Холиков А. А. Биография писателя как жанр : учебное пособие. М. : Книжный дом «Либроком», 2010. 96 с

Вестник ПСТГУ

III: Филология

2010. Вып. 1 (19). С. 87-106

Холиков А. А. Биография писателя как жанр : Учебное пособие. М. : Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. 96 с.

Рецензируемая книга создана в русле той эпистемологической традиции, вектор которой определил в свое время Ю. М. Лотман, заявив, что если раньше литературоведение спешило отвечать на вопросы, то теперь оно учится их задавать.

Как замечает А. А. Холиков в последней главе, главной целью его работы было показать читателю, что на сегодняшний день жанр биографии писателя представляет собой «сложную научную проблему, решение которой еще впереди» (с. 88). Иначе говоря, автор поставил перед собой задачу обозначить те основные вопросы, которые неизбежно встают на пути создания целостной концепции жанра писательской биографии.

В вводной главе («Вместо предисловия») исследователь отмечает, что для настоящего этапа развития отечественного и западного литературоведения характерен возврат к осознанию значимости биографии писателя для более полного и адекватного понимания художественного произведения. Далее, в качестве своеобразного пролога к тем научным проблемам, рассмотрению которых посвящена книга, Холиков приводит отрывки из выступлений на круглом столе, проведенном на филологическом факультете МГУ, некоторых современных авторов писательских биографий (Н. Б. Ивановой —автора книг о жизни и творчестве Ю. Трифонова, Ф. Искандера и пр.; И. Л. Волгина — автора многочисленных исследований о жизни и творчестве Ф. М. Достоевского; А. Н. Варламова — автора биографических книг о М. Пришвине, Г. Распутине, А. Грине, А. Н. Толстом, М. Булгакове; Н. М. Солнцевой — автора работ о жизни и творчестве С. Клыч-кова, Н. Клюева, С. Есенина, И. Шмелева). Обобщая выступления участников круглого стола, А. А. Холиков формулирует главные вопросы: нужно ли биографу дистанцироваться от героя? Существуют ли непреложные законы жанра или биографу следует руководствоваться собственной исследовательской интуицией? Какова мера ответственности автора и может ли он касаться сугубо личных сторон жизни своего героя?

В Главе 1 освещается проблема определения жанра биографии. Прослеживая историю возникновения этого жанра, восходящего к глубокой древности (древнеегипетские надгробные надписи, жизнеописания, созданные Плутархом, Тацитом, Светонием), автор затем констатирует, что биография в современном понимании слова (т. е. жизнеописание, созданное с установкой на историческую

достоверность и вытекающей из этого критичностью к источникам информации) возникла не ранее ХУП—ХУШ веков. Опираясь на словари ХУШ—Х1Х вв., Холиков прослеживает процесс возникновения дополнительного значения слова «житие» как жизнеописания некоего известного лица. Необходимость разграничения светских и церковных жизнеописаний, по словам автора, вызвало появление в русском языке лексемы «биография».

Далее, сравнивая дефиниции биографического жанра, приведенные в «Литературном энциклопедическом словаре» и «Литературной энциклопедии терминов и понятий», автор констатирует, что существенные различия между ними свидетельствуют об отсутствии жанрового канона биографий. Холиков замечает, что некоторые исследователи, акцентируя это отсутствие, говорят о неправомерности наименования биографии жанром, поскольку нет возможности выделить ее основные жанровые признаки (такова, например, точка зрения И. Я. Лосиев-ского). Автор рецензируемой книги, напротив, полагает, что биографию правомерно рассматривать как жанр, «который, несмотря на слабую конституирован-ность, имеет устойчивые признаки наряду с ведущей особенностью — стремлением третьего лица воссоздать словесными средствами целостный процесс становления, развития и деятельности исторической личности» (с. 23).

В Главе 2 рассматриваются жанровые классификации биографий. Холиков отмечает, что, хотя в соответствии с традиционной классификацией выделяют художественные, научные, популярные и академические биографии, большинство современных биографий принадлежит к числу так называемых «промежуточных» жанров. Что касается частных классификаций, то, как указывает исследователь, основанием к выделению отдельных подвидов биографического жанра является соотношение в тексте художественного и документального начал. Впрочем, по наблюдению автора, в последнее время в научных трудах все реже встречаются построения общей теории биографического жанра: исследователи либо идут по пути обобщения некогда выделенных подтипов, либо обозначают тенденции развития биографики. В качестве примеров Холиков обращается к исследованию С. В. Панина, посвященному русскому жизнеописанию ХУ111 — первой трети Х1Х вв., и работе Г. Е. Померанцевой о жанре биографии в ХХ веке и, в частности, в книгах серии ЖЗЛ.

