В. О. Ключевский и его школа (фрагменты лекционного курса «Отечественная историография»)

ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ ПРОЕКТЫ

Н. Н. Алеврас

В. О. КЛЮЧЕВСКИЙ И ЕГО ШКОЛА

Предисловие к публикации

Не столь часто научные периодические издания практикуют публикацию авторских материалов к тем или иным лекционным курсам (в данном случае будем иметь в виду исторические дисциплины). Но, как известно, лекционный материал, традиционно аккумулируя в своем содержании достижения научной мысли, знакомит студентов не только с фактической основой той или иной дисциплины, но и с различными интерпретациями изучаемых явлений. Как правило, сам лектор-историк при изложении учебного материала вступает в полилог, выражая собственное понимание изучаемого. Поэтому вузовская лекция — это не только хорошо подобранная сводка научного материала и фактического нарратива, но и способ самовыражения преподавателя, выступающего в этом случае в роли ученого-исследователя. Лекционные материалы особенно продуктивны и значимы в процессе подготовки профессиональных качеств будущих специалистов, когда выдвигаемые в материалах проблемы входят в пространство научных интересов создателя предлагаемого учебного текста.

Избранный для публикации фрагмент тематического блока лекций «В. О. Ключевский и его школа» по авторской программе к курсу «Отечественная историография» выходит на широко обсуждаемые в современной историографии проблемы. К ним следует отнести процесс формирования и бытования научных школ в среде историков, а также явление научного лидерства как специфических форм организации деятельности профессиональных историков в рамках своей корпоративной культуры. Нельзя к тому же не учитывать дискуссионный характер выдвигаемых критериев определения понятия «научная школа».

«Школа Ключевского», как проблема, относится к актуальным аспектам современного историографического знания: мнения специалистов расходятся относительно квалификации этого феномена и выливаются в постановку принципиального вопроса: существовала ли школа Ключевского или ее можно отнести к области историографических мифов?

Предлагаемые фрагменты лекции содержат анализ интерпретаций данного явления в исторической науке и сосредоточены на характеристике образа В. О. Ключевского. В частности, здесь рассматривается процесс становления историка и его облик на поприще лидера-учителя. В целях адекватного восприятия лекционных фрагментов, автор предваряет изложение материала пунктами плана общей темы, из которой в данную публикацию вошли 1-4 вопросы.

План

1. Проблема «школа Ключевского» в историографии.

2. Истоки традиции школы и лидерства Ключевского в интерьере научных сообществ историков Московского университета XIX — начала XX в.

3. Круг учеников: критерии определения персонального состава.

4. Образ Ключевского как учителя (лидера школы).

5. Методологические основы школы Ключевского.

6. Проблемы русской истории в диссертационных исследованиях учеников Ключевского: общность концептуальных построений представителей школы.

Проблема «школа Ключевского» в историографии

Вопрос «Была ли в русской историографии школа Ключевского?» поставлен еще в 20-е гг. XX в. и до сих пор продолжает интриговать историографов. Если большинство современников, причастных к деятельности Ключевского, еще при его жизни, а более всего вскоре после кончины смело сопрягали феномен Ключевского с оригинальной школой в науке1, то первым, кто его рассмотрел в ракурсе историографического сомнения, стал один из учеников историка — М. Н. Покровский. В сборнике статей «Борьба классов и русская историческая литература» (1923) он, с одной стороны, признавал, что «Ключевский наложил отпечаток на всю новейшую историографию, вы везде встретите осколки этого влияния. Имея ключ к шифру Ключевского, вы имеете ключ ко всей русской историографии — и к Платонову, и к Милюкову.... Так что для большей части исторической литературы Ключевский дает великолепную исходную точку зрения» . С другой стороны, Покровский не склонен был поддерживать тех, кто с именем знаменитого историка связывал явление научной школы. По этой причине в другой своей работе он замечал: «Если какой-нибудь историк не мог иметь школы, то это именно автор “Боярской думы”, единственный метод которого заключался в том, что в старое время называли “дивинацией”. Благодаря своей художественной фантазии Ключевский по нескольким строкам старой грамоты мог воскресить целую картину быта, по одному образчику восстановить целую систему отношений. Но научить, как это делается, он мог столь же мало, сколь мало Шаляпин может выучить петь так, как сам поет. Для этого нужно было иметь художественное воображение Ключевского.»3.

Оценки Покровского, а более того его собственная судьба, связанная с известной научной и политической критикой «школы Покровского», создали в советской историографии основу для представлений об отсутствии школы Ключевского и распространенного убеждения, что в советской исторической науке, базирующейся на единой методологической платформе, нет места для формирования отдельных школ. Хотя еще Н. Л. Рубинштейн имел в виду школу Ключевского, поставленную им в центр буржуазной исторической науки рубежа XIX-XX вв.4, но дальнейшее осмысление этого научного феномена вернуло советских историографов к выводам Покровского. М. В. Нечкина, признавая несомненный вклад в русскую культуру Ключевского-историка, создавшего, по ее мнению, одну из самых ярких концепций истории России, подобно Покровскому, не считала возможным говорить о школе Ключевского5. Правда, основания для отрицания школы Ключевского у этих историков различались. Если Покровский делал акцент на самобытном таланте историка, наделенного историческим воображением, которое невозможно передать другим, то Нечкина апеллировала к отсутствию у Ключевского и его учеников отчетливо выраженной общей методологической основы. Не склонен был говорить о школе Ключевского и А. Л. Шапиро, предпочитая пользоваться понятием «направление Ключевского»6. В его заключительной интерпретации образ Ключевского представлен в традициях историографической биографисти-ки, в рамках которой окружение историка, практически, не получило специального

7

освещения .

Вместе с тем в недрах советской историографии 1970-х гг. намечалась и другая тенденция, представленная исследованиями Л. В. Черепнина. Известный историк писал не только о самом Ключевском, но и создал серию статей об ученых, близких к его кругу 8. Материалы личного фонда Черепнина позволяют считать, что они должны были стать основой задуманной им монографии с примечательным для нас названием: «Школа Ключевского в русской историографии»9. По всей вероятности, для Л. В. Черепнина главным признаком наличия школы у В. О. Ключевского являлся факт признания его историками-современниками своим учителем. При этом Черепнин включал в пределы

ученичества несколько поколений историков, являвшихся не только учениками-«детьми» Ключевского, но и его «внуками».

