Пакт Молотова-Риббентропа: основные направления изучения в современной историографии ФРГ

УДК 303.446.4

Вестник СПбГУ. Сер. 2. 2015. Вып. 2

А. Н. Сорокин

ПАКТ МОЛОТОВА-РИББЕНТРОПА: ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИЗУЧЕНИЯ В СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ ФРГ

В статье рассматриваются становление и развитие современной историографической традиции ФРГ применительно к изучению пакта Молотова-Риббентропа. Проанализирован широкий спектр работ, позволяющий определить общие подходы и позиционирование проблемы в немецкой исторической науке в целом. Внутри проблематики выделены основные дискуссионные вопросы, привлекающие основное внимание историков ФРГ. Изучение проблемы в историографии ФРГ рассмотрено хронологически, начиная с появления первых специализированных работ и заканчивая публикациями последних лет, при этом акцентируется современное состояние изучения проблемы. В результате рассмотрения отдельных исторических исследований выделены три главных направления интерпретации исторической наукой ФРГ советской политики при заключении пакта Молотова-Риббентропа, которые отводят первоочередную роль либо оборонительному, либо экспансионистскому обоснованию внешней политики СССР, либо совмещают оба этих подхода. Библиогр. 29 назв.

Ключевые слова: пакт Молотова-Риббентропа, начало Второй мировой войны, внешняя политика ФРГ, историография ФРГ, внешняя политика СССР.

A. N. Sorokin

MOLOTOV-RIBBENTROP PACT:

MAIN DIRECTIONS OF STUDYING IN MODERN GERMAN HISTORIOGRAPHY

The formation and development of a modern historiographical tradition of Germany in relation to the Molotov-Ribbentrop Pact is considered in the article. The wide range of the works, allowing to define general approaches and problem positioning in the German historical science as a whole is analyzed. The main debatable questions are put into perspective. Three main directions of interpretation of the Soviet policy by historical science of Germany at the making of the Molotov-Ribbentrop Pact are determined, which assign a prime part to either defensive, or expansionist justification of foreign policy the USSR, or combine the two previous approaches. Refs 29.

Keywords: Molotov-Ribbentrop Pact, World War II beginning, German foreign policy, German historiography, foreign policy of the USSR.

23 августа 1939 г. между нацистской Германией и Советским Союзом был заключен договор о ненападении, получивший впоследствии название пакта Моло-това-Риббентропа. Секретный дополнительный протокол к этому соглашению предполагал в случае территориально-политического переустройства деление части Восточной Европы на сферы интересов. К советской сфере интересов относились Финляндия, Эстония, Латвия, Восточная Польша и Бессарабия. Вскоре после этого, с нападения Гитлера на Польшу, началась Вторая мировая война, величайшая катастрофа в истории XX в. Советский Союз, оставаясь нейтральным до 22 июня 1941 г., до этого времени последовательно включил в свой состав все территории, входившие по пакту Молотова-Риббентропа в советскую сферу интересов за исключением

Сорокин Алексей Николаевич — кандидат исторических наук, доцент, Омский государственный университет им. Ф. М. Достоевского, Российская Федерация, 644077, Омск, проспект Мира, д. 55-А; SorokinAN@omsu.ru

Sorokin Alexey Nikolaevich — Candidate of History, Associate professor, Omsk state university n.a. F. M. Dostoevskiy, 55-A, prospect Mira, Omsk, 644077, Russian Federation; SorokinAN@omsu.ru

Финляндии. Против последней была проведена наступательная война с целью отторжения ряда областей.

Долгое время советская сторона вообще отрицала существование дополнительного протокола. Признание последовало лишь на закате советской эпохи, в 1989 г., тогда же начали публиковаться архивные источники. Начиная с этого времени среди историков, публицистов, политиков и широких кругов общественности идет острая дискуссия. Основные участники — затронутые договором государства, Россия и страны Запада, предмет — роль пакта и секретного протокола в истории развязывания Второй мировой войны и в судьбе народов Восточной Европы, причины заключения договора советской стороной (о дискуссии в отечественной историографии см. [Смирнов 2009]). Огромный интерес представляет оценка пакта Молотова-Риббентропа историками Германии, страны-участницы договора и непосредственной виновницы развязывания Второй мировой войны.

Прежде всего, необходимо отметить, что в историографии ФРГ советско-германское соглашение 1939 г. носит название «пакт Гитлера-Сталина» (Hitler-StalinPakt). Немецкий историк Михаэль Хольгер в этой связи полагает, что употребление понятия «пакт Гитлера-Сталина» изначально рассчитано на психологическую подсознательную реакцию, вызывает целую палитру эмоций и ассоциаций, как-то: похожесть «античеловеческих диктатур», «пакт двух диктаторов XX века» и тому подобное [Holger 2008]. В немецкой общественно-политической и исторической мысли также употребляется метафорическое наименование — «договор с дьяволом» (Teufelspakt), здесь подразумевается отношение договаривающихся сторон друг к другу. В отличие от Советского Союза на Западе секретный протокол к пакту Молотова-Риббентропа становится достоянием широкой общественности вскоре после окончания войны. Историками ФРГ данный документ изначально анализировался как неотъемлемая часть договора.

