"Это же про Ходорковского!"

ФОТО: ЮРИЙ МАРТЬЯНОВ

       В минувшем театральном сезоне в Москву вернулась уже, казалось бы, основательно забытая мода — почти из любой пьесы вычитывать злободневный политический подтекст.

Непроизвольный, радостно-испуганный зрительский возглас, вынесенный в заголовок этого материала, мне в заканчивающемся театральном сезоне пришлось услышать от соседей по креслам уже несколько раз в разных московских театрах.
       Надо сказать, что политических аллюзий русский театр не вызывал у публики уже много лет, с начала 90-х годов, когда схлынула волна перестроечной публицистики. Это не значит, что с той поры театры не пытались возбуждать гражданские чувства. Но в каждом случае публика инстинктивно притворялась слепой и глухой, чураясь любой возможности перекинуть мостик от сцены к новостному телеэкрану или свежей газетной полосе. Любые намеки на политическую актуальность вызывали у зрителей (да и у критиков тоже) почти что презрение, во всяком случае — подозрения в несостоятельности художников, прикрывающих гражданской позицией скудость творческих амбиций.
       То, что ситуация меняется, стало ясно уже тогда, когда сразу несколько столичных театров объявили о планах постановок комедии-шутки (так определял ее жанр автор) Александра Сухово-Кобылина "Смерть Тарелкина". Театр под руководством Александра Калягина и Театр имени Ермоловой уже выпустили премьеры. На очереди — Центр драматургии и режиссуры, Малый театр, говорят, еще и театр Пушкина.
       Закулисные сплетники пытались обвинить театры в плагиате — мол, кто у кого идею украл. Однако, когда все вокруг бросаются ставить "Три сестры" или "Последнюю жертву", таких расследований не ведется: эти пьесы у всех на виду и на слуху. "Смерть Тарелкина" вроде бы нет. Но в данном случае вряд ли кто-то у кого-то своровал идею. Всем сразу пьесу, скорее всего, подбросило само время.

ФОТО: ПАВЕЛ СМЕРТИН

"Смерть Тарелкина" в Театре имени Ермоловой

Пьесой "Смерть Тарелкина" драматург завершил свою знаменитую трилогию, в которую входят еще "Свадьба Кречинского" и "Дело", почти полтора века назад. Цензура мурыжила ее еще треть века. И цензорам было за что зацепиться: по сюжету чиновник Тарелкин, спасающийся от начальника и кредиторов, решает похоронить умершего соседа под своим именем, чтобы продолжить жить по документам покойного. Обман раскрывается, мошенника приводят в полицейский участок, и вот тут Сухово-Кобылин разворачивает перед нами картины такого полицейского, как теперь говорят, беспредела, что просто жуть. В беспросветную круговерть "басманных" следственных мероприятий вовлекаются все новые и новые персонажи, множатся примеры тупого насилия и пыток, и это носит в пьесе явно фантасмагорический, гротескный характер.
       Про текст и говорить нечего: после каждой второй реплики хочется бежать домой и проверять по книжке — а точно ли все это в XIX веке написано, не присочинено ли театром на злобу дня. Понятно, что от хорошей жизни про "Смерть Тарелкина" не вспоминают. Всеволод Мейерхольд выпустил Сухово-Кобылина незадолго до большевистского переворота. Петр Фоменко поставил пьесу много позже, во времена глухого застоя, и его спектакль был немедленно запрещен. Георгий Товстоногов сделал в Ленинграде из "Тарелкина" мощный мистический мюзикл, но это случилось уже буквально накануне перестройки, и спектакль вскоре стал смотреться не как вызов режиму и уж точно не как пророчество, а как напоминание.
       