В самом начале 1970-х гг. появились «Очерки по русской историографии» Г. В. Вернадского, публиковавшиеся первоначально в эмигрантском издании «Записки Русской академической группы в США». Его позиция в понимании места и роли Ключевского как видного научного лидера в русской исторической науке близка Черепнину. В контексте его «Очерков» Ключевский воспринимается в качестве главы школы, о чем свидетельствует специальный раздел «Ученики Ключевского»10. Можно заметить, что сам Г. В. Вернадский в своих мемуарных записках связывал собственное профессиональное становление с именами Ключевского и его учеников. Оставив заметный след в истории американской русистики, он в США имел своих последователей, передавая эстафету воздействия идей Ключевского в зарубежную научную среду. Вероятно, не случайно М. В. Нечкина отмечала факт распространения критикуемого ею лозунга «Назад к Ключевскому» в зарубежной историографии. Она, в частности, ссылаясь на наблюдения Рибера, не без настороженности констатировала, что в «зарубежной “ключевскиа-не”» бытует утверждение о формировании целого поколения английских и американских историков-русистов, воспитанных в духе работ Ключевского11.

В рамках подхода, характерного для Черепнина и Вернадского, феномен Ключевского и его окружения рассматривает американский историк Т. Эммонс12 — один из представителей того поколения американских историков, которые оказались в пространстве воздействия указанного влияния русского историка. Он, однако, предложил четко ограничить круг учеников Ключевского теми лицами, кто был оставлен на кафедре русской истории Московского университета, возглавляемой Ключевским, для работы над магистерскими диссертациями и впоследствии защитил их с одобрения Ключевского. Таким образом, Т. Эммонс ввел комплекс критериев для создания границ интеллектуального пространства школы Ключевского, чего у его предшественников не было.

В современных историографических исследованиях, относящихся к 1990-м гг. и началу XXI в., Ключевский, его ученики и последователи остаются востребованным сюжетом. Однако, по-прежнему, для большинства историографов остается неясной коммуникативная природа связи историка с кругом его почитателей различного уровня.

Интересной в этом отношении является позиция В. А. Муравьевахъ. Не употребляя в отношении Ключевского понятия «школы», он вводит иное — «новая волна» историков. Под этим явлением автор понимает поколение ученых, вступивших в активную научную деятельность на рубеже XIX-XX вв. Сформировавшаяся «на плечах Ключевского», новая генерация историков воспитывалась, по его мысли, в иных, чем авторитетный для многих из ее представителей мэтр науки, социокультурной и научной традициях. Историки нового поколения обогатили науку альтернативными методологиями и научной проблематикой. Привлекательная в общей постановке концепция Ключевского, по мнению Муравьева, «стала отставать от нового исторического вызова»14.

В этой ситуации, как можно понять из контекста статьи автора, речь может идти не столько о явлении школы, сколько о некоем широком движении в историографии, вызванном сменой поколений в науке, а также системой исторических обстоятельств и социокультурных влияний, включающих и творчество Ключевского.

В учебном пособии В. П. Корзун и С. В. Бычкова В. О. Ключевский предстает как глава московской школы историков-русистов. Авторы не сомневаются в существовании школы Ключевского и пытаются очертить ее основные признаки. Среди них рассматриваются коммуникационные характеристики школы и основы ее научной программы15. Ими высказано некоторое сомнение в правомерности ограничения круга учеников теми параметрами, которые выдвинул Т. Эммонс. По их мнению, он шире и может определяться фактором самоидентификации молодых историков с этой школой16. Имеются и

другие исследования, в которых феномен В. О. Ключевского и круг его учеников вос-

17

принимаются как научная школа .

В новейшем учебнике по дореволюционной историографии (под редакцией М. Ю. Лачаевой) творческая деятельность историков представлена вне контекста проблемы схоларных коммуникаций, что предопределило, на мой взгляд, появление уже устаревшей модели подачи историографического материала в стиле научной портрети-стики. По этой причине место для научных школ, в том числе В. О. Ключевского, в учебнике не определено. Сам Ключевский, а также его ученик П. Н. Милюков выглядят крупными, но отдельно стоящими фигурами. Среди других учеников Ключевского внимание уделено Н. А. Рожкову, представленному в контексте формирования марксистской историографии, и А. А. Кизеветтеру, который почему-то соединен с А. А. Корниловым (!?). Места для М. М. Богословского, Ю. В. Готье и М. К. Любавского вообще не нашлось в структуре учебника18.

Продолжение разговора о школе Ключевского предложено в монографии

А. Н. Шаханова, в которой автор, сделав акцент на изучении коммуникационных культур в науке, фактически отказывается говорить о Ключевском и его учениках как явлении научной школы. Он приходит к выводу, что «лидерство В. О. Ключевского носило во многом формальный характер». Это наблюдение, основанное на хорошо известных фактах определенного организационного и психологического дистанцирования историка от своих учеников, дало основание А. Н. Шаханову определять коллектив историков, сплотившихся вокруг научной платформы Ключевского, не «школой», а «сообществом, объединенным учительством В. О. Ключевского, традициями Московского университета, совместной педагогической деятельностью» 19.

Отмеченные тенденции восприятия известного историка в плоскости его историко-педагогической деятельности требуют определенной реакции со стороны тех, кто продолжает связывать с ним традицию научной школы. Разделяя подобную позицию20, нельзя не заметить, что решение проблемы — была ли школа Ключевского? — может быть выполнено не только в рамках определения научного смысла его творчества и выяснения границ его влияния на научное сообщество, но и в результате уточнения дефиниций относительно понятия научной школы. Поскольку в этой области существует немало проблем, связанных, в частности, с выявлением критериев данного определения, а также с наличием многообразных моделей научных и социокультурных коммуникаций, формирующих тот или иной тип общения и взаимодействия ученых, то ставить точку в решении выше обозначенной проблемы на данном этапе ее разработки невозможно. Приведенное суждение А. Н. Шаханова не столько аргументирует отсутствие школы Ключевского как научного феномена («учительство» историка, «традиции» Московского университета, «совместная педагогическая деятельность», на мой взгляд, не исключают, а подтверждают факт существования «потерянной» в историографии школы), сколько демонстрирует незавершенность теоретического осмысления критериев научной школы.

Обращаясь далее к изложению обозначенных вопросов в рамках схоларной тематики, попытаемся особо подчеркнуть те характеристики в деятельности Ключевского и его общения с младшим поколением историков, которые позволяют квалифицировать это явление как научную школу.

Истоки традиции школы и лидерства Ключевского в интерьере научных сообществ историков Московского университета

XIX — начала XX в.

Московский университет уже в первой трети XIX в. стал местом формирования традиций передачи научного опыта и стиля научной деятельности от одного поколения ученых другому. В условиях доминирования «салонной» формы общения культурной среды в первой половине XIX в., для которой было характерно непринужденное интеллектуальное времяпровождение в виде бесед и совместных обсуждений различных, в том числе научных проблем, формы научного сообщества тяготели к так называемому «безлидерскому» типу. Примером такой школы может служить — «государственная».

