Современная политическая философия в контексте насле- дия И. Канта

Философия и теория политики

В. А. Гуторов

СОВРЕМЕННАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ В КОНТЕКСТЕ НАСЛЕДИЯ И. КАНТА

Со времени смерти Канта и стремительного распространения его идей по всему миру ссылаться на них стало модой. В России эта мода была введена русскими неокантианцами с конца XIX в. Теперь, после довольно долгого перерыва, длившегося несколько десятилетий, эта мода вновь возрождается. Конечно, нам еще далеко до возврата тех времен, когда одно упоминание имени немецкого философа нередко вызывало у некоторых российских литераторов довольно язвительные комментарии. Достаточно вспомнить хотя бы знаменитую басню Саши Черного «Ослу образование дали...». И все же, по мере возвращения российской политической мысли в структуру мирового философского дискурса, необходимо вновь оценить, какую помощь в этом направлении нам может оказать именно кантианское наследие. В этой связи звучащая несколько ученически тема «Кант и современная политическая философия» представляется нам вполне актуальной.

Нет необходимости специально останавливаться на вопросе о том, что роль немецкого мыслителя в формировании западноевропейской политико-философской традиции оценивалась в ХХ в. далеко не однозначно, вплоть до возникновения парадоксов, хорошим примером которых является известный тезис Х. Арендт о том, что Кант, в большей степени из философов очертивший конфигурацию современной философии, «никогда не писал политической философии» (Arendt, 1991, p. 21).

И в тот период, когда Х. Арендт написала эти строки, вызвавшие немало комментариев, и теперь совершенно очевидно, что такого рода суждения относительно исходных интенций политической мысли Канта необходимо отчетливо сопоставлять с тем, что именно подразумевается в наши дни под самим понятием «политическая философия». К настоящему времени таких определений накопилось столько , что вполне можно позволить себе не цитировать пространно классиков (Д. Роулс, Л. Страусс, К. Шмитт, Ю. Хабермас, Х. Арендт), но, следуя известной рекомендации родоначальников кембриджской школы анализа политического языка, обратиться к авторам второго или даже третьего «эшелона».

© В. А. Гуторов, 2005

Например, в работе современного французского философа Н. Тензера «Политическая философия» встречается следующее определение: «Политическая философия в том смысле, в котором она претендует называться [именно] политической, является одновременно исследованием путей конституирования политического пространства в рамках демократии (в этом состоит ее тавтологический аспект) и политической мысли, существующей под покровительством государя, т.е. той самой мысли, которая очевидно является макиавеллистской, но также и спинозистской. Политикой в действительности является решение, направленное на создание, а затем и на сохранение политического пространства. Осуществляя это, она не может постоянно рассчитывать на совершенную делиберативную демократию и должна учитывать страсти, ненависть и отказ от политической дискуссии. Задача политической философии состоит также в том, чтобы определить линию поведения перед лицом такого рода обстоятельств, которые она должна сначала понять для того, чтобы в конце концов постараться их избежать» (Tenzer, 1994, p. 12).

Это определение (очень напоминающее некоторые аналогичные пассажи М. Оук-шотта), помимо того, что оно является весьма типичным для современной политико-философской традиции, приводится нами еще по одной причине. В том разделе книги Н. Тензера, из которого оно было позаимствовано, обсуждается как раз влияние идей И. Канта на постановку вопроса о роли политического знания в современном философском дискурсе. Если продолжать придерживаться тезиса Х. Арендт о том, что Кант не имел первоначального намерения «писать» политическую философию, неизбежно возникает проблема соотношения философии как универсальной мировоззренческой традиции и политической философии как таковой.

Многим из тех специалистов в области политической философии, которые стремятся четко зафиксировать ее место в структуре политических наук и тем самым подтвердить ее заявку на «высший научный статус», т. е. на роль высшего арбитра по отношению к последним, особенно импонирует изначальное стремление Канта реабилитировать авторитет философии, постепенно ею утрачиваемый в эпоху бурного развития естествознания. Для немецкого философа «единственная возможность вернуть авторитет философии — это доказать научность философского знания» (Волков, 2001, с. 39). Для реализации этой цели необходимо сформулировать несколько основополагающих вопросов. По мысли философа, «основной вопрос состоит в том, что и насколько может быть познано рассудком и разумом, независимо от всякого опыта» (Кант, 1964, с. 78). Далее, «какой необходим метод познания, чтобы метафизика могла претендовать на статус научной метафизики» (Волков, 2001, с. 39).

