Выражение подлежащего фразеологизмами (на примере мокшанского языка)

ВЫРАЖЕНИЕ ПОДЛЕЖАЩЕГО ФРАЗЕОЛОГИЗМАМИ

В. Ф. РОГОЖИНА, ассистент

Фразеологическим оборотом, или фразеологизмом, называются семантически неделимые словосочетания, которым свойственно постоянство особого целостного значения, компонентного состава, грамматических категорий и определенной оценочное™ [1, с. 41]. Это воспроизводимая в готовом виде языковая единица, состоящая из двух или более ударных компонентов словарного характера, фиксированная (т. е. постоянная) по своему значению, составу и структуре [3, с. 227].

В современной лингвистической литературе определилось два основных направления в подходе к этому лингвистическому явлению. Представители первого (Б. А. Ларин, С. И. Ожегов, А. Г. Руднев) относят к фразеологизмам только такие эквивалентные слову семантические единицы более сложного порядка, которым присущи семантические обновления и ме-тафоризация [2]. Из области фразеологии исключаются пословицы, поговорки, многие цитаты, т. е. все те словосочетания, которые не превратились еще в лексически неделимые обороты, не получили переносно-обобщенного значения, не стали метафорическими сочетаниями.

Иного мнения придерживаются такие ученые, как Л. А. Булаховский, А. А. Реформатский, А. И. Ефимов и др. Наряду с собственно фразеологическими оборотами они причисляют к ней пословично-поговорочные выражения, сложные термины.

Фразеологическое значение складывается не из суммы лексических значений слов. Оно представляет собой новый семантический обобщенный тип значения оборота в целом.

Фразеологические единицы и другие устойчивые сочетания занимают большое место в лексической системе языка. Как известно, они обладают идиоматичностью

и экспрессивностью. По структурно-грамматическим особенностям это именные, глагольные и наречные фразеологизмы. Именные по значению, морфологическим признакам и синтаксической функции соотносятся с именем существительным или прилагательным, глагольные — с глаголом, наречные — с наречием.

Фразеологические единицы ярко сохраняют следы истории языка и народа и отражают специфические особенности родного языка. Происхождение их восходит к различным областям жизни и быта народа. Многие фразеологизмы возникли при оценке добра и зла, хороших и плохих поступков человека, различных жизненных обстоятельств и ситуаций. Они связаны с определенными предметами, вещами, событиями.

Р С. Ширманкина [4] считает, что с точки зрения генезиса мордовские фразеологические единицы делятся на две группы:

1) исконно мордовские, которые в свою очередь подразделяются на два типа: а) имеющие русские эквиваленты, но несущие в своей основе другой образ: например, эрз. кода кальстэ сэрят (букв, как от ивы желуди) аналогично русск. как от козла молока (никакой пользы от кого- или чего-либо); б) не имеющие русской фразеологической единицы в качестве эквивалента. Они также образованы на сугубо мордовском материале: варма прясонза (букв, ветер в его голове) «о легкомысленном человеке»; варяв курга (букв, дырявый рот) «о болтливом человеке» и т. д.;

2) полностью совпадающие по составу, структуре, образному значению с соответствующими русскими. Некоторые из них, возможно, являются кальками с русского языка: гиорямс ведь «мутить воду» (умышленно запутывать какое-либо дело).

© В. Ф. Рогожина, 2003

Мордовские фразеологические единицы в зависимости от образования делятся на следующие группы: а) устойчивые метафорические сочетания; б) фразеологические единицы с изобразительными словами; в) устойчивые сравнения; г) устойчивые эллиптические сочетания фразеологического характера; д) фразеологические единицы междометного характера (эмоционально-экспрессивные выражения) .

В мокшанском языке в роли подлежащего встречаются устойчивые метафорические сочетания, которые представляют собой составные названия, переносящиеся

#11

о

с одного предмета или явления на другой предмет или явление на основе сходства признаков. В метафорических фразеологических единицах все компоненты или часть из них у потреб ляются в переносном, иносказательном значении. В процессе исторического развития такие сочетания слов закрепляются за каким-либо предметом или явлением, становятся воспрозво-димыми. Так, для сердечных, добрых, чут-

и

ких людей закрепилось название ляпе се-дихне (букв, мягкое сердце), которое указывает только на положительные качества человека: Ляпе седихне аньцек сельмоветть путерьфнихть (Мокша I, с. 35). «Мягкосердечные только слезы льют». Завистливых людей характеризуют как пеень порихне и нолга ту лот-не (букв, зубы грызущие и сопливые затычки), что выражает их отрицательные качества: Катк сембе няйсазъ, коза серь-гядезь Мулевшь, катк каяйхть сельме пеень порихне и нолга тулотне (Мокша И, с. 27). «Пусть все увидят, куда забрали Мулева, пусть завидуют завистники (букв, те, которые грызут зубы) и сопляки».