В середине XIX в. среди московских историков огромным авторитетом пользовался Т. Н. Грановский21. Хотя с его фигурой не связывают существование какой-либо школы, но именно он рассматривается вдохновителем многих научных и общественнополитических идей. Его влияние распространялось на широкий круг деятелей 4050-х гг. XIX в., в том числе на всех представителей государственной школы22. Грановского обычно рассматривают в качестве главы так называемой «западной партии», во многом содействовавшей формированию либерального направления в русской историографии.

Т. Н. Грановский возглавлял кафедру всеобщей истории. Хотя им было написано сравнительно небольшое количество научных сочинений, однако ценился он современниками чрезвычайно высоко, как человек, способный объединять других идейной стороной своих воззрений, которые он чаще всего выражал в устных беседах с друзьями и коллегами. Не случайно К. Д. Кавелин писал о нем, осуждая субъективизм критических оценок в адрес историка: «Только тупая близорукость способна сказать, глядя на два не слишком больших тома сочинений Грановского: что же такого замечательного сделал прославленный московский профессор? Где его труды, где его заслуги? Труды его в тех поколениях, которые с университетской скамьи понесли в русскую жизнь честный образ мыслей, честный труд, сочувственно отозвались к делу преобразования; заслуги его в воззрениях, вырабатывавшихся в московских кружках, в умственной работе которых он принимал такое живое и деятельное участие и в которых занимал такое видное ме-

23

сто.» .

В. О. Ключевский вполне осознавал долговременное влияние Грановского на традиции университетской жизни. Он признавался: «Все мы более или менее — ученики Грановского.». Его значение Ключевский определял тем, что он «создал для последующих поколений русской науки идеальный первообраз профессора». Он особо подчеркивал, что Грановский не только учил истории, но и «смотрел на свою аудиторию

24

как на школу гражданского воспитания» . Можно полагать, что высоко ценимый Ключевским опыт университетской, общественной и культурной деятельности Грановского, усвоенный последующими поколениями, вполне воспринял и воспроизводил и сам Ключевский в своей профессорской практике.

От Грановского явно наметилась тенденция изучения и преподавания всеобщей истории в рамках определенной научной культуры, которая дала ростки во второй половине XIX — начале XX в. в виде школ В. И. Герье, а потом — П. Г. Виноградова. Обе они были связаны с разработкой проблем всеобщей истории, но существуя в период деятельности В. О. Ключевского, несомненно, оказывали воздействие на формирование его школы.

С именем П. Г. Виноградова, в частности, связана деятельность так называемой

25

Русской школы историков, детально исследованной Г. П. Мягковым . Хотя данная школа была представлена несколькими историками-медиевистами (Лучицким из Киевского университета, Н. И. Кареевым из Петербургского университета), но роль Московского университета, в котором кроме Виноградова некоторое время преподавал еще и М. М. Ковалевский, была особо значимой. Русская школа историков, обращаясь к проблематике средневековой и новой Европы, продемонстрировала свой особый стиль, ха-

рактеризовавшийся пристальным вниманием к социальной стороне европейской истории. Не обошли ее и представители проблем истории социальных потрясений в европейском обществе. Оригинальная для того времени проблематика, социальные акценты в изучении прошлого не прошли мимо творчества самого Ключевского и его учеников.

В попытках понять феномен Ключевского как историка-лидера немаловажно обратиться к проблеме его собственного становления по модели «учитель-ученик». У кого в пору своей научной молодости ходил в учениках Ключевский, чьи идеи и стиль научного общения он мог воспроизводить в период своей научной зрелости? Мемуары современников, в том числе самого Ключевского (письма, дневниковые записи, мемуарные заметки), и современная историография26 позволяют достаточно точно ответить на эти вопросы.

Ключевский в годы студенчества пережил, по крайней мере, две непосредственных линии воздействия. Они представлены, с одной стороны, фигурами историка древней литературы, знатока истории русского языка и фольклора Ф. И. Буслаева и профессора русской и всеобщей истории С. В. Ешевского; с другой — знаменитым С. М. Соловьевым и его соратником по государственной школе — Б. Н. Чичериным.

Первые из названных учителей, которых он слушал на младших курсах обучения в университете, сформировали в нем стойкий интерес к русской литературе, народной культуре, оттачивали его литературные способности, принесшие впоследствии ему славу историка-художника. Общение с ними содействовало также созданию интереса молодого Ключевского к демократической струе русской литературы и публицистики. Вероятно, через Ешевского, ранее работавшего в Казанском университете, произошло знакомство Ключевского с сочинениями А. П. Щапова, влияние идей которого отмечается многими биографами историка.

Восторженные впечатления от занятий этих преподавателей Ключевский-перво-курсник оставил в своих письмах к другу П. П. Гвоздеву, с которым учился в Пензенской духовной семинарии. Восхищение Буслаевым вполне выражено выводом Ключевского о главном предмете и методе его исследований и лекций: «Народ и только народ с его метким, вещим словцом с его понятиями — вот что больше всего занимает его.. В одной песне, в маленькой пословице он укажет глубокий жизненный смысл, откроет верование и воззрение народа»27. Не менее привлекало Ключевского богатое содержание лекций Ешевского, которые он записывал «особенно усердно». Он признавался своему приятелю: «Редко когда я был так поражен мыслью, словом другого, как после первой его лекции, где говорил он о значении древнего мира для нас, людей XIX века.»28. В творчестве того и другого Ключевского привлекали не только профессионализм ученых, но и их способность актуализировать прошедшие явления запросами и задачами современной жизни.

Начиная с третьего курса, когда Ключевский стал слушать лекции С. М. Соловьева, приобрел более богатый опыт общения с педагогами историко-филологического факультета и стремился к самостоятельным суждениям относительно содержания и методов преподавания, фигура ведущего историка, уже ставшего широко известным, затмила авторитеты предшественников. Имя Соловьева мелькает в переписке Ключевского с 1861 г., но наиболее обстоятельную характеристику и оценку Соловьева как историка и своего учителя он даст уже в зрелые годы в дневниковых записях, а также в специальных статьях о нем, написанных после смерти Соловьева. Высокая оценка, данная им Соловьеву как историку-мыслителю хорошо известна в историографии29, что освобождает нас от подробностей в освещении этого сюжета. Отметим лишь, что Ключевский подчеркивал непреходящую для последующего развития историографии научную ценность 29-томной «Истории Российской» Соловьева, которая «по многим причинам не скоро последует в могилу за своим автором»30. Не раз он отмечал, что его собственный

курс русской истории опирался на этот фундаментальный труд. Серия очерков о Соловьеве была написана Ключевским в стиле воспоминаний, что позволило передать теплые чувства историка к Соловьеву как ученому и личности.