Глава 3 посвящена определению границ художественной биографии писателя, для чего автор выделяет несколько узловых проблем, главных вопросов, однозначного решения которых в современном литературоведении нет. Среди них, в том числе, следующие: 1) насколько ощутимой в художественной биографии должна быть личность самого биографа и 2) что является основным предметом изображения в художественной биографии писателя: только лишь становление личности героя или и его творческий процесс.

Автор отмечает, что все классификации видов художественно-биографического жанра строятся на основе одного из двух критериев: или количественнособытийного признака (в этом случае говорят о романе-биографии, биографической повести, художественно-биографическом очерке и т. п.), или соотношения научно-исторического и художественного начал (так, руководствуясь этим критерием, А. Шиляева выделяет беллетризованные биографии учебного-по-

пулярного характера, биографию-монтаж, роман-биографию, историко-биографический роман, беллетризованные биографии). В качестве примера художественной биографии Холиков обращается к беллетризованной биографии В. А. Жуковского, написанной Б. К. Зайцевым. Исследователь приводит мнение Т. Прокопова о том, что в биографических повестях Зайцева «начисто отсутствует творческий домысел и вымысел, они почти литературоведчески достоверны» (с. 34). По мнению Холикова, это утверждение не соответствует действительности: напротив, «в биографических повестях Зайцева творческий домысел и вымысел проявляются почти на каждом этапе писательской работы», и прежде всего — в избирательном обращении с материалом: Зайцев исключает, например, из своей книги о Жуковском «те факты его биографии, которые могли бы в какой-то мере нарушить цельность воссоздаваемого автором образа “поэта одной любви”» (с. 35). Кроме того, преимущественное внимание Зайцев уделяет не творчеству Жуковского, а его внутренней жизни, т. к., по мнению биографа, Жуковский — «единственный кандидат в святые от литературы нашей» (с. 36). Как замечает Холиков, Зайцев «сознательно приписывает своему герою известные черты праведников», среди этих черт исследователем выделяются следующие: презрение к роскоши, такая юность, «будто он подготовлялся к монашеству», преданность Промыслу Божьему, постоянное стремление к Царству Небесному, благочестивая и мирная христианская кончина (с. 36—37) — однако при этом Холиков не разъясняет, какие из этих моментов, по его мнению, истолкованы и показаны в книге Зайцева неверно и в чем именно биограф отступил от истины.

Вывод исследователя (с. 37—38) заключается в том, что художественная концепция жизни Жуковского, предложенная Зайцевым, субъективна, в ней ощутимы присутствие биографа и эмоциональное сближение его с героем (как отмечает Холиков, сам Зайцев признавался, что раскрытие духовного мира Жуковского он осуществлял «методом вчувствования»).

В Главе 4 поднимается проблема границ научной биографии писателя. Холиков отмечает, что перед ученым-биографом и создателем художественной биографии встают похожие задачи: «поиск, отбор и обработка материала; построение композиции; выбор языка повествования; реконструкция “белых пятен”; включение творческого наследия героя в канву повествования; интерпретация» (с. 41). Но решают они их по-разному.

Для выявления отличий научной биографии от художественной Холиков предпринимает анализ работы А. Н. Веселовского, посвященной жизни и творчеству того же писателя, который стал героем книги Зайцева, — В. А. Жуковского. Как отмечает исследователь, главной биографической установкой Веселовского было стремление следовать требованиям объективности, связанным с беспристрастным выбором материала (с. 42). Жизнеописание, созданное Веселовским, основано на обработке колоссального объема разноплановых источников: эпистолярного наследия, мемуаристики, научных исследований — не случайно

А. Блок писал, что перед читателем этой книги предстает «живой», «реальный» Жуковский. Холиков особенно отмечает осторожность Веселовского в реконструкции «белых пятен»: «В сомнительных местах ученый не утверждает, а спрашивает» (с. 46). Научности биографии способствует, по мнению Холикова, и

внимание, которое уделяет Веселовский тому литературно-художественному направлению, в рамках которого творил поэт (Зайцеву, как мы помним, этот историко-культурный контекст представлялся второстепенным).

