Православная традиция и экзегеза в осмыслении русской религиозной философии XIX-XX вв

А.П. Семенюк

ПРАВОСЛАВНАЯ ТРАДИЦИЯ И ЭКЗЕГЕЗА В ОСМЫСЛЕНИИ РУССКОЙ РЕЛИГИОЗНОЙ ФИЛОСОФИИ Х1Х-ХХ вв.

Автор статьи обосновывает мысль о том, что русская религиозная философия во многом явилась интеллектуальным движением за возрождение Священного Предания. Объектом исследования здесь выступает православная традиция в том качестве, в каком она была осмыслена, интерпретирована и показана русскими мыслителями от Хомякова до Хоружего.

В заключительных кадрах кинофильма А. Тарковского «Солярис» камера резко взмывает вверх, оставляя внизу родительский дом главного героя Криса Кельвина, и зритель неожиданно узнаёт, что дом, а вместе с ним и весь понятный, объяснённый и оттого уютный и устойчивый детский мир Криса умещается на крохотном островке, затерянном посреди необозримого мыслящего океана планеты Солярис. Экранизируя научно-фантастический роман Станислава Лема, Тарковский рассматривал футуристический сюжет исключительно как возможность наиболее ярко проиллюстрировать типичные и давние проблемы русской мысли, при этом совершенно не считаясь с замыслом самого автора. По сути дела, «Солярис» Лема - это футурологическое размышление над извечными вопросами и темами немецкой идеалистической и постидеалистиче-ской философии от Канта до Гуссерля: о непреодолимой замкнутости вещи в себе, о принципиальной непознаваемости космоса в пропорциях человеческого разума и пр. Тарковский же создал историю мучительного покаяния, искупления и возвращения человечества к своим истокам в лице главного персонажа, с явным акцентом на антропоцентризме, что отсылает нас к важнейшим ценностям русской культуры и философии, Православной традиции и, безусловно, к Достоевскому. Симптоматично, что Лем так и не понял, для чего Тарковский ввёл образ острова посреди океана в финальной сцене фильма.

Метафора острова уже до Тарковского возникала в русской философии. Сначала у С.Л. Франка в «Непостижимом» появляется образ острова понимания, окружённого океаном непостижимого. «Само бытие, - по словам Франка (в его первичном значении предметности вообще), есть, очевидно, не что иное, как неизвестное, неосознанное, незнакомое, взятое как всеобъемлющее единство, именно тот безграничный темный океан, который не только извне окружает все познанное, но из лона которого познанное вздымается, как остров, и в глубинах которого оно поэтому укоренено. Но именно эта принадлежность его к непознанному (как острова - к темному всеобъемлющему океану), к неизвестному, которое в качестве неизвестного дано нам с первичной неотъемлемой самоочевидностью, вечно присутствует у нас или для нас, - и есть то, что мы разумеем под словом “есть”, под трансцендентной значимостью познания» [1. С. 211]. Сходную философему мы найдём у П.А. Флоренского, которого с детских лет островная жизнь манила таинственностью, полнотой смысла и ещё тем, что «с одного берега можно охватить всю береговую линию...» [2. С. 478]. Для Флоренского остров - символ идеального социокультурного бытия, некое родное, обжитое пространство.

Философское значение слова «остров» выражает полноту и завершенность человеческого бытия в мире в том смысле, что мир есть не что иное, как наши представления о мире. Вот и Крис Кельвин в «Солярисе» Тарковского, пройдя через мучительные внутренние страдания, достиг контакта с океаном и был вознаграждён пониманием: разум бездны, просканировав переживания и скрытые мысли Кельвина, придал его смутной мечте конкретные очертания, и это оказался. остров, с родительским домом, куском дороги, не потухшим костром и т. д.

Художественная метафора Тарковского вводит нас в одну из самых животрепещущих, наболевших тем русской философии. В моём представлении эта тема должна быть обозначена как «поиски духовной родины». И таким первоистоком, духовной основой или, выражаясь языком феноменологов, первичным, начальным феноменом русской духовности выступал с самых первых этапов существования отечественной философии феномен традиции, или, что то же самое, -предания.