Но наряду с оценками, определявшими вклад Соловьева в историческую науку, уже у молодого Ключевского просматривалось критическое начало в восприятии мэтра науки. В одном из писем 1861 г. он полемически заявлял, что «Соловьев оправдывает же и защищает московскую централизацию с ее беспардонным деспотизмом и самодур-ством»31. Критические нотки, хотя, вероятно, и заимствованные из революционнодемократической публицистики, несомненно, впоследствии дали самостоятельные всходы, положившие основу пересмотра Ключевским общего взгляда на русскую историю, который запечатлелся в его «Курсе».

Среди сюжетов о Соловьеве, оставленных Ключевским, не могут не заинтересовать те из них, которые позволяют представить характер и стиль взаимоотношений между ними. Вероятно, Ключевский не только заимствовал отдельные научные идеи Соловьева, но вынес также из их взаимоотношений, как учителя и ученика, определенный опыт и культуру общения. Вполне можно полагать, что характер собственных отношений Ключевского со своими учениками строился на основе этого опыта.

По наблюдениям историографов взаимоотношения Соловьева и Ключевского не были простыми. Некоторые считают, что их нельзя было назвать дружескими. А. Н. Шаханов, в частности, замечает, что близких отношений со своими учениками Соловьев в принципе не допускал. В отличие от многих других преподавателей (например, М. П. Погодина, Ф. Н. Буслаева) он на дом никого не приглашал. Дистанцирован-ность от своих магистрантов, повышенная к ним требовательность, расхождения во взглядах и несходство характеров порождали некоторые недоразумения между Соловьевым и его немногочисленными учениками, Ключевским, в частности. Можно полагать, что в истории взаимоотношений Соловьева и Ключевского сыграл свою роль факт небогатого опыта «учительства» и «ученичества», сложившегося в русской исторической науке к 60-70-м гг. XIX в.

Традиции научных школ только начинали складываться и, вероятно, не сформировали осознанного отношения к этому явлению тех, кто представлял научные сообщества, определяемые в современной историографии как научные школы. Вместе с тем, нельзя не заметить, что позиция Соловьева в отношении к Ключевскому-магистранту содержала все необходимые компоненты, позволявшие характеризовать его в качестве научного руководителя начинающего историка. Он заметил и выделил талантливого и трудолюбивого студента из общей студенческой среды. Именно он определил темы и кандидатского сочинения («Сказания иностранцев о Московском государстве», 1864), и магистерской диссертации («Жития святых как исторический источник», 1872) Ключевского. Но затянувшаяся работа Ключевского над диссертацией и непредставление ее к обещанному сроку не могли не вызывать повышенную озабоченность и даже раздражение у Соловьева, человека очень ответственного и организованного в своей научной деятельности. Однако после успешной защиты диссертации Ключевского между ними установились вполне приязненные отношения: «Он (Ключевский) был вхож на чопорные соловьевские “пятницы”, навещал летами ученого на даче., чем не могли похвастать даже многие знавшие его не одно десятилетие профессора»32. Впоследствии в кругу учеников Ключевского бытовало убеждение, что до кончины Соловьева Ключевский сохранял к нему чувство благодарности и дружеское расположение.

Вполне определенное отношение, как к авторитетному ученому, у которого было чему поучиться, сложилось у молодого Ключевского в отношении Б. Н. Чичерина. Один

33

из видных учеников Ключевского М. М. Богословский вспоминал , что Василий Осипович не раз говорил о большом влиянии на него лекций Чичерина, которые он слушал,

находясь в магистратуре. М. М. Богословский отмечал прямую связь между трудами Чичерина, посвященными областным учреждениям и земским соборам XVII в. и докторской диссертацией Ключевского («Боярская дума древней Руси», 1882). Подчеркивал он и пристальный интерес историка к сборнику статей Чичерина «Опыт по истории русского права» (1858), в которых рассматривалась история несвободных сословий в России. По свидетельству Богословского цикл работ Ключевского по истории холопства можно рассматривать как продолжение статей Чичерина. Сильное впечатление на Ключевского, вспоминал Богословский, производил и язык Чичерина — «кристально ясный, сжатый и точный, необыкновенно приспособленный для выражения юридических понятий и отношений». Отмечая факт посвящения Чичерину одной из «замечательнейших» статей Ключевского — «Состав представительства на земских соборах древней Руси», Богословский определил его интересной для нас фразой — как выражение «щедрой признательности своему учителю»34. Ценное свидетельство Богословского дает возможность уточнить систему влияний авторитетных ученых на становление Ключевского как историка и лидера научной школы, а также составить представление о самоидентификации историка со средой старшего поколения ученых-историков.

Нельзя не заметить, что отмеченные две линии воздействия на Ключевского — одна (в лице Буслаева, Ешевского, Щапова), тяготевшая к идеям народофильского профиля, а другая (в лице Соловьева, Чичерина) — государствоведческого,— причудливо переплелись в идейной программе научных построений историка. По всей вероятности, опыт учителей, концептуально между собой не совпадавший, явился одним из факторов, заставивших Ключевского по-своему переосмысливать ход русской истории.

Характеризуя фигуру Ключевского в контексте научных традиций родного ему Московского университета, нельзя не учитывать и складывавшиеся у историка взаимоотношения с некоторыми представителями Петербургского университета, в частности, с С. Ф. Платоновым, В. И. Семевским, К. Н. Бестужевым-Рюминым и др. Однако следует признать, что гораздо более широкую дорогу к научному общению москвичей и петербуржцев проложили уже ученики Ключевского.

Круг учеников Ключевского

Определение персонального и поколенного состава учеников историка — один из сложных аспектов проблемы. Можно привести немало примеров разнящихся между собой схем поименного состава учеников, предлагаемых как современниками Ключевского, так и историографами. В свое время Г. В. Вернадский, относивший себя к кругу учеников Ключевского, говорил о нем и о С. Ф. Платонове как о «столпах русской историографии конца XIX — начала XX века»: «Десятки тысяч студентов их прослушали в университете. Десятки тысяч русских образованных людей их прочли. На них воспитывалось русское общество. На них ... создавалось русское общественное мнение»35. Воспитательную роль «Курса русской истории» Ключевского в формировании общественного сознания особо подчеркивал Г. П. Федотов36. В этом смысле фигура Ключевского воспринимается в широкомасштабном значении национального воспитателя (учителя) русского общества. Многие из современников, не только учившихся у Ключевского, но и просто слушавших его лекции или читавших его труды относили себя к ученикам, почитателям, последователям знаменитого и популярного историка. Подобный ракурс видения Ключевского-учителя открывает большие возможности в расширении горизонтов и пространственно-временных границ изучения школы Ключевского37, создавая возможность исследовать процесс трансформации одной из историко-научных традиций как на микро-, так и на макроуровне. Вместе с тем, изучаемая проблема требует выработки более четких признаков, фиксирующих наличие традиций «учительства» и «ученичества». Это тем более важно, что теоретическая основа разработки проблемы «науч-106

ная школа» еще далека от завершения, а вопрос о существовании школы Ключевского остается спорным. Поэтому попытки очертить круг учеников Ключевского (как, впрочем, и любого другого научного лидера) представляют не только конкретно-историографический, но и методологический интерес.

