нам представляется, что и Пастернак, и Пильняк, и Санников, сочиняя некролог, помнили о статье Каменева, ускорившей кончину писателя, и написали свой панегирик не просто в едином душевном порыве, но и в прямой полемике с каменевской оценкой творчества Белого.

* * *

Если Каменев доказывал, что автор «Начала века» всю свою жизнь «проблуждал <...> на самых затхлых задворках истории, культуры и литературы», то «известинский» некролог был целиком посвящен утверждению обратного. По мнению Пастернака, Пильняка и Санникова, «8 января, в 12.30 мин. дня умер <...> замечательнейший писатель нашего века <...>». В черновом

автографе эта мысль была сформулирована Пастернаком еще резче: «8-го января в половине первого скончался Андрей Белый. Умер величайший русский писатель, человек до конца несостарившейся гениальности, всю жизнь раздиравшийся противоречиями своих разнообразных задатков»27.

Странный образ «несостарившейся гениальности», возможно, был полемичен по отношению в каменевскому тезису о том, что «у русской буржуазной идеологии не было буйной молодости», а потому «пораженная в детстве болезнью старческого маразма, она не дала ни Вольтера, ни Гете, ни Байрона».

Каменев утверждал: «Глубокие потрясения всего организма страны, предвещавшие крушение капиталистического мира в России, и генеральная репетиция его в 1905 г. не создали ни Толстого, ни Достоевского». В «известинском» некрологе, напротив, выражалась твердая уверенность в том, что имя Белого «станет рядом с именами классиков не только русских, но и мировых». В черновом автографе некролога имена русских классиков, в ряд с которыми должно быть поставлено имя Белого, перечислялись: «Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Блок, Маяковский». Но, как указывалось выше, это перечисление не устроило Цыпина и потому было вычеркнуто.

Из звезд мировой, т. е. зарубежной литературы авторы некролога назвали лишь двух - не слишком популярных у широкой публики и совершенно не очевидных с точки зрения политической конъюнктуры: «Перекликаясь с Марсель Прустом в мастерстве воссоздания мира первоначальных ощущений, А. Белый делал это полнее и совершеннее. джемс джойс для современной европейской литературы является вершиной мастерства. надо помнить, что джемс джойс - ученик Андрея Белого».

не исключено, что выбор этих двух сомнительных имен был продиктован в том числе и желанием защитить умершего друга от той критики, с которой Каменев обрушился на манеру письма Белого: на усложненность стиля, словотворчество, особенности психологических и портретных характеристик персонажей.

Подвергся нападкам Каменева и «культурный багаж» Белого. Писателя-символиста и его окружение автор предисловия к «Началу века» уличил в «подлинном бескультурье»: «<...> не спасает среду Белого тот факт, что - по собственному их мнению - они стояли на вершинах человеческой культуры, что они посвящали свое время и размышления "вечным проблемам", что на страницах их книг и статей мелькают то и дело имена гигантов мысли и творчества. Все это оказалось внешним»;

«<...> книга Белого свидетельствует непреложно, что при всех этих фокусах исторический кругозор господ фокусников был -в вершок, связь с жизнью равнялась - нулю, объем опыта - исчерпывался десятком модных европейских книг: от Форлендера до Риккерта и от Риккерта - до Форлендера»; «о нем мало сказать, что он был политически малограмотен, - он был просто культурно безграмотен, хотя бы на столе у него и лежали книги Канта, стихи Бодлера и рисунки Бердслея».

Пастернак, Пильняк и Санников постарались отклонить этот упрек, указав, что Белый - «человек, родившийся в семье русского ученого-математика, окончивший два факультета, изучавший философию, социологию, влюбленный в химию и математику при неменьшей любви к музыке <...>». В черновом автографе некролога эта мысль более развернута: указывается, что Белый изучал «Шопенгауэра, Канта, Гефдинга, Вундта наряду с физикой, химией и микробиологией».