Исходное значение слова «традиция», или «предание» (греч. - пара5оо1^), имеет мало общего с современным общеупотребительным его пониманием. Изначально традиция - это принцип устроения и организации бытия христианского средневекового воцерков-лённого общества. С позиций средневекового богословия, традиция не измеряется отдельной эпохой, но имеет поистине вселенский охват, наделяется свойствами некой всеобъемлющей полноты. В XVIII столетии, под воздействием идеологии Просвещения, это понятие было вырвано из христианского контекста, низведено до уровня историко-культурной категории и дискредитировано как символ религиозной косности и мракобесия. В последующем феномен традиции-предания оказался в центре острой научной и богословской дискуссии между различного толка модернистами, прогрессистами, авангардистами, с одной стороны, и разных мастей традиционалистами, консерваторами, со стороны противоположной. Первые усматривали в традиционных укладах и порядках главный тормоз научнотехнического прогресса, повышения уровня социальных отношений, вторые - константу мировой гармонии, панацею против хаоса революционных разрушений. Выразители и той и другой идейно-интеллектуальных линий отличались радикализмом взглядов на предмет спора: либо его полным и однозначным отрицанием, во многих случаях очернением, либо его абсолютным и непререкаемым оправданием и утверждением. Точку в спорах поставил в середине ХХ в. М. Хайдеггер. Развивая гуссерлевское понятие «1еЬеп-swe1t» («жизненный мир»), Хайдеггер убедительно по-

казал невозможность и иллюзорность какого бы то ни было выхода из традиции и какого-либо мышления вне её пределов, тем самым устранив саму причину, породившую противоречие «традиция - новация» в истории западной мысли. Большая универсальная Традиция, по Хайдеггеру, продуцирует два основных способа мышления, выражающих два разных, полярно противоположных отношения к ней же самой, сосуществующих, диалектически конфликтующих и взаимодействующих в её рамках. Один из них - рациональный, рассчитывающий, количественный вид мышления, к которому принадлежит современное западное общество и который находит воплощение в отвлеченно-абстрактных цепочках причинно-следственных рассуждений. Второй - находящийся под угрозой вымирания, средневеково-теологический образ мышления, или ещё можно сказать - тип неагрессивного раздумья, не ведущий ни к каким преобразованиям, находящий выражение в живой связности понимания, названный Хайдеггером условно осмысляющим или, что ещё более точно, герменевтическим. Последнее хайдеггеровское понятие послужило фундаментом и точкой отсчёта для развития нового направления современной гуманитарной науки - философской герменевтики. Её лидер Г.-Г. Га-дамер окончательно перевёл герменевтику из разряда вспомогательной методики, процедуры истолкования текстов в статус действенно-исторического сознания.

Кроме того, важной чертой мысли Хайдеггера и его последователей явилось признание чрезмерности претензий европейской рационалистической и логоцен-тричной культуры на единственность и всеобщность, универсализм и глобализм собственного пути развития и образа мышления. Сознание мыслителей этого направления оказалось открытым для других традиций и готовым к диалогу с ними. Как представляется, именно здесь кроется основная причина необычайного интереса к наследию Хайдеггера и философской герменевтики со стороны советской и постсоветской интеллектуальной элиты второй половины ХХ в. с её одержимостью идеей воскрешения национального достояния и возвращения к исконным духовным ценностям.

Установка на наследование и преемственность была присуща русской философии с самых начальных этапов её существования. Стремление реанимировать традицию приняло в России XIX в. форму возрождения православной религиозной духовности и породило феномен Религиозно-философского ренессанса русской культуры. Для отечественных мыслителей, в отличие от Хайдеггера, критика западного типа мышления означала не просто деконструкцию основных смыслов вековой традиции, не только отрицание плохо «переваренных» достижений западной цивилизации, но к тому же и конструктивные моменты поиска национальной идентичности, мучительных попыток обретения понимания своего оригинального пути и места в мире.