Первым, кто в большой список возможных претендентов на статус ученика Ключевского попытался внести коррективы на основе выделения определенных критериев, как отмечалось, стал Т. Эммонс38.

Он предложил простой вариант, полагая целесообразным прибегнуть в этой логической операции к формальным признакам ученичества, а именно: к ученикам историка он отнес только тех, кто им был оставлен при кафедре русской истории для подготовки магистерских диссертаций, и успевших их защитить при жизни Ключевского. Все они — Павел Николаевич Милюков (1859-1943; защита магистерской диссертации — в 1892), Матвей Кузьмич Любавский (1860-1936; 1894 — магистерская, 1901 — докторская), Николай Алексеевич Рожков (1868-1927; 1900), Михаил Михайлович Богословский (1867-1929; 1902, 1909), Александр Александрович Кизеветтер (1866-1933; 1903, 1909), Юрий Владимирович Готье (1873-1943; 1906) — составили первое поколение учеников Ключевского. Близок к этому ряду и М. Н. Покровский, оставленный Ключевским при кафедре и сдавший магистерские экзамены, но диссертации не написавший. Не продолжая довольно большой поименный список кандидатур в ученики Ключевского, отметим, что современные историографы39 склонны видеть контуры, по крайней мере, еще двух последующих их поколений, являвшихся учениками учеников Ключевского. Многие из них после революции 1917 г. составили первое поколение советских историков: например, А. А. Новосельский, С. В. Бахрушин, Н. М. Дружинин, Б. Б. Кафенгауз, Е. И. Заозерская, Л. В. Черепнин и др.

Исходя из учебно-прагматических задач курса историографии, мы будем, вслед за Эммонсом, иметь в виду первое поколение учеников, в творчестве которых научные и педагогические традиции В. О. Ключевского нашли наиболее полное выражение. В то же время нельзя не отметить, что в научных разработках проблемы необходимо учитывать более широкий круг учеников, демонстрирующий механизм передачи научной традиции в науке и ее историческую судьбу в новой социокультурной ситуации.

Образ В. О. Ключевского как учителя

Каким был В. О. Ключевский в общении со своими учениками, и как они его характеризовали в качестве своего научного наставника? Какое он придавал значение коммуникационным связям в науке, и сформировался ли у его магистрантов образ их единения вокруг фигуры Ключевского как выражение научной школы? Сложился ли у него собственный взгляд на формы коллективного сотворчества? Наконец, каким образом он воспринимал формирующееся вокруг него явление ученичества, и выразил ли он отношение к собственной персоне как лидеру научного сообщества (научной школы)?

Серия поставленных вопросов может содействовать решению важных аспектов схоларных исследований, позволяющих акцентировать внимание на попытках научной самоидентификации, как отдельного ученого, так и научного коллектива. Отмечая принципиальную важность получения ответов на данные вопросы для воссоздания представлений участников того или иного сообщества в науке (носителей той или иной научной традиции) для научной идентификации модели научного общения, следует помнить о субъективном факторе. Теоретически можно предположить, что факт наличия научной школы может осознаваться, либо не осознаваться ее фигурантами. Кроме того, не исключаются ситуации не совпадающих между ними оценок характера научного сообщества и роли лидера в нем.

Вполне определенный субъективизм может быть допущен и со стороны исследо-вателя-историографа. Нельзя не согласиться с мнением Г. П. Мягкова, что «”эмпириче-ское обнаружение” школы — познавательный процесс, полный противоречий. Можно “обнаружить” школу там, где ее нет, и, наоборот, не увидеть школы там, где она реально существовала»40.

Таким образом, историографа на путях изучения схоларных процессов поджидают проблемы, связанные как с субъективизмом информации историографических источников, так и сложностями интерпретационной деятельности исследователя-историографа.

Обратимся к попытке воссоздания образа (портрета) В. О. Ключевского в интересующем нас ключе. Целесообразно первоначально «дать слово» его ученикам, выразившим свое отношение к Ключевскому в серии мемуарных зарисовок. Но анализ их общего комплекса потребовал бы обращения к весьма объемной информации и занял бы немало времени, чего не позволяет формат учебной лекции, поэтому попробуем дать лаконичную и обобщенную характеристику Ключевского-учителя.

Всем, практически, ученикам-мемуаристам свойственно подчеркивание преподавательского и исследовательского таланта историка, что создавало основу восприятия его как ведущего и авторитетнейшего ученого русской науки. Определения его качеств как историка-мыслителя, историка-исследователя и историка-художника — характерная черта многих воспоминаний о нем. Ключевского его ученики оценивали и как новатора, который сумел известный исторический материал интерпретировать иначе, чем его предшественники. Привлекательными, в частности, для молодого поколения историков, являлись такие черты его научного почерка как социальный анализ исторических фактов, последовательность в стремлении охватить своим научным взором широкую совокупность взаимодействующих факторов исторического развития, особый интерес к реформаторским начинаниям в русской истории и их последствиям, критические оценки в адрес исторической деятельности властных органов. Ученики осознавали, что Ключевский в сравнении со своим учителем С. М. Соловьевым сделал решительный поворот от истории политической к истории социальной. Особенно выразительно этот момент подчеркнул Б. И. Сыромятников, считавший, что Ключевский своей «Боярской думой» дал «блестящую критику старой (государственной.— А. Н.) школы историков», он «опрокинул все здание идеалистической историографии»41. Милюков также представил Ключевского как «разрушителя» и «освободителя» в историографии. Первая характеристика связывалась им с «инстинктивным недоверием» Ключевского ко всему «намеренному и надуманному», в результате чего он не оставил камня на камне «в мире освященных древностью исторических авторитетов». Вторая характеристика открывала в Ключевском ученого, проложившего дорогу к новым горизонтам исторического познания, в основе которого лежала попытка понять прошлое не только на уровне рацио-

42

нального восприятия, но и через эмоциональное переживание .

