Чтение как беседа: концепция литературы С. Н. Дурылина (на материале книги «в своем углу»)

Филология

Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2013, № 1 (2), с. 197-202

УДК 82:316.3 +УДК 82.08

ЧТЕНИЕ КАК БЕСЕДА: КОНЦЕПЦИЯ ЛИТЕРАТУРЫ С.Н. ДУРЫЛИНА

© 2013 г. И.В. Мотеюнайте

Псковский госуниверситет

ilona_motya@mail. т

Поступила в редакцию 10.10.2012

Анализируются записи о чтении и литературе в книге С.Н. Дурылина «В своем углу» (19241932) и определяется авторская концепция литературы: в ней автору видится «младшая сестра религии», что определяет специфику чтения как коммуникативной практики.

Ключевые слова: Дурылин, «В своем углу», история русской литературы, философия литературы, социология литературы.

С.Н. Дурылину всегда было присуще разнообразие интересов, что и обусловило многогранность его писательской практики: статьи о педагогике и церковной жизни, стихи, публицистические очерки и повести, мемуары, роман, биография художника, работы по истории литературы и театра. В его обширном творческом наследии литературоведческие исследования, написанные в разные периоды жизни и отличающиеся разной методологией, занимают едва ли не самое большое место. Будучи активным участником литературного процесса в 1900-е и 1910-е годы (автор стихов и рассказов, член «Сердарды» и брюсовского Общества свободной эстетики, ритмологического кружка А. Белого и кружка Эллиса по изучению Бодлера, Вагнеровского кружка К.Ф. Крахта), Дурылин оказался на его периферии в 1920-е. В это время, однако, не прекращалась его исследовательская деятельность, которая и в 1920-е, и в 1930е годы протекала параллельно с художественной. Именно в это время созданы роман-хроника «Колокола» (1927-1928) и книга «В своем углу» (1924-1932). И роман, и основная часть тетрадей «Угла...» писались во второй ссылке (Томск - Киржач, 1927-1933), наиболее тяжелой для Дурылина физически и материально. Оба произведения не предназначались для печати и были опубликованы почти через полвека после его смерти. В обоих текстах тема чтения одна из ведущих [1, с. 115-123], но если в первом она художественно отрефлектирована, то во втором мы сталкиваемся с непосредственным отражением читательского и исследовательского опыта в разнообразных формах.

В этой книге Дурылин писал, по собственному признанию, «только то, что хотел», насле-

дуя жанровую традицию «Опавших листьев» В.В. Розанова; это презентация сознания автора в форме отдельных записей разной жанровой природы: письма, стихи, мемуары, эссе, дневниковые заметки, пейзажные зарисовки. Размышления о книге, о писателях, о русском литературном процессе и его изучении занимают в ней существенное по объему место. По хронологически выстроенным записям в тетрадях (книга состоит из 14 тетрадей) видно, как постепенно в сознании автора живопись, музыка и театр теснят литературу, в большой степени благодаря личному общению Дурылина с деятелями других видов искусства: М.В. Нестеровым,

Н. Метнером, Е.В. Турчаниновой, Вл. И. Немировичем и другими. Позднее, в Болшевский период его жизни (1936-1954), на первое место, по крайней мере, в научной и преподавательской практике выходит театр: детское увлечение с 1940-х годов стало профессией. Занятия же литературой в 1910-е годы были делом жизни, соперничавшим со служением Церкви (в 1920 году, перед рукоположением его в сан дьякона, затем иерея, Дурылина мучила несовместимость Пушкина и Св. Макария на одной книжной полке); во время ссылок и скитаний 1920-1930-х годов историко-литературные штудии были источником скудного дохода и занимали досуг Дурылина; позднее же стали, наряду с театром, профессией и второй, «теневой» жизнью успешного советского профессора, о чем свидетельствует его архив [2, с. 426477].

Историческая дистанция и публикация части его работ позволяют говорить о том, что многообразие интересов обусловлено складом личности Дурылина, которому было свойственно

стремление к целостному знанию о мире и постоянная рефлексия о человеческом духе и о себе. При этом в книге «В своем углу», несмотря на ее очевидно дневниковый характер, относительно немного фрагментов, отражающих размышления о собственной личности. Тем не менее они ясно говорят о сформировавшемся мировоззрении (автор - уже зрелый человек, на четвертом и пятом десятке лет) и строгом самоотчете:

«Не умею я жить. Не умею я жить.

