Экополитология как отрасль политической науки: в поисках теоретических оснований и дисциплинарной релевантности

Д.В. ЕФРЕМЕНКО

ЭКОПОЛИТОЛОГИЯ КАК ОТРАСЛЬ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ: В ПОИСКАХ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЙ И ДИСЦИПЛИНАРНОЙ РЕЛЕВАНТНОСТИ

Экополитология как проект

Несколько десятилетий назад проблематика взаимоотношений человека и природы необратимо вошла в сферу политической деятельности и политической мысли. Можно сказать и иначе: область политического существенно расширилась, охватив взаимодействие социальных и природных систем. Философская и этическая рефлексия отношений человека и природы, разумеется, и прежде имела политические коннотации. История административного контроля и регулирования природных ресурсов также насчитывает не одно столетие. Но только начиная с 1960-х годов появились основания рассматривать экологическую проблематику в качестве области политической деятельности, а не только объекта административного регулирования и одной из сфер межгосударственных отношений. Именно в это время разрозненные аспекты антропогенного воздействия на окружающую среду, ранее лишь отчасти находившиеся в поле институциональной деятельности, стали рассматриваться во взаимосвязи и в контексте политических проблем глобального развития. Логическим результатом этой перемены явилось зарождение новой субдисциплины политической науки - экополитологии.

Но что же входит в предметную область этой новой отрасли политического знания? В принципе экополитология должна изучать политические аспекты взаимодействия социальных и природных систем, политическое регулирование такого взаимодействия. Эта область включает в себя законодательные и международно-правовые аспекты экологической политики, институты и практики различных уровней - от локального до глобального, деятельность общественных экологических движений, партий зеленых, неправительственных организаций и других акторов экологической политики. Однако если говорить о том, что является ядром предметной области экополитологии, определяющим направление ее эволюции, то, на наш взгляд, речь должна идти в первую очередь о процессах социального взаимодействия, в ходе которых формируются основные подходы, идеи, дискурсы, актуализирующие политическую компоненту экологической проблематики. Социальная коммуникация экологических рисков, результатом которой становится их политизация, выступает важнейшим фактором, обусловливающим не только собственную динамику предметной области экополитоло-гии, но и ее междисциплинарность, все большее количество пересечений с такими общепризнанными или находящимися в стадии становления дисциплинами, как международные отношения, глобалистика, мировая экономика, международное право, не говоря уже об экологических науках.

Рефлексия предметной области экополитологии зависит как от уровня развития этой субдисциплины, так и от состояния политических исследований в целом. По оценке Ю.С. Пивоварова, в СССР возрождение традиции политического знания почти три десятилетия (1960-1989) проходило в форме борьбы за «легализацию» политической науки в качестве обществоведческой дисциплины [Политическая наука в России, 1993, с. 6]. Достижение этой цели, а вскоре - быстрый экстенсивный рост количества кафедр и специалистов в области политологии, в значительной мере обусловленный деидеологизацией системы образования и общественных наук после распада СССР, создали специфическую ситуацию, когда в короткие сроки требовалось сократить отставание от того уровня, которого достигли политические исследования в странах Запада. Но решение задачи преодоления отставания происходило в условиях резкого сокращения государственного финансирования

науки, необходимости выживания для многих вузов и исследовательских институтов. Последствия кризисного этапа развития современной российской политологии ощущаются до сих пор. Однако в целом можно говорить о выходе на новый уровень развития политической науки в нашей стране, открывающий дополнительные перспективы и возможности для отечественных исследователей.

Становление экополитологии в России, разумеется, отразило отмеченные выше особенности развития политической науки. Однако продолжающаяся до сих пор институционализация экополи-тологии оказалась в некотором смысле более органичной. Во всяком случае, она не была обусловлена необходимостью срочного перепрофилирования ранее существовавших научных и образовательных учреждений. Тем не менее при сопоставлении эколого-политических исследований в нашей стране и в странах Запада выявляется сильный контраст. В странах Запада постоянно растущее количество национальных и международных исследовательских институтов и программ, университетских кафедр, учебных курсов, публикаций, приоритетный характер поддержки со стороны финансирующих агентств и негосударственных фондов делают исследования экологической политики одним из наиболее динамично развивающихся направлений политологии. В России также можно говорить об интенсивном развитии экополитологии, но таковым оно является лишь в сопоставлении с почти нулевым уровнем начала 1990-х годов.

В советское время исследования, обращенные к проблематике, которую сегодня с теми или иными оговорками можно назвать эколого-политологической, по большей части служили целям идеологической борьбы. Правда, «критика буржуазных концепций» во многих случаях была способом донести до советского читателя те идеи, которые расходились с официальным марксизмом-ленинизмом. Публикация переводов ряда работ зарубежных исследователей также имела большое значение для развития экополито-логии. Даже несмотря на то что некоторые из них издавались ограниченным тиражом с грифом «для служебного пользования» (как, например, «Пределы роста»), эти публикации стимулировали интерес к политическим аспектам экологического кризиса.

Важный импульс становлению экополитологии в нашей стране придали активизация общественных дискуссий о последст-

виях индустриально-технической деятельности (в особенности атомной энергетики), подъем природоохранного движения и его политизация, формирование институтов экологической политики. Однако применительно к периоду 1980-х годов еще нельзя говорить о выделении экополитологии среди других направлений изучения взаимодействия социальных и природных систем, а также экологического движения. Преобладали общегуманитарные, философские, социологические, экономические исследования.

Становление экополитологии в России пришлось на 1990-е годы, когда формирующаяся система экологического образования, получавшая наибольшую поддержку со стороны неправительственных организаций и фондов, остро нуждалась в разработке учебных программ, в которых экополитология должна была занять достойное место. Участие России в Конференции ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро (1992) и дальнейшие шаги в сфере международной экологической дипломатии также явились факторами формирования спроса на эколого-политические исследования. В последнее время вопросы экологической безопасности все чаще рассматриваются в более широком контексте реагирования на новые комплексные вызовы стабильности социальных систем. В целом можно констатировать, что начальный этап становления экополитологии в России уже пройден, хотя еще рано говорить о приближении к уровню соответствующих зарубежных исследований. Да и само позиционирование экополитологии в структуре политической науки еще нельзя назвать завершенным процессом.

С одной стороны, специфика предмета экополитологии создает вероятность того, что эта субдисциплина займет в структуре политической науки особую нишу, мимо которой будут благополучно проходить большинство политологов, для которых экологическая проблематика - сколь бы велико ни было ее значение само по себе - является в лучшем случае периферийной темой научных интересов. С другой стороны, именно предметная область обусловливает дальнейшее усиление междисциплинарности экополитоло-гии. В этом контексте экополитология заслуживает внимания с точки зрения методологической рефлексии и науковедческого анализа политологии.

Однако, как представляется, вопрос о соотношении специфической предметной области экополитологии и традиционных про-

блем политической теории имеет общедисциплинарное значение. Здесь важно выявить принципиально новые моменты в постановке и интерпретации традиционных проблем политической науки, которые связаны не только с предметной спецификой экополитоло-гии, но и с особенностями взаимодействия политических акторов в контексте угроз окружающей среде и социальному развитию. И в то же время необходимо понять, насколько значимой была политизация экологических рисков, в чем состояли ее причины, какие социальные институты и акторы сыграли в данном случае решающую роль, какие это имело последствия. Далее можно спорить о том, достаточно ли оснований говорить о появлении теоретической эко-политологии [Костин, 2005, с. 154] или же все эти новации лишь придают дополнительный импульс развитию политической философии и исследованиям глобальных процессов. Следует также иметь в виду, что относительно высокая степень институционального развития экополитологии в странах Запада вовсе не означает, что окончательно «закрыты» вопросы о ее дисциплинарных границах и ключевых исследовательских проблемах [Эаиуег^е, 2005, р. 8].

