Прецедентный потенциал библейской ситуации

Том 151, кн. 6

Гуманитарные науки

2009

УДК 811.161.1

ПРЕЦЕДЕНТНЫЙ ПОТЕНЦИАЛ БИБЛЕЙСКОЙ СИТУАЦИИ

Н.М. Орлова Аннотация

Статья посвящена рассмотрению проблем, связанных с прецедентной значимостью библейского текста в русской и европейской литературе, на примере ветхозаветной ситуации «Авраам и Исаак» («Жертвоприношение Авраама») и ее ключевого концепта.

Ключевые слова: Библия, прецедентная ситуация, ключевые концепты.

Прецедентная ситуация «Авраам и Исаак» является одной из важнейших в Книге Бытие. Кульминационный момент этой ситуации - «Жертвоприношение Авраама».

На формирование концептов «жертва» и «жертвоприношение» библейские тексты оказали огромное влияние. Д.В. Щедровицкий, комментируя Ветхий Завет, отмечает, что жертва - «одна из очень важных тем Библии», поскольку «сотворение мира явилось в каком-то смысле жертвой со стороны Создателя, ибо Он есть Бытие самодостаточное, имеющее в себе все необходимое для вечного блаженства. И для того чтобы «дать место» другим существам, множеству творений, множеству миров, Всевышний как бы самоограничился, как бы «умалил» Свое присутствие в некоторых областях мироздания. У позднейших толкователей Библии это называется древнееврейским словом... «цимцум», что означает «сжатие», или «самоограничение», Божественной сущности при сотворении мира. Таким образом, само появление мироздания связано с величайшей жертвой» [1, с. 192].

Обратимся к библейской прецедентной ситуации «Жертвоприношение Авраама» и ее экспликации в различных текстах. Авраам - брат Моисея, патриарх и первосвященник. В Библии рассказывается о тяжелом испытании, которому подверг Бог Авраама. Ему было повелено взять единственного своего сына Исаака и принести его в жертву сожжением на отдаленной горе. Без возражений и ропота, с полной покорностью Авраам повиновался таинственному повелению Бога. Все приготовления для жертвоприношения были сделаны, и он поднял уже свой жертвенный нож, но ангел воззвал к нему с неба и приказал не поднимать руки на сына, «ибо теперь я знаю, - сказал Он, - что боишься ты Бога, и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт. 22, 12). Вместо Исаака был принесен в жертву оказавшийся в кустах овен. Ситуация обладает огромной значимостью в иудаизме, христианстве, мусульманстве, ср.:

Всевышний повелел Аврааму (Ибрахиму) совершить обряд жертвоприношения. И благочестивый Пророк в покорности Ему готов был выполнить Божественный Приказ. Велика была жертва Авраама, ведь должен был Он совершить заклание своего долгожданного первенца - сына Исмаила. И был вознагражден Пророк за искреннее устремление к полной покорности своему Господу: Бог принял жертву Авраама по Его намерению, тем сохранив жизнь горячо любимого Пророком сына. А в жертву было принесено животное (Игнатова).

Прецедентная ситуация «Авраам и Исаак» является сюжетом, трудно постижимым в своей трагичности: мотив жертвы представлен в таком виде, что человек не способен понять и осознать его в полной мере, или же понимает с большим трудом.

Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его на всесожжение на одной из гор, о которой я скажу тебе (Быт, 22, 2).

Очевидно, что «ничего более неожиданного, страшного и непереносимого <.. .> Авраам услышать не мог. Он готов был отдать собственную жизнь Богу, он не раз жертвовал собой <...> но это. Сын, который родился у него в столетнем возрасте <...>, сын, в котором вся будущность его потомства, и от которого должен некогда произойти Мессия. Этот его сын должен теперь умереть - и умереть от его собственной отцовской руки!» [1, с. 196].

В то же время следует отметить, что, как и во всех прецедентных ситуациях Ветхого Завета, содержащих пророческое начало, в этом эпизоде содержится прообраз жертвы Бога-Отца, «тело Христово, которое принесено в жертву на Голгофе, как бы является квинтэссенцией жертвоприношения вообще, и все жертвы за грех, приносившиеся в ветхозаветные времена, являются прообразами этой жертвы. Жертва приносится, грехи очищаются, и средостение между Богом и человеком исчезает» [1, с. 193].