Если смысл философии заключается в том, чтобы научиться правильно мыслить с помощью разума, мыслящий индивид, стремясь приблизиться к истине, должен, в соответствии с классической картезианской формулой, освободиться от ложных идей и предрассудков (Tenzer, 1994, p. 5). Такая рефлексивная практика ведет его к мудрости, т. е. к благу, которые Кант отождествляет, как и Спиноза, со свободой духа. Мудрый че-

ловек, причастный к философскому познанию, считается с реальностью, принимая ее такой, какая она есть. Например, он не восстает против смерти или против законов государства в том случае, если он не может их изменить. Мудрость и свобода, становящиеся доступными благодаря философии, являются результатом познания мира. Следовательно, и в хронологическом плане, и с точки зрения самого процесса индивидуального творчества философия является, прежде всего, философией познания.

Отталкиваясь от трех фундаментальных вопросов, сформулированных Кантом в «Критике чистого разума» (Что я могу познать и знать? Что я должен делать? На что мне позволено надеяться?), можно сделать вывод о том, что первый из этих вопросов, формирующих общую конфигурацию кантовской философии, относится к числу метафизических в плане акцента на природу самого знания и на природу познающего индивида. Антропологический вопрос (что такое человек?) также сводится к метафизике (Tenzer, 1994, p. 6). В отношении этических и теологических аспектов человеческих поступков, а именно к этой сфере относятся второй и третий из сформулированных Кантом вопросов, следует руководствоваться тем соображением, что для большинства классических философских систем эти вопросы в равной мере принадлежат к области философии познания и обосновываются следующим образом: моральное сознание существует, можно открыть законы морали, и сама она выводится из фактов или, точнее, из онтологии. Следовательно, в основе действий мудрого человека лежит знание о том, что является справедливым. Или это знание вдохновляется, по крайней мере, определенной разумной установкой (Ibid., p. 6). В рамках такой системы представлений политическая философия не могла не быть результативным следствием философии познания и не находиться в зависимости от моральной философии.

Такой способ аргументации сложился в эпоху античной классики и особенно рельефно представлен в диалогах Платона. Например, классический для многих систем политической философии вопрос о наилучшем государственном устройстве почти всегда формулировался путем ссылки на знание того, что является справедливостью, истиной, благом, лежащими в основе неоспоримого долга или обязательства. Политическая философия в классической (в том числе и в кантовской) традиции апеллирует к внешней причине, результатом которой она и является. Ее цель состоит не столько в том, чтобы способствовать созданию государства (идеального, «второго по совершенству», «среднего строя» и т. п.) как такового, но чтобы открыть вечные принципы, на которых государственность основывается. В этом смысле политическое философствование является (до известной степени) актом откровения.

И все же такого рода философская аргументация формировалась на иллюзорном основании. Это получалось вовсе не потому, что невозможно установить априорные принципы для каких-либо общепринятых правил, но потому, что философский политический дискурс находился (как, впрочем, находится и теперь) на заднем плане самой политики. Следовательно, насущный вопрос политической философии состоит в том, что от нее останется, если нельзя дать никаких гарантий высшего порядка, сомнению

подвергается наша способность определить благо, справедливость и истину, когда оказывается, по выражению К. Касториадиса, что «мыслить не значит ни выйти из пещеры, ни заменить неопределенность теней резко определенными контурами самих вещей, колеблющийся свет пламени светом подлинного солнца» (Castoriadis, 1978, p. 7).