Если мы согласимся с тем, что экополитология - это проект, далекий от завершения, что в качестве субдисциплины политической науки она еще не успела закоснеть и превратиться в монумент самой себе, то тогда следует допустить плюрализм методов и подходов, моделей репрезентации ее предметной области. Очевидно, что экополитологию можно «выстраивать» по-разному: на основе систематического изучения институтов экологической политики, ее акторов, анализа эколого-политических дискурсов и т.д. Но все-таки именно «выстраивать», а не пытаться предлагать заинтересованной аудитории (экспертам, активистам экоНПО, сотрудникам природоохранных ведомств, студентам) «все и сразу». Когда же авторы ряда опубликованных в России в последние годы монографий и учебных пособий пытаются охватить не только политологически релевантные сюжеты, но и экофилософию, экологическую этику, основы экологической теории, проблематику международных отношений, глобальные проблемы и некоторые из концептов глобализации, то лишь из деликатности это все можно называть «творческим хаосом». Но об экополитологии как об отрасли политической науки можно будет говорить уверенно лишь тогда, когда

из этого хаоса родится хоть какой-нибудь порядок, основанный на четком представлении о концептуальных рамках и методологии.

Однако здесь, особенно в вопросе о концептуальных рамках экополитологии, есть опасность впасть в другую крайность. Отстаивая идентичность субдисциплины, можно поддаться соблазну абсолютизации предметной специфики и пытаться именно на ее основе очерчивать концептуальные рамки экополитологии. В частности, хотелось бы высказать сомнение в том, что концепция устойчивого развития может рассматриваться в подобном качестве1. Как представляется, задача экополитолога состоит в критическом рассмотрении концепции устойчивого развития, как и любой другой теоретической конструкции из арсенала экологической политики, но не в форматировании своей исследовательской работы в соответствии с ключевыми положениями Доклада Брундтланд или Повестки дня на XXI век. В противном случае экополитолог неизбежно превратится в идеолога экологической политики. Соответственно, экополитология станет всего лишь политологическим направлением комплексного проекта создания Sustainability Science (что по-русски можно перевести как устойчивоведение), который продвигают ряд исследователей, прежде всего У. Кларк и Н. Диксон из Гарвардского университета [см.: Clark, Dickson, 2003].

Сказанное не означает, что экополитологу следует дистанцироваться от участия в экологической политике или от ее теоретических и нормативных оснований. Однако он не должен полностью отождествлять себя с ними и замыкаться в этих рамках. В конце концов, есть достаточно простой и практичный критерий зрелости и успеха экополитологии: она должна быть понятной и интересной тем, кто является специалистом в других отраслях политической науки. На субдисциплинарных пересечениях она должна хоть что-то давать нашим коллегам по политологическому цеху - новое знание, эмпирические данные, нестандартные методологические ходы... Если этого не происходит, то винить в этом надо вовсе не политическую науку.

Особый вопрос - формирование в России сообщества исследователей, занимающихся проблемами экополитологии. Как ни странно, у нас уже есть экополитология как дисциплина, которую

1 См. статью Е.И. Глушенковой в этом номере «Политической науки».

преподают в вузах и по которой защищают диссертации, но полноценного специализированного сообщества с налаженными каналами профессиональной коммуникации - нет. Возьмем хотя бы наиболее авторитетные форумы нашего политологического сообщества -всероссийские конгрессы политологов. На предпоследнем, IV Конгрессе, проходившем в октябре 2006 г., были представлены по крайней мере отдельные доклады, в той или иной степени связанные с тематикой экополитологии. Спустя три года, на V Всероссийском конгрессе политологов, ситуация была еще хуже. В программе Конгресса можно было найти имена исследователей, публикующих работы по экополитологии (в том числе нескольких авторов настоящего тематического выпуска), но почему-то все они делали доклады или вели секции и «круглые столы» по темам, не имеющим отношения к экологической политике. Попыток организовать секцию или «круглый стол» по экологической политике и ее изучению не предпринималось. Среди почти двух десятков исследовательских комитетов, входящих в структуру Российской ассоциации политической науки, экополитология также отсутствует как тематическое направление.

При желании, разумеется, можно привести немало доводов, обосновывающих такое положение. Однако ясно, что объективные причины только прикрывают отсутствие достаточной субъективной мотивации к устойчивому взаимодействию исследователей, занимающихся проблемами экополитологии. Без налаженных каналов исследовательской коммуникации, автономной как от государственных структур, так и от экологических НПО, формирование авторитетного и работоспособного сообщества экополитологов затянется на длительное время. Хотелось бы надеяться, что настоящий тематический выпуск журнала «Политическая наука» внесет определенный вклад в консолидацию этого сообщества.

К теоретическим основаниям экополитологии: Либеральная демократия и решение глобальных экологических проблем

Характеристика экополитологии как субдисциплины политической науки, в частности, означает, что данная субдисциплина привносит нечто новое в обсуждение ключевых вопросов полити-

ческой теории. К числу наиболее значимых теоретических аспектов экополитологии относится взаимосвязь экологической проблематики с представлениями о демократии и либерализме. Эта взаимосвязь характеризуется внутренней напряженностью, поскольку, с одной стороны, по мнению многих аналитиков, глобальный экологический кризис является оборотной стороной социальной и экономической практики либерализма, а с другой стороны, именно демократия позволяет во весь голос говорить о проблемах окружающей среды и добиваться соответствующих политических решений. В этом плане особое значение приобретает вопрос о возможности адаптации демократических принципов и институтов к решению задач, продиктованных глобальным экологическим кризисом.

Фундаментальные проблемы свободы, демократии, роли государства, прав индивида, общества, будущих поколений и природы составляют более широкий и постоянный контекст политических дискуссий об устойчивом развитии и глобальных экологических проблемах. В «классических» текстах концепции устойчивого развития - Докладе Брундтланд и Повестке дня на XXI век - преобладает стремление гарантировать соблюдение человеческих и гражданских прав при одновременном обеспечении минимальных стандартов социальной защищенности. С позиций либеральной политической философии здесь выявляются дополнительные важные обстоятельства. Прежде всего, к ним относится ограничение государственного вмешательства. Еще со времен Дж.Ст. Милля либеральное видение роли государства заключалось в том, что оно должно ограничивать свободу одного индивида лишь в той степени, чтобы защитить благополучие другого или - в особых случаях - чтобы защитить индивида от нанесения ущерба себе самому.

Но насколько этот принцип применим к охране окружающей среды и обеспечению прав будущих поколений? Для либеральной демократии ключевое значение имеет выявление и согласование индивидуальных предпочтений, поиск формулы, позволяющей удовлетворить как можно большее количество частных интересов [Miller, 1992]. Представления о стоящем над этими интересами общем благе оказываются излишними. Экологические интересы в контексте либеральной демократии определяются поиском компромисса между интересами экологических групп и интересами акторов, осуществляющих эксплуатацию природных ресурсов.

В целом, однако, либеральная модель агрегирования групповых интересов лишь в малой степени позволяет решать задачи на основе коллективного действия.

Как правило, экологический ущерб трудно квантифициро-вать, он диффузен и в ряде случаев представляется довольно абстрактным, тогда как экономические интересы наиболее влиятельных групп измеримы и конкретны. Эти группы наиболее дистанцированы от негативных экологических последствий, но именно они оказываются в центре процесса принятия решений [Pateman, 1989, p. 163]. При этом не только происходит маргинализация экологических задач, но в структурном отношении имеет место углубление экономического неравенства, которое, в свою очередь, усиливается неравенством расовым, этническим, гендерным и т.д. А это означает еще более неравномерное социальное распределение экологического ущерба, нарастание несправедливости. Известное высказывание У. Бека «Бедность - иерархична, смог - демократичен» [Бек, 2000] справедливо лишь для тех видов экологического ущерба, которые действительно являются всеобщими. Фактически наибольший экологический ущерб приходится на долю наименее привилегированных групп.