Таким образом, среди всех когнитивных линий, развертывающихся в рассматриваемой прецедентной ситуации, абсолютно сильную позицию обнаруживает линия «Жертва, жертвоприношение» и соответствующий ключевой концепт. Именно поэтому к данному сюжету традиционно обращается религиозная философия, рассматривающая под разными углами зрения концепт «жертва», непознаваемый с позиции простого смертного. Мы имеем в виду в первую очередь С. Кьеркегора, для которого ситуация «Авраам и Исаак» послужила фундаментом его построений о вере. Композиция трактата Кьеркегора такова, что когнитивные линии библейского текста эксплицируются преимущественно в первой части, где происходит, как пишет в «Предисловии» С.А. Исаев, «лирическое» настраивание читателя, его вхождение в эмоционально-психологическое поле притяжения библейской истории [2, с. 15], а во второй части исследуются основные категории, соотношения этического и религиозного, проблемы «телеологического устранения» этики и т. д. В результате философ обращается к парадоксу веры, не поддающемуся словесному выражению, чуждающемуся рациональных толкований. Это парадокс, «связующий Бога и человека вечным, глубоко внутренним и субъективным отношением» [2, с. 15].

Так, Кьеркегор размышляет о том, что испытание, которому подвергся Авраам, было выше всяких человеческих соображений: «Были многие отцы, которые

полагали, что потерять своего ребенка - значит потерять самое дорогое на свете, полагали, что это значило утратить всякую надежду на будущее; но ни один ребенок не был при этом сыном обетования, каким Исаак был для Авраама. Были многие отцы, которые потеряли свое дитя, однако при этом сам Господь, неизменная и непостижимая воля Всемогущего, Его рука забрала ребенка. Не так было с Авраамом. Для него было припасено куда более тяжкое испытание; и судьба Исаака была вместе с ножом вложена в руку Авраама...» [2, с. 28]. Космический масштаб этой жертвы приводит Кьеркегора к рассуждениям о «рыцарях веры» (сюжет об Аврааме и Исааке рассматривается как средоточие веры), о «страхе и трепете», в который вера повергает человека.

Итак, жертвоприношение - основная когнитивная линия рассматриваемой прецедентной ситуации, а жертва - ее ключевой концепт, что подтверждается не только анализом ряда литературно-художественных текстов, но и примерами из области изобразительного искусства, где наблюдается обращение к наиболее драматичному моменту ПС - жертвоприношению. Другие когнитивные линии, образующие данную прецедентную ситуацию, реализуются в художественных текстах сравнительно редко. Ср., например, «овен, оказавшийся в кустах» в повести Н.С. Лескова «Некрещеный поп». Впрочем, мотив безвинной жертвы явно превалирует и в ситуации лесковского текста:

Заяц ждал его, как баран ждал Авраама: у крайнего скирда на занесенном снегом вровень с вершиною плетня сидел матерый русак... Дукач был старый и опытный охотник, он видал много всяких охотничьих видов, но такой ловкой подставки под выстрел не видывал и, чтобы не упустить ее, он недолго же думая приложился и выпалил... Он побежал, чтобы поскорей затоптать дымящийся пыж, и, наступив на него, остановился в самом беспокойном изумлении: заяц, до которого Дукач не добежал несколько шагов, продолжал сидеть на своем месте и не трогался... Осторожно подошел к тому, что он принимал за зайца, но что никогда зайцем не было, а было просто-напросто смушковая шапка, которая торчала из снега. Дукач схватил эту шапку и при свете звезд увидел мертвенное лицо племянника (Лесков, с. 240).