Развивая мысль о «задворках культуры», Каменев обличал представителей буржуазной интеллигенции начала века в том, что они пропустили процесс революционных преобразований в стране грядущего социализма, и дезавуировал попытки Белого «представить своих соратников предтечами нового <...>, "бунтовщиками", способствовавшими хотя бы косвенно взрыву феодально-капиталистической культуры в России»: «Перелистывая книгу воспоминаний поэта, философа, публициста Б.Н. Бугаева <...>, иногда прямо диву даешься: где жили эти люди? что они видели? что они слышали? Или, верней, как умудрились они жить в великую эпоху, ничего не видя, ничего не слыша?» «Ему хочется с Октябрьской революцией "родным счесться". Благородное желание. Но - увы! - желание ни на чем не основанное».

Авторы некролога начинают защиту Белого, риторически допустив возможность каменевских выводов: «Андрей Белый мог показаться принадлежащим к той социальной, интеллигентской, прослойке, которой было не по пути с революцией <...>». однако тут же по пунктам доказывают ее необоснованность и делают прямо противоположный вывод: «<...> не только сейчас же после октябрьской революции Андрей Белый деятельно определил свои политические взгляды, заняв место по нашу сторону баррикады, но и по самому существу своего творчества должен быть отнесен к разряду явлений революционных. <...> Андрей Белый с первых дней революции услышал ее справедливость, ибо Белый умел слушать историю».

Для Пастернака, Пильняка и Санникова Андрей Белый -безусловный «гений», что искупает даже его ошибки, например, то, что он «учился у Рудольфа Штейнера»: «Как многие гениальные люди, Андрей Белый был соткан из колоссальных противоречий». Для Каменева Белый - типичный представитель буржуазной интеллигенции, носитель всех ее пороков, а потому его претензии на влияние в литературе и идеологии не только завышены, но вовсе не оправданны: «Мы знаем от автора, что и сам он носился с мыслью положить конец хаосу и бесплодию своей системой "символизма как мировоззрения". Но никому из этих учителей никаких школ создать не удалось. Задача была неразрешима. Мысль буржуазной интеллигенции оказалась бессильной и перед надвинувшейся на нее катастрофой предстала разрозненной, разбитой на отдельные секты, школы и кружки».

Брать под защиту «символизм как мировоззрение» авторы «известинского» некролога по понятным причинам не собирались, но попытались нейтрализовать каменевские обвинения, указав, что Белый-символист «перерос свою школу, оказав решающее влияние на все последующие русские литературные течения»: «Придя в русскую литературу младшим представителем школы символистов, Белый создал больше, чем все старшее поколение этой школы, - Брюсов, Мережковские, Сологуб и др.».

В черновике некролога в списке представителей старшего поколения символистов после Мережковских фигурировал еще и Вячеслав Иванов, а завершалось предложение сообщением, что Белый сделал «никак не меньше, чем Блок».

Думается, что не только по личному убеждению, но и в пику Каменеву, в качестве основной заслуги Белого Пастернак, Пильняк и Санников демонстративно заявили о создании Белым литературной школы, причем школы «громадной». Более того, этот эпатажный тезис они постарались доказать на конкретных примерах: «Мы, авторы этих посмертных строк о Белом, считаем себя его учениками». Получилось смело, самоотверженно, но, увы, не очень впечатляюще. В черновом автографе некролога список учеников был больше и аргументация выглядела гораздо убедительней: «равно как под его влиянием были - Есенин, Маяковский, Бабель, Олеша и очень, очень многие другие». очевидно, что первоначальное желание авторов некролога представить Белого учителем признанных фигур советской литературы показалось «перебором» и перечисление было снято. однако, несмотря на такое существенное сокращение, мысль о

Белом как о гении и создателе «громадной школы» прозвучала внятно и полемично по отношению к предисловию Каменева.