Все №№ жизни, - как №№ сапог на ногу, -все для меня неподходящи. Я - недомерок. «Недомерочных» размеров жизни - особенно при «стандартизации» ее, - в продаже нет. А сам я бессилен соткать на себя недомерочную одежду, сшить недомерочные сапоги на свои ноги - и ношу что попало: и все не по плечу, не по ноге: то велико, то жмет. <.. .>

Сил у меня не было, или время слишком мало, но я одежды и обуви себе не сшил, - а ничья готовая мне не впору.

Мерочные люди, - и большие, и малые, и больше меня, и меньше, - мне были близки только до той поры, пока считали меня, а я считал их, что мы - одной мерки; как только оказывалось, что я - недомерок, наша близость исчезала, и выходило, что

Я изменял и многому, и многим,

Я покидал в час битвы знамена.

Но я не изменял, не покидал. я просто был недомерком. Сколько боли причинял я людям моей недомерочностью.

И сколько раз сам я хотел заплакать оттого,

что я недомерок.

Нет. Пусть так. Это - тоже дар»

[3, с. 557. Курсив автора].

Или: «Одному даны в жизни пути, другому перекрестки, лишь соединяемые недолгими дорогами.

Я такой перекресточник.

Я заглядывался на развилинах дорог, на перекрестках - и свертывал направо, налево.

Свертывал с пути?

Нет. Я и до сих пор не знаю, где лежал мой путь. Я не в сторону сворачивал, - я просто сворачивал. И шел - до нового поворота... Какой-то и в этом есть путь. Куда-то и он ведет.

Но это не мне знать.

Я - перекресточник. Недомерок и в дороге, как всюду. 13. VI» [3, с. 616].

По этим записям видно, что осознание себя и приятие склада собственной личности сочетается у автора с желанием опоры, при этом поиск ориентиров идет вовне и, прежде всего, в людях. Особенностью своего личностного

склада Дурылин считает тягу к другому человеку: «Я подобен хмелю или повилике: чтобы расти и жить, мне нужно вокруг кого-нибудь обвиться, - хоть вокруг сухой и черной палки. И всю жизнь я обвивался вокруг того или другого. Но палки переносили на другое место, стволы, вокруг которых вился, подрубали - и я оставался один и в тоске искал новый ствол, новую ветку, новую тычинку, чтоб обвиться вокруг них, чтобы жить.» [3, с. 199]. Коммуникативность Дурылина и диалогичность его сознания отражены, в частности, в композиционном оформлении книги «В своем углу» множеством писем и мемуарных заметок, а также в прямо нас интересующем вопросе о восприятии литературы.

Чтение как общение - наиболее точное определение дурылинской концепции литературы; читать = беседовать. Именно это слово автор использует, определяя общение через текст, в частности, в 59-й записи XII тетради: «Кант не стал бы беседовать со мною - я показался бы ему слишком туп, работая над «критиками», он просто не захотел бы отнимать для меня время от своего труда; Паскаль был уеди-ненник, полумонах - он не прервал бы для меня своей молитвы и не нарушил бы своего созерцания; Лао-Си скрывался в недоступных пещерах - я не нашел бы его для беседы, даже если б прорвался в Китай; Марк Аврелий был император - придворные и стража не допустили бы меня в его шатер или дворец для беседы, а теперь я беседую со всеми ими.» [3, с. 693. Выделено мною. - И.М.]

Важность коммуникативного аспекта литературы проявлена и во внимании автора к собственно восприятию художественного текста: «Со стихами также бывают встречи, разговоры, романы» [3, с. 626]. Показательно, что в тексте «Угла.» доминируют фрагменты, передающие воздействие литературного произведения на читателя, над записями о самих произведениях. Относительно немногие из упоминаемых «живут» в книге, прежде всего, в форме названий; иные способы репрезентации художественного произведения (упоминания о героях и сюжетах, цитаты, обсуждение описанных ситуаций, смысла произведения) Дурылину не свойственны. Зато собственное впечатление от книги или размышления о ее воздействии на слушателя (Дурылин часто читал вслух жене) нередки. Например, автор рассказывает, как после слушания «Князя Серебряного» у Ирины Александровны (жены) поднялась температура; вспоминает о первых впечатлениях от стихов Тютчева и А. Толстого; полторы страницы посвя-

щает воспоминаниям о том, как поразило его стихотворение Случевского:

«Мальчик, я его понял, охватил его звучание, его мысль, - и перечитывая теперь, - переживаю первую встречу и старую любовь.