Необходимо отметить, что фразеологизмы, как и отдельные слова, имеют морфологические формы, могут выступать в предложении в определенной синтаксической функции. Чаще всего в роли подлежащего используются устойчивые метафорические сочетания, состоящие из конструкций:

1) прилагательное + существительное: а) качественное прилагательное + существительное в форме именительного падежа множественного числа определен-

ного склонения: Ёню прятне тянь шарьх-кодезь и тяряфнестъ мезе-бди тиемс

(Мокша I, с. 35). «Мудрые (букв, умные головы) это поняли и пытались что-то сделать»; Пси прятне куликска аф ти-ихть (Мокшони, с. 46). «Горячие головы и ухом не ведут (не слышат)»;

б) качественное прилагательное + существительное в форме отложительного падежа основного склонения: Конаксь стакаста куфкстсь: «Мезевок аф тият, Сидор Афанасьевич, тяфта эряви, каль-дяв сельмода лама заводясь»

много завелось »;

в) относительное прилагательное + существительное в форме именительного падежа единственного числа определенного склонения: Локшеса керомань пинень седись (Мокшони, с. 56). «Кнутом меня ударил собачья морда»; Кочетков якась тише валть перьфке, гиупсезе, ёразе содамс, мзяра ули эсонза, мзяра сатоль алашатненди, кда вага тя воронь сель-мось афольхце плетя (Бебан, с. 15). «Кочетков ходил вокруг копны сена, щупал ее, хотел узнать, сколько в ней будет, насколько хватило бы лошадям, если бы вот этот воришка (букв, воровской глаз) не увез сено»;

г) относительное прилагательное + существительное в форме именительного падежа множественного числа: Да кинь лангс кеподезь ня ту вонь нярьхне кядь-снон (Сайгин, с. 219). «Да на кого руку подняли эти свиньи (букв, свиньи рыла)»;

д) относительное прилагательное + существительное с лично-притяжательным суффиксом -ц: Варламов цють няяеви-ста пеедезевсь, но эстокиге кяшезе пе-едеманц, видемсь креслать лангс, неже-дезень моркшть лангс кенерензон, учсь, мезе азы сонь «види кядец» (Ларионов, с. 15). «Варламов чуть заметно улыбнулся, но тотчас стал серьезным, выпрямился в кресле, положил локти на стол, ждал, что скажет его „правая рука"»;

2) существительное + субстантивированное причастие:

а) существительное в родительном

падеже + субстантивированное причастие в форме множественного числа: Мезенк-са ни тягикава наругадязь веронь пи-дихне (Сангин, с. 160). «Из-за чего надругались над тобой кровопийцы (букв, кровь варящие)»;

б) существительное в отложительном падеже + субстантивированное причастие в форме единственного числа: Авдю мярьгсь: «Тя верда потяйсъ сивсамазъ сембонь» (Кирдяшкин, с. 14). «Авдю сказал: „Этот кровопийца (букв, кровь сосущий) съест нас всех"»;

в) существительное в форме родительного падежа + субстантивированное причастие в единственном числе: «Эрьк-стафтозе шабашь веронь пидись», — пшкядсь сире ава (Сайгин, с. 160). «„Заморозил ребенка кровопийца'4, — сказала старая женщина» ;

г) существительное в форме родительного падежа + субстантивированное причастие в форме множественного числа с лично-притяжательным суффиксом -нза: Народоц фкявок валнянцты изь верон-да, аньцек пулонь канниенза ёладасть ёжу келазькс (Мокша И, с. 132). «Его люди ни одному его слову не верили, только подлизы (букв, те, которые его хвост носят) вертелись возле него»;

3) прилагательное + причастие:

прилагательное + субстантивированное причастие с лично-притяжательным суффиксом -нза: Кие содасы, пади, тя-ниевок салавань киськоряенза мезе-мезе тошкасть колганза Верховнайти (Кудадпсин, с. 170). «Кто знает, может быть, и сейчас его тайные недоброжелатели что-нибудь сказали начальнику»;

4) существительное + прилагательное + причастие:

собственное существительное в форме родительного падежа + прилагательное + субстантивированное причастие с лич-но-притяжательным суффиксом -ц: Пят-тельмов учсь, мезе азы Варань салавань сускиец, Яшин (Бебан, с. 18). «Пяштельмов ждал, что скажет Варварин враг (букв. Варварин тайком кусающий), Янкин»;

5) местоимение + наречие + субстантивированное причастие в форме единственного числа определенного склонения:

местоимение в форме родительного

падежа + наречие + субстантивированное причастие: Илянь алу шувись пуропни перьфканза илянь сялдыхтъ, эсь кондя-монза илянь алу гиувихть (Бебан, с. 77). «Вредный человек (букв, копающий под другого) собирает вокруг себя других, подобных себе».