Избирательный процесс в условиях либеральной демократии - один из главных механизмов учета социальных предпочтений. Естественно, что для либеральной демократии существуют четкие, по сути - непреодолимые границы между природным и социальным мирами. Учет «предпочтений» природных сущностей здесь исключен, а представительство их интересов - невозможно1.

Среди активистов экологического движения в странах Запада есть достаточное количество сторонников административной рациональности, полагающих, что интересы общества в решении той или иной экологической проблемы могут быть идентифицированы и артикулированы экспертами, а государственная бюрократия способна выступать эффективным защитником этих интересов [Andrews, 1980]. Однако данный подход игнорирует наличие у бюрократии, отдельных институтов или чиновников собственных специфических интересов. Наличие этих специфических интересов если не замещает, то существенно корректирует выражение институтами

1 Подробнее см. статью М. Виссенбурга в этом выпуске «Политической

науки».

власти и управления интересов общества. Кроме того, по отношению к окружающей среде один и тот же индивид может определять свои интересы и как гедонистический потребитель, и как рыночный актор, и как ответственный гражданин. Но едва ли политические институты способны адекватно отразить весь спектр этих интересов, которые к тому же весьма изменчивы. В этом смысле эффективность традиционных институтов представительной демократии и основанного на них административного управления также вызывает сомнения.

Либерализм сам по себе нейтрален к предпочтениям, т.е. никакой внутренней предрасположенности к более дружественному для окружающей среды поведению в этой политической концепции нет. Более того, забота об окружающей среде в существенных аспектах расходится с либеральными индивидуалистическими ценностями и ориентациями, включая свободу выбора образа жизни. Интерпретации либеральной демократии различными группами интересов порождают серьезные трудности в плане экологической рациональности, поскольку не могут обеспечить консолидированного подхода к решению задач охраны окружающей среды.

На уровне государства и рынка либерализм служит удовлетворению человеческих потребностей, в том числе опасных для окружающей среды, а не воспитанию или перевоспитанию людей в духе уважения к природе. Принцип laissez faire, laissez passer в определении роли государства обеспечил торжество рыночной экономики, несущей основную долю ответственности за деградацию окружающей среды. И хотя сегодня нельзя отождествлять либеральную демократию и экономический либерализм, которые иногда оказываются и в конфликте друг с другом, их генетическая взаимосвязь не вызывает сомнений.

Тем не менее в связи с экологической тематикой возможна иная трактовка либеральной политической философии, выявляющая ее «зеленый» потенциал. Прежде всего, характерное для либерализма признание индивидуальной ответственности может быть расширено до признания обязанностей, связанных с окружающей средой. В системе либеральных ценностей демократия является важнейшей, но не единственной. Соответственно, должны быть выявлены и использованы возможности синтеза ценности демократии с другими ценностями, в том числе экологическими. Для либе-

рализма и в особенности либертарианства один из возможных путей связан с институтом частной собственности, распространение которого на природные ресурсы могло бы, по мнению некоторых авторов [Эо^оп, 1998], способствовать достижению экологической устойчивости. Аргументация восходит еще к защите Дж. Локком законного характера собственности, который, в свою очередь, опирался на позицию, выработанную средневековым томизмом: «Земля и все на ней находящееся даны людям для облегчения их существования. И хотя все плоды, которые на ней естественным образом произрастают, и все животные, которых она кормит, принадлежат всему человечеству, так как они являются стихийным порождением природы и находятся в силу этого в естественном состоянии, и никто первоначально не имеет частной собственности, исключающей остальную часть человечества, на что-либо из них, все же поскольку они даны для пользования людям, то по необходимости должно быть средство присваивать их тем или иным путем, прежде чем они могут принести хоть какую-либо пользу или вообще пойти на благо какому-либо отдельному человеку... Человек имеет право обратить своим трудом в свою собственность столько, сколько он может употребить на какие-нибудь нужды своей жизни, прежде чем этот предмет подвергнется порче. А то, что выходит за эти пределы, превышает его долю и принадлежит другим» [Локк, 1988, с. 278-279]. Таким образом, либеральная идея даже в своих первоисточниках исходит как из защиты права собственности, так и из его ограничения, связанного с обеспечением равных возможностей использования благ природы.

Эта позиция, отрицающая ценность природы, если она не преобразована человеческим трудом, подвергалась критике А. Леопольдом еще на заре экологического движения. В контексте глобального экологического кризиса основная проблема, связанная с трактовкой собственности Дж. Локком, заключается в «конечности» природы и невосполнимости многих ресурсов. Замещение природного капитала искусственным - естественный ответ экономического либерализма - это путь, ведущий в конце концов к еще более глубокому экологическому кризису.

Не менее серьезные затруднения связаны с обеспечением равенства прав пользования благами природы. В контексте социальной справедливости или справедливости внутри и между поколе-

ниями дилемма определения и согласования интересов различных групп становится еще более сложной. Здесь выявляются традиционные расхождения, существующие между классическими направлениями социально-политической мысли - консерватизмом (справедливость как соответствие существующей структуре собственности), либерализмом (справедливость как соответствие результатам трудовой деятельности) и социализмом (справедливость как соответствие потребностям).

Такие представители современной либеральной теории, как Дж. Роулз, вынуждены корректировать аргументацию Локка, рассматривая частную собственность с точки зрения общественного договора, в конвенциональном плане. Любое распределение благ, свобод и прав (в том числе права частной собственности) нуждается в обосновании. Один из путей такого обоснования в контексте экологических проблем - признание природы, животных, а также будущих поколений субъектами справедливости. Однако фактическое представительство их интересов остается открытым вопросом, оно порождает слишком много неразрешимых проблем. Более упрощенное рассуждение состоит в том, что люди заинтересованы в удовлетворительном состоянии окружающей среды, и, следовательно, экологические интересы обязательно должны учитываться. Но конкретное содержание этих интересов также является предметом неопределенности.

Дж. Роулз предлагает достаточно эффективный способ разрешения этой дилеммы, заключающийся в признании того, что у нас есть обязательства «хранителей» по поручению будущих поколений. При этом общество можно рассматривать в качестве системы сотрудничества между поколениями, разворачивающегося во временной протяженности [Rawls, 1993, р. 224]. В сущности, речь в данном случае идет о связи с ближайшим поколениями, о том, что условия их жизни по крайней мере не будут хуже условий жизни нынешних поколений. Сами же будущие поколения нет необходимости рассматривать в качестве субъектов справедливости. Кроме того, интерпретация идей Дж. Локка в современной либеральной политической философии [Wissenburg, 1998] позволяет сформулировать принцип сдержанности, согласно которому нельзя разрушать что-либо из того, что может быть использовано на пользу ко-

му-либо другому. Впрочем, этот принцип также имеет немало оговорок, возникающих при его практической реализации.

Многие государственные концепции перехода к устойчивому развитию прямо или косвенно апеллировали к принципам либеральной демократии. Например, Концепция перехода Российской Федерации к устойчивому развитию, утвержденная Указом Президента РФ от 1 апреля 1996 г., называет в качестве основных предпосылок достижения поставленной цели обеспечение гражданских прав и свобод и формирование открытого общества, «включающего в качестве системных элементов правовое государство, рыночное хозяйство и гражданское общество» [Концепция перехода Российской Федерации к устойчивому развитию, 1996]. При этом в духе экономического курса правительства России в 1990-е годы провозглашалась необходимость снижения государственного вмешательства в экономику при одновременном усилении государственного регулирования в тех областях, которые связаны с воздействием на окружающую среду.

Однако именно в институтах и структурах либеральной демократии коренятся некоторые существенные проблемы, подрывающие эффективность экологической политики. В частности, для эффективного решения экологических проблем требуется политический механизм, характерными чертами которого являются:

- отрицательная обратная связь, т.е. способность осуществить корректирующие действия в случае нарушения экологического равновесия;

- координация в решении многоаспектных проблем, означающая, что решение одной проблемы не должно приводить к возникновению нескольких новых, еще более сложных проблем;

- устойчивость, т.е. способность целенаправленно действовать в различных условиях и контекстах;

- гибкость, т.е. способность к эффективному преодолению неравновесия и нахождения выхода из кризисных ситуаций.