Оно - все то же, и я. не тот я, но, видно, и во мне все то же» [3, с. 627].

Довольно часты в тексте признания в любви к писателю: и к самому близкому Розанову, и к Лермонтову, Тютчеву, Боратынскому,

А.К. Толстому, Случевскому, Лескову, Сологубу и др. Например, «Я люблю Случевского давней, действительной, болеющей любовью» [3, с. 207].

Главная особенность чтения-беседы, по Ду-рылину, - ее эмоциональное воздействие, формулой которого становится пушкинская строчка «Над вымыслом слезами обольюсь». Не случайно, анализируя эпистолярное общения, автор выделяет в нем иную грань, оперируя словом «мысль»: «"Угол" мой превращается в "выбранные места из переписки с друзьями". Выбранные - для себя. Я никогда по-настоящему не писал "для читателя". Что мне в нем? Я его не знаю, не узнаю и не хочу знать - во всяком случае, никогда для него не хотел писать. Писал для себя. Мысль же от себя иногда толкалась к другим, - к близким. Письмо - форма общения прямая, чистая, без задней мысли: думаешь и пишешь - для определенного лица: для Воли (Разевига), для Шапошникова, - есть смысл в такой работе, есть верный адрес, по которому она идет.» [3, с. 640-641]. Диалог же через художественное произведение отличается от эпистолярного, прежде всего, задействованно-стью эмоциональной сферы читателя и затрагиванием глубин его натуры. Очень выразительна в этом отношении 46-я запись в XI тетради: «Когда я прочел в первый раз Достоевского, я сразу почувствовал, что и мир стал другой, и люди другие, и я другой» [3, с. 643]. Или чуть более ранняя, созвучная ей: «Я прочел маленькую книжечку Тютчева впервые летом 1905 г. Помню, слез с трамвая на Благуше. И была над лугом огромная черно-сизая туча, - как зверь, стоймя, показывала она чешуйчатую спину, - и я впервые понял тут, что то, что я увидел и что на меня повеяло от нее ледяным, за-земным холодом, сделал со мною Тютчев» [3, с. 547].

Сказанное объясняет, почему в вопросе о назначении искусства Дурылин наследовал толстовскую традицию. Он особенно ценил в русской литературе ее открытость жизни, видя в этом отличие от западной: «В России была неблагополучная литература. Шекспир, Гете, Шиллер, Гюго, Флобер <...> оставались в лите-

ратуре и читателя своего оставляли в литературе <...> а тихая буря и непротивленский «натиск» Толстого приводили к Сибири, к дисциплинарному батальону, к тихому взрыву государственного и социального строя» [3, с. 421]. Такой тесной связью литературы с индивидуальным человеческим бытием Дурылин мотивирует и сложность ее изучения: «Есть писатели, которые хотят, чтобы читателем их книги был только читатель: прочел, «облился слезой над вымыслом», поставил книгу на полку - и все кончено. <...> это писатели легкие для критиков и историков литературы: Пушкин, Тургенев, Гончаров, Чехов. Но есть писатели трудные. Они не довольствуются тем, что читатель их прочтет <...> они хотят с ним что-то сделать, куда-то увести от книги, <...> им нужно, чтобы он как-то постучался у их дверей и, в свою очередь, сам впустил их не только в двери своего дома, но и в двери своей души. <.> и критики, и историки литературы (и их не более счастливые преемники - «литературоведы») не знают, что с ними делать. <.> Между тем великая особенность русской литературы в том, что у нее есть трудные писатели, и как раз славу ее за границей составляют именно они: Достоевский, Толстой, Лесков» [3, с. 420-421. Курсив автора. - И.М.].

Важность для Дурылина эмоционального взаимодействия с миром подтверждается и актуальной в книге классической оппозицией способов познания: искусство/наука. Возможности последней постоянно критикуются за ограниченность, неизбежную фрагментарность результатов и искажение целостной картины мира. Так, он выписывает из Шопенгауэра: «Опытные науки, когда ими занимаются ради них самих, разрабатывая их без философской тенденции, подобны лицу без глаз» [3, с. 695]. Отвержение науки как способа ограниченного познания мотивировано заинтересованно личным отношением к познанию, отмеченным персонализмом: как в жизни, так в литературе Дурылин ищет, прежде всего, утешения и теплоты: «жизнь тепла, мысль зябка» [3, с. 534]; поскольку само бытие мыслится им «не как некое безличное благо, а как лично греющая радость и свет» [4, с. 190].