Все, сказанное автором рецензируемой книги по отношению к труду Веселовского, звучит весьма убедительно. Основательным выглядит и перечень самых общих различий между двумя биографиями Жуковского: «и принципы отбора и обработки материала, и композиция, и язык, и интерпретация у Зайцева и Веселовского различны» (с. 45). Однако из предложенного в книге сопоставительного анализа остается совсем не очевидным, что в данном случае все эти различия обусловлены разницей между художественной и научной типами биографии, а не между двумя типами биографических концепций (литературоцентричной у Веселовского и религиозно ориентированной у Зайцева), каждая из которых может послужить основой как научного, так и художественного жизнеописания (так, биографические концепции, сходные с предложенной Зайцевым, встречаются в некоторых современных научных исследованиях, выполненных в русле т. н. «религиозной филологии»).

С сожалением следует отметить, что главный уровень, на котором, по всей видимости, проявляется различие научного и художественного типов жизнеописания — стилистика биографий Веселовского и Зайцева, не подверглась в рецензируемой работе специальному рассмотрению, преимущественное внимание было уделено способам отбора и интерпретации биографического материала. В результате создается впечатление, что статус художественной (ненаучной) биографии придают произведению Зайцева следующие черты: невключение некоторых жизненных фактов в канву жизнеописания ради сохранения созданного писателем целостного и непротиворечивого образа героя и, как следствие, упрощение облика Жуковского и изображение его жизненного пути как линейного (с. 44). Однако из сказанного Холиковым позднее (уже вне контекста сопоставительного анализа) следует, что все эти черты могут быть присущи и научной биографии. Так, «критерий полноты воспроизведенных фактов научной биографии творческой личности уступает место критерию целостности воссозданного, а точнее говоря, вновь созданного образа» (с. 85), в целостности же созданного Зайцевым образа Жуковского не сомневается и сам Холиков. Что касается упрощения облика героя и изображения его жизненного пути как линейного, то, оказывается, это не просто допустимый, но даже рекомендуемый Холиковым метод для создания научной биографии: «...человек развивается не линейно. Линейность приходит в результате осознания всего пройденного творческой личностью пути. Биограф вынужденно упрощает предмет своего исследования, привносит в жизненный путь упорядоченность, логичность. Реконструируя личность писателя, ученый не столько воспроизводит, сколько трансформирует ее, значительно при этом редуцируя <...> Иначе говоря, биография творческой личности, в отличие от ее жизни, должна быть линейна и упорядочена» (с. 85). Возникает ощущение некоторой несогласованности теоретических положений книги и конкретики предложенного в ней сопоставительного анализа двух биографий.

Не вызывает сомнения и то, что жанры художественной и научной биографии действительно существенно различаются, и то, что книга Веселовско-

го является примером научной, а книга Зайцева — художественной биографии, но хотелось бы видеть их сопоставительный анализ более фундаментальным, а критическую оценку правдоподобности биографической концепции Зайцева представленной более развернуто и, главное, доказательно. Без дополнительного комментария, например, остается неясным, почему, по мнению Холикова, Веселовский, который, «в отличие от Зайцева, не сводит к религиозному становлению каждый поступок Жуковского» (с. 45), оказывается более прав, чем Зайцев, который полагает, что «в каждом слове и деле Жуковский следовал зову: “Наипаче ищите Царствия Божия”» (с. 37).

В конце главы Холиков анализирует основной момент сходства двух жизнеописаний Жуковского — включение творческого наследия поэта в канву биографического повествования. В связи с этим автор останавливается несколько подробнее на проблеме осмысления творчества писателя в биографическом ключе (с. 48), приводит противоположные мнения по этому поводу Ю. М. Лот-мана («смешение этих двух типов книг — биографии автора и анализа им созданных произведений — редко приводит к удаче») и И. Я. Лосиевского («Художественное творчество писателя более важный источник для его биографа, чем автобиография — конкретно-целевой текст; творчество — это художественная автобиография»).