Разумеется, начало освобождения политической философии от метафизики было положено благодаря Канту, даже если он сам (и в этом плане Х. Арендт, по-видимому, была права) не стремился к завершению этой задачи. Результатом такого «обмирщения», отклонения от классической традиции стал, однако, возврат к другой традиции, идущей от Макиавелли, которая может быть сведена, с определенными ограничениями, к трем следующим пунктам:

1. Политическая философия чужда всяким эпистемологическим изысканиям.

2. Политическая философия свободна от морали.

3. Политическая философия должна принимать в расчет множественность мнений в качестве фундаментального факта человеческих мысли и деятельности.

Ригоризм подобных принципов, само формулирование которых имеет характер «установки на спор» с классической традицией, основан на так называемой презумпции реальности перед любыми теоретическими конструкциями. Принцип реальности, признание которого не зависит от любого типа рациональности в смысле правильности или, наоборот, неправильности той или иной концепции, является (до известной степени) развитием известной формулы Ницше, согласно которой любые интерпретации, подменяя факты, не дают достаточных гарантий от глупости или безумия; при столкновении с последними бесполезны и рассудочная аргументация, и сама философия, - ответом может быть только борьба. Бесполезно, например, приводить безумцам, глупцам (или своекорыстным олигархам) аргументы о преимуществах равенства и демократического строя. Последние необходимо защищать всеми доступными средствами на том только основании, что в демократическом обществе эти ценности разделяет большинство.

При такой постановке вопроса современные философы обычно приходят к различным выводам. Например, Р. Рорти утверждал, что любые философские демарши при таких условиях вообще бесполезны. Другие философы, напротив, выдвигают методологическое правило, основанное на различии между провозглашением принципов политической философии в мире (демократическом в глобальном измерении) и необходимостью считаться с существованием мира, чуждого демократическим ценностям, в котором доминируют анархия и отказ от любой дискуссии. По их мнению, summa divisio состоит в том, что эту сторону нашего мира также необходимо включить в философский дискурс со всеми вытекающими из этого последствиями (см.: Tenzer, 1994, p. 10).

По аналогии с аргументацией Д. Сартори, речь может идти об «удвоенной определенности», т. е. о том, что касается самой политической философии, с одной стороны, и о том, что относится к сфере «чистой политики», с другой стороны (см.: Sartori, 1987, p. 39). В рамках такой дилеммы политическая философия как бы расщепляется на два типа аргументации: обоснование универсальных принципов демократического порядка,

неотделимого от свободы духа, без которого философия не может существовать, и определение тех морально-политических обязательств, которые необходимо на себя брать в том случае, когда над свободой нависает угроза. Обоснование методов борьбы возвращает философа к макиавеллизму, т.е. к разработке подходящей к случаю и месту «философии войны» с неизбежными «размышлениями о насилии», о восстании, гражданском неповиновении, революциях и т.д.

Оба типа действия являются политическими в том смысле, что их носители вдохновляются соответствующими государственными идеалами. Но насилие, ложь и обман имеют значение только как политические мотивы и не могут быть детерминированы философски. Такой тип политического мышления, никак не связанный с любовью к мудрости, некоторые ученые склонны называть «антифилософией» (см.: Tenzer, 1994, p. 11). Под ним подразумевается метод рассуждения, выходящий за пределы круга дискуссии цивилизованных людей. Проблема (или, скорее, парадокс) состоит в том, что такая антифилософия неизбежно становится принудительным элементом (нередко важнейшим!) философского дискурса, коль скоро существуют реальные факторы, угрожающие цивилизации не только извне, но грозящие взорвать ее и изнутри.

Для современной философии политики вопрос ставится следующим образом: следует ли избегать или каким-либо образом преодолевать дилемму, обозначенную, с одной стороны, К. Шмиттом, определявшим политику как область противоборства «друзей и врагов», с другой стороны, Ю. Хабермасом, основывающим политику на «этике коммуникации», или «коммуникативных ценностях».