Персонализм сказывается и в скептической оценке любой практики, нацеленной на социально значимое устроение жизни. Например, в государственной службе славянофилов Дурылин усматривает великую историческую беду России, поскольку занятия «реформой избирательного права» или «кооперированием Пропа-динского округа» [3, с. 694] лишили их возмож-

ности писать, созидая православную культуру. А в это время их противники, «люди другого лагеря сидели за книгами, статьями, корректурами - и от Герцена, Белинского, Чернышевского и др., от ничтожного какого-нибудь Панаева, Скабичевского и пр. - у нас горы томов литературных произведений, посвященных мысли и жизни, оказывавших влияние, вошедших, как сила, в русскую историю, а от собеседника Шеллинга - Киреевского, от тончайших мыслителей Ю. Самарина и Гилярова -поскребыши в 2-3 томах, - и никому не нужные честные проекты дорожных повинностей и уездных училищ. Ведь у славянофилов НЕЧЕГО читать (нечего - по объему, разносторонности, литерат[урной] обработке, литерат[урной] доступности, форме) - в сравнении с западниками. Чему же было влиять? И чем влиять?» [3, с. 383-384]. (Правда, в другом месте Дурылин с сожалением отмечает малость таланта славянофилов). Еще более определенно, и из личного опыта, подобные взгляды высказываются через два года: «Если б я занимался "общественными", "политическими" и иными всех занимающими делами, если б хоть случайно не выпадало мне на долю уединения и тишины, я никогда бы не вчитался в Тютчева <.> А есть тысячи и миллионы людей, которых Тютчев не остановил ни на миг в их жизненном пути. <...> Они заняты были изо дня в день, из часа в час унылым трудом житья-бытья. На этот унылый путь: есть, пить, спать, доставать хлеб, - навалить еще труды общественных дел, чтения, переустройства, политики, иссушающей лженауки . да это безумие, сущее безумие, памятуя, что и жить-то всего на свете лет 40 (сознательных), а там или - ничего, или - Неведомое "Что-то", во всяком случае, нисколько не сходствующее с тем земным мигом, который дан нам» [3, с. 694]. Итогом этих размышлений становится вывод: ответом на важные вопросы человеческого бытия могут быть только «или религиозно-этический - или эстетический» [3, с. 695]. Своеобразное совмещение их возможно как раз в художественном творчестве.

Критерием оценки литературы для Дурыли-на была не только сила воздействия художественного слова на человека, но и сам предмет художественного осмысления. Еще в своей ранней программной работе «Рихард Вагнер и Россия. Вагнер о будущих путях искусства» (1913) Дурылин, близкий младосимволистам и под влиянием Ф. Ницше, сформулировал назначение литературы - выражать религиозный дух народа и утолять религиозную жажду человека. Литература, занимая место религии, нераздели-

мо воплощает дух и мысль, чем и противостоит обыденности: она призвана возвышать человека, обращая его к вечности и пробуждая в нем «опыт божественности человека» [3, с. 584]. Целый ряд фрагментов в «Углу.» посвящен описанию собственного опыта подобных прозрений:

«А в 1907 г. эти стихи -

Для многих чувств нет меры, нет закона И прозвищ нет -

были для меня символом всего, что укрыто за явным, обычайным покровом жизни...» [3, с. 627. Выделено мною. - И.М.]; «Когда я впервые, в 1908 г., купив себе новое издание А. Толстого, прочел эти строки, у меня дух захватило. Это было чистое волнение, прямое ощущение бессмертия души <...> казалось нам, плескалось в них ровным и тихим, а главное, верным прибоем, и в нем слышалась несомненная весть о бессмертии. И мы ей верили» [3, с. 339]. Анализируя философию Дурылина, современный исследователь приходит к справедливому выводу о том, что «лирическое волнение» для него -один из двух возможных путей восхождения человека по онтологической лестнице [4, с. 193]. Литература в таком случае воспринимается «младшей сестрой религии» (И.С. Шмелев); причем ее значимость лишь возрастает из-за иссякания последней, о чем Дурылин несколько раз говорит, повторяя слово «тает»: «Христианство давно начало таять. Наука - это только высокий бугорок, на котором раньше всего стаял снег и всего заметнее бурая плешина. 24.XI» [3, с. 344].