Глава заканчивается утверждением, что ученый-биограф не должен ограничивать жизнеописание реконструкцией фактов, непосредственно влияющих на творчество, так как «жизнь писателя самоценна во всех проявлениях, равно как жизнь любого иного жившего (или живущего) человека» (с. 48). Думается, здесь было бы уместно обсудить один из вопросов, поднятых во введении: существуют ли «запретные зоны» для биографа, может ли и должен ли он касаться глубоко личной стороны жизни биографического героя. Обсуждение этой проблемы представляется тем более необходимым, что, возможно, именно представлениями о необходимости в некоторых случаях целомудренного молчания биографа связаны отмеченные Холиковым лакуны в биографии, написанной Зайцевым.

Глава 5посвящена «истории научного интереса к жанру биографии писателя в России» (с. 49). Параграф 1 содержит краткий перечень русских биографических словарей от ХУ111 до ХХ1 вв. («Опыт исторического словаря о российских писателях» Новикова, 1772; «Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина.» митр. Евгения (Болховитинова), 1818; его же «Словарь русских светских писателей.», 1845 и др. Заканчивается перечень словарем «Русские писатели. 1800—1917»). Как замечает Холиков, «биографические словари во многом способствовали появлению биографической литературы как особой области литературоведения» (с. 51).

Параграф 2 посвящен замыслу Биографического института. Замысел этот возник у Н. А. Рыбникова в начале ХХ века: данная организация, по его словам, должна была бы взять на себя «собирание и изучение всевозможных документов, относящихся к жизни деятелей на различных поприщах (как прошлого, так и настоящего)». Польза от этого начинания была бы значительной и многосторонней: во-первых, это дало бы «возможность воссоздать образы прошлых, сохранить их для потомства», во-вторых, полученные знания могли бы обогатить

ряд дисциплин, изучающих человеческую личность, например, психологию, историю, экономику, педагогику, культурологию и др. «Работа Института может иметь и чисто практическое значение, — замечает Н. А. Рыбников в своей брошюре, посвященной Биографическому институту (1918), — изучение жизни многих деятелей на различных поприщах поможет учесть их жизненный опыт и для будущих поколений» (с. 52). Советская власть сперва поддержала идею Рыбникова, затем, из-за отсутствия денежных средств, Рыбников получил официальный отказ. Холиков отмечает, что к литературоведению «биографический метод» Рыбникова имеет косвенное отношение: «Жизнь писателя не может рассматриваться филологом только как материал для изучения психологии поэтического творчества, а точнее — душевных свойств того или иного автора» (с. 53).

Параграф 3 посвящен анализу работы Г. О. Винокура «Биография и культура» (1927). Предметом биографии, по мнению Винокура, является «история личной жизни». «Личная жизнь. — пояснял Винокур, — это не психология или физиология, не сфера подсознательных представлений или биологическая конституция, а только то единство, неразрывное и всегда присутствующее, в каком вся эта мешанина наблюдений, фактов и догадок, вместе со всеми иными возможными, дана нам в истории» (с. 54). По мнению Винокура, для того чтобы исторический факт мог быть включен в биографию, он должен в той или иной форме быть пережит данной личностью. Точно так же и факты деятельности героя, по мысли Винокура, могут быть включены в биографию «в той мере, в какой позволяют усмотреть в себе следы особой жизненной манеры данного персонажа, как бы особый стиль его действования» (с. 55). Касаясь проблемы интерпретации и оценки исследуемой жизни, Винокур замечает, что биограф должен руководствоваться «теми законами и нормами, которые мы можем открыть в самой личной жизни, нами изучаемой» (с. 55). Далее Холиков анализирует те представления о соотношении между литературным творчеством и личностью писателя (и, соответственно, о роли биографии в литературоведческом исследовании, и наоборот), которые отражены в работе Винокура (с. 56—58). В частности, Винокур утверждает, что литературный текст не может рассматриваться как достоверный источник биографических сведений (с. 58), с другой стороны, в стилистике текста можно усмотреть следы индивидуальной жизненной манеры (с. 57). Среди часто встречающихся ошибок биографа Винокур выделяет подмену философско-исторического истолкования биографии изучением философского миросозерцания биографического героя. «Последнее, — поясняет Холиков, — по словам ученого, если и является “вместилищем смысла”, то только не биографического, даже и в том крайнем случае, если допустить, что изучаемое лицо в своей жизни всецело руководится “правилами” своего миросозерцания и, так сказать, живет по ним, как по прописям» (с. 58). Этого пояснения явно недостаточно, наоборот, оно вызывает сразу несколько вопросов. Почему, если биографический герой живет, руководствуясь своим мировоззрением, биограф — то есть тот, кто изучает жизнь этого человека — должен игнорировать те принципы, по которым эта жизнь строится? Как оценить довольно резкое противопоставление Винокуром реального и идеального пластов бытия человека, отрицание всякой биографической связи между ними — не является