Упомянем достаточно известный современный текст, обращающийся к рассматриваемой прецедентной ситуации, - книгу Ласло Бито «Семь ключей к вратам рая» (в переводе Т. Воронкиной), включающую романы «Авраам и Исаак» и «Поучение Исаака» (см.: Бито). Эта дилогия - не исторический роман и не Biblical novel. Автор пользуется библейским текстом для осмысления проблемы склонности ко злу, жестокости, насилию как имманентного генетического свойства человеческой природы, либо вторичного, «благоприобретенного» характера этих свойств натуры человека. Когда Ласло Бито погружается в интересующую нас ПС, завораживающую своим трагизмом, это служит поводом для размышлений о неисповедимости путей непознаваемого Бога, о принципиальном различии между Божественным и человеческим и т. д. Однако ПС может быть рассмотрена и как метафора, отчасти близкая метафоре Иосифа Бродского (см. ниже): «Метафорический «нож» в виде высылок в советские лагеря и прочего замелькал практически перед каждым, кто был «ненадежен». Отечество приносило в жертву своих сыновей, во имя «веры», диктуемой сверху неким новоявленным «богом» - «Большим братом», на которого само это отечество

(то есть Венгрия. - Н.О.) становилось столь угрожающе похожим» [3, с. 243]. В постсоветской публицистике:

Проблема отцов и детей по-особому решается в нашей стране, где 74 года подряд детям не за что уважать отцов. <... > Вся история 60-70-80-90-х - история жертвоприношения Авраама. Отцы готовы закласть детей по воле государства, из страха, ради сохранения жалкого статус-кво частичных репрессий (Новодворская, с. 22).

В современном культурно-философском и художественном дискурсе наиболее значимым текстом, обращенным к данной прецедентной ситуации, является поэма Иосифа Бродского «Исаак и Авраам». Поэма неоднократно была предметом подробного и пристального анализа: в книге Михаила Крепса «О поэзии Иосифа Бродского» [4, с. 158-177], в работе Зеева Бар-Селлы «Страх и трепет» [5], в исследовании Виктора Куллэ «Иосиф Бродский: парадоксы восприятия» [6], в его диссертации «Поэтическая эволюция И. Бродского в России, 1957-1972» [7], в монографии Андрея Ранчина «На пиру Мнемозины»: Интертексты Бродского» [8] и др.

Как указывает В. Куллэ, написание поэмы стало итогом параллельного прочтения Бродским в 1963 г. Библии и книги Кьеркегора «Страх и трепет». При этом обращение к Библии было не духовным актом, а именно изучением культурного памятника, актом самообразования. Сам поэт вспоминает, что «сначала прочитал Бхагавад-гиту, Махабхарату» и уже после этого ему «попалась в руки Библия» [9, с. 115]. Лев Лосев в докладе «Iosif Brodskii's Poetics of Faith» высказывает мысль, что знакомство с философией Шестова и Кьеркегора определило одну из важнейших тем в поэзии Бродского: свободы художника, его «императивности» и одновременно осознания его подчиненности Всевышнему [10, с. 192-193]. На воздействие философии Льва Шестова указывал также Че-слав Милош: «Он [Бродский] мне близок еще и потому, что мы очень чтим одного философа - Льва Шестова [11, с. 125]. Иосифа Бродского можно назвать в определенном смысле учеником Шестова, писавшего о своем Боге: «Доказательства Его существования - в Его бесчеловечности» [12, с. IX].

Композиция поэмы чрезвычайно сложна. В ней можно выделить по меньшей мере четыре слоя прочтения: 1) собственно библейский сюжет о пути сквозь пустыню; 2) сюжет универсальный, общечеловеческий, обусловленный включением в текст поэмы современных реалий; 3) сюжет лично авторский, построенный на изощренном развертывании излюбленных метафор; 4) сюжет метафизический, обращенный, как было указано выше, к категориям свободы и веры, добра и зла, времени и культуры. О структуре поэмы речь идет также в монографии Михаила Крепса [4, с. 158-177]. Следует отметить, что и Крепс, и Бар-Селла рассматривают поэму в плане соотношения еврейства и христианства, хотя и с диаметрально противоположных позиций. Зеев Бар-Селла завершает свою статью, не случайно повторяющую название работы Кьеркегора и посвященную поэме Иосифа Бродского, следующим выводом: «Бродский не устанавливает с Богом Новый Завет, он разрывает Старый <...>. Исследовав судьбу своего народа, Бродский понял свою собственную - Бог заключил с евреями не договор. Бог вынес им приговор. И Бродский проделал со своим народом весь путь, до самой смерти. <...> После «Исаака и Авраама» у Бродского было два пути: перестать жить или перестать быть поэтом. Он нашел третий: перестал