Основные усилия русской религиозной философии были направлены на реабилитацию Православного Предания. В рамках этого интеллектуального движения понятие предания было заново переосмыслено, интерпретировано и определённым способом преобразовано. Главной задачей отечественных неоправославных и, шире, неохристианских мыслителей являлась модерни-

зация предания, перевод основных богословских терминов на язык философии Нового времени, что диктовалось необходимостью примирения и неизбежностью диалога с рационалистической наукой XIX в. Осуществление этой задачи растянулось на полтора столетия, захватывая начало XXI в., и по-прежнему не может считаться завершённым.

Апелляции к Православному Преданию впервые появляются в полемических сочинениях славянофилов, направленных против протестантской теологии. Согласно последней, Священное Писание может пониматься и толковаться в отрыве от традиции Церкви и Священного Предания. Славянофилы, напротив, утверждали, что Священное Писание не может быть единственным средством коммуникации Бога и человека и является лишь одной из возможных форм передачи Божественного откровения в целостном составе Священного Предания. Подхвативший эстафету богословских споров Вл. Соловьёв в свою очередь предсказывал, что западное человечество, следуя путём научно-технического прогресса, обязательно погубит себя, если не будет оглядываться на традицию и бережно хранить религию предков. В небольшой работе «Тайна прогресса» Соловьев приводит старинную притчу и, обращаясь ко всей русско-европейской цивилизации, предлагает следовать её рецепту. Согласно сюжету, одинокий и тоскующий охотник должен перенести дряхлую старуху через стремительный мутный поток реки - после чего та неизбежно обратится в царь-девицу. Охотник не верит в будущее вознаграждение, но переносит старуху из сострадания и почтения к её древности. Далее следует комментарий Соловьёва: «Современный человек в охоте за беглыми, минутными благами и летучими фантазиями потерял правый путь жизни. Перед ним темный и неудержимый поток жизни. Время, как дятел, беспощадно отсчитывает потерянные мгновения. Тоска и одиночество, а впереди -мрак и гибель. Но за ним стоит священная старина предания - о! в каких непривлекательных формах - но что же из этого? Пусть он только подумает о том, чем он ей обязан; пусть внутренним сердечным движением почтит её седину, пусть пожалеет о её немощах, пусть постыдится отвергнуть её из-за этой видимости. Вместо того чтобы праздно высматривать призрачных фей за облаками, пусть он потрудится перенести это священное бремя прошедшего через действительный поток истории» [3. С. 620].

Призывы Соловьёва способствовали успешному становлению традиционалистской философии в России, развивавшейся в дальнейшем в двух различных направлениях. Первое ответвление связано с русской софиологией. Отец С.Н. Булгаков, С.Н. Трубецкой,

о. П.А. Флоренский воспринимали предание в качестве строительного материала для нового типа мышления будущей Вселенской религиозно-экуменической культуры. Другое направление богословской мысли, представленное философами диаспоры о. Георгием Фло-ровским, о. Иоанном Мейендорфом и Владимиром Лосским, трактовало Священное Предание как узкоконфессиональную православную традицию.

Предание рассматривалось русскими философами независимо от воззрений и программ, приблизительно