История «человеческого общежития», что пытался изучать Ключевский, его тонкий социально-психологический подход в понимании истории, прекрасный литературный образный язык поднимали его научный нарратив до интуитивных попыток «вживания» в исторические образы, что существенно его отличало от типичного историка-позитивиста того времени. Эти индивидуальные способности и характер творчества историка формировали в профессиональной и общественной среде неподдельный интерес к русской истории. П. Н. Милюков, несмотря на всю сложность взаимоотношений с учителем, признавался, что «Ключевский был для нас настоящим Колумбом, открывшим путь в неизведанные страны». «Неизведанными», по сути, были ранее не интересовавшие историков стороны российской истории. Более того, по признанию того же Милюкова, Ключевский вызвал глубокий интерес у молодого поколения ученых к русской истории, которая теперь представлялась им не менее актуальной для научного изу-

чения, чем всеобщая история. Именно в этом смысле Ключевский сыграл роль Колумба в русской историографии. Нельзя не заметить, что в свое время амплуа Колумба принадлежало Карамзину. С тем и другим историком в начале XX в. связывалась различная глубина погружения исторической науки в прошлое России. Из контекста воспоминаний учеников Ключевского следует, что через Карамзина историю России узнали, а через Ключевского — поняли.

По достоинству ученики оценили докторскую диссертацию Ключевского «Боярская дума древней Руси», в которой на уровне высокого мастерства была представлена всесторонняя, данная в эволюции, характеристика боярства как одной из социальных групп российского общества. Молодые ученые, следовавшие за Ключевским, считали, что «Боярская дума» явилась «той новой школой, откуда вышла современная нам историческая наука»43. Диссертация Ключевского, а потом и публикация «Курса русской истории» стали для учеников образцом в области методологии истории, формирования проблематики, концептуального ее освещения, языка и стиля исследования.

Признание непререкаемого авторитета Ключевского в науке стало основой консолидации вокруг его фигуры тех, кто разделял его идейно-методологическую программу в изучении отечественной истории.

Посмотрим, как ученики оценивали личность Ключевского как руководителя их научных (магистерских) сочинений. Сразу можно заметить, что высокие оценки личного таланта историка прямо не соотносятся с характеристиками его «учительских» способностей, под которыми обычно понимают систему каких-то педагогических методик и стиль взаимоотношений с учениками, в совокупности способствовавших успешному завершению исследовательских проектов. Некоторые могут быть даже разочарованы, узнав, например, что В. О. Ключевский не очень-то интересовался ходом работы своих магистрантов. Далеко не всегда он откликался на просьбы своих учеников о помощи в решении той или иной проблемы. Так, Богословский в своих воспоминаниях подчеркивал «индивидуалистичность» творческой натуры учителя, погруженного в свою работу, его «замкнутость» и даже «одинокость» на ниве научных исследований. Он признавался, что Ключевский «не интересовался работами других в стадии их исполнения», мог не знать до момента публикации о конкретном содержании исследований своих учеников. Книги, преподносимые ему, по впечатлению Богословского, он воспринимал как «сюрпризы»44.

Показательным был отказ В. О. Ключевского Ю. В. Готье в консультации относительно составления списка литературы к магистерскому экзамену. Профессор порекомендовал магистранту «поработать самостоятельно». Сам Готье, оставивший этот пассаж в своем мемуарном очерке, резюмировал по этому поводу: «Во всем этом нельзя не видеть сознательных приемов своеобразной ученой педагогики, выработанной много-

45

летней практикой, долгими думами сильного и оригинального ума» .

Вероятно, многим современным аспирантам подобный стиль отношений с учениками покажется странным. Действительно, Ключевский не проявлял попечительства и подчеркнутого дидактизма, не допускал школярства во взаимоотношениях с учениками. Он не склонен был вести каких-либо бесед о «тайнах» своего мастерства и делиться откровениями из области своей творческой деятельности. Мир его личности и творчества, его научная лаборатория были скрыты от глаз даже самых близких учеников.

Причины такого стиля взаимоотношений с учениками следует, вероятно, искать не только в педагогических приемах Ключевского, но и в характере его личности, а также опыте собственного ученичества. По свидетельству современников Василий Осипович при всей его популярности, общественном признании, а также «мефистофелевской» репутации острослова, был легко ранимым и мнительным человеком. А. А. Кизеветтер называл его «человеком-“мимозой”»: «какое-нибудь случайно сорвавшееся не совсем

удачное слово мгновенно коробило его, и он съеживался и уходил в себя». Он «не любил пускать посторонних в святые святых своей души»46.

Нельзя не учитывать и его принципиальной позиции в отношении к историкам-профессионалам, которая выработалась у него в процессе собственного профессионального становления. Кизеветтер подчеркивал, что Ключевский овладевал вершинами своего мастерства самостоятельно, преодолевая суровые жизненные испытания. Ему приходилось «с бою брать свои успехи». В то же время жизненный опыт, из которого он вынес знание бытовой и социальной психологии человека, стал вполне определенной основой понимания им культурной атмосферы жизни различных исторических эпох. На это обращал внимание Милюков, отмечая особую «исследовательскую психику» Ключевского, способного «нутром» понимать быт истории47.

Добиваясь от своих учеников самостоятельности, Ключевский полагал, что они должны отказаться от каких-либо попечительских забот со стороны. Не случайно, один из его афоризмов-суждений, вероятно адресованный младшему поколению ученых, констатировал: «Ум современного молодого человека рано изнашивается усвоением чужих мыслей и теряет способность к самостоятельности и самодеятельности». В этой связи примечательно признание Ключевского, сделанное композитору С. Н. Василенко, посещавшего лекции историка и консультировавшегося с ним в процессе работы над музыкальными произведениями по исторической тематике: «Композиторам, художникам и артистам всегда готов дать совет и помощь. Но когда ко мне обращается свой брат-историк: помогите, да разъясните — не люблю. Всякий сам должен добиваться, у нас работать не любят»48.

В характеристике взаимоотношений Ключевского с молодым поколением историков нельзя также исключать естественного соперничества между учителем и учениками, которое могло возникать в ситуации самостоятельных попыток учеников утвердиться в науке и дистанцироваться либо от идейной программы, либо методических рекомендаций учителя. В этом отношении характерен пример конфликта, возникшего между Ключевским и Милюковым.