       Сегодня в театре Et cetera Сухово-Кобылина поставил молодой, но очень известный литовский режиссер Оскарас Коршуновас. Оформление его спектакля говорит само за себя: вся сцена "одета" в черно-белую решетку. Конечно, никакого портретного сходства с Михаилом Ходорковским у актера Владимира Скворцова нет. Замысел режиссера был глобальнее: показать, что случилось с его поколением, как оно погрязло в компромиссах и мимикрировало. Но зритель волей-неволей трактует полосатые одежды на Тарелкине не как символ приспособленчества, а как униформу заключенного.
       Тем более что полицейские у Сухово-Кобылина наделяют героя сверхъестественными определениями. И это вполне ложится на текущий политический момент. Кто же, по мнению нашей пропаганды, этот Ходорковский, как не упырь, оборотень, "вуйдалак" и "мцырь"? Впрочем, в спектакле Коршуноваса вся история олигарха остается тем, чем является пока для большинства сограждан,— больше медиасобытием, чем персональным переживанием. Уж больно много в театре Et cetera придумано визуальных эффектов. Тюрьма получается виртуальная, вроде как в зрелищной компьютерной игре для подростков. А погаснет экран — только зевнешь. Все равно как выключишь телевизор перед сном — и нет никакого политического процесса.
       А вот где становится действительно не по себе, так это на спектакле Алексея Левинского в Театре имени Ермоловой. Тут и зал поменьше, потеснее и подушнее. И история получается такая своя, родная, неизбывная. "Тарелкина" разыгрывают в большой полинявшей солдатской палатке, в сопровождении печального оркестрика, составленного не то из бомжей, не то из ссыльных. И главный герой выглядит растерянным, смущенным и смешным. Вроде и этот Тарелкин мало похож на невозмутимого полуулыбающегося заключенного номер один. Но, когда по рядам зрителей вдруг шелестит популярная фамилия олигарха, понимаешь, что не от удивления его вспомнили — типа во дает театр, смелые какие,— а оттого, что неприятный холодок вдруг пробежал по спине, и проснулась память.

ФОТО: ЮРИЙ МАРТЬЯНОВ

     "Суф(ф)ле" на Таганке
      

Юрий Любимов "Смерть Тарелкина" на Таганке не поставил. Бывшему диссиденту и не обязательно бежать за модой, чтобы быть услышанным. Его спектакль называется "Суф(ф)ле" и представляет из себя прихотливую композицию по текстам Ницше, Беккета, Джойса и Кафки. Как и все любимовские работы последних лет, "Суф(ф)ле" — калейдоскоп эпизодов, связанных больше гибким чувством ритма, чем железными законами логики. Хотя несложно понять, что главная тема спектакля — несвобода. Сегодня режиссер переживает ее прежде всего уже в метафизическом, экзистенциальном понимании слова. Как зависимость человека от времени, от старости, от небытия.
       Однако и зависимость от несправедливо, жестоко устроенного общества вновь не на шутку занимает Юрия Любимова — значительную часть спектакля составляет фрагмент из романа Кафки "Процесс".
       Когда Йозеф К. оказывается арестован неизвестно за что и сталкивается со следствием как с огромной машиной, в которой ничего нельзя изменить и которой ничего нельзя доказать, чувство несвободы материализуется не в метафизическом, а во вполне конкретном смысле, в связи с абсолютно конкретной фамилией. Если процесс уже начался, то несправедливого приговора не избежать. И неслучайно мелькает в тексте упоминание банковских операций как возможной причины для обвинений несчастного Йозефа К.
       В зрительном зале Театра на Таганке политические декларации слышнее, чем в других местах. Но если раньше Юрий Любимов был твердо уверен, что его и нашим мучителям когда-нибудь воздастся, то теперь 87-летний режиссер не испытывает лишних иллюзий по поводу неизбежного торжества справедливости. Его самый политический за последние полтора десятилетия спектакль заканчивается горьким режиссерским афоризмом, сочиненным в продолжение Фридриха Ницше. "Бог умер. Вскрыли завещание. Никому ничего". Вывод пострашнее и чем гротеск Сухово-Кобылина, и чем грядущий приговор Мещанского суда.

РОМАН ДОЛЖАНСКИЙ