в одном ключе: как некий духовный континуум православной культуры, границы которого объемлют, синхронизируют и диахронизируют как историческое объективное время, так и все частные темпоральности, континуальности, тем самым определяя и задавая горизонты понимания человеком своего «Я», другого «Я» и целого мира в его всеобщей, фундаментальной и глубинной связности. Функция и сущность так понятого предания заключаются в трансляции смыслов от поколения к поколению, в осуществлении живой связи времён. Это подтверждается множеством высказываний. Так, Хомяков в своём программном сочинении «Церковь одна» пишет: «Ты понимаешь Писание, поскольку хранишь Предание и поскольку творишь дела, угодные мудрости, в тебе живущей. Но мудрость, живущая в тебе, не есть тебе данная лично, но тебе как члену Церкви, и дана тебе отчасти, не уничтожая совершенно твою личную ложь; дана же Церкви в полноте истины и без примеси лжи. Посему не суди Церковь, но повинуйся ей, чтобы не отнялась от тебя мудрость» [4. С. 8]. «Полнота национальной жизни может быть только там, - говорил И. В. Киреевский, - где уважено предание и где простор преданию, следовательно, и простор жизни. У нас она парализована нашим пристрастием к иностранному» [5. С. 316]. Процитируем также формулировки русских богословов последующих за славянофилами поколений. Следуя С.Н. Булгакову, «общий принцип предания состоит в том, что каждый отдельный член Церкви в своей жизни и сознании (будет ли то научное богословие или житейская мудрость) должен стремиться к церковному всеединству предания и, согласно с ним, проверять себя преданием, вообще быть самому носителем живого предания, звеном, которое соединено неразрывно со всей цепью истории» [6. С. 21]. С точки зрения И.Ф. Мейендорфа, «предание есть сакраментальная преемственность общения святых в истории; в известном смысле это сама Церковь» [7. С. 16].

Приведённые высказывания, несомненно, объединяет доминантное представление о всеобъемлющем, непрерываемом, живом общении, как о некой единой смысловой реальности, охватывающей русско-право-славный мир. Во всех текстах предание уподобляется первичному феномену самой жизни, а стало быть, как и всё, что есть сама жизнь, превосходит всякое уразумение, мышление и не поддаётся определению. В богословской литературе имеется лишь некоторый набор описаний этого феномена. В сжатом виде это будет выглядеть следующим образом.

Во-первых, традиция Священного Предания изнутри распадается на три потока. Наиболее простой, формальный уровень корпуса традиции - это передача знания и исторических памятников, которые связаны с этим знанием: Священное Писание, литургика, творения святых отцов и пр. На более сложном уровне традиция являет собой механизм наследования опыта духовной жизни или духовной практики, и, наконец, самой утончённой формой духовной преемственности считается трансляция благодатного освящения, т. е. смысла Божественного откровения. Подобное расслоение не отменяет целостности предания, и человек, осознающий свою к нему принадлежность, присутст-

вует сразу на всех его уровнях. Выпадение же из пределов традиции может означать для участника не просто выход из лона Восточной Церкви, а, по существу, отпадение от Бога, и, т. к. Бог - это смысл человеческой жизни, подобный разрыв влечёт неизбежно распадение человеческой личности, утрату человеком чувства идентичности, какой бы то ни было осмысленности в восприятии мира.

Во-вторых, Православная традиция мыслится в категориях внутреннего и внешнего единства, что в переводе на язык феноменологии предполагает разделение реальности традиции на онтический и онтологический уровни. В онтическом плане предание олицетворяется Вселенской Церковью. При этом под Церковью подразумевается вся культура, охватывающая своими рамками не только священнический институт, но и общество в целом, связанное единством религиозно-догматического сознания, содержащее и исповедующее правую веру. В онтологическом плане предание представляет собой вечно созидаемое, творимое бытие истины Божьей, перманентно возрождаемое заново во всей полноте своего смысла. В каждом отдельно взятом акте передачи смысла (парадосиса) предание несет всё свое прошлое во всех своих частях и во все времена. При этом живой процесс трансляции в каждой своей актуальной фазе ретенциально воссоздаёт в сознании - всё время заново - застывшую картину прошлого. Процитируем в подтверждение сказанного фрагмент из сочинения «Православие» о. С.Н. Булгакова. «Предание не есть книга, не заключенная в какой-либо стадии церковного развития, но всегда пишемая в жизни Церкви. Священное Предание всегда продолжается, и ныне не меньше, чем прежде, мы живем в Священном Предании и его творим. И вместе с тем Священное Предание прошлого существует для нас лишь как настоящее, живущее в нашей собственной жизни и нами оживляется в призме нашего сознания. Однако есть между прошлым и настоящим то различие, что последнее для нас самих является текущим и неоформленным, еще творимым, между тем как предание прошлое предстает пред нами в кристаллизованной форме, доступной опознанию» [6. С. 41].