Из первых крупных работ можно выделить, например, монографию немецкого историка Фабри «Пакт Гитлера-Сталина. 1939-1941». Автор представляет заключение пакта как инициативу Москвы с целью осуществления экспансионистских планов, известных еще по внешней политике царизма XVIII в. По его мнению, «в Москве, а не в Берлине в августе 1939 года лежало решение о войне или мире», а Сталин, предпочтя войну, выступил в роли политика, способного «осуществить мечты Петра Первого» [Fabry 1962, S. 67]. Грядущая война капиталистических и фашистских государств несла с собой огромный шанс для советской экспансии. Главным инструментом советской внешней политики Фабри представляет Красную Армию на марше [Fabry 1962, S. 396-426]. С лета 1940 г. Сталин угрожал уже областям, экономически и стратегически важным для Гитлера. Концентрация советских войск на западном направлении свидетельствовала о скором выдвижении требований или начале военных действий. Общий, «обескураживающий», по его словам, вывод Фабри заключается в том, что «последующая борьба Советского Союза с Германией стала неизбежной, когда советская сторона в августе 1939 года подписала в Москве договор с Гитлером, имевший целью с помощью Гитлера развязать мировую войну» [Fabry 1962, S. 430].

Постепенно оформляется и противоположная точка зрения. Круммахер и Лан-ге, например, предостерегают в этом вопросе от идеологических шаблонов «холодной войны» в духе «Сталин тоже преступник, как и Гитлер», ибо «тем, кто летом

1939 года угрожал миру в Европе, был Гитлер, и никто иной» [Krummacher, Lange 1970, S. 378]. Сталин, без сомнения, упростил задачу фюрера, за что рядом немецких и западных историков был записан в его сообщники. Советский Союз, в оценке Круммахера и Ланге, был заинтересован в сохранении статус-кво, в обеспечении безопасности перед лицом опаснейшего врага, гитлеровской Германии, чего не могли гарантировать Англия и Франция, чему угрожала и антисоветская Польша. Грядущий конфликт должен был исчерпать силы империалистических держав, в итоге СССР мог получить равное право голоса в европейских делах. Ссылки на идею мировой революции авторы признают необоснованными, так как вся эта «ленинская схоластика» принадлежала, в отличие от взглядов Гитлера, скорее к области теории, чем практики [Krummacher, Lange 1970, S. 383].

Однако особый интерес в историографии ФРГ исследовательская проблема приобретает с 1989/1990 г., после открытия советских архивов, распада Восточного блока и начала острых общественно-политических дебатов о значении пакта для его участников и затронутых сторон. С этого момента возрастает число специальных исторических исследований, четко прослеживается поляризация взглядов историков, выделяются основные спорные вопросы внутри данной темы.

Анализ работ Ингеборги Флейшхауэр и Яна Липински позволяет отразить суть исследовательской дискуссии на примере полярных направлений историографии проблемы в ФРГ.

Работа И. Флейшхауэр «Пакт: Гитлер, Сталин и инициатива немецкой дипломатии 1938-1939» [Fleischhauer 1990] базируется в основном на немецких источниках, с привлечением советских архивов. В качестве важной проблемы международных дебатов автор выделяет вопрос, от кого исходила инициатива заключить пакт. По мнению Флейшхауэр, источников, доказывающих особую заинтересованность Сталина в заключении пакта, попросту не существует. Немецких авторов, горячо отстаивающих противоположную точку зрения, можно обвинить в непонимании принципов и сущности советской политики, некритичном анализе источников. В итоге же создается видимость желания переложить тяжелую ответственность немцев за развязывание войны на того, кто стал объектом агрессии. Сама автор характеризует отношение Советского Союза к Германии в 1933-1939 гг. как крайне настороженное. В установлении контактов весной-летом 1939 г. Флейшхауэр, опираясь на немецкие источники, видит всецело инициативу Гитлера. Также автор выдвигает довольно спорный тезис о большой роли немецкой дипломатии в сближении СССР и Германии (немецкой дипломатии старой школы, разделявшей идеи Бисмарка) и, в частности, выделяет личную заслугу посла в Москве Шуленбурга, в качестве источников широко использует его творческое наследие [Fleischhauer 1990, S. 10-35]. Представляется все же, что роль дипломатии и отдельных дипломатов в процессе принятия решений тоталитарными режимами была ограниченной.

При заключении пакта Гитлер, по мнению Флейшхауэр, преследовал тактические цели, а именно: обеспечить нейтралитет СССР, тем самым предотвратив войну на два фронта, и расширить сырьевой базис. (По поводу тактического, временного характера целей Гитлера при заключении пакта в историографии ФРГ наблюдается относительное единство.) При этом фюрер использовал внешнеполитическую изоляцию Советского Союза, которая нашла свое выражение при заключении Мюнхенского соглашения 1938 г. Автор прослеживает шаги Гитлера по срыву переговоров

трех держав (Англии, Франции, СССР) летом 1939 г., показывая, как каждый шаг советского правительства по сближению с западными державами вызывал немедленную ответную реакцию немецкой стороны в виде все более далеко идущих предложений по нормализации отношений и разграничению сфер интересов. Обращаясь к значению пакта в развязывании Второй мировой войны, Флейшхауэр уверенно утверждает, что и без заключения соглашения с СССР Гитлер осуществил бы свои планы в отношении Польши, тем самым начав войну.