Многие специалисты исходят из того, что либеральная демократия не вполне соответствует этим критериям [Эгу/ек, 1995]. Так, отрицательная обратная связь в условиях либеральной демократии достигается как результат действий отдельных акторов, чьим интересам ранее был нанесен ущерб и которые участвуют в избирательной кампании, лоббировании, демонстрациях, матери-

альном содействии экологическим группам или иных видах активности в порядке реагирования на этот ущерб. Но такой способ реагирования более характерен для случаев защиты экономических интересов, как представителей бизнес-структур, так - во многих случаях - и трудящихся. Координация также часто оказывается проблематичной, поскольку интересы заинтересованных акторов могут диаметрально отличаться друг от друга. Партикулярные интересы лишь в меньшинстве случаев будут соответствовать тому, что может быть определено как общий экологический интерес. Во многих случаях можно выявить корреляцию удовлетворения соответствующих интересов с политическим и экономическим влиянием их выразителей, но компромиссные действия на этой основе не дают никаких гарантий эффективного решения реальной экологической проблемы. Вместе с тем несоответствие критериям эффективности в решении экологических проблем может быть еще большим в случае, когда по тем же критериям оцениваются другие модели принятия решений, административные иерархии и между -народные переговорные механизмы.

В принципе никакой положительный опыт демократии в прошлом или настоящем не дает гарантий успеха в будущем, по крайней мере в том, что касается взаимоотношений человека и природы. Демократический процесс принятия решений является процессом, ведущим к выбору предпочтительного для большинства решения, которое не обязательно оказывается лучшим с точки зрения морали или экологии. Большинство участников экологического движения тем не менее видят альтернативу бюрократическому регулированию и «невидимой руке» рынка в открытости процесса принятия решений, в возможности участвовать в этом процессе заинтересованным сторонам. Демократия, участие в процессе принятия решений и транспарентность государственного управления амбивалентны: они несут в себе как конфликтный потенциал, так и потенциал позитивной мобилизации, позволяющей находить решения хотя бы части сложных экологических проблем.

Общественное участие не гарантирует оптимальных решений, но по крайней мере люди, которые будут иметь дело с их последствиями, в этом случае станут стремиться к поиску наиболее приемлемых вариантов. Власть, предоставленная сама себе, тем более - конкретная бюрократическая группа, склонна принимать

решения, ориентированные в первую очередь на экономический рост. Тем самым ограничение и контроль власти, осуществляемые в рамках демократии, становятся более желательными с точки зрения решения проблем окружающей среды. Кроме того, развертывание широкого экологического движения становится возможным именно в условиях демократии (хотя это не исключает активизации экологически ориентированных общественных групп в условиях отсутствия демократии, как это было, например, в СССР). Противники разрушения окружающей среды могут, перефразируя У. Черчилля, заявить, что либеральная демократия плоха для экологии, но все прочие политические режимы - еще хуже.

Делиберативная демократия и экологическая политика

Если позитивный характер взаимосвязи между демократией и решением экологических проблем в настоящее время не вызывает серьезных разногласий, то в случае либерализма эта взаимосвязь носит амбивалентный характер. Более того, эта взаимосвязь по своему «знаку» является скорее противоположной соотношению глобализации и либерально-индивидуалистического начала, о большей или меньшей синхронности которых пишут ряд авторов [см.: Р1ай-пег, 2002; Мельвиль, 2004, с. 139]. Неудивительно, что пожелания «зеленой» корректировки либеральной демократии высказываются достаточно часто.

Для либеральной демократии одним из основополагающих является понятие «самоуправляемое сообщество». Однако в условиях глобализации «самоуправляемое сообщество» становится едва ли не фикцией. Точнее, появляется необходимость говорить о сообществах нового типа, границы которых неопределенны или чрезвычайно подвижны. При этом в плане демократии большее значение будет иметь уже не агрегирование предпочтений в пределах самоуправляемого сообщества, а коммуникация, содержание и характер взаимодействий поверх территориальных или функциональных границ. Но коммуникативная рациональность позволяет сделать и следующий шаг в преодолении границ между миром природных и социальных сущностей. При этом оказывается, что отношения человека и природы обретают политическое измерение, и появляется возможность говорить о тех формах демократии, ко-

торые создают более благоприятные возможности для решения экологических проблем.

Отправной точкой здесь может служить теория коммуникативного действия Ю. Хабермаса [Хабермас, 2000, с. 90-92]. Согласно Хабермасу, модернизация характеризуется двумя аспектами рациональности. Первый - инструментальная рациональность -состоит в способности находить, выбирать и осуществлять наиболее эффективные способы достижения осознанных и четких целей. Второй аспект - коммуникативная рациональность - предполагает достижение понимания и согласия относительно целей на основе диалога между субъектами социального действия, в рамках социализации. В отличие от действия на основе сотрудничества, стимулом которого является угроза или вознаграждение, коммуникативная рациональность зависит от степени добровольной вовлеченности в соответствующее действие заинтересованных и компетентных индивидов. Диалог между ними способствует осознанию взаимных прав и моральных обязательств этих индивидов, продуцирует солидарность, имеющую внутреннюю связь со справедливостью. С точки зрения Хабермаса, инструментальная рациональность присуща прежде всего тем формам социальной жизни, где доминируют деньги и власть, т.е. капитализму и бюрократии. Экологическая политика в рамках инструментальной, или прагматической, рациональности ориентирована на решение проблем или урегулирование конфликтов, а демократическое участие в процессе принятия решений преследует сугубо функциональные цели.

Коммуникативная рациональность в первую очередь конституирует модель делиберативной демократии, в которой диалог и взаимопонимание по важности опережают прагматическое решение проблем. В то же время делиберативная демократия обладает потенциалом сопряжения коммуникативной и инструментальной рациональности. Но применительно к экологической проблематике возникает вопрос о взаимодействии (коммуникации) субъектов социального действия как между собой, так и с природой. На первый взгляд, коммуникация возможна только между людьми, а отношения социальных акторов к природе характеризуются исключительно инструментальной рациональностью. Соответственно, одна из важных задач коммуникативной рациональности должна состоять в

предотвращении того, чтобы взаимодействие между людьми уподоблялось взаимодействию человека и природы [Alford, 1985, p. 77].

Однако реинтерпретация понятия коммуникации, предполагающая отход от позиции Хабермаса, может открыть новые горизонты. Одна из возможных трактовок коммуникации может быть основана на теории сети акторов Б. Латура и М. Каллона, в которой нивелируются различия между социальным, природным и техническим [Latour, 2004; Callón, 1986]. В частности, использование понятия актант позволяет при анализе сетевых взаимодействий уподобить природные объекты или технические системы социальным акторам. Или, иначе говоря, речь идет об акторах, лишенных способности осознавать свою субъектность, которая не равноценна возможности воздействовать и взаимодействовать. Таким образом, природа в целом или отдельные экосистемы могут рассматриваться в качестве актантов. Тогда с точки зрения демократии исключительно инструментальное отношение к природным актантам будет в этическом и политическом аспектах восприниматься столь же негативно, как и стремление одного актора пренебречь интересами других акторов. И напротив, отношение к импульсам, исходящим от природы, должно быть не менее внимательным и уважительным, чем отношение к сигналам, исходящим от социальных акторов. Коммуникация с природными актантами может и должна быть объектом рефлексии и рационального контроля. Нарушение естественных циклов в результате антропогенного воздействия, например видового разнообразия или климатического баланса, оказывается здесь одним из элементов социальной коммуникации.