ли эта философская позиция данью времени и обстоятельствам, при которых писалась эта книга? Или, возможно, она обусловлена научными предпочтениями самого ученого (известно, например, что Винокур сочувствовал формализму, в рамках которого отказ исследователя от внимания к содержательной, идеально-духовной стороне литературного явления декларировался как один из ведущих принципов, обеспечивающих «научность» метода)? Не нуждается ли поэтому данное суждение Винокура в некоторой корректировке в контексте современного состояния гуманитарных наук? Не противоречит ли этот принцип другому утверждению самого Винокура, процитированному Холиковым ранее: «Жизнь изучаемой личности мы оцениваем с точки зрения тех законов и норм, которые мы можем открыть в самой личной жизни, нами изучаемой» (с. 55)? К сожалению, ответов на эти вопросы в рецензируемой книге не найти: полуцитирование-полупересказ мысли Винокура не сопровождается ни комментарием или обсуждением, ни оценкой автора.

Параграф 4посвящен взглядам на биографию Ю. Н. Тынянова и Б. В. Тома-шевского.

Тынянов, так же как и Винокур, полагает, что «существуют явления стиля, которые приводят к лицу автора» (с. 59). Он отмечает, однако, опасность подмены предмета исследования — вопрос о «литературной индивидуальности» подменяется проблемой «индивидуальности литератора», а вместо самих литературных явлений и их эволюции изучают психологический генезис этих явлений, и, таким образом, вместо литературы начинают изучать личность творца (с. 59).

Обсуждая проблему литературного произведения как биографического источника, Томашевский говорил, что это «не негодный материал для биографических разысканий. Это лишь — ненадежный материал» (с. 59). Как и Винокур, Томашевский отмечает положительную роль знания биографии писателя для решения некоторых историко-литературных и текстологических задач (проблема литературных заимствований, датировки текстов и т. п.).

Параграф 5 освещает взгляды В. М. Жирмунского и М. М. Бахтина.

В. М. Жирмунский, в частности, отмечал, что изучение биографического контекста творчества писателя не является первоочередной задачей филолога, так как биография не является ключом к пониманию литературного явления. В свою очередь, художественное произведение «тоже не может рассматриваться как материал для реконструкции и объяснения биографических фактов» (с. 62). Кроме того, В. М. Жирмунский предостерегал против вульгарно-социологического объяснения психологии писателя и его творчества. Самым полезным для филолога аспектом биографии писателя является, по мнению Жирмунского, знание о круге чтения писателя, составе его библиотеки, его художественных предпочтениях, эстетических теориях и оценках, о контактах с литераторами своего времени и т. п.

Анализируя работу Бахтина «Автор и герой в эстетической деятельности», Холиков подчеркивает негативное отношение ученого к попытке почерпнуть биографические сведения об авторе из художественного произведения и, наоборот, объяснить произведение через призму жизненный реалий писателя.

Бахтин настаивал на том, что целое автора, целое героя и целое произведения являются феноменами эстетической, а не жизненной реальности. Вот почему, по мнению Бахтина, «для пользования художественным произведением как источником для биографии совершенно недостаточны обычные в исторической науке приемы критики источников, ибо они как раз не учитывают специфической структуры его, это должно быть предварено философским углублением и принципиально изучено эстетикой» (с. 66). Бахтин предостерегает от возможного ошибочного смешения имманентного автора как некоего главенствующего принципа, структурирующего все произведение, и автора-человека (с. 70).

Как и Жирмунский, Бахтин, по словам Холикова, придавал «громадную биографическую ценность авторской критике, а также высказываниям, отражающим мировоззрение автора» (с. 66).