Касаясь советской внешней политики, Флейшхауэр прежде всего отмечает, что ее необходимо рассматривать как ответ на агрессивную политику Третьего рейха. Логика действий Сталина заключалась в желании сохранить и максимально обезопасить государство. При этом Советский Союз располагал ограниченными возможностями, был вынужден действовать в условиях международной изоляции и нарастающей опасности войны. Ввиду провала переговоров с западными державами Советский Союз должен был договариваться с Германией. Автор называет спекуляцией ссылки на идею экспансии мировой революции, желание наказать Польшу и Запад как основания для принятия решений. Доминирующее значение имели трезвая оценка ситуации и политический прагматизм. В то время как Гитлер жаждал насильственных изменений, Сталин стремился к максимальной безопасности и сохранению стабильности в Восточной Европе. В заключение автор делает вывод, что Сталин, как и западные державы, вел своеобразную политику умиротворения Гитлера. Основной целью советской политики было политическими средствами исключить войну [Fleischhauer 1990, S. 10-35]. Следует подчеркнуть, что позиция Флейшхауэр является наименее распространенной в историографии ФРГ [см. также: Fleischhauer 1991; Holger 2008; Krummacher, Lange 1970].

Противоположную точку зрения представляет работа сотрудника института исторических исследований Восточной Европы имени Гердера в Марбурге Яна Липински «Секретный дополнительный протокол к немецко-советскому договору о ненападении от 23 августа 1939 и история его возникновения и признания с 1939 до 1999» [Lipinsky 2004]. С первых страниц исследования автор прямо и косвенно вступает в полемику с Флейшхауэр, обвиняя ее в том, что она встала на сторону советских историков. По его мнению, «более серьезные» немецкие исследователи едины в том, что пакт вызвал начало войны, а секретный протокол сделал возможными далеко идущие планы Сталина в отношении Восточной Европы [Lipinsky 2004, S. 19].

Заключение секретного протокола трактуется им как инициатива Советского Союза, поскольку советская сторона (правда, после многократного немецкого зондирования по поводу раздела сфер интересов) первой наполнила понятие «сфера интересов» конкретным территориальным содержанием. К тому же советская сторона, по мнению Липински, первой же предложила зафиксировать территориальные договоренности в секретном дополнительном документе; немецкая сторона якобы предлагала секретный протокол как дополнение к экономическому протоколу [Lipinsky 2004, S. 34-35]. В целом Липински интерпретирует события так, будто на неясные немецкие намеки советская сторона ответила четкими территориальными притязаниями, с которыми Гитлер вынужден был согласиться.

Согласно суждениям Липински, Сталин отчетливо представлял, что заключение пакта означает нападение на Польшу. Более того, историк считает, что договор появился как приглашение напасть на Польшу, как пакт о нападении, что обе сто-

роны заключали пакт с осознанием, даже с надеждой, что будет война. При этом Липински указывает на различие в понимании термина «сфера интересов»: для Сталина оно означало немедленную оккупацию и большевизацию, на что Гитлер в краткосрочной перспективе не рассчитывал. Главный вывод автора в этом разделе: Сталин ждал и ради территориальных приобретений ускорил немецкое нападение на Польшу, что повлекло за собой начало мирового конфликта. Для Липински не выглядит оправданием тезис о том, что протокол заключался в условиях готовившейся войны. В большей мере протокол представлен им как важнейший шаг на пути к ее развязыванию: «Тайный протокол, который принес в большинство затронутых в нем областей политическое и военное господство Москвы, опровергает тезис, согласно которому пакт должен был обеспечить мир для Советского Союза» [Lipinsky 2004, S. 74].

Липински считает, что для Гитлера сам договор о ненападении имел большее значение, чем секретный протокол к нему, так как предотвращал войну на два фронта. Для фюрера это был тактический маневр, готовность пожертвовать стратегически важными областями, чтобы затем их вернуть. Далее следуют умозаключения о роли пакта в решении Гитлера напасть на СССР: «Только общий раздел Польши, разумеется, сделал возможным внезапное немецкое нападение 22 июня 1941 года». В конечном же итоге для решения Гитлера напасть на Советский Союз «не остались без последствий» самонадеянность, с которой Москва присвоила себе трофеи тайного договора, как и вызывающее поведение Молотова в Берлине во время визита 1940 г. (заявление об интересах на Балканах, протест против поддержки Финляндии) [Lipinsky 2004, S. 78]. Гитлер, по оценке автора, открыл протоколом путь советской экспансии на Запад. Интересы безопасности, идея воссоединения украинцев и белорусов являются для Липински маской, под которой скрывалось империалистическое стремление к экспансии в русле прежней политики панславизма. Интересно, что автор широко ссылается на труд Фабри [Fabry 1962], работу сорокалетний давности, написанную в разгар «холодной войны».

Работа Липински базируется на немецких и советских источниках, не представляет никаких важных документов, раскрывающих события в новом свете. Данный представитель исторической науки ФРГ, руководствуясь определенной, заданной с первых страниц логикой, четко преследует поставленную цель — раскрыть агрессивную сущность советской внешней политики. Рассматривая предысторию заключения пакта, пытаясь обозначить цели сторон, Липински неоднократно взывает: посмотрите, что произошло затем, имея в виду последующую в 1939-1941 гг. и после 1945 г. советизацию Восточной Европы. То есть причины заключения пакта он ищет не в предшествующих, а последующих событиях. Подобная детерминистская ретроспективная логика исследования представляется исторически некорректной. Можно также предположить, что наряду с инкорпорацией в историческую науку ФРГ определенную роль играет, вероятно, польское происхождение автора.