быть еврейским поэтом» [5, с. 213]. По этому поводу А. Ранчин замечает: «Однозначность толкований в наибольшей мере свойственна Зееву Бар-Селле, который склонен видеть в поэме прежде всего завуалированное повествование о судьбе еврейского народа; впрочем, и Михаил Крепс видит в русификации Бродским имен Авраама и Исаака (Абрам и Исак) отсылку к судьбе еврейства в Советском Союзе, а в образе сгоревшего куста - символ страданий евреев в нашем столетии (такой смысл в образе куста у Бродского присутствует, но, бесспорно, не является основным)» [8, с. 154].

В сложной и неоднозначной системе символов поэмы для нас наиболее значимым и интересным представляется символ жертвы. Соглашаясь с Виктором Куллэ, который видит в событиях поэмы основную когнитивную линию «жертвоприношение», прообраз Рождества и жертвы Христа, Ранчин вносит уточнение о том, что жертвоприношение Исаака является постоянным событием: «жизнь в экзистенциальном горизонте осознается как вечная жертва (после явления Ангела шествие Авраама и Исаака продолжается, и вновь Авраам торопит его, а Исаак медлит... Не случаен мотив бесконечности (бесконечного странствия и бесконечного повторения?) в финале поэмы. Русификация имен Авраама и Исаака и призвана подчеркнуть вечность, внеисторичность и неизменность экзистенциальной жертвы человека» [8, с. 155]. Иначе говоря, поэма обладает сложной композицией, изобилует всеобъемлющими семиотическими ребусами, что порождает различные, зачастую противоречивые ее толкования. Когнитивная линия библейского текста - «жертвоприношение» - эксплицирована в поэме совершенно определенно в двух взаимосвязанных концептосферах «отец/сын» и «жертва». Концептосфера «отец/сын» вербализована в важнейшем текстообра-зующем элементе - в заголовке поэмы, поскольку соположенность этих имен в культурной и литературной традиции многих народов однозначно ассоциируется с жертвоприношением. У Бродского сталкиваемся с характерной инверсией -Исаак и Авраам, то есть имя жертвы стоит на первом месте. В экспликации этой концептосферы, помимо лексических компонентов (отец, тень отца, сынок), огромную роль играют диалоги, включая диалог в абсолютном начале текста: «Идем, Исаак. Чего ты встал? Идем». - «Сейчас иду». Эти диалоги содержат краткие и однообразные реплики, каждая из которых актуализирует соответствующий смысловой сегмент (отец-сын) в пределах концепта:

«Идем же, Исаак». - «Сейчас иду».

«Идем быстрей». - Но медлит тот с ответом.

«Чего ты там застрял?» - «Постой». - «Яжду».

«Идем. Не отставай». - «Сейчас, бегу».

С востока туч ползет немое войско.

«Чего ты встал?» - «Глаза полны песку».

«Не отставай». - «Нет-нет». - «Иди, не бойся».

(Бродский, с. 268-269);

«Идем скорей». - «Постой». - «Идем». - «Сейчас».

«Идем, не стой», - (под шапку, как под крышу).

«Давай скорей», - (упрятать каждый глаз).

«Идем быстрей. Пошли». - «Сейчас». - «Не слышу».

(Бродский, с. 271);

«Эй, Исаак. Чего ты встал? Идем же <...>» (Бродский, с. 272).

Концептосфера «жертва» эксплицирована такими компонентами, как алтарь, крест, кинжал, родная плоть, связавши тело и т. д. Многомерная символика куста включает также жертвенный костер, образ которого возникает в сновидении Исаака. Наконец, изоконцептуальность рассмотренных концеп-тосфер прямо названа в реплике Ангела: «жертве ты отец».