Необходимостью возвышающего дух воздействия литературы объясняется и неприятие Ду-рылиным критической направленности русской литературы: «Все литературы всего мира начинали с «гимна» и хвалебной «оды». Мы - единственные выродки - начали с «сатиры» (Кантемир). Еще лепетать не умели, два слова связать не удавалось (силлабические стихи), а уж из своей колыбели, лежа в пеленках, вместо «агу!», пустили этаким либеральным баском: «хе! хе! хе! хе-е-с!» Это предопределило судьбу русской литературы на 2 века» [3, с. 345]. Или: «Салтыков... укрылся за Щедрина, но первый отравил русскую литературу, выдав больную печень и желчь за словесность и художество» [3, с. 700]; примеры можно множить. По сходным причинам Дурылин отказывает в художественной значимости своим современникам И. Сельвинскому и Э. Багрицкому, пишущим стихи, «соображаясь с духом времени» [3, с. 724. Дурылин здесь цитирует П.А. Вяземского]. Литературу, создаваемую по социальному заказу и дидактически ори-

ентированную, он называет ремесленничеством и отказывает ей в возможности вызвать эмоциональный отклик: «Мне не «волнительны» ничуть Сельвинский и Антокольский», в то время как от Бунина, Ходасевича, Цветаевой, Ахматовой, Есенина, Парнок, Волошина «я получаю счастье "лирического волненья"» [3, с. 722]. В формирующейся советской авангардной поэзии Дурылин справедливо усматривает связи с классицизмом и античностью как эпохами нормативных поэтик: «Стихи "о пользе стекла" существовали еще в XVIII в., а стиходеланием занимались еще (с большим, с несравненно большим мастерством!) в Древнем Риме, и стиходелов читывал я и по латыни.» [3, с. 724], однако ему лично близка романтическая концепция поэта, которого он сравнивал с птицей: «Птицей надо родиться. Так и поэт» [3, с. 712].

В приведенной в начале статьи записи Дуры-лина о самоопределении встречается цитата из Брюсова и перекличка (случайная, но тем более выразительная) слова «недомерок» с цветаевскими строчками о «безмерности в мире мер». Очевидно, это свидетельствует об эпохальной типичности выраженного Дурылиным самосознания; подтверждением этому служат и выявленные исследователями интеллектуальные созвучия с ним его современников Г. Шпета и

В. Эрна в осмыслении исследовательских возможностей литературы и истории, а также творческого одиночества [5, с. 212; 6, с. 178]. Укорененный в культуре человек начала прошлого столетия на исходе его второго десятка остро ощутил собственное несоответствие времени. Запись о «недомерочности» сделана в 1927 году; когда Дурылин уже осмыслил и конкретный исторический момент, и более широкий эпохальный контекст. Будучи вполне профессиональным читателем, он искал в литературе созвучное своему личному опыту. Собственное ощущение крушения культуры и таяния веры проецировались им и на литературный процесс в целом, суждения о котором отмечены эсхатологическими настроениями: К.Н. Леонтьев уже никогда не будет прочитан, В.В. Розанов был последним писателем, «шестидесятые годы» в России никогда не закончатся и т. п. «В русской литературе были свои ангелы, гномы, карлики, феи, люди; есть и человекообразные; есть и "простейшие", и "беспозвоночные". Какое богатство! Все есть. Но "развитие" идет в обратном порядке: от человека - к "простейшим"» [3, с. 176], - пишет он в 1926 г. Через два года то же самое утверждается, казалось бы, в ином эмоциональном регистре; в 64-й записи из X тетради читаем: «Большая русская литература кончилась. А писать, конечно,

еще будут, и больше, чем в 20-50-е гг. XIX ст., -и называться это тоже будет литературой. Достоевский, Толстой - писатели. Бабель и Серафимович - писатели. Есть писатели - есть и литература. Все будет благополучно» [3, с. 534]. Различимая ирония здесь лишь подчеркивает грусть, естественную для человека рубежа веков.

(Ср.: «Бог загрустил - и создал мир.

Неверно, что он создал его в радости.

Он создал его в грусти.

Но если можно еще спорить о мире, то человека - человека-то он создал в великой грусти.» [3, с. 385].

Через год мысль о деградации литературы повторится и исторически конкретизируется: «История русской поэзии начинается медным веком (медь - Державин и XVIII), продолжается золотым (Пушкинская эпоха), потом серебряным (эпоха Лермонтова, Тютчева, Фета), затем спускается деревянным (дубовые 60-10-80-е гг.), после деревянного - каменное, бронзовое десятилетие (символизм), а затем - прямой палеолит» [3, с. 756].