В этом контексте могут быть реинтерпретированы некоторые холистские концепции взаимоотношений природы и человечества, развиваемые на основе синтеза философских и естественно-научных представлений. В их числе можно назвать учение В.И. Вернадского о ноосфере и его позднейшие интерпретации, гипотезу Геи Дж. Лав-лока, теорию биотической регуляции окружающей среды и др., которые характеризуют роль биосферы в целом как основополагающую в поддержании жизни на Земле. В общем плане речь может идти о замене представлений о коэволюции природных и социальных систем представлениями об их коммуникации. Тогда можно будет говорить уже не о заведомо невозможной синхронизации или гармонизации социальных и природных процессов, а о коммуника-

тивной связи социального и природного. Понимание природы как участника социальной коммуникации позволяет устранить серьезные расхождения между вышеназванными концепциями.

Согласно Дж. Лавлоку, «стабильное состояние нашей планеты включает в себя человека как часть и как партнера» биосферы [Lovelock, 1979, p. 145]. В сущности, вопрос состоит в том, чтобы, рассматривая это партнерство в качестве коммуникативной связи, сделать выводы, касающиеся политической демократии и - возможно - дальнейшей трансформации идей об устойчивом развитии и глобальном экологическом управлении. Условно говоря, совокупность этих выводов можно назвать экодемократией, имея при этом в виду, что речь идет о специфической интерпретации дели-беративной демократии.

В случае с экодемократией принципиальное значение имеет эффективность коммуникации, преодолевающей границы между природным и социальным мирами [Dryzek, 1995]. Такая коммуникация не опосредована материальными интересами отдельных акторов, как это имеет место в контексте либеральной демократии. В этой коммуникации должны фиксироваться и сигналы обратной связи, исходящие от природных актантов. Ясно, однако, что фиксация и интерпретация сигналов природных актантов невозможны без решающей роли экспертов, а в дальнейшей коммуникации необходимы активное взаимодействие и активные дискуссии с другими социальными акторами. Следовательно, экодемократия скорее выступает вариацией делиберативной демократии с ее идеалом свободного обсуждения проблем и интересов.

Либеральная модель демократии, рассматривающая людей как частных политических потребителей, создает недостаточно стимулов для развития общественно значимой экологической этики, осознания коллективной ответственности за состояние окружающей среды и осуществления на этой основе эффективных мер. Делиберативная модель предполагает такое изменение контекста, в котором обеспечивается коммуникация между теми, кто является виновником экологического ущерба, и теми, кто испытывает его на себе. При этом характер процесса принятия решений изменяется, так как в нем нет привилегированных групп, а поиск решений осуществляется на основе равноправного диалога и согласования интересов. Именно в рамках делиберативной модели, предполагаю-

щей равноправное участие заинтересованных сторон, экспертов и лиц, принимающих решения, происходит и существенное возрастание политической роли научного сообщества.

Тем не менее полных гарантий равноправия и справедливости делиберативная модель дать не может, поскольку, в сущности, ее методы, применяемые в рамках различных процедур поиска консенсуса, означают лишь большие интенсивность, охват и степень открытости процесса агрегирования различных интересов. Если появляются только формальные структуры для общественного участия и дискуссий без создания материальных предпосылок равноправного участия, то воспроизводится лишь подобие «мини-либерализма» [Ра1ешеп, 1989, р. 142]. С другой стороны, было бы неправильно недооценивать роль механизмов делиберативной демократии в условиях, когда институты представительной демократии ослаблены или являются фасадом авторитарного режима.

По всей видимости, модель экодемократии должна ориентироваться на сетевое взаимодействие различных политических акторов и институтов в глобальном масштабе. Но тогда возникает вопрос о конкретных способах координации и взаимодействия. Сегодня появляются серьезные сомнения в том, что наиболее эффективный путь - это межгосударственное взаимодействие или же игра рыночных сил. Ясно, что в обоих случаях экологические интересы не будут поставлены в верхнюю строчку списка приоритетов. Поэтому поиск путей экодемократизации должен идти помимо государственных акторов, в структуре гражданского общества, которое сосуществует с государственной властью, находится с ней в отношениях как сотрудничества, так и противостояния. Идентичность структур гражданского общества неразрывно связана с ощущением себя «не-властью». С другой стороны, структуры гражданского общества нельзя считать антивластью, поскольку их противостояние в нормальных условиях локализовано одной или несколькими конкретными проблемами. Кроме того, некоторые представители и силы гражданского общества, например часть зеленых, считают возможным вхождение во власть, что также удерживает противостояние в рамках допустимого.

Экосоциализм и движение за экологическую справедливость

В середине 1980-х годов усилия руководства СССР и некоторых других стран «реального социализма» по реформированию экономической и политической систем имели одним из своих следствий значительные изменения в сфере экологической политики. Ряд политических решений - от отмены проекта поворота северных рек до институционализации природоохранного ведомства в структуре союзного правительства - создавали впечатление о начале новой главы в экологической политике СССР. Однако их более детальный анализ свидетельствует скорее об отсутствии системного подхода, поскольку одни решения были обусловлены углублением экономического кризиса и ухудшением внешнеторговой конъюнктуры, а другие - особенно в последние годы перестройки -тщетным стремлением избежать политизации экологических проблем. Как справедливо отмечал О.Н. Яницкий, «природу предполагалось беречь, но ровно настолько, насколько это требовалось для сохранения Системы и образа жизни ее элиты» [Яницкий, 1994, с. 10].

Идеологическая докрина не успевала реагировать на изменения в общественном сознании. Попытки М.С. Горбачева, а также ориентированных на реформы деятелей правящих партий в Польше и Венгрии модифицировать официальную идеологию в духе «нового мышления» создавали определенные предпосылки если не для ее экологизации, то, во всяком случае, для восприятия некоторых базовых принципов устойчивого развития. Но волна «бархатных революций» 1989 г. в Восточной Европе и распад Советского Союза сняли проблему господствующей идеологии как таковую. В каком-то смысле это облегчило усилия, направленные на интеграцию экологических представлений и социалистических идей. Для сторонников такого подхода исчезла необходимость соотносить свои взгляды с практикой взаимоотношений природы и общества в странах «победившего социализма».

Несмотря на ограниченное влияние экосоциализма, обзор современных экополитических теорий был бы неполным без рассмотрения этого круга идей. Ключевое марксистское положение о необходимости революционного слома системы, в которой трудящиеся отделены от собственности на средства производства, в версии экосоциализма предполагает установление такой системы про-

изводственных отношений, где исчезнет противоречие между природой и созидательным трудом на благо всего общества. В своих интенциях сторонники экосоциализма оказываются ближе не к Марксу, а к критической позиции У. Морриса, который видел одну из самых серьезных опасностей в том, «что наисильнейшие и мудрейшие представители человечества, стремясь к полной власти над природой, уничтожают ее естественные и наиболее распространенные дары и таким образом порабощают простых людей и друг друга - и в конце концов втянут мир в новое варварство, еще более подлое и в тысячу раз более безнадежное, чем прежнее» [Моррис, 1973, с. 99]. По сути дела, экосоциализм отходит от антропоцен-тристской позиции, присущей учению К. Маркса, и предпринимает попытку переформулировать социалистические идеи на основе экоцентризма.

Теоретики экосоциализма исходят из того, что господство капитала является разрушительным для окружающей среды, несовместимым с принципами равенства и социальной справедливости. Соответственно, социальная революция может быть вызвана причинами экологического порядка. С этим связана и характерная для экосоциалистов критика в отношении большинства зеленых, которые, прибегая к методам парламентской борьбы и используя инструментарий буржуазной демократии, способствуют укреплению капиталистического господства.