Оценки Липински представляют одну из крайних, радикальных позиций историографии ФРГ. Интересы безопасности СССР при заключении пакта им фактически не упоминаются. В связи с этим можно привести еще одну точку зрения. Историк Валтер Хофер, выделяя два структурных элемента внешней политики СССР — интересы безопасности и идею мировой революции, подвергает массированной критике первый из них. Он полагает, что шок советского руководства от Мюнхенских согла-

шений 1938 г. был субъективно больше, чем объективные причины к нему. Британская внешняя политика никогда не подталкивала Германию к завоеванию Восточной Европы: ее реакция на нарушение Мюнхенского договора подтверждает это, «а гарантии Польше практически были гарантиями советских западных границ» [Hofer 2007, S. 129]. Военно-политическая ситуация осени 1939 г. видится Хофером для Сталина более благоприятной, чем осенью 1941 г.: этим опровергается аргумент выигрыша времени. Важнее всего, определенно, было «то неожиданно крупное и щедрое предложение, которое представили национал-социалисты» [Hofer 2007, S. 130]. Хофер делает вывод, что «решающим мотивом советского вождя для соглашения с национал-социалистической Германией были намерение разрушить баланс сил в Восточной Европе и дальнейшая надежда помочь развязыванию войны в Европе, которая лежала как в политических, так и в идеологических интересах Советского Союза» [Hofer 2007, S. 135].

Известный немецкий историк Эрнст Нольте, развивающий концепцию вторич-ности нацизма и его преступлений в сравнении с коммунизмом, не обходит стороной и заключение советско-германского пакта 1939 г. По его мнению, размышления о необходимости для СССР выиграть время и пространство, т. е. интересы безопасности, не представляются правдоподобными, так как «государство, которому угрожает нападение, не может сделать ничего глупее, чем за счет третьего государства создать общую границу с потенциальным агрессором» [Nolte 2008, S. 126]. Недостаточно обоснованной выставляется также идея о поиске Советским Союзом выгоды в войне империалистических держав. Возможным соглашение сделали скорее общая тоталитарная сущность, «внутреннее родство» режимов. При этом Нольте является сторонником теории превентивной войны Германии против СССР.

Многих сторонников сугубо «экспансионистского» трактования позиции СССР при заключении пакта можно в той или иной степени причислить к адептам этого сугубо спекулятивного тезиса, не имеющего никаких серьезных документальных оснований. И наоборот, некоторые поклонники теории превентивной войны используют пакт, секретный протокол к нему как доказательство агрессивных планов Сталина. Так, историк Вернер Мазер анализирует заключение пакта в одном из разделов работы «Вероломство: Гитлер, Сталин и Вторая мировая война». Советские переговоры с западными державами о военном сотрудничестве, по его мнению, до последнего момента носили серьезный характер, а обсуждавшиеся на них меры носили явно наступательный характер по отношению к Германии. Целью СССР — как до, так и после заключения пакта — была превентивная война с Германией с помощью западных демократий и последующее продвижение в Европе [Maser 1994, S. 19-29, 60]. Угрозу войны на два фронта для СССР Мазер отвергает, так как ни Германия, ни Япония в то время не были к ней готовы. Пакт с Гитлером западные державы, полагает Мазер, должны были понять как последнее средство сдержать «агрессора», ввод войск в Польшу — как вынужденную меру по защите украинцев и белорусов.

Теория превентивной войны Германии против Советского Союза дискутировалась в ходе так называемого «спора историков» ФРГ 1986-1987 гг., общим предметом которого была возможность историзации нацизма, релятивации нацистских преступлений преступлениями большевистскими. В настоящее время теория превентивной войны признана основной массой научного исторического сообщества ФРГ несостоятельной, бездоказательной. В большинстве последних работ немецких

исследователей, наряду с недопустимым, агрессивным характером немецко-советского пакта, секретного протокола, подчеркиваются и объективные причины безопасности, по которым Советский Союз пошел на соглашение с Третьим рейхом. При этом выделяются значение Мюнхенского договора 1938 г. и последующая политика западных держав, стремившихся не допустить повышения роли СССР на международной арене.

Известный немецкий историк Андреас Хилльгрубер исследует причины заключения пакта в ряде работ. Он считает, что решение Сталина пойти на союз с Гитлером готовилось с 1938 г, начиная с Мюнхена. Пакт должен был предотвратить договоренности Германии с Англией, которые «в интерпретации советского коммунизма могли быть направлены только наступательно против Советского Союза», тогда как Гитлер понимал пакт как поощрение военной агрессии против Польши [НШдгиЬег 1986, 8. 91, 96]. Сталин осознавал, что трехсторонние переговоры Советского Союза с Англией и Францией должны были служить лишь средством давления западных держав на Гитлера, дабы принудить его к умиротворению на собственных условиях [Ш%гиЬег 1986, 8. 89]. Договор для СССР также предотвращал войну на два фронта с Германией и Японией. В целом пакт, по мнению историка, принес Советскому Союзу два крайне значимых результата: «свободу действий в мировой политике и возросшую стратегическую безопасность, последнюю особенно за счет возможного приобретения широкого гласиса в Восточной Европе» [НШдгиЬег 1986, 8. 97]. Приобретенные СССР на мировой арене позиции автор называет наиболее выгодными за всю его историю с 1917 г. Советская концепция внешней политики прослеживается Хилльгрубером с середины 1920-х годов: признание неизбежности империалистической войны, которую нужно было не дать направить против себя, а использовать в своих интересах. В предстоящую войну СССР, до поры оставаясь нейтральным, мог вступить в завершающей фазе и извлечь максимальные преимущества (подобно тому, как он это сделал в тихоокеанской войне Японии с США в августе 1945 г.). Советский Союз был заинтересован в существовании сильной Германии как независимого игрока на международной арене [Ш%гиЬег 1979, 8. 33]. В работе «Разрушение Европы» автор развивает данную концепцию в общем контексте советской внешней политики. Пакт с Гитлером, по его мнению, классический пример попытки раскола единого, направленного против СССР империалистического блока. Данная линия была продолжена и позже. Знаменитая нота Сталина от 10 марта 1952 г. с предложением объединения Германии при нейтральном статусе, появившаяся ровно через 13 лет после знаменитой «речи о каштанах» (заявления Сталина о нежелании таскать каштаны из огня для других — 10 марта 1939 г.), была направлена, в сущности, на то же самое — оторвать Германию от Запада [Ш%гиЬег 1988, 8. 233-235].