Но, несмотря на закрытость учителя и непростые его взаимоотношения с отдельными учениками драгоценные его размышления о том, как писать историю, ученики все же услышали и запомнили. Несмотря на оставшиеся обиды, именно Милюков в своих воспоминаниях сохранил уроки Ключевского о способе «оживления» прошлого: «Мертвый материал надо спрашивать, чтобы он давал ответы, а эти ответы надо уметь предрешать, чтобы иметь возможность их проверить исследованием». Милюков признавался, что подобного рода интуиция учителя была ученикам недоступна49.

Вряд ли оправданной является упрощенная, на мой взгляд, оценка отношения Ключевского к своим ученикам, которое характеризуется как формально-равнодушное (А. Н. Шаханов). На особенностях его «учительской» стратегии сказались и черты его характера, и жизненные установки, и собственный опыт ученичества, не избалованного пристальным вниманием со стороны Соловьева-учителя. Нельзя не учитывать и этических принципов, характерных для той эпохи, которая воспитала Ключевского. Явная рефлексия в сторону своего научного лидерства, в какой бы форме она не выражалась, по всей вероятности, была не в чести в научной этике, как Соловьева, так и Ключевского. Поколение же учеников последнего из названных историков осваивало новые принципы коммуникаций в науке. Молодые историки рубежа XIX-XX вв. были убеждены в необходимости формирования научных школ, предполагая в перспективе и свое лидер-

50

ство в этой схоларной системе .

Таким образом, известные особенности «внутришкольных» отношений, сложившихся между Ключевским и учениками, могут быть объяснены кризисом смены поколений, психологическими проблемами «отцов» и «детей» в науке, связанными со ста-

новлением новых коммуникативных практик, знаменовавших начало более масштабных по задачам и объемам исторических исследований, которые требовали коллективных усилий ученых.

Многочисленные воспоминания учеников и почитателей Ключевского о знаменитом историке со всей несомненностью отражают факт их самоидентификации собственной принадлежности к кругу Ключевского. Для многих из них консолидация историков-современников вокруг фигуры ученого воспринималась как выражение научной школы. Существование самооценок сообщества учеников Ключевского как схоларной традиции является важным признаком (в ряду других) существования научной школы. Например, Ю. В. Готье в послереволюционное лихолетье в своем знаменитом дневнике неоднократно вспоминал Ключевского, связывая с ним существование его именной школы и констатируя в 1919 г. продолжение этой традиции: «Вечером слушал пробную лекцию

A. А. Новосельского; ... Это первый из молодого поколения историков, которого мы выводим на свою смену. Я думаю, что этот станет хорошим продолжателем школы Ключевского»51.

Безусловным показателем консолидированности изучаемого научного сообщества вокруг фигуры Ключевского и сплоченности его учеников в системе собственных межличностных отношений являются традиции защиты диссертаций в их кругу. Практика взаимного оппонирования диссертаций, сложившийся стиль глубокого погружения в анализ рецензируемой работы и непредвзятой критики, не исключавшей проявлений вполне дружеских отношений в среде учеников Ключевского, демонстрирует взаимопонимание, доминировавшее внутри школы Ключевского52.

Диссертационные диспуты того времени являлись не только неотъемлемой частью жизни научного сообщества, но превращались в события общественной культуры. Современники «на диспутах искали живого слова, живой мысли, ибо где-нибудь в другом месте их нельзя было высказать»53. В. И. Пичета, уделив в своей мемуарной зарисовке особое внимание данной стороне научного быта, сокрушался, по поводу отсутствия стенограмм выступлений во время защит диссертаций. Однако повышенный интерес современников к этой форме научных дискуссий вызывал инициативы, связанные с публикацией в периодических изданиях информации о проходивших защитах диссертаций и их обсуждениях.

При организации диссертационных диспутов того времени вполне допускалось, что в качестве оппонирующей стороны мог выступать научный руководитель, как это было на защите диссертации П. Н. Милюкова, оппонентом которого, наряду с

B. Е. Якушкиным, являлся В. О. Ключевский. Он же, вместе с М. В. Довнар-Запольским, оппонировал на защите докторской диссертации М. К. Любавского. Оппонентами могли быть историки еще не имевшие диссертаций. Например, А. А. Кизевет-тер дважды до защиты своей диссертации выступал в такой роли. В кругу, близком Ключевскому, нередко практиковалось оппонирование со стороны учеников или учителя с кем-то из их среды.

Так, оппонентами на защите магистерской диссертации М. М. Богословского в 1902 г. выступали А. А. Кизеветтер и М. К. Любавский. В этом же качестве они присутствовали на докторском диспуте историка в 1909 г. Защита Н. А. Рожкова в 1899 г. сопровождалась оппонированием В. О. Ключевского и А. А. Кизеветтера. На магистерском диспуте А. А. Кизеветтера оппонировали В. О. Ключевский и М. К. Любавский. М. К. Любавский и Ю. В. Готье стали его же оппонентами на защите докторской диссертации в 1909 г.

Атмосфера научного диспута во многом задавалась научным руководителем и оппонентами. В. О. Ключевский, если присутствовал на защите, становился центральной

фигурой научного зрелища, во многом определяя впечатление присутствующих о работе диссертанта.

Неоспоримый факт признания практически всеми учениками Ключевского своей принадлежности к его школе сам по себе многого стоит в понимании ее особенностей. Может быть это парадоксально, но школа Ключевского формировалась не столько усилиями ее лидера, сколько устремлениями его учеников к научной консолидации вокруг научной программы и личности Ключевского. При этом не следует абсолютизировать отстраненность от них учителя. Ключевский избрал метод ненавязчивых уроков мастерства, которые он преподносил всей своей жизнью в науке и в тех редких, но навсегда запомнившихся беседах со своими подопечными. Нельзя не заметить также, что в конце жизненного пути он существенно смягчил свои взаимоотношения с учениками и сам нередко инициировал различные формы общения с ними54.

Примечания

1 См., напр.: Сборник статей, посвященных В. О. Ключевскому его учениками, друзьями, почитателями. М., 1909; В. О. Ключевский. Характеристики и воспоминания. М., 1912; Богословский М. М. Ключев-ский-педагог // Богословский М. М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. (Научное наследие). М., 1987; Готье Ю. В. Мои заметки. М., 1997; Федотов Г. П. Россия Ключевского // Федотов Г. П. Судьба и грехи России: Избранные статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб., 1991. Т. 1. и др.

2 Покровский М. Н. Избранные произведения. М., 1967. Кн. 4. С. 343.

3 Покровский М. Н. Марксизм и особенности исторического развития России. Л., 1925. С. 76.

4 См.: Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941.

5 См.: Нечкина М. В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974.

6 Шапиро А. Л. Русская историография в период империализма. Л., 1962. С. 13.

7 См.: Шапиро А. Л. Историография с древнейших времен до 1917 года. М., 1993. С. 529-563.