Эти суждения Дурылина нельзя объяснить лишь эмоциональной реакцией ссыльного священника на установившийся строй; еще в 19091910 годах он, судя по переписке, сошелся с Эллисом в оценке современного им литературного процесса, «который видится им своего рода де-каденством по отношению к традиции, классическому ряду имен русской и западноевропейской литературы; забвением и изменой идеалам подлинно символистского искусства» [7, с. 116]. Общее ощущение крушения вековой культуры проявлено у Дурылина, прежде всего, разочарованием в целостности картины мира: «Не только снег тает. Все тает. Так, истаяла русская поэзия. Истаяла русская культура. Истаяла Россия» [3, с. 206]; «Оттого и атеизм, что "Бог" остался лишь в "специальных местах" (храм, часовня), в "специальных книгах" ("духовные"), в "специальных словах" ("исповеди" и "проповеди"), в руках "специальных людей" ("батюшек"). А прежде был - всюду: в природе, культуре, искусстве, театре, скоморохе ("Le jongleur de Notre-Dame"), даже в "святом сатире" (и туда, в козлоногих, хотелось впустить Его, Истинного и Вездесущего). Но не все ходят в "специальные места", не все хотят слушать "специальные слова" и иметь дело со "специальными людьми", - и остаются сполна без встречи с "Богом", - ибо "Бог" и "о Боге" остались только в специальных местах. Вот - колыбель умственного и душевного атеизма. А тут еще их "ежедневный" язык - убогий, жалкий, бескрылый, пытающийся лепетать о не ежедневном и вечном» [3, с. 343]. Литература же

как искусство слова пользуется языком не «ежедневным»; в этом и состоит ее специфика, определяющая особенность общественной функции: возвышать человеческий дух через обогащение человека опытом собеседника.

Подводя итоги, можно сказать, что для Дурылина литература - род коммуникативной практики, отграниченный от иных сфер человеческого общения и познания, в частности, от обыденности и науки; в силу огромного потенциала эмоционального воздействия и онтологической нагруженности художественное слово обнаруживает родство с сакральным. Подобное восприятие литературы обусловлено сопротивлением Дурылина утверждающейся в 19201930-е годы советской идеологии, с ее тотальной дидактичностью, а также эпохальными веяниями начала XX века: в частности, гносеологическим кризисом модернизма.

Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда

Список литературы

1. Мотеюнайте И.В. Чтение и его рефлексия в литературном наследии С.Н. Дурылина // Филологи как

читатели: Материалы Международной научной конференции / Отв. ред. А.Ю. Сорочан. Тверь, 2011.

С. 114-127.

2. Резниченко А. Сергей Дурылин: проекты и наброски (к реконструкции ландшафта) // Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография: Сб. ст. Кн. I. Исследования / Сост., ред., предисл. Анны Резниченко. М., 2010. С. 426-491.

3. Дурылин С. В своем углу. М.: Молодая гвардия, 2006. 879 с.

4. Визгин В.П. Дурылин как философ // Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография: Сб. ст. Кн. I. Исследования / Сост., ред., предисл. Анны Резниченко. М., 2010. С. 186-196.

5. Щедрина Т.Г. Сергей Дурылин и Густав Шпет в сфере разговора русских философов (опыт историко-философской реконструкции архива) // Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография: Сб. ст. Кн. I: Исследования / Сост., ред., предисл. Анны Резниченко. М., 2010. С. 175-185.

6. Марченко О.В. С.Н. Дурылин и В.Ф. Эрн // Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография: Сб. ст. Кн. I: Исследования / Сост., ред., предисл. Анны Резниченко. М., 2010. С. 209-240.

7. Нефедьев Г.В. «Моя душа раскрылась для всего чудесного.» // Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография: Сб. ст. Кн. I: Исследования / Сост., ред., предисл. Анны Резничен-ко. М., 2010. С. 113-126.

READING AS A CONVERSATION: S.N. DURYLIN'S CONCEPT OF LITERATURE

I.V. Moteyunaite

The paper presents an analysis of the notes about reading and literature in S.N. Dmylin's book «In one's own comer» (1924-1932). Durylin regards literature as “the younger sister of religion”, which determines reading as a specific communicative practice.

Keywords: Durylin, «In one's own corner», history of Russian literature, philosophy of literature, sociology of literature.