Трудно, основываясь на кратких записях Санникова, делать выводы о том, насколько каменевский подтекст некролога был считан Гронским и что конкретно имел Гронский в виду, воскликнув после прослушивания: «Неправильная статья». Возможно, ему, как и членам Оргкомитета ССП, устроившим скандал в связи с публикацией некролога в «Известиях», показалось, что панегирик Белому не согласуется с генеральной линией партии в области советской литературы. однако «неправильной» статья Пастернака, Пильняка и Санникова могла выглядеть на фоне той оценки жизни и творчества писателя, которая была дана в каменевском предисловии к «Началу века». Здесь одно другому не противоречит. и все же пусть косвенно, но подтверждает последнюю версию то, что сразу после ознакомления с «неправильным» некрологом Гронский велел заказать второй, «правильный» - дискуссионный по отношению к первому и одновременно уравновешивающий ситуацию в целом. Важно при этом, что решение нейтрализовать «неправильную» статью «правильной» было принято еще вечером 8 января - до того как разгорелся скандал. и особенно значимо, что «правильный» некролог было поручено сочинить именно Каменеву.

«Правильный» некролог появился в «известиях» уже на следующий день, 10 января. Он был в три раза длиннее, чем некролог Пастернака, Пильняка и Санникова и занял целый «подвал»; в нем повторялись основные тезисы предисловия к «Началу века», правда, в чуть смягченном виде, и вновь утверждалось, что «Андрей Белый был и оставался человеком старого, гибнущего мира», что «его стремление объявить себя одним из ранних предтеч и строителей социалистической культуры неправомерно и необоснованно», что «в вопросах общего мировоззрения он заканчивал линию Гоголя и Достоевского, а не зачинал новое». Правда, справедливости ради надо отметить: в финале статьи Каменев признал, что Белый «не мирился с миром буржуазного мещанства, не воспевал его и не пытался в этом обреченном мире создать для себя уютный уголок, из которого спокойно и благодушно можно было бы наблюдать исторические катастрофы», что он «рвался к новому мировоззрению, инстинктивно чувствовал, что эта новая правда растет в коллективных усилиях людей, строящих социализм», чем и заслужил право на внимание потомков: «В этом залог того, что его книги не останутся бесплодно пылиться на полках библиотек, а будут

сниматься с них и изучаться даже тогда, когда отраженная в них трагедия идеализма и индивидуализма станет для человечества давно прошедшим скверным сном».

Однако маленькая хитрость Гронского не сработала. Статья Каменева уже не могла загасить скандала, вспыхнувшего в связи с публикацией Пастернака, Пильняка и Санникова. «Дискуссия о переоценке», начатая в «Известиях», продолжилась в кулуарах оргкомитета и в речах выступавших на гражданской панихиде, потом - перенеслась на страницы газет28. В общем, «переоценки» творчества Белого не допустили. Однако это -тема дальнейшего исследования.

В заключение отметим еще одну «реплику» Каменева. 18 января в 2 часа дня на кладбище Новодевичьего монастыря состоялось захоронение урны с прахом писателя. Вечером того же дня, как отмечено в дневниковых записях П.Н. Зайцева, «состоялось заседание в изд<ательст>ве "Академия" по вопросу об издании стихотворений Андрея Белого. От изд<ательст>ва "Академия" слушал и выступал Л.Б. Каменев. Были: К.Н. Бугаева, Б.А. Пильняк, П.Н. Зайцев и, помнится, - Г.А. Санников и Б.Л. Пастернак»29.

По иронии судьбы именно Каменев с готовностью взялся за выпуск посмертного сборника стихотворений Белого. Он поддержал предложение об объеме книги - в 50 печатных листов, а вот по вопросу о гонораре и тираже между П.Н. Зайцевым и Каменевым возник спор:

«29 января 1934 г.

Вчера был в издательстве "Академия", говорил с Л.Б. Каменевым о гонораре за стихи принятого издательством сборника Андрея Белого, назвал цифру: три рубля за строчку <...> В сборнике "Избранных стихов" Андрея Белого - 15 тысяч строк, это по 3 рубля за строку будет 45 тысяч рублей.

- Этого гонорара не выдержит книга, - заметил Каменев. -Какой тираж мы будем выпускать? Пять тысяч экземпляров. Цену выше 15 руб. за экземпляр книги (продажную) нельзя назначать. А при гонораре 3 рубля за строку книга будет стоить 40-50 рублей.

- Надо печатать 10000 экз., - заметил я.

- 10 тысяч можно, - ответил Каменев.

- А нельзя ли 15 тысяч экземпляров? - спросил я.

- Таких тиражей у нас нет.