В-третьих, предание - это не то, что передаётся, а то, как передается. Понятие предания указывает не на количественную, а на качественную сторону транслируемого. Таким образом, предание не сводится к простой передаче информации. Это не столько компендиум археологических или литературных памятников, в которых зафиксировано готовое, оформленное учение, сколько экзистенциальное усилие, задающее модус нашего восприятия и понимания смысла Божественного откровения. «Отсюда следует далее, - пишет о. Булгаков, - что церковное предание, для того чтобы стать таковым, реализоваться для нас, должно быть живым преданием, которое становится таковым при наличии нашего собственного жизненного его восприятия. Но для этого оживления предания в нас требуется собственное вдохновение, соответственное напряжение духовной жизни» [6. С. 49].

В-четвёртых, сохранение и непрерывность предания осуществляется посредством экзегезы - искусства са-моистолкования и самоосмысления традиции. Назначение экзегезы состоит в том, чтобы реконструировать

смысл Священного Писания в понятиях текущей исторической эпохи, нащупывать живой пульс Слова Божьего за мёртвой буквой текста писания.

К вышеизложенному следует добавить, что неоправославное богословие рассматривало предание в качестве модели идеального человеческого сообщества, прообразом которой выступал средневековый тип культуры как в западно-католическом, так и в русско-православном вариантах. Реальность предания являлась как бы тем Универсумом, в пределах которого существовала средневековая христианская цивилизация, а миросозерцание средневекового человечества благодаря этому имело особую стройность, цельность и единство. В то же время средневековая культура противопоставлялась культурному типу, порождённому гуманистическим движением Возрождения и наукой Нового времени, облик и сущность которого, в свою очередь, определяли негативные черты раздробленности, атомизации, нигилизма и саморазрушения. Русская философия в своих воззрениях на всемирно-исторический процесс интуитивно придерживалась схемы ритмической смены эпох, чередующей ночные и дневные периоды человеческих миросозерцаний.

Следуя такой двоичной логике, день рационализма должен был уступить вскоре место ночному сверхрационализму нового средневековья. «И это совсем не в смысле “мрака средневековья”, выдуманного просветителями новой истории, а в более глубоком и онтологическом смысле слова», - как разъясняется в одной из известнейших работ Н.А. Бердяева. И далее бердяевское размышление разворачивается следующим образом: «Все привычные категории мысли и формы жизни самых “передовых”, “прогрессивных”, даже “революционных” людей XIX и XX вв. безнадежно устарели и потеряли всякое значение для настоящего и особенно для будущего. Все термины, все слова, все понятия должны употребляться в каком-то новом, более углубленном, более онтологическом смысле. Скоро для всех будет поставлен вопрос о том, “прогрессивен” ли “прогресс” и не был ли он часто довольно мрачной “реакцией”, реакцией против смысла мира, против подлинных основ жизни» [8. С. 225].

Мировоззрение Вл. Соловьёва и Флоренского можно классифицировать как романтику средневековья. Вл. Соловьёв утверждал, что появление новой Вселенской церковной культуры возможно на основе христианского средневекового миросозерцания, очищенного от пережитков древнейших языческих представлений. Флоренский своё мышление характеризовал «соответствующим по складу стилю XIV-XV вв. русского средневековья», а также предшествующим и предвещающим «другие построения, соответствующие более глубокому возврату к средневековью» [2; 4. С. 39].

Предсказывая наступление нового средневековья, богословы ХХ в., особенно такие как Флоренский и Булгаков, хотели видеть себя приемниками канонов древнего православного сознания и, в связи с этим, стремились возродить исконно богословские экзегетические формы мышления. Экзегезой я называю сам процесс самоистолкования и самоосмысления святоотеческого предания. При этом нельзя путать экзегезу и герменевтику, т.к. последняя является теоретическим и дискурсивным срезом экзегезы.