Во второй половине ХХ в. такая постановка вопроса особенно наглядна. Например, она была выдвинута на передний план К. Лефором, унаследовавшим ее от М. Мерло-Понти. Ее суть, в конечном итоге, заключается в отрицании таких отклонений (surplomb), пользуясь которыми человеческая мысль может узурпировать право на историческую истину и мгновенно решать, что является истинным или ложным, реальным или иллюзорным, легитимным или нелигитимным. Одним из примеров такого рода заблуждения К. Лефор считает конструирование в различных системах политической философии «воображаемого наглядного обозначения основания достоверности» ("la figuration imaginaire d'un lieu de la certitude") (Lefort, 1993, p. 53).

Без таких построений не обходится в настоящее время большинство систем политико-философской аргументации, основанных на принципе, следующим образом сформулированном К. Лефором: «Вне воображаемых возможных оснований никакой теоретической системы» (Ibid.). Аналогичный подход проявляется и в роулсовском «покрывале неведения» (за которым несоциализированные индивиды будут принимать решения относительно того, какими должны стать контуры справедливого общества), и в виртуальной истинности коммуникативного сообщества Ю. Хабермаса.

Подобный подход, вовсе не противоречащий кантовскому (см.: Гуторов, 2001, с. 158), Н. Тензер называет «ороговением мысли, которая ограничивается одной стороной реальности и, следовательно, может пренебрегать действенностью в защите дела фило-

софии. Помимо того, такая философия скрывает размеры произвольности политики и, в частности, тот факт, что она основывается на выборе, который никоим образом не является следствием диктата. Разумеется, не всегда имеется выбор в рамках демократии, но фактически всегда существует неограниченный выбор в политике» (Tenzer, 1994, p. 12).

Столь характерный способ обоснования статуса современной политической философии не может не затрагивать важнейшей в философии Канта проблемы морального выбора, обозначенной вопросом «что я должен делать?». В обозначенном выше контексте этот вопрос выглядит так: какие коллективные предпочтения и какой политический порядок я должен защищать? Подобные вопросы превращают политическую философию в разновидность философии моральной, т. е. той «философии общих мест», которая совпадает с коллективными целями гражданского общества (см.: Коэн, Арато, 2003, с. 7-8). Эти общие места, связанные с коллективным этосом (обычаями и нравами народа) и коллективным сознанием, не составляют содержание философии, но влияют на характер постановки принципиальных философских вопросов и, следовательно, на ее метод. Иными словами, философия невозможна вне коммуникации с «другим», но равным образом она невозможна, если нарушается принцип непротиворечивости мышления, затрагивающий, по Канту, и нравственную сторону поведения, выраженную им в известном категорическом императиве. Последний может быть истолкован следующим образом: невозможно высказывать общее правило, не допуская при этом возможности появления противоречия, ведущего к причинению зла самому себе. Именно этот аспект кантовского императива имела в виду Х. Арендт, когда отмечала, что у Канта речь идет о политическом принципе, поскольку здесь уже присутствует необходимое следствие — принцип публичности. Ведь выход за пределы публичной сферы является характеристикой [морального] зла (Arendt, 1991, p. 80).

Комментируя данное место у Х. Арендт, Н. Тензер выстраивает свои критические замечания так, чтобы «преодолеть» традицию кантовской аргументации. Он пишет: «Только непротиворечивые максимы могут быть публичными, в то время как максимы частного порядка могут быть противоречивыми, поскольку никакая дискуссия не может ни воспрепятствовать им, ни привести их в замешательство. В этом смысле политика не состоит в простом расширении индивидуальных правил, но влечет за собой изменение природы этих правил: они, становясь публичными, без того чтобы стать по необходимости универсальными (именно это уточнение составляет разрыв с кантианством), создают коммуникацию между множеством личностей, и от этого начала согласия рождается организация» (Tenzer, 1994, p. 14-15).

Следует отметить, что уже в 1970-е годы довольно близкая трактовка «разрыва» современной политической философии с кантовской традицией уже встречалась и в аргументации Дж. Буханана, изложенной им в работе «Пределы свободы. Между анархией и Левиафаном». Публичность как принцип, утверждает он, содержит в себе очевидное противоречие, поскольку многие аспекты социального взаимодействия «органи-

зованы анархическим образом» (Buchanan, 1975, p. 118). Это «означает, что наблюдаемое упорядоченное поведение зависит в критическом плане от взаимного признания всеми общественными группами определенных неформальных предписаний» (Ibid.). Жизнь в обществе была бы невыносимой, если бы формальные правила требовались повсюду в любых сферах общественной жизни, в которых межличностные отношения чреваты конфликтами. Человек, живущий в соответствии с кантовским «принципом обобщения», постоянно сталкивается с дилеммой выбора. «Его узко ориентированный эгоистический интерес может предписывать ему отходить от образцов поведения, в основе которых лежит высший этический стандарт» (Ibid.). По мере того как число таких индивидов увеличивается, те, кто придерживаются моральных правил, могут почувствовать, что они подвергаются эксплуатации. Как только критический предел оказывается преодоленным, моральные стандарты деградируют все быстрее и быстрее. Тогда начинает казаться, что формальные законы уже не предусматривают процедур принуждения (см.: Ibid.).

Доказывает ли такая характеристика противоречивости публичности ошибочность кантовской аксиоматики, в равной степени основанной как на категорическом императиве, так и на постулированном немецким философом идеальном состоянии общественности, в котором «свобода при ее подчинении внешним законам в наибольшей степени связана с необоримой властью» (Кант, 1994, с. 95)? С нашей точки зрения, нет.

В современной философской литературе в самой приверженности Канта аксиоматическим принципам (что, как уже отмечалось выше, вообще свойственно классической традиции политической философии) нередко усматривают некую старомодность или недостаточное понимание «духа времени», в которое он жил и творил. Например, Ю. Хабермас в своем курсе лекций «Философский дискурс о модерне» явно воспринимает противоречия в интерпретации и реинтерпретации наследия Канта в том, что философ в неполной, с его точки зрения, форме воплотил основные интенции модерна.

Ю. Хабермас отмечает: «Кант выразил мир модерна в неком мыслительном построении. Впрочем, это означает только, что в его философии, как в зеркале, отражаются существенные черты века, но отнюдь не то, что Кант постиг модерн как таковой. Только ретроспективно Гегель смог понять философию Канта как решающее самоистолкование модерна; Гегель намеревался распознать, что остается упущенным в этом наиболее отрефлектированном выражении времени: Кант не приемлет дифференциации внутри разума, формального деления в культуре, вообще он против разведения этих сфер, если оно приобретает качество разрывов. Поэтому Кант игнорирует потребность, обусловленную делениями в соответствии с принципом субъективности» (Хабермас, 2003, с. 19-20).

Трудно утверждать, чем больше руководствуется Ю. Хабермас в своих критических замечаниях. Приближается ли он к тем, кто, подобно Дж. Буханану и Н. Тензеру, пытается «преодолевать Канта», следуя духу постмодерна, во имя истины высшего порядка и т. п.? Или же, наоборот, стремится к поиску дополнительных аргументов, призванных

вновь утвердить классическую традицию, наследником которой, по мнению многих, является и он сам? По крайней мере, нам представляется ясным только одно: политическая философия на сегодняшний день находится на такой стадии эволюции, в рамках которой «преодолеть Канта» возможно, только солидаризируясь с ним.

Литература

Волков В.А. Идея политики в немецкой классической философии. И. Кант, И. Г. Фихте. СПб., 2001.

Гуторов В. А. Философия политики на рубеже тысячелетий: Судьба классической традиции // Полис. 2001. № 1.

Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Кант И. Соч. на немецком и русском языках. М., 1994.

Кант И. Соч. Т. 3. М., 1964.

Коэн Д.Л., Арато Э. Гражданское общество и политическая теория. М., 2003.

Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. М., 2003.

Arendt H. Juger, Sur la philosophie politique de Kant. Le Seuil, 1991.

Buchanan J.M. The Limits of Liberty. Between Anarchy and Leviathan. Chicago; London, 1975.

Castoriadis C. Les carrefours du labyrinthe. Paris, 1978.

de Claude Lefort A. La democratie à l'oevre. Edition Esprit, 1993.

Sartori D. The Theory of Democracy Revisited. Chatham; New Jersey, 1987.

Tenzer N. Philosophie politique. Paris, 1994.