В стихотворении Семена Липкина «Размышления Авраама у жертвенника» варьирование библейской прецедентной ситуации представлено в формате соотнесения с личным опытом автора и в контексте всего творчества поэта. Ветхозаветные мотивы актуализируются на протяжении всей художественной биографии Липкина; особенно ими отмечены 80-90-е годы («Ты мысль о мысли или скорбь о скорби.»). Не подвергая все поэтические тексты, эксплицирующие библейскую прецедентность, подробному анализу, укажем, что один из них -«Размышления Авраама у жертвенника» - имеет отношение к рассматриваемой ситуации. С точки зрения анализа методом совмещения когнитивных матриц отчетливо выявляются инвариантные для данной прецедентной ситуации когнитивные линии, получающие углубление в результате «внутренней» интертекстуальности, расширения концептуального пространства текста Ветхого Завета новозаветными ассоциациями. Наибольшее значение в этом процессе имеет концепт «мать», имеющий в когнитивном поле текста Липкина амбивалентный характер: мать Исаака (=праотца) Сарра и мать Иисуса (=Бога) Мария:

Что испытывала мать,

Стоя у порога,

Прежде, чем домой позвать

Праотца иль Бога? (Липкин, с. 228).

Концептосфера «отец/сын», важнейшая для когнитивной матрицы Библейского текста, эксплицирована широко и полно. Можно отметить косвенную вербализацию концепта «отец»: Авраам в первую очередь - «тот, кто послушен воле Бога», и во вторую - тот, от чьего лица ведется повествование, отец по отношению к Исааку, сыну, отроку, мальчику, ребенку:

Как звались былых времен Дети или внуки? Тех ласкательных имен Кто запомнил звуки? (Липкин, с. 228);

И когда пред Всеблагим Он главой поникнул, -Милым именем каким Отрока окликнул?

Наколол, связал дрова,

Нагрузил на сына.

Исаак молчал сперва,

Смолкла и долина. (Липкин, с. 229).

Широко эксплицирован также ключевой концепт «жертвоприношение» (жертва, жертвенник, дрова, костер, овца, овен - включая всю концептосферу «сын»).

Особую ценность и значимость имеет концепт «логос» как слово и мысль, как нечто разумное и близкое концепту «закон», то, что обозначает наиболее устойчивую и существенную структуру бытия, наиболее существенные закономерности развития мира. Еще в античной философии Логос представлял мысль-слово, выступавшее мерой всего сущего и структурой бытия и мышления. Лоуо^ - семантически емкий номинант, обозначающий «слово», «договор», «разум», «смысл» и т. д. Такое понимание Логоса чрезвычайно близко пониманию концепта «Бог» («Бог Слова»). В религиозной парадигме роль этого концепта является первостепенной. В творчестве Липкина образ действенного Логоса, структурирующего реальность, обозначен в широко известном поэтическом тексте «Имена» (1943):

Работа была для Адама трудна:

Явленьям и тварям давал имена.

Сквозь темные листья просеялся день.

Подумал Адам и сказал: - Это тень.

Услышал он леса воинственный гнев.

Подумал Адам и сказал: - Это лев.

Не глядя, глядела жена в небосклон.

Подумал Адам и сказал: - Это сон (Липкин, с. 42);

Он важно за солнечным шаром следил.

А шар за вершины дерев заходил,

Краснея, как кровь, пламенея, как жар,

Как будто вобрал в себя солнечный шар

Все красное мира, всю ярость земли, -

И скрылся. И медленно зрея вдали,

Всеобщая ночь приближалась к садам.

- Вот смерть, - не сказал, а подумал Адам.

И только подумал, едва произнес,

Над Авелем Каин топор свой занес (Липкин, с. 43).

В рассматриваемом тексте концепт «логос» также представлен компонентами субконцептосфер «слово», «мысль», «Бог» (звук, имя, слово, слово Договора, словеса, мысль, Бог, заповедал Судия), вербализующих в русском языке древнегреческий номинант концепта ^оуо^. Слово, смысл, Бог, мысль - в когнитивном поле текста однопорядковые наименования Логоса - проясняют Аврааму высший смысл жертвоприношения:

Смысл словес его глубок. Рассуждая строго, Бог есть мысль и мысль есть Бог, Я - подобье Бога.