Современный экосоциализм в той версии, которую представляет один из ведущих деятелей партии зеленых США Дж. Ковель, исходит из отрицания безальтернативности капитализма и либеральной демократии [Коуе1, 2002, р. 223]. Представители экосоциализма отдают себе отчет в том, что существующая система трудовых отношений в индустриально развитых странах и международное разделение труда в системе глобального капитализма дают очень мало шансов для продвижения их идей. Поэтому основную ставку они делают уже не на революционный класс и его партию-авангард, а на сетевое взаимодействие и активность различных групп и сообществ, заинтересованных в кардинальном решении социальных и экологических проблем. При этом вовсе не обязательно, чтобы участники этих групп разделяли марксистские взгляды, - в достижении целей экологического преобразования общества возможно широкое взаимодействие с религиозными общинами, синдикалист-

скими объединениями и многими другими группами, руководствующимися различными идеологическими установками, но разделяющими общие ценности и негативное отношение к глобальному капитализму. В качестве одной из составных частей антиглобалистского движения экосоциализм ориентируется на инновационные формы сопротивления капитализму, прежде всего, на использование возможностей Интернета для создания альтернативных средств массовой информации. Последние должны не только служить противовесом капиталистическим медиаимпериям, но и выступать в качестве средства координации политических акций сторонников экосоциализма и антиглобализма, их объединения в «сообщество сопротивления» [Коуе1, 2002, р. 229].

Вместе с тем сторонники экосоциализма считают возможным появление на основе «сообществ сопротивления» партии «новейшего» типа, отличающейся как от буржуазных партий (включая зеленых, которые предлагают лишь реформистский путь), так и от лишенной внутренней демократии партии-авангарда, скроенной по ленинским рецептам. Такая партия может быть рекрутирована из активистов антиглобалистского движения и сочувствующих. При этом она должна избегать доминирования одной из фракций, используя принцип регулярной ротации партийного руководства и допуская свободу дискуссий.

Экосоциалисты нередко дистанцируются от зеленых, несмотря на то что программа зеленых в ФРГ и некоторых других европейских странах формировалась под сильным влиянием марксистских идей о необходимости изменения социальной организации, основанной на несправедливых иерархических отношениях господства как предпосылки решения экологических проблем. Экосоциалисты выступают с критикой зеленых также и в том плане, что последние фактически представляют лишь региональные интересы, в основном европейские. С точки зрения экосоциализма должны быть сделаны реальные шаги в борьбе против расизма, который имеет и экологический аспект. Экосоциализм, таким образом, позиционирует себя как международное движение, разделяющее принципы экологической справедливости и солидарности с радикальными социальными и национальными движениями в развивающихся странах (например, с мексиканскими сапатистами).

Дж. О'Коннор, один из ведущих теоретиков этого направления, следующим образом характеризует основные программные установки экосоциализма и близких к нему течений антиглобализма: «...бедность может быть уничтожена в считаные месяцы при наличии политической воли, а также экономических и экологических ресурсов. Первый шаг - сделать уничтожение бедности важнейшей задачей международной политики. Второй шаг - ассигновать на ее решение несколько миллиардов долларов из Всемирного банка, МВФ, банка регионального развития и других источников. Третий шаг - использовать эти средства не для развития человеческого капитала или другого вида капитала, а для строительства с применением локальной биомассы домов, школ и прочего; для хорошей оплаты медицинского обслуживания, школьного образования. Далее, отбирать инвестиционные проекты не для минимизации экологического ущерба на локальном или региональном уровне, но для максимизации таких ценностей, как экология, самоуправление, культура, здравоохранение и т.д.: просто полное изменение существующих капиталистических ценностей и критериев инвестирования. Не "безопасная пища", но "питательная пища". Не "адекватное жилье", но "превосходное жилье". Не "массовый транспорт", но "общественный транспорт различных видов, пользование которым доставляет удовольствие". Очевидно, не "химизированное" сельское хозяйство, а "свободная от пестицидов агрономия". Не "пищевые монополии", но "глобальное распределение от фермы к рынку"» [O'Connor, 2001, p. 1]. Невозможность осуществить эти преобразования обусловлена капиталистическим господством, имеющим глобальный характер. Усилия, соответственно, должны быть направлены на революционное преодоление этого господства в глобальном масштабе. В этой связи становится неизбежной активизация борьбы против системы глобального капитализма, причем острота противостояния будет усиливаться с обеих сторон [Kovel, 2002, p. 236].

Отношения собственности в условиях экосоциализма, как это характерно для марксистских теорий, должны характеризоваться приматом общественной собственности, управление которой позволит решить проблемы социальной справедливости и обеспечить оптимальный баланс между природой и обществом. Однако, учитывая глобальный характер экологических проблем, возникнет не-

обходимость в управлении общественной собственностью и на глобальном уровне. При этом речь не идет о превращении самой планеты в коллективную собственность человечества, о чем писал еще К. Маркс в третьем томе «Капитала» [Маркс, Энгельс, 1962, с. 776]. Земля должна рассматриваться как узуфрукт, объект, на разумное пользование плодами которого все, в том числе будущие поколения, имеют равные права. Экосоциализм, в сущности, должен выступить организационной формой метаболизма между природой и человечеством как свободной ассоциацией трудящихся. В то же время экосоциализм должен избежать роковой ошибки социализма советского образца, в условиях которого верховным собственником выступало государство, а отчуждение общества от собственности в некоторых отношениях было более сильным, чем в условиях капиталистического господства.

По отношению к основному массиву политических сил, придерживающихся коммунистической идеологии или других версий революционного марксизма, экосоциализм занимает скорее маргинальное положение. Однако его появление в составе движения антиглобализма свидетельствует о том, что идеи устойчивого развития не позволяют предложить эффективного решения комплекса проблем, обусловленных взаимосвязью экологического кризиса и социальных процессов. Причем здесь можно говорить о разочаровании как конкретными политическими решениями, так и концептуальным подходом устойчивого развития.

В сущности, разочаровавшись в идеях устойчивого развития, экосоциализм предлагает искать решение взаимосвязанных проблем окружающей среды и социальной справедливости при помощи очередной модернизации социальной теории, возникшей более полутора веков назад. В то же время голос экосоциализма - лишь один из многих протестных голосов антиглобалистского хора. К нему, в частности, присоединяются голоса сторонников движения за экологическую справедливость.

Движение за экологическую справедливость получило наибольшее развитие в США, где оно служит выражением специфических интересов малообеспеченных групп, аборигенов, этнических и расовых меньшинств. Экологическая справедливость в данном случае выступает как одно из измерений социальной справедливости, поскольку расселение малообеспеченных групп и представи-

телей этнических меньшинств в экологически неблагоприятных зонах имеет социально-экономические причины. Дальнейшая концентрация в этих зонах опасных для здоровья и окружающей среды производств выступает некой формой положительной обратной связи, усугубляющей уже существующие проявления социального неравенства.

Движение за экологическую справедливость, как правило, дистанцируется от других направлений и акторов борьбы за сохранение окружающей среды, подчеркивая, в частности, свой антро-поцентристский характер и стремление поставить в центр своей активности гражданские права. Политизация движения за экологическую справедливость становится отражением комплексной взаимосвязи с борьбой за равноправие в других важных аспектах существования соответствующих групп и меньшинств. Движение за экологическую справедливость претендует на возрождение традиций движения за гражданские права периода 1960-х годов, подчеркивая свой характер «инициативы снизу». Его представители заявляют о формировании нового эколого-политического дискурса, отличного от того, что формируется научным сообществом, институтами административного управления, промышленными корпорациями или бизнесом [Ви11аМ, 2005, р. 435]. В этом дискурсе связь между социальным развитием и экологическими проблемами еще больше радикализуется, поскольку основное внимание активисты движения уделяют разоблачению дискриминации меньшинств и несправедливости по отношению к наименее социально защищенным слоям населения, имплицитно присутствующей во многих управленческих и политических решениях по проблемам окружающей среды. На первом плане здесь оказываются взаимосвязанные требования процедурной, географической и социальной справедливости.

Процедурная справедливость заключается в том, что применяемые правительственными органами критерии экспертной оценки, регулирования и принятия решений должны быть недискриминационными и равными для всех. Географическая справедливость означает, что решения должны приниматься с учетом пространственной локализации тех или иных групп населения, их близости к промышленному объекту или территории, использование которых может иметь неблагоприятное экологическое воздействие. Прин-

цип социальной справедливости фокусирует внимание на проявлениях фактической дискриминации по признаку расы, этнической принадлежности, стиля жизни и т.д., которые имеют место в процессе принятия решений по экологической проблематике. Несоответствие этим требованиям позволяет выявить ряд фактов, которые активисты движения за экологическую справедливость характеризуют как скрытый апартеид в таких областях, как городское планирование, индустриальное развитие, землепользование и т.д. Сторонники движения за экологическую справедливость выявляют и обобщают подобные факты в современной практике управления, которые они характеризуют как институциональный расизм [Bullard, 2005, p. 439].