Согласно Гансу-Ульриху Тамеру, договор носил тактический, временный характер как для немецкой, так и для советской стороны. «Пакт с сатаной» был обходным путем для Гитлера, чтобы «изгнать дьявола», как объяснял он сам в доверительной беседе. Программа завоевания жизненного пространства на Востоке никогда не подвергалась ревизии. Сходными при союзе с «фашистской бестией» были и размышления Сталина, который в итоге надеялся лишь завоевать лучшие исходные позиции. Как заключает Тамер, «подобным образом он хотел предотвратить потенциальный единый фронт капиталистических и фашистских государств против Советского Союза и одновременно осуществить ту территориальную экспансию на Запад, которую

не позволяли провести западные державы из-за интересов маленьких восточноевропейских наций» [Thamer 1986, S. 616].

Ученик Хилльгрубера Клаус Хильдебранд отмечает, что «Сталин сделал выводы из краха политики коллективной безопасности» [Hildebrand 2008, S. 685]. Советский Союз параллельно с бесплодными переговорами с западными союзниками начал искать контакты с Третьим рейхом, которые были восприняты позитивно немецкой стороной, протекали с разной интенсивностью, а в итоге переросли в «бурный натиск» немцев по заключению пакта. Заключение пакта означало войну, которую «одна из договаривающихся сторон желала вести, а другая — не желала больше предотвратить». Советским диктатором двигали при этом, по мнению Хильдебран-да, «как оборонительные, так и наступательные мотивы, как опасения, так и поиск выгоды, как страх, так и жажда экспансии» [Hildebrand 2008, S. 692]. Он опасался «коалиции капиталистических и фашистских государств против коммунистической России» с армией Гитлера на острие удара [Hildebrand 1980, S. 90]. Ввиду угрозы со стороны Японии Сталин хотел обезопасить себя от войны на два фронта, от внешнеполитической изоляции, не собираясь одновременно и «таскать каштаны из огня» для западных демократий. Причиной иного характера являлось стремление договаривающихся сторон изменить существующее международное положение в Европе.

Райнер Шмидт ищет причины возникновения конфликта в общем кризисе международной системы. Идеи коллективной безопасности, всеобщего разоружения были принесены в жертву эгоистичной политике собственных интересов. «Политика умиротворения» показала себя двойной стратегией как избегания войны, так и ее подготовки, переходным периодом с целью «купить себе несколько лет мира» [Schmidt 2008, S. 20-21]. Гитлер считался рационально действующим политиком, в чем заключалась фундаментальная ошибка, подобная политика сдерживания не имела ни малейшего шанса. Это касалось и «беспринципного цинизма Сталина, который пактом 1939 года способствовал началу сентябрьской войны, рассчитывая при этом на то, что он сможет повернуть Гитлера на Запад, получив в итоге обманчивую передышку менее чем в два года» [Schmidt 2008, S. 21]. Позиция Советского Союза летом 1939 г. была крайне важна: без его участия не мог состояться ни альянс сдерживания западных держав, ни план изоляции и нападения на Польшу Гитлера: это означало, что Сталин оперировал в этот момент вопросом войны и мира. Помимо территориальных приобретений союз с Германией, по мнению Шмидта, гарантировал СССР лучшие позиции безопасности, поскольку союз с Западом имел потенциальный риск нести главную нагрузку грядущей войны [Schmidt 2002, S. 335-336].

Советолог, исследователь сталинизма Штефан Кройцбергер полагает, что начиная (самое позднее) с Мюнхенского договора Сталин сомневался в воле к сопротивлению своих западных партнеров по политике коллективной безопасности. Факт сепаратной договоренности Англии и Франции с Гитлером усиливал страх образования «единого фронта империалистов против СССР» [Creuzberger 2009, S. 229]. Однако, как подчеркивает Кройцбергер, многое говорит о том, что при заключении пакта для Сталина главную роль играли «в первую очередь мотивы экспансионистские, силовые, а не оборонительные из области политики безопасности» [Creuzberger 2009, S. 230]. Секретный протокол, подразумевавший расширение советской сферы интересов в Восточной Европе, выступает для автора в качестве того, что западные державы не смогли и не захотели бы предложить. Пакт представляет

для исследователя важный рубеж: с одной стороны, начинается возвышение Советского Союза до ранга супердержавы, одновременно это событие знаменует и переход в советской внешней политике к сталинизму — с его безликостью исполнителей (Молотов вместо Литвинова) и методами насилия (политическое давление, силовая аннексия и советизация территорий) [Creuzberger 2009, S. 232-233].