Не равняй людей с песком, Звездами не числи: Мысли в образе людском, Все мы - Божьи мысли.

Тлен - кресало и тесак, Дерево сгорает. Я есть мысль, мысль - Исаак, Мысль не умирает (Липкин, с. 231).

В заключение можно отметить когнитивный универсализм рассматриваемой прецедентной ситуации. Так, наложение матрицы библейского текста на текст романа Раймона Лефевра «Жертвоприношение Авраама» («Le sacrifice d'Abraham») выявляет реализацию ключевого концепта «жертва»^асййсе, выполняющего текстообразующую функцию. Несмотря на то что номинант концепта имеет во французском языке несколько иную, чем у русского «жертва», семантическую структуру, этимологические и словообразовательные связи (ср. sacré 'священный, святой', sacrement 'таинство, освящение', sacrer 'посвящать в сан' и т. д.), экспликация концептосферы «жертва» представляется устойчивой и сходной в разных языках. Искажения в когнитивной матрице библейского текста также имеют достаточно сходства, чтобы можно было говорить об их универсальном характере. Как и в рассмотренных выше примерах, высокой воспроизводимостью обладают концепты «отец/сын» и концептосфера «государство» (родина) как субститут «отца», что характерно для языковой и концептуальной картины мира многих языков (русск. отчизна, отечество, англ. fatherland, нем. Vaterland, исп. patria, латышск. tëvija от tëvs 'отец', болг. отечество, польск. оjczyzna, укр. батьювщина и т. д.). В романе Лефевра государство и реальный отец приносят сына в жертву войне, (отцовскому) тщеславию и (государственному) патриотизму, который, в свою очередь, изоконцептуален тщеславию и национализму. К числу типичных искажений ситуации относится также то, что речь идет о реальной жертве, следовательно, многие когнитивные линии библейской прецедентной ситуации - Ангел, овен в кустах - не могут быть реализованы. Когнитивная структура романа «стянута» абсолютным началом (название, содержащее номинант концепта) и финальным письмом отца - развернутым сравнением, отсылающим к прецедентной ситуации «Авраам и Исаак»:

В Вашем... любопытном послании... одна фраза поразила меня: «пусть убояться те, кому эта война открыла истину вечной жизни, как бы не явилась к ним во сне душа их сына и не упрекнула бы их в том, что осталась неотмщенной».

...Это поистине библейская, больше чем библейская фраза... Вы припоминаете, сударь, то место в Библии, на которое я намекаю?

Однажды вечером некий пьяный старик заснул крепче обычного, и ему привиделся кошмар. Сам Предвечный явился ему и повелел зарезать сына... Старик, которого звали Авраамом... решил, что сие есть благоволение божье... Разбудил Авраам сына своего Исаака и сказал ему просто, без лишних фраз: «Предвечный повелевает мне зарезать тебя...». И несчастный ребенок, сударь, с тем же ужасным самоотречением, какое охватило юные сердца в летние месяцы 1914 года., - бедняга Исаак... пошел за ножом... Авраам оказался существом не столь возвышенным, как мы с Вами, сударь. Он снова воззвал к Предвечному, и тот сказал, что теперь он удовлетворен.

А мы уже принесли в жертву Исаака... (Лефевр, с. 199-200).

Таким образом, среди огромного количества прецедентных феноменов библейский текст занимает особое место. Количество обращений к прецедентным феноменам библейского истока на протяжении длительного времени практически не поддается исчислению, Библия представляет собой сверхтекст, оказавший влияние на формирование когнитивной и художественной картины мира носителей многих языков.

Концепт «жертва» с наибольшей полнотой репрезентирует прецедентную ситуацию «Жертвоприношение Авраама» и находит экспликацию в текстах

различных по жанру, стилистике, индивидуально-авторской принадлежности. Авторы творчески преобразуют библейскую концептосферу, что служит неисчерпаемым источником продуцирования новых репрезентаций традиционного концепта и рождения новых образов.