Надо признать, что экзегеза и её герменевтический аппарат не получили в неоправославной философии достаточной концептуальной выраженности и современному исследователю приходится отыскивать и отбирать все разрозненные, разбросанные в разных текстах рефлексии, замечания, размышления на эту тему по лоскуткам и только после этого пытаться восстановить единую картину. Тем не менее кропотливый и скрупулёзный анализ позволяет нам выделить некоторые наиболее важные аспекты экзегетической и герменевтической рефлексии русских мыслителей. Итак:

1. Понимание рассматривается здесь, в полном согласии с патристической традицией, как реконструкция исходного смысла Священного Писания.

2. Реконструкция смысла предполагает воссоздание атмосферы той духовной ситуации, в которой было первоначально произнесено Слово Божье, т.е. подразумевает некий акт экзистенциального переживания, а не просто интеллектуальное уразумение.

3. Объектами истолкования выступают не только и не столько даже письменные памятники или какие бы то ни было вербальные способы выражения, но любые свидетельства духовной жизни.

4. Теория такой герменевтики разрабатывалась в трудах классиков софиологии о. Сергия Булгакова и, в огромной степени, о. Павла Флоренского. Именно Флоренскому принадлежит идея изучения, помимо речевых знаковых структур, также и других языков, образно-символических систем традиции: линий и красок - в иконографии, поверхности, цвета и освещенности - в скульптуре и архитектуре храма, звуков - в литургическом песнопении, звуков и образов - в гимно-графии и т. д. Концепция о. Павла окрашена в теургические, или, точнее, софиургические тона. Ключевым понятием здесь выступает не «понимание», а весьма размытая и многозначная богословская категория-мифологема «Софии Премудрой». «София Премудрая» в православном богословии и в гностических учениях древности, также как и понимание в католической и протестантской теологии, обозначает способ коммуникации человека с Богом с той лишь разницей, что достигаемые в состоянии софийности бытия гармония и чувство равновесия воплощаются не в истине, а в красоте. Понятие «Софии» не поддаётся вербальным описаниям и принципиально не определимо, смысл Софии можно выразить только в произведении искусства: в архитектуре, иконографии, гимнографии и т.д. Флоренский ввёл в обширный обиход научной терминологии ХХ в. понятие «пространственность». «Проблема пространства залегает в средоточии миропонимания во всех возникавших системах мысли и предопределяет сложение всей системы. С известными ограничениями и разъяснениями можно было бы даже признать пространство за собственный и первичный предмет философии, в отношении к которому все прочие философские темы приходится оценивать как производные. И чем плотнее сработана та или другая система мысли, тем определеннее ставится в качестве ее ядра своеобразное истолкование пространства. Повторяем: миропонимание - пространствопонимание» [9. С. 272]. Однако Флоренский заявляет, что смысловое пространство православной традиции, эту «умную реальность»

невозможно описать в научных и философских терминах. Жизненный мир предания можно реконструировать только средствами искусства в художественном произведении. Такой художественной ценностью, обладающей всесторонне жизненным ноуменальным единством, по Флоренскому, может считаться Троице-Сергиева Лавра. В атмосфере богослужения Лавры воссоздаётся каждый раз заново Предание во всей полноте своего смысла, как бы в микрокосме и микроистории храмового священнодействия восстанавливая весь космос и всю многовековую историю христианской традиции «как своего рода конспекта бытия нашей Родины». «Здесь ощутительнее, чем где-либо, пульс русской истории, здесь собраны наиболее нервные, чувствующие и двигательные окончания, здесь Россия ощущается как целое» [2; 3. С. 39].