В функции подлежащего в мокшанском языке также встречаются фразеологические единицы междометного характера (эмоционально-экспрессивные выражения). Они выражают различные эмоции, переживания, ощущения, волеизъявления человека и в большинстве своем восходят к заклинаниям: Праулкава ётась инголь-ганза равжа ката. «Тьфу\ Пыже прахсь сяволензе», — сельгсь Макар (Бебан, с. 18). «По переулку перед ним прошла черная кошка. „Тьфу! Черт (букв, зеленый прах) бы тебя побрал", — плюнул Макар»; Аф пара морсь лангатп ёталь (разг.). — Пожелание недоброго кому-либо (букв, нехороший мор по тебе прошел бы).

Оскорбления являются ярким примером аффективов и содержат в семантике эмоциональный аспект оценки. В них отражается субъективное отношение говорящего к объектам или субъектам и их свойствам. Например, слова сире карга, сире морсь, сире клдом, сире кранч «старый хрыч, старый черт», лима-сюнось «негодяй» имеют грубые негативные значения. Они свидетельствуют об оценочно окрашенном восприятии говорящим объекта, передают отрицательные эмоции человека: Катк сире морсь содасы — нота аф ленгаса стафан (Мокша III, с. 132). «Пусть старый черт знает — и я тоже не лыком шит»; Кулине, кода на-ругасы Машать лима-сюнось, и агиень кирде, тунь гиирезост (Мокша IV, с. 82). «Слышал, как опять издевался негодяй над Машей, и я не выдержал, пошел к ним»; Шабразе, Антип атя, озаф вальмалонза шочконя лангс, качафты ёжу сире крансь, ванфтсь махорканя (Мокша III, с. 66). «Сосед мой, дед Антип, сидит на бревне перед окном, курит старый черт, сберег махорочку».

В заключение следует заметить, что фразеологические единицы мокшанского языка, подобно таким системам в других языках, могут представать как готовые

формы мысли или создаваться в потоке речи в определенном контексте и соответствующей ситуации. В каждом случае они являются средствами усиления выразительности языка в речевом общении. Из

приведенных примеров видно, что подлежащее в мокшанском языке может выражаться фразеологическими сочетаниями, которые состоят чаще всего из двух компонентов.

источники

Бебан - Бебан М. А. Тундань нармотть. Саранск, 1962; Виард — Виард. Шобдавань заря. Саранск, 1956; Кирдяшкин - Кирдяшкин Т. А. Кели Мокша. Саранск, 1953; Кудашкин - Кудаш-кин И. Н. Ломанти эряви кельгома. Саранск, 1996; Ларионов — Ларионов С. С. Лямбе кядьса. Саранск, 1962; Мокша I — Голенков Н. Кода ломанць ялгафтома лядсь // Мокша. 1997. № 6; Мокша II - Родин В. Кавал лефкст // Мокша. 1997. JMb 7; Мокша III — Лобанов В. Кштий оцязор // Мокша. 1996. № 12; Мокша IV - Аношкин Г. Маша // Мокша. 1997. j4 3 — 4; Мокшо-ни — Мокшони А. И. Монцень янозе. Саранск, 1998; Сайгин — Сайгин М. Л. Стака паваз. Саранск, 1988.

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

1. Валгина Н. С. Современный русский язык / Н. С. Валгина, Д. Э. Розенталь, М. И. Фомина. М.: Высш. шк., 1987. 480 с.

2. Руднев А. Г. Синтаксис простого предложения. М.: Учпедгиз. 1960. 170 с.

3. Федотова В. П. Фразеологизмы в карельском языке // Вопросы финно-угроведения. Саранск, 1975. Вып. 4. С. 227 — 231.

4. Ширманкина Р. С. Фразеологический словарь мордовских языков. Саранск: Мордов. кн. изд-во, 1973. 224 с.

Поступила 14.05.03.

СТАНОВЛЕНИЕ ЖАНРА БАСНИ В МОРДОВСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Л. П. КАНАЕВА, аспирант

В становлении и развитии мордовской литературы трудно переоценить роль первых национальных газет и журналов. В 1920 году в Симбирске впервые увидела свет мордовская газета «Чинь стямо» («Восход солнца»). Ее выпуск был организован Симбирским губкомом партии на эрзянском языке. Это было событие огромной значимости в жизни мордовского народа. Несмотря на то что газета просуществовала всего год, она заняла важное место в агитации и пропаганде новых идей, просвещении мокшанского народа. В 1921 году в Москве выходит первый номер центральной мокшанской газеты «Якстере тяште» («Красная звез-

да» ), рассчитанной на всероссийского читателя. В том же году в Саратове начинает издаваться эрзянская газета «Якстере сокиця» («Красный пахарь»), а в 1924 году в Пензе — мокшанская газета «Од веле» («Новая деревня»). Во многих уездных центрах с мордовским населением (Арзамас, Ардатов, Кузнецк, Лукоянов, Пегровск) также появлялись национальные газеты. Во второй половине 20-х годов организуются мордовские журналы. В Пензе в 1927 году напечатан первый номер литературного, общественно-политического и сельскохозяйственного альманаха «Валда ян» («Светлый путь») на мокша-мордовском языке. С 1929 года в Самаре вы-

© Л. П. Канаева, 2003