8 См., напр., статьи и воспоминания о М. М. Богословском, С. К. Богоявленском, И. А. Голубцове, А. А. Новосельском, Ю. В. Готье: Черепнин Л. В. Отечественные историки. XVШ-XX вв.: Сб. статей, выступлений, воспоминаний. М., 1984.

9 Комментарии // Черепнин Л. В. Отечественные историки. С. 333.

10 См.: Вернадский Г. В. Русская историография. М., 1998. С. 259-277.

11 См.: Нечкина М. В. Василий Осипович Ключевский. С. 52, 57.

12 См.: Эммонс Т. Ключевский и его ученики // Вопр. истории. 1990. № 10.

13 См.: Муравьев В. А. В. О. Ключевский и «новая волна» историков начала XX в. // Ключевский: Сб. ст. Пенза, 1995.

14 Муравьев В. А. Указ. соч. С. 222.

15 См.: Бычков С. В., Корзун В. П. Введение в историографию отечественной истории XX века. Омск, 2001. С. 81-96.

16 Там же. С. 82.

17 См.: Попов А. С. В. О. Ключевский и его «школа»: синтез истории и социологии. М., 2001; Он же. Школа Ключевского: синтез истории и социологии в российской историографии: Дис. ... д-ра. ист. наук. М., 2003.

18 См.: Историография истории России до 1917 года: Учеб. для студентов вузов: В 2 т. / Под ред. д-ра ист. наук, проф. М. Ю. Лачаевой. М., 2003. Т. 2. Гл. 21, 22, 23, 27.

19 См.: Шаханов А. Н. Русская историческая наука второй половины XIX — начала XX века: Моск. и Петербург. ун-ты. М., 2003. С. 251.

20 См.: Гришина Н. В. Школа В. О. Ключевского в культурном пространстве дореволюционной России: Дис. ... канд. ист. наук. Челябинск, 2004. (Науч. рук. Н. Н. Алеврас); см. также: Алеврас Н. Н., Гришина Н. В. «Историческая правда» и «домыслы историка»: Ключевский и его школа в окуляре критики исто-риков-эмигрантов 1920-30-х гг. // Век памяти, память века. Опыт обращения с прошлым в XX столетии: Сб. ст. Челяб. отд-ние Рос. о-ва интеллектуал. истории. Челябинск, 2004.

21 См.: Минаева Н. В. Грановский в Москве. М., 1963; Левандовский А. А. Время Грановского [Формирование рус. интеллигенции в 30-40-е гг. XIX в.]. М., 1990 и др.

22 См. о нем в воспоминаниях и мемуарных заметках С. М. Соловьева, К. Д. Кавелина, Б. Н. Чичерина.

23 Кавелин К. Д. Грановский // Кавелин К. Д. Наш умственный строй: Ст. по философии рус. истории и культуры. М., 1989. С. 258.

24 Ключевский В. О. Памяти Т. Н. Грановского // Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 491, 493.

25 См.: Мягков Г. П. «Русская историческая школа». Методологические и идейно-политические традиции. Казань, 1988.

26 См., напр.: Шаханов А. Н. Учитель и ученик: С. М. Соловьев и В. О. Ключевский в 1860-1870-е годы

// Ключевский: Сб. ст. С. 305-321; Догаева В. П. Ф. Н. Буслаев и В. О. Ключевский: учитель и ученик

// Там же. С. 111-119.

27 Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968. С. 32.

28 Там же. С. 34.

29 См., напр.: Ключевский В. О. С. М. Соловьев как преподаватель; Памяти С. М. Соловьева (умер 4 октября 1879 г.) // Ключевский В. О. Исторические портреты; См. также: Шаханов А. Н. Учитель и ученик: С. М. Соловьев и В. О. Ключевский.

30 Ключевский В. О. Памяти С. М. Соловьева. С. 525.

31 Цит.: Шаханов А. Н. Учитель и ученик. С. 311.

32 Шаханов А. Н. Учитель и ученик. С. 310.

33 См.: Богословский М. М. В. О. Ключевский как ученый // Богословский М. М. Историография. Мемуаристика. Эпистолярия.

34 Там же. С. 26.

35 Вернадский Г. В. Русская историография. М., 1998. С. 244.

36 См.: Федотов Г. П. Указ соч. С. 329.

37 См. один из первых опытов в данном направлении: Гришина Н. В. Указ соч.

38 См.: Эммонс Т. Указ. соч.

39 См.: Эммонс Т. Указ. соч. С. 46.; Шаханов А. Н. Русская историческая наука. С. 248-249. Напомню, что подобный подход был характерен и для Л. В. Черепнина.

40 Мягков Г. П. Научные сообщества в исторической науке. Казань, 2000. С. 113.

41 Сыромятников Б. И. Ключевский и Чичерин // В. О. Ключевский. Характеристики и воспоминания. С. 79, 81.

42 См.: Милюков П.Н. В.О. Ключевский // Там же. С. 208.

43 Сыромятников Б. И. Указ соч. С. 80.

44 Богословский М. М. Ключевский — педагог // Богословский М. М. Историография. Мемуаристика. С. 52.

45 См.: Готье Ю. В. В. О. Ключевский как руководитель начинающих ученых // В. О. Ключевский. Характеристики и воспоминания.

46 Кизеветтер А. А. На рубеже двух столетий. Воспоминания. 1881-1914. М., 1997. С. 53, 54.

47 Милюков П. Н. В. О. Ключевский. С. 207.

48 Василенко С. Н. Из воспоминаний композитора // Московский университет в воспоминаниях современников. 1755-1917. М., 1989. С. 552.

49 Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991. С. 77. См. также характеристики уроков учителя другими представителями школы в разделе «Методологические основы школы».

50 В этом отношении характерна переписка П. Н. Милюкова и С. Ф. Платонова, из которой ясно, насколько для двух талантливых и амбициозных ученых актуальной являлась проблема научной культуры и «вышколенности» специалиста-историка. См.: Письма русских историков (С. Ф. Платонов, П. Н. Милюков) / Под ред. проф. В. П. Корзун. Омск, 2003. С. 64-66, 247.

51 Готье Ю. В. Мои заметки. С. 266.

52 Известный конфликт В. О. Ключевского с П. Н. Милюковым требует особого разговора. Не касаясь его в данном случае (изложение данного пассажа предположено в разделе, посвященном диссертационным исследованиям учеников Ключевского), заметим, что возникший разлад учителя с учеником представлял исключение в истории школы.

53 Пичета В. И. Воспоминания о Московском университете (1897-1901 гг.) // Московский университет в воспоминаниях современников. С. 592

54 См.: Гришина Н. В. Указ. соч. С. 76.