5. Ещё одним проектом православной герменевтики является Органон исихастской традиции. Субтрадиция духовной аскетической монашеской практики, каковой является исихазм, начиная с 30-х гг. ХХ в. по настоящий момент переживает этап новой реконструкции, сначала усилиями богословия русского зарубежья (о. Георгия Флоровского, о. Иоанна Мейендорфа и Владимира Лосского), а в последние десятилетия благодаря С. С. Хоружему и основанному им новому научному направлению: синергийной антропологии. В ходе этой новейшей реставрации традиционная исихастская практика была реинтерпретирована путём сопоставления с интеллектуальной и культурной традицей Запада, а также через истолкование её основ в категориях западной неклассической философии. Герменевтика здесь понимается как средство фиксации переживаемого духовного опыта и уже только в этом контексте как метода прочтения определённых канонических текстов. Тогда понимание, или то, что называется способом схватывания смысла, или ещё - неким внутренним уз-рением истины, постулируется как синергийный процесс взаимодействия человека и Бога, Богообщения. Само понимание достигается при помощи определённой техники («трезвение» в терминах исихастского понятийного Органона), имеет энергийную природу и воплощается в такой метаксюйной, я бы сказал, струк-

туре, которая позволяет удерживать внимание практикующего между целым и частностями в актах смысло-образования. Вот как объясняет это С. С. Хоружий: «Трезвение же и внимание суть главные условия, что обеспечивают и поддерживают течение духовного Процесса: ими осуществляется “стража ума и сердца”, т.е. сохранение должного расположения всех энергий человека, преодоление рассеяния, изгнание помыслов и проч. Они характеризуют особое состояние или модус сознания, где снята противоположность активности и пассивности и осуществляется бдительная нацеленность на определенные энергийные содержания сознания» [10].

Ко всему сказанному в статье необходимо добавить, что течение неоправославного традиционализма, как до революционного катаклизма 1917 г. в эпоху Серебряного века, так и, естественным образом, после него в условиях эмиграции, носило явно периферийный, маргинальный характер в рамках русской культуры и русского сознания. Сегодня в условиях глобального меж-культурного взаимодействия неоправославная традиционалистская мысль должна ответить на вызовы создавшейся новой ситуации в мире. На современном витке осмысления традиции соответствующий опыт Серебряного века и всей русской религиозной философии может оказаться чрезвычайно полезным. Отечественные религиозные мыслители второй половины XIX -начала XX вв., философы и богословы русского зарубежья провели гигантских объёмов работу по усвоению, изучению и воспроизведению памятников раннехристианской и средневековой богословской мысли. Более того, рефлексия над наследием православной традиции не ограничивалась только комментированием, но привела к выявлению некоторой культурообразующей структуры духовной жизни российского су-перэтнического сообщества, которая по своему значению выходит за границы собственно философии и охватывает все стороны духовного бытия социума. В этом отношении можно говорить о подлинной герменевтике как об искусстве интерпретации и оригинальном творчестве на основе и в русле Священного Предания.

ЛИТЕРАТУРА

1. Франк С.Л. Сочинения. М.: Правда, 1990. 609 с.

2. Флоренский П.А. Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1998-2000. Т. 1.

3. Соловьев В.С. Сочинения: В 2 т. М.: Правда, 1989. Т. 2. 736 с.

4.ХомяковА.С. Соч.: В 2 т. М.: Медиум, 1994. Т. 2. 479 с.

5. Киреевский И.В. Избранные статьи. М.: Современник, 1984. 383 с.

6. Булгаков С.Н. Православие. Харьков: Аст, 2001. 480 с.

7. Мейендорф И.Ф. Живое предание: Свидетельство Православия в современном мире. СПб.: РХГИ, 1997. 272 с.

8. Бердяев Н.А. Смысл истории. Новое Средневековье. М.: Канон, 2002. 448 с.

9. Флоренский П.А. Статьи и исследования по истории и философии искусства и археологии. М.: Мысль, 2002. 446 с.

10. Хоружий С.С. Православная аскеза и философская феноменология. Режим доступа: /http://www.synergia-isa.ru/lib/download/lib/031_ Horu-zhy_Askeza_Fenom.doc

Статья представлена научной редакцией «Философия, социология, политология» 1 сентября 2008 г.