Молодой историк Ларс Людике считает, что договоренность с Англией и Францией не представлялась Сталину привлекательной, ибо с ней на Красную Армию легла бы основная тяжесть войны, «таскать каштаны из огня для других» советский вождь не желал [Lüdicke 2009, S. 122]. Мюнхенский договор наглядно показал вектор политики западных демократий. Препятствием для стран Запада для сотрудничества были опасения Польши и Румынии по поводу советских притязаний на бывшие территории Российской империи. Таким образом, образовалась дилемма: обезопасить страны Восточной Европы от нападения Гитлера можно было лишь с помощью Сталина, чьи «экспансионистские замыслы были направлены в принципе в этом же направлении» [Lüdicke 2009, S. 123]. За счет секретного протокола пакт о ненападении де-факто переродился в скоординированный договор о нападении на Польшу. Мотивами Сталина, по мнению Людике, были потенциальные возможности расширить территорию и сферу влияния, выиграть время, передвинуть линию обороны на Запад, столкнуть друг с другом капиталистические державы [Lüdicke 2009, S. 126].

На рубеже 1990-х годов, на фоне возросшего научного интереса к проблематике, в ФРГ появляются первые тематические сборники статей, посвященные пакту Молотова-Риббентропа. Цель публикации «Пакт Гитлера-Сталина 1939. Конец Восточной Европы?» — обратиться к судьбе государств, которые не определяли содержание договора, но сполна ощутили его последствия [Oberländer (Hrsg.) 1989]. Среди авторов сборника как немецкие историки (Р. Аманн и др.), так и исследователи из стран Восточной Европы, непосредственно пострадавших от пакта (эстонский историк Х. Арумяэ, финский историк К. Хови описывают трагические последствия пакта для своих государств). Уже в качестве подзаголовка выдвигается, а затем доказывается тезис о том, что советско-германский договор о ненападении 1939 г. знаменовал собой «конец Восточной Европы», так как начиная с его заключения, а затем и после войны восточноевропейские народы не имели ни малейшего шанса на государственную самостоятельность. Формулировка «конец Восточной Европы» (das Ende Ostmitteleuropas) применительно к пакту становится употребительной в историографии ФРГ. Рольф Аманн в статье «Пакт Гитлера-Сталина: договор о ненападении и нападении?» признает, что решение по сближению с Германией стало «результатом советского разочарования в силе сопротивления западных держав как политике Гитлера в Мюнхене и Испании, так и японской политике в Китае» [Ahmann 1989, S. 32]. Однако, по мнению исследователя, для обеспечения интересов безопасности достаточно было простого пакта о ненападении. Наличие тайного дополнительного протокола, инициатором которого был Советский Союз, свидетельствует о стремлении изменить ситуацию в Восточной Европе силовым путем, сходные цели Сталин преследовал и после войны. Таким образом, Аманн доказывает, что пакт являлся в большей мере договором о нападении.

К 70-летию заключения пакта вышел специальный номер журнала «Восточная Европа», полностью посвященный данной проблематике. Авторами выпуска стали как немецкие историки, так и специалисты из других стран, занимающиеся исследо-

ваниями Восточной Европы. Уже в предисловии от редакции утверждается мысль, что «пакт Гитлера-Сталина — пример тоталитарной внешней политики». Для миллионов жителей Восточной Европы он стал трагедией, приведшей к террору и депортациям, геноциду и классовым чисткам. Тайный дополнительный протокол, который обозначил новое территориально-политическое устройство Восточной Европы и был подтвержден в Ялте, стал фундаментом раскола Европы. Также отмечается, что в то время как в Польше и странах Балтики пакт принадлежит к центральным структурам коллективной памяти, в Германии общее выступление диктаторских режимов не относится к основным историческим образам. В России же и вовсе действует «комиссия по борьбе с фальсификациями истории во вред Российской Федерации», а фальсификацией являются свидетельства того, что «многие люди в странах Балтики и Польши воспринимают рекламируемое Москвой "освобождение от фашизма" вовсе не как освобождение» [Sapper (Hrsg.) 2009, S. 5].

Историк Сюзанна Шаттенберг, одна из авторов данного выпуска, полагает, что пакт был продуктом «дипломатии фюреров», искренне восхищавшихся друг другом [Schattenberg 2009, S. 7-31], а не дипломатии «старой школы», как утверждала Флейшхауэр. Сталин, по мнению исследовательницы, подобно московским царям, ощущал себя одним из вождей двух великих империй во враждебном окружении западных держав. Противоречия идеологий «жизненного пространства на Востоке» и «мировой революции на Западе» редуцировались общностью употребляемых знаков и символов, отклонением принятых форм дипломатии, обоюдным презрением к Западу и самоидентификацией в качестве великих держав, противостоящих «сытым нациям».

Другой автор выпуска, Вернер Бенеке, в своей статье раскрывает роль Мюнхенского соглашения 1938 г. в заключении пакта Молотова-Риббентропа [Benecke 2009, S. 33-46]. По его мнению, Советский Союз был тесно вплетен в структуры коллективной безопасности, по которым — демонстративно без его участия — был нанесен удар в Мюнхене. Сталин до последнего рассматривал две опции безопасности: соглашение с Западом и сближение с Третьим рейхом. Предложения немцев были конкретнее и правдоподобнее, чем альтернативные предложения западных держав. Другое измерение пакта — советская экспансия в Восточной Европе. Как отмечает Бенеке, «последствия пакта для Польши и всей Восточной Европы были опустошительны». Однако тот факт, что наряду с Германией свою роль в этом сыграл Советский Союз, «ни в коей мере не уменьшает немецкую вину и ответственность», а «всего лишь требует признания, что в финской, эстонской, латвийской, литовской и польской исторической памяти с августа 1939, помимо национал-социалистической захватнической политики, существует и советская оккупация» [Benecke 2009, S. 46].