Активисты движения за экологическую справедливость не только выявляют факты дискриминации в отношении аборигенного населения, этнических и расовых меньшинств внутри США, но стремятся показать, что подобная дискриминация проецируется и вовне, по отношению к странам «третьего мира». В частности, это относится к массовому выводу «грязных» производств в страны «третьего мира», экспорту в эти страны разнообразных отходов для переработки или депонирования (в случае радиоактивных отходов объектом такого рода внимания со стороны индустриально развитых стран оказалась и Россия), а также к трансграничным загрязнениям.

Экологическое гражданство

К проблематике взаимосвязи демократии, справедливости и устойчивого развития относится также вопрос об экологическом гражданстве. Эта идея в этическом плане была высказана еще в конце 1940-х годов американским экологом А. Леопольдом, который использовал термин «биотическое гражданство» в контексте позиционирования человека в планетарном сообществе. Согласно А. Леопольду, «этика Земли превращает homo sapiens из покорителя земельного сообщества в простого его члена и гражданина», она означает ограничение свободы действий человека в его борьбе за существование [Леопольд, 1983, с. 200]. Основное препятствие к достижению идеалов этики Земли и биотического гражданства А. Леопольд видел в социальных отношениях и отношениях между обществом и природой, основанных на экономическом интересе.

Дальнейшее развитие идеи экологического гражданства было связано с разграничением с теми типами гражданства, которые обусловлены принадлежностью к национальному государству (либеральное и республиканское). Это расхождение обусловлено глобальным или транснациональным характером экологических проблем - изменений климата, сокращения озонового слоя, кислотных дождей, трансграничного загрязнения и т.д. Проблематика окружающей среды конституирует свое собственное политическое пространство, не столько наднациональное, сколько вненациональное, весьма подвижное в определении границ своей территориальной локализации. Стоит заметить, кстати, что так происходит почти везде, где в постановке политической проблемы активную роль играет наука. Не менее важна роль различных групп, в частности неправительственных организаций, способных конституировать соответствующее политическое пространство и позиционировать себя в нем [Dobson, 2003, p. 85-86].

Основное отличие экологического гражданства от либерального и республиканского заключается в отходе от принципа пространственной целостности. Политическое пространство, которому может быть атрибутировано экологическое гражданство, будет специфическим пространством «экологического следа», отличающимся от национального государства или международного сообщества. «Экологическим следом» называется то «пространство земли (или воды), которое необходимо для неограниченного во времени поддержания жизни определенного населения и его материального стандарта» [Wackernagel, Rees, 1996]. Пока экологическое пространство рассматривается как неограниченное, на него не обращают внимания. Но как только становятся очевидными пределы или ограничения на локальном, региональном или глобальном уровне, экологическое пространство становится дефицитным и невосполнимым, поскольку невосполним нанесенный ему ущерб.

Существует жесткая взаимосвязь между занимаемым экологическим пространством и устойчивостью экосистем. Эта связь заключается в том, что с точки зрения устойчивого развития на экологическое пространство должны накладываться дополнительные ограничения, позволяющие обеспечить соответствие этого населенного пространства критериям устойчивости. Такие ограничения могут быть отнесены к индивидам или группам, что в

принципе позволяет определить количество или «квоту» экологического пространства, доступные соответствующим индивидам или группам. Этот подход может быть применен к ограничениям различных ресурсов или выбросов, как, например, в случае с эмиссией парниковых газов. Таким образом, пространство экологического следа - это совсем не обязательно целостное или гомогенное пространство. Например, если говорить о зерновых ресурсах, то зоны их потребления могут находиться на значительном расстоянии от зон производства, но вместе они могут рассматриваться как пространство экологического следа.

Представляется уместным говорить о пространственно-временном измерении экологического гражданства, поскольку одной из его импликаций являются отношения с будущими поколениями. По мнению некоторых аналитиков, такое представление об экологическом гражданстве позволяет достаточно бесконфликтно учесть и «собственные права» природных систем, сохранение которых становится гарантией достойного существования будущих поколений [Norton, 1991, p. 239].

Какие же обязательства могут быть связаны с экологическим гражданством? По мнению Э. Добсона, основное обязательство должно состоять в том, что экологический след не будет оказывать эффекта, расходящегося с характеристиками устойчивого развития [Dobson, 2003, p. 97]. Ориентируясь на терминологию Доклада Брундтланд, можно сказать, что экологическое гражданство отдельного индивида означает, что его экологический след не угрожает и - тем более - не исключает способность других индивидов в настоящем или будущем достигать важных для них целей. Вытекающие из этого обязательства «экстерриториальны», как правило, не связаны с пространственными пределами той или иной политии. Они также асимметричны и не могут являться взаимными обязательствами. Если чей-либо экологический след не соответствует критериям устойчивого развития, то «экологический гражданин» должен в одностороннем порядке стремиться к его ограничению, не требуя от кого-либо симметричных действий.

Мотивацией «экологического гражданина» служит не страх наказания или ущерба и не стремление достичь экономической выгоды или социального статуса, а соображения альтруистического порядка, стремление быть добродетельным по отношению к при-

роде и другим индивидам. Такого рода добродетель совмещается с добродетелями, характерными для либерального и республиканского гражданства. Но в отличие от последних, она основывается на принципе исключения или минимизации экологического ущерба, который, в частности, ориентирует «экологического гражданина» на сдержанность в потреблении и на снижение энергозатрат. Принцип исключения или минимизации экологического ущерба должен действовать и в том случае, когда ущерб наносится окружающей среде в другом государстве: экологическое гражданство здесь, по сути, становится гражданством космополитическим. Впрочем, применительно к межгосударственным отношениям принцип ненасения ущерба был обоснован еще Гуго Гроцием.

В более широком плане добродетель «экологического гражданина» заключается в осознании ответственности за свои решения и действия, исходя из обязательства личного вклада в коллективные усилия по достижению устойчивого развития как общего блага (здесь выявляется связь с республиканским типом гражданства). Важнейшими аспектами этой добродетели являются учет интересов других и открытость дебатам, что характерно для делиберативной демократии (связь с либеральным типом гражданства). Соответственно, необходимой предпосылкой космополитического экологического гражданства выступает наличие демократии на уровне национальных государств.

Глобализация также является фактором, существенно влияющим на дальнейшую интерпретацию экологического гражданства. Дискурс устойчивого развития основывается на рассмотрении экологических и социальных проблем в их взаимосвязи; глобализация еще больше усиливает «размывание границ» экологической проблематики. Глобализация ведет к исчезновению политического внешнего, к тому, что Ю. Хабермас называет «внутренней политикой в масштабах планеты» [Habermas, 1998, p. 39]. Трудность заключается в том, что подавляющее большинство людей ориентируются на паттерны гражданства, связанные с территориально локализованным государством. Формирование глобальной идентичности и, соответственно, нового типа гражданства становится все более важной задачей. По всей видимости, экологическое гражданство может рассматриваться в качестве важного шага к формированию идентичности глобального гражданского общества.