Summary

N.M. Orlova. Precedent Potential of Bible Situation.

The paper focuses on the problems connected with Bible text as a precedent one in Russian and European fiction. Our work is devoted to such Old Testament precedent situation as Abraham and Isaac (the offering of Abraham) and its key concepts.

Key words: Bible, precedent situation, key concepts.

Источники

Бито - Бито Л. Семь ключей к вратам рая / Пер. с венг. Т. Воронкиной. - М.: Радуга, 2000. - 42 с.

Бродский - Бродский И. Исаак и Авраам // Сочинения Иосифа Бродского: в 4 т. - СПб.: Изд-во Пушкинского фонда, 1992. - Т. 1. - C. 268-282.

Игнатова - Игнатова X. Благочестивый хадж // Татарская газета. - 2000. - 18 апр. -

№ 3-4. - URL: http://tatar.yuldash.com/110.html, свободный. Лесков - Лесков Н. Некрещеный поп // Лесков Н.С. Собр соч.: в 12 т. - М.: Правда, 1989. - Т. 12. - С. 217-262.

Лефевр - Лефевр Р. Жертвоприношение Авраама / Пер. с фр. О. Добровольского. - М.: Худож. лит., 1968. - 224 с.

Липкин -Липкин С. Семь десятилетий. - М.: Возвращение, 2000. - 592 с. Новодворская - Новодворская В. Жертвоприношение Авраама // Столица. - 1992. -№ 1. - С. 21-24.

Литература

1. Щедровицкий Д. Введение в Ветхий Завет. Пятикнижие Моисеево. - М.: Теревинф, 2003. - 1088 с.

2. Кьеркегор С. Страх и трепет / Пер. с дат. - М.: Республика, 1993. - 383 с.

3. Боборыкина Т.А. «И в каждом слове будет некий знак...» // Образ рая: от мифа к утопии. Сер. «Symposium». - СПб.: С.-Петерб. филос. о-во, 2003. - Вып. 31. -С. 241-246.

4. Крепс М. Нож и доска // Крепс М. О поэзии Иосифа Бродского. - Ann Arbor: Ardis Publ., 1984. - P. 158-177.

5. Бар-Селла З. Страх и трепет // Двадцать два. - Тель-Авив, 1985. - № 41. - С. 202213.

6. Куллэ В. Иосиф Бродский: парадоксы восприятия (Бродский в критике З. Бар-Селлы) // Structure and Tradition in Russian Society / Eds. J. Andrew, V. Polukhina, R. Reid. - Helsinki: Slavica Helsingiensia, 1994. - V. 14. - P. 64-82.

7. Куллэ В. Поэтическая эволюция И. Бродского в России, 1957-1972: Дис. ... канд. филол. наук. - М., 1996. - 240 с.

8. Ранчин А. «Человек есть испытатель боли»: Религиозно-философские мотивы поэзии Бродского и экзистенциализм // Ранчин А. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Бродского. - М.: Новое лит. обозр., 2001. - С 146-174.

9. Иосиф Бродский размером подлинника: Сб., посв. 50-летию И. Бродского / Сост. Г.Ф. Комаров. - Ленинград-Таллинн, 1990. - 256 с.

10. Loseff L. Iosif Brodskii's Poetics of Faith // Aspects of Modern Russian and Czech Literature: Selected Papers from the Third World Congress for Soviet and East European Studies / Ed. by Arnold McMillin. - Columbus, Ohio: Slavica Publ., 1989. - P. 188-201.

11. Милош Ч. Гигантское здание странной архитектуры. 6 октября 1990, Лондон (интервью Валентине Полухиной) // Лит. обозр. - 1996. - № 3. - С. 89-95.

12. Милош Ч. Шестов, или О чистоте отчаяния // Шестов Л. Киркегард и Экзистенциальная философия. - М.: Прогресс-Гнозис, 1992. - С. IV-XXI.

Поступила в редакцию 15.12.08

Орлова Надежда Михайловна - кандидат филологических наук, доцент Педагогического института Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского.

E-mail: nador2006@rambler.ru