Еще один участник издания, немецкий историк и славист Штефан Трёбст, констатирует различное позиционирование пакта Молотова-Риббентропа в коллективной памяти европейских народов: если на западе Европы преобладает игнорирование, то на востоке данное трагическое событие до сих пор в центре исторического и общественно-политического дискурса. В России, как отмечает Трёбст, наблюдается забвение и вытеснение пакта из исторической памяти о Второй мировой войне либо его значение преуменьшается до тактического маневра советской политики безопасности [Troebst 2009, S. 249-256].

В свою очередь, научный сотрудник института современной истории в Мюнхене Юрген Царуски анализирует немецкий путь к заключению пакта [Zarusky 2009, S. 97-114]. По его мнению, при исследовании пакта нельзя оставлять без внимания, что в 1939 г. динамику происходящего определяли в первую очередь воинственные намерения Гитлера. Как замечает Царуски, часто употребляемая метафора о том, что «пактом Сталин дал зеленый свет нападению на Польшу и вместе с тем началу Второй мировой войны», верна, однако Гитлер, как показали события 1939 г., не был «водителем, который стоял перед красным сигналом светофора дольше, чем предусматривало его собственное расписание» [Zarusky 2009, S. 113]. Соглашение с Советским Союзом стало лишь тактическим шагом на пути к дальнейшим захватническим целям. Сталин не смог вовремя распознать немецкую стратегию, окончательно поверил в нее только в минуту величайшей опасности для своей страны. Поэтому Царуски заключает, что «цену за пакт должны были заплатить не только люди в регионе разделенной тоталитарными диктатурами Восточной Европы, но и, в конечном итоге, миллионы жителей Советского Союза» [Zarusky 2009, S. 114].

Тематический выпуск журнала «Восточная Европа» 2009 г. можно рассматривать, в определенной мере, как некий срез современной историографии проблемы в ФРГ. С одной стороны, можно констатировать признание немецкими историками советских интересов безопасности при заключении пакта, с другой — акцентирование внимания на оборотной стороне пакта о ненападении, обеспечившего экспансию Советского Союза в Восточной Европе.

Еще один тематический международный сборник, посвященный пакту Молото-ва-Риббентропа, датируется 2011 г. [Kaminsky (Hrsg.) 2011]. Здесь редакция указывает уже на то, что к сфере последствий советско-германского соглашения относятся деление континента, начало войны, депортации и Холокоста. В этой связи абсолютно некорректна логическая цепочка пакт Молотова-Риббентропа — Холокост: преследование евреев нацистами началось гораздо раньше и ни в коей мере не обуславливалось соглашением с Советским Союзом 1939 г. В центре внимания публикации лежит восприятие проблемы в культуре воспоминания европейцев, с акцентом на Восточную Европу; среди немецких авторов сборника — упомянутые выше Я. Ли-пински, Р. Аманн, Ш. Трёбст.

Пакт Молотова-Риббентропа является одной из актуальных, дискуссионных тем в исторической науке ФРГ. Об этом свидетельствуют анализ пакта в исследованиях, затрагивающих развязывание Второй мировой войны, а также большое количество специализированных статей, монографий, тематических сборников, представляющих различные мнения и оценки. В историографии ФРГ по данной проблеме, впрочем, как и при интерпретации внешней политики СССР вообще, можно выделить три основных подхода: первый из них первостепенное значение отводит советским интересам безопасности, второй исходит из сугубо экспансионистской сущности политики Советского Союза (России), третий совмещает оба предыдущих. Сторонники первого подхода составляют абсолютное меньшинство.

У второго подхода больше сторонников, отрицающих или максимально принижающих значение советских интересов безопасности при заключении пакта. Основным движущим мотивом СССР представляется экспансия. Данное направление тесно смыкается с теорией превентивной войны Германии против СССР и служит ревизионистской цели сделать из Советского Союза агрессора и переложить на него часть ответственности за начало Второй мировой войны. Ментальной основой при создании и восприятии подобных концепций выступает, как правило, негативный образ России как варвара-завоевателя, широко распространенный на Западе — один из архетипов его коллективного сознания. Однако основная масса исследователей, среди которых и наиболее признанные представители современной историографии ФРГ, придерживается более взвешенной точки зрения, согласно которой при заключении пакта советская сторона руководствовалась как интересами безопасности, так и стремлением расширить свою территорию и сферу влияния. Немецкая вина и ответственность за развязывание войны в целом не ставятся под вопрос, однако при этом подчеркивается негативная, преступная роль пакта в истории народов Восточной Европы.

Литература

Смирнов 2009 — Смирнов В. П. Мюнхенская конференция и советско-германский пакт о ненападении в дискуссиях российский историков // Вестник МГИМО-Университета. 2009. Спец. выпуск к 70-летию начала Второй Мировой войны. С. 185-203. Ahmann 1989 — Ahmann R. Der Hitler-Stalin-Pakt: Nichtangriffs- oder Angriffsvertrag? // Hitler-StalinPakt 1939. Das Ende Ostmitteleuropas? / Hrsg. von E. Oberländer. Frankfurt a. M.: Fischer Taschenbuch, 1989. S. 27-42.