Экологические проблемы и глобальное гражданское общество

На протяжении XX в. количество неправительственных организаций росло экспоненциально: со 179 в 1909 г. до более чем 24 тыс. в 2000 г. [Френч, 2002, с. 199]. Экологическая проблематика стала при этом не просто одной из новых сфер деятельности НПО. Политизация экологических проблем, признание их транснационального характера открыли новую эпоху в истории неправительственных организаций. Более того, сам процесс становления глобального гражданского общества оказался самым тесным образом связан с бурным ростом численности экологически ориентированных НПО в последней трети XX в. Его ярко выраженный транснациональный характер служил своеобразным проявлением «глобализации снизу». На рубеже 1980-1990-х годов Дж. Розенау характеризовал происшедшие перемены как «бифуркацию, в которой государствоцентричная система отныне сосуществует с не менее мощной, хотя и более децентрализованной, многоцентричной системой» взаимодействия «свободных от суверенитета акторов» [Rosenau, 1990, p. 11]. Наряду с ТНК ведущую роль в этой системе стали играть международные неправительственные организации, фактически взявшие на себя представительство интересов гражданского общества поверх границ отдельных национальных государств.

Неправительственные организации играют исключительно важную роль в формировании и эволюции эколого-политических дискурсов [см.: Ефременко, 2006]. Многочисленные экологические НПО можно сравнить с питательным бульоном, в котором вызревают инновационные идеи и подходы к экологической политике. Но некоторые экологические НПО осознанно ставят в центр своей активности воздействие на нормы, ценности, дискурсивные стратегии, паттерны восприятия, связанные с отношениями человека и природы. К числу таких НПО относится и Гринпис. Для активистов Гринпис одним из основных способов достижения этих целей является наглядная демонстрация протеста против экологических злоупотреблений. Ставка делается на визуализацию, когда организованная гринписовцами акция ненасильственного протеста может быть максимально эффектно преподнесена мировыми средствами массовой информации. По сути дела, массмедиа многократно усиливают эффект действий активистов Гринпис, который без «ме-

дийного покрытия» мог бы оставаться практически нулевым. Когда активисты Гринпис взбираются на борт китобойного судна, проникают в зону проведения ядерного испытания или преграждают путь составу с радиоактивными отходами, главным героем, без которого эти акции просто не состоялись бы, является видеокамера. Именно тесное взаимодействие с медийными акторами способствовало росту как популярности, так и бюджета Гринпис. Вместе с тем обеспеченные Гринпис визуальные эффекты в самом деле способствовали изменению отношения широких слоев общественности разных стран к таким проблемам, как промысел китов или запрет ядерных испытаний. Кроме того, Гринпис не ограничивается такого рода активностью, но реализует собственные программы научных исследований и экологического образования, развивает собственную, альтернативную официальным источникам, базу экологической информации, использует механизмы лоббирования на национальном и международном уровнях.

Впрочем, деятельность Гринпис - это особый случай. Рутинная деятельность тысяч других национальных и международных экологических организаций заключается в наблюдении, лоббировании, многочисленных контактах с прессой, организации альтернативных слушаний с участием экспертов, налаживании взаимодействия друг с другом и т.д. Но именно в этой рутине происходит формирование и укрепление экологически ориентированных сетей гражданского общества «поверх, вокруг и внутри государств» [Haas, Keohane, Levy, 1993, p. 24].

Активность НПО оказывает существенное влияние и на научное сообщество, поскольку многие организации выступают инициаторами и спонсорами научных исследований, результаты которых нередко становятся альтернативой тем выводам и предложениям, которые высказываются правительственными экспертами или учеными, занимающими официальные посты в межправительственных организациях. Тем самым удается исключить или минимизировать монополизацию экспертизы, побудить политические инстанции к расширению когнитивного и информационного базиса принятия решений. Многие авторитетные исследовательские институты (например, Институт мировых ресурсов - Worldwatch Institute и др.) имеют статус неправительственных организаций. Кроме того, ряд НПО благодаря собственным программам научных исследований и

экспертных оценок получают возможность аргументировать свою позицию, если она расходится с позицией национальных правительств или международных организаций. Еще большее количество НПО, даже если они не имеют собственных исследовательских программ, выступают в качестве каналов альтернативной информации, мобилизуют общественное мнение, осуществляют представительство интересов групп, ранее не имевших никакой возможности влиять на процесс принятия решений.

Научное знание, которое появляется в результате такого взаимодействия ученых и гражданского общества, отличается не только междисциплинарностью, являющейся следствием комплексного характера исследуемой проблемы, но и трансдисциплинарностью, отражающей социальный контекст ее возможного решения. Коммуникация экологического риска, в которой представители науки по-прежнему играют важнейшую роль, облегчается формированием сетей гражданского общества. Имея в виду участие представителей науки в этом процессе, можно также говорить о возникновении сетей гибридных, или эпистемических, сообществ. Механизм действия таких сообществ был детально рассмотрен П. Хаасом на примере разработки Средиземноморского плана действий, направленного на контроль и снижение уровня загрязнения Средиземного моря. По оценке Хааса, в условиях неопределенности, когнитивного дефицита и трудностей с восприятием научной информации неспециалистами достижение согласия между несколькими авторитетными экспертами играет решающую роль. Достигнутый консенсус получает мощную поддержку представителей общественных организаций, а также части правительственных чиновников (обычно из природоохранных ведомств), ориентированных на взаимодействие с этими экспертами. Тем самым удается достичь существенного перевеса над потенциальными оппонентами. В этих условиях правительства склоняются к передаче регулирующих полномочий по соответствующей проблеме тем ведомствам, где преобладают представители эпистемического сообщества [Haas, 1990, p. 348].

Вместе с тем существуют и более осторожные оценки роли эпистемических сообществ. Так, Ш. Джасанофф указывает, что активность эпистемических сообществ в ряде случаев способствует радикализации политических конфликтов, поскольку в таких конфликтах точка зрения по крайней мере одной из сторон получает

дополнительную научную аргументацию [1а8апо1Т, 1990]. В то же время привнесение научного дискурса в международные переговоры по экологической проблематике меняет их характер, способствуя отходу от аргументации, основанной исключительно на национальном интересе.

Модель широкого взаимодействия с неправительственными организациями и эпистемическими сообществами была характерной для деятельности Комиссии ООН по устойчивому развитию. Она широко использовалась и при организации переговорного процесса по проблематике биоразнообразия, изменений климата, при подготовке и проведении саммита 2002 г. в Йоханнесбурге, а также была воспринята при организации других многосторонних переговоров в рамках ООН (например, Венская конференция 1993 г. по правам человека, Каирская конференция 1994 г. по проблемам народонаселения, Пекинская конференция 1995 г. по проблемам женщин и т.д.). В этом отношении международные организации и форумы, занимающиеся проблемами окружающей среды, сильно отличаются от таких структур, как ВТО, где исключено участие представителей общественности даже в качестве наблюдателей. Напротив, на переговорах по проблемам глобальной экологической повестки постепенно расширяется практика включения представителей НПО в состав официальных правительственных делегаций (например, на переговорах по изменениям климата эту практику инициировала Дания). Принятие в 1997 г. Орхусской конвенции внесло значительный вклад в формирование юридической основы участия НПО в принятии решений по проблемам окружающей среды в странах Европы (Россия до сих пор воздерживается от ратификации Орхусской конвенции).

Сами неправительственные организации не только накапливали опыт взаимодействия, но начали объединяться в транснациональные сети, способные оказывать прямое и косвенное давление на государственных акторов и даже предлагать им собственную политическую повестку, создавать добровольные партнерства с участием коммерческих структур и государственных организаций. Толчком к структурированию таких сетей становится начало обсуждения какой-либо проблемы, имеющей глобальное значение. Явными преимуществами сетевого структурирования в плане решения соответствующей проблемы являются минимизация бюрократиче-

ских иерархий на важных этапах транснационального делибера-тивного процесса, возможность объединения усилий, знаний, опыта и ресурсов различных акторов, более быстрая реакция на происходящие изменения. Постепенно расширяется участие в транснациональных проблемно-ориентированных сетях международных организаций, а также институтов, представляющих национальные государства. Появляется нечто вроде синергии легитимностей -государств, межгосударственных объединений, международных институтов и обладающих особой легитимностью неправительственных организаций. Открытый характер сетевых структур, относительная легкость взаимодействия с ними (например, через Интернет) создают предпосылки для