- Ведь это первое полное собрание стихов Андрея Белого, -продолжал я.

- Первое... (пауза Каменева)... Это будет последнее издание, -перевел Л.Б. Каменев»30.

Впрочем, прогноз Каменева не сбылся. Не осуществилось и его благое намерение. Сборник стихотворений Белого, доведенный усилиями вдовы и друзей до стадии верстки, так и не издадут. А Каменева через год арестуют и через два года расстреляют.

Примечания

1 См. об этом: Спивак М.Л. Андрей Белый - мистик и советский писатель. М., 2006. С. 454-471.

2 Согласно рассказу В.Н. Топорова, он впервые услышал о существовании Андрея Белого из радиовыпуска новостей: передача начиналась информацией о том, как страна готовится к съезду, а завершалась сообщением о смерти писателя.

3 РО ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 436.

4 Санников Г.А. Раздумье / Сост. Д.Г. Санников. М., 2005. С. 123.

5 Там же.

6 Там же.

7 Известия. 1934, 9 янв. № 8 (5256). С. 4.

8 Вечерняя Москва. 934, 9 янв. № 8 (3037). С. 3.

9 См. комментарии Дж. Малмстада в кн.: Бугаева К.Н. Воспоминания о Белом. Berkeley, 1981. С. 385.

10 Флейшман Л. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. СПб., 2005. С. 198.

11 Там же.

12 Подробнее об этом см.: Спивак М.Л. Посмертная диагностика гениальности: Андрей Белый, Эдуард Багрицкий, Владимир Маяковский в коллекции Института мозга. М., 2001. С. 9-12.

13 Санников Г.А. Раздумье. С. 123.

14 См. о нем: Разгон Л.Э. Плен в своем отечестве. М., 1994. С. 306-309.

15 Санников Г.А. Раздумье. С. 123.

16 Последняя осень Андрея Белого: Дневник 1933 года / Подгот. текста, вступ. ст., коммент. М.Л. Спивак // Новое литературное обозрение. 2000. № 46 (6). С. 184. Запись за август 1933 г.

17 Там же. С. 184-185, 188.

18 См.: Новый мир. 1932. № 11; 1933. № 3-4, 7-8, 10.

19 Последняя осень Андрея Белого. С. 188. См.: Санников Г.А. Каучук: Поэма: (Из документов пятилетки); Андрей Белый. Из книги «Начало века». I. Валерий Брюсов. II. А. Блок // Новый мир. 1933. № 7-8. С. 68-86; 261-263.

20 Андрей Белый. Начало века. М., 1933.

21 «С радостью увидел в "Правде" статью Л. Каменева. Если б Съезд отложить - докладчиком по основному вопросу может быть назначили бы его?», - писал Горький Сталину после 31 июля 1933 г. («Будьте

здоровы, дорогой товарищ»: Письма М. Горького И.В. Сталину. 1933 -1935 гг. / Публ. А.Д. Чернева // Исторический архив. 2005. № 3. С. 10). Указано Л.Ф. Кацисом.

22 Подробнее об этом см.: Смерть «на задворках культуры»: Андрей Белый и Л.Б. Каменев // A Century's Perspective. Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes and Robert Hughes / Ed. by L. Fleishman, H. McLean. Stanford, 2006. С. 194-218.

23 Книга хранится в отделе Государственного музея А.С. Пушкина «Мемориальная квартира Андрея Белого».

24 Дневник С.Д. Спасского недавно поступил в РГАЛИ, пока не внесен в описи. Цитируется по машинописной копии.

25 «Дорогая моя и любимая Варя...»: Письма Иванова-Разумника к В.Н. Ивановой из Саратовской ссылки / Публ. В.Г. Белоуса // Минувшее. М., 1998. Вып. 23. С. 430. Письмо Н.И. Гаген-Торн приводится публикатором в примечаниях.

26 Цитируется по машинописи, хранящейся в частном собрании.

27 Санников Г.А. Раздумье. С. 124.

28 См.: Там же. С. 131-133; Флейшман Л. Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов. СПб., 2005. С. 199-201.

29 Цит. по машинописи из частного собрания.

30 Там же.