Benecke 2009 — Benecke W. Die Entfesselung des Krieges // Osteuropa. 2009. № 7-8. S. 33-46. Creuzberger 2009 — Creuzberger S. Stalin. Machtpolitiker und Ideologe. Stuttgart: Kohlhammer, 2009. 343 S. Fabry 1962 — Fabry P. W. Der Hitler-Stalin-Pakt 1939-1941. Darmstadt: Fundus, 1962. 535 S. Fleischhauer 1990 — Fleischhauer I. Der Pakt: Hitler, Stalin und die Initiative der deutschen Diplomatie

1938-1939. Berlin, Frankfurt a. M.: Ullstein, 1990. 552 S. Fleischhauer 1991 — Fleischhauer I. Die sowjetische Außenpolitik und die Genese des Hitler-Stalin-Paktes // Zwei Wege nach Moskau. Von Hitler-Stalin-Pakt bis zum „Unternehmen Barbarossa" / Hrsg. von B. Wegner. München: Piper, 1991. S. 19-39. Hildebrand 1980 — Hildebrand K. Deutsche Außenpolitik 1933-1945. Kalkül oder Dogma? Stuttgart: Kohlhammer, 1980. 206 S.

Hildebrand 2008 — Hildebrand K. Das vergangene Reich. Deutsche Politik von Bismarck bis Hitler. München: Oldenbourg, 2008. 1054 S. Hillgruber 1979 — Hillgruber A. Sowjetische Außenpolitik im Zweiten Weltkrieg. Düsseldorf: Droste, 1979. 154 S.

Hillgruber 1986 — Hillgruber A. Deutschlands Rolle in der Vorgeschichte der beiden Weltkriege. Göttingen:

Vandenhoeck & Ruprecht, 1986. 143 S. Hillgruber 1988 — Hillgruber A. Die Zerstörung Europas: Beiträge zur Weltkriegsepoche 1914-1945. Berlin: Propyläen, 1988. 380 S.

Hofer 2007 — Hofer W. Die Entfesselung des Zweiten Weltkrieges. Darstellung und Dokumente. Wien: Lit, 2007. 431 S.

Holger 2008 — Holger M. Die Legende vom Hitler-Stalin-Pakt. Berlin: Homilius, 2008. 158 S.

Kaminsky (Hrsg.) 2011 — Der Hitler-Stalin-Pakt 1939 in den Erinnerungskulturen der Europäer / Hrsg. von

A. Kaminsky. Göttingen: Wallstein, 2011. 566 S. Krummacher, Lange 1970 — Krummacher F. A., Lange H. Krieg und Frieden. Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen. Von Brest-Litowsk zum Unternehmen Barbarossa. München: Bechtle, 1970. 564 S. Lipinsky 2004 — Lipinsky J. Das Geheime Zusatzprotokoll zum deutsch-sowjetischen Nichtangriffsvertrag vom 23. August 1939 und seine Entstehungs- und Rezeptionsgeschichte von 1939 bis 1999. Frankfurt a. M.: Peter Lang, 2004. 657 S.

Lüdicke 2009 — Lüdicke L. Griff nach der Weltherrschaft. Die Außenpolitik des Dritten Reiches 1933-1945. Berlin: be.bra, 2009. 190 S.

Maser 1994 — Maser W. Der Wortbruch: Hitler, Stalin und der Zweite Weltkrieg. München: Heyne, 1994. 463 S.

Nolte 2008 — Nolte E. Das 20. Jahrhundert. Die Ideologien der Gewalt. München: Herbig, 2008. 175 S. Oberländer (Hrsg.), 1989 — Hitler-Stalin-Pakt 1939. Das Ende Ostmitteleuropas? / Hrsg. von E. Oberländer.

Frankfurt a. M.: Fischer Taschenbuch, 1989. 149 S. Sapper (Hrsg.) 2009 — Osteuropa. 2009. N 7-8. / Hrsg. von M. Sapper, V. Weichsel. 336 S. Schattenberg 2009 — Schattenberg S. Diplomatie der Diktatoren // Osteuropa. 2009. N 7-8. S. 7-31. Schmidt 2002 — Schmidt R. F. Die Außenpolitik des Dritten Reiches 1933-1945. Stuttgart: Klett-Cotta, 2002. 448 S.

Schmidt, 2008 — Schmidt R. F. Der Zweite Weltkrieg. Die Zerstörung Europas. Berlin: be.bra, 2008. 208 S. Thamer 1986 — ThamerH.-U. Verführung und Gewalt. Deutschland 1933-1945. Berlin: Siedler, 1986. 837 S. Troebst, 2009 — Troebst S. Der 23. August 1939. Ein europäischer Lieu de memoire? // Osteuropa. 2009. N 7-8. S. 249-256.

Zarusky 2005 — Zarusky J. Debatten um den Hitler-Stalin-Pakt: Eine Moskauer Konferenz und ihr Umfeld

// Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2005. N 2. S. 331-342. Zarusky 2009 — Zarusky J. "Hitler bedeutet Krieg". Der deutsche Weg zum Hitler-Stalin-Pakt // Osteuropa. 2009. N 7-8. S. 97-114.

Статья поступила в редакцию 23 мая 2014 г.