Параграф 6 посвящен анализу монографии Е. Г. Местергази «Теоретические аспекты изучения биографии писателя (В. С. Печерин)» (2007). Крайне высоко оценен Холиковым проведенный исследовательницей анализ основных тенденций в изучении литературной биографии в 1920-е годы (взглядов Тынянова, То-машевского и Винокура), в частности, разъяснение ею введенного Тыняновым термина «литературная личность» (с. 71). Некоторые возражения у Холикова вызывает оценка Местергази роли работ Лотмана в разработке проблемы биографии писателя: «.новаторство Лотмана не столь глобально, как это может показаться со слов исследователя» (с. 71). Кроме того, Холиков полагает, что проблема биографий, сознательно выстроенных по литературным клише», которая в связи с работами Лотмана привлекает пристальное внимание Местергази, выходит за рамки темы монографии и связана, «скорее, с проблемой функционирования автобиографического мифа» (с. 72).

Самым ценным в работе Местергази Холиков считает предложенную исследовательницей классификацию типов «писателей с биографией»:

1) Литератор, сочинитель, автор художественных произведений, для кого биография играет хотя и важную, но не главную роль: это Руссо, Байрон, Пушкин и др.;

2) «Сочинители», наиболее значительные произведения которых относятся преимущественно к сфере документальной прозы (письма, дневники, мемуары и т. п.) — биография, превращенная в «сферу творчества», заслоняет собой их литературную деятельность: это, например, Чаадаев;

3) Писатели, от которых в литературе остается именно биография: таковы, например, граф Хвостов, Барков и др.

Последняя (шестая) глава рецензируемой книги посвящена научной биографии как способу познания писателя. Задаваясь вопросом, что такое биография писателя как жанр литературоведческого исследования, Холиков предлагает понимать под ней «один из способов познания и реконструкции творческой личности в ее становлении и развитии» (с. 78), то есть способ получения исторически достоверного и целостного знания о ней и оформления этого знания в зависимости от полученного результата и внутрижанровой разновидности типа писательской биографии (с. 78—79).

Ключевым в этом определении является понятие «творческой личности». Чтобы прояснить его смысл, Холиков обращается к процессу становления категории личности в античности, Средние века, в Новое и Новейшее время (с. 79). Далее исследователь переходит к появлению и осознанию концепта «личность» в русской культуре (с. 80—81), в связи с чем рассматривает и представления о личности в рамках христианского учения (с. 82).

Возвращаясь к непосредственной теме своего исследования, Холиков замечает, что «право на биографию имеет только личность» (с. 83), причем — «состоявшаяся, определившаяся в своих границах личность» (с. 84). Предпочтительнее, чтобы жизнь этой личности к моменту написания биографии уже была завершена, так как только в этом случае ее жизненный путь может предстать в глазах исследователя как упорядоченная целостность. Без представления об этом целом невозможно верно осмыслить каждый период жизни и творчества. «Таким образом, — резюмирует Холиков, — первейшая задача ученого-биографа — получение целостного знания творческой личности, а не исследование отдельных этапов ее развития изолированно от остальных» (с. 85).

Автор замечает, что изучать жизнь писателя можно на трех уровнях (с. 86— 87): бытовом, сверхбытовом (жизнь писателя в отношении к его творчеству) и сущностном (в этом случае перед нами неделимая личность, явленная во всех созданных ею текстах на уровне стиля).

Глава заканчивается перечислением критериев творческой личности, среди которых, в частности, мотивированность, структурированность, выстроен-ность и выраженность этой личности, свобода и ответственность, присущая ее деятельности, характерное для нее развитое самосознание, восприимчивость и открытость окружающему миру, дилогические отношения с культурой, обладание артистическим (игровым) началом и др. (с. 88).

Рецензируемая книга задумывалась автором прежде всего как учебное пособие по тому спецкурсу, который он читает на кафедре теории литературы филологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Однако, как кажется, полученный результат превзошел авторские ожидания. Написанная просто и при этом обстоятельно, изобилующая важной теоретико-литературной и культурологической информацией и ценными аналитическими суждениями самого автора, эта книга, без сомнения, будет интересна и полезна не только студентам-филологам, но и специалистам более высокого уровня.

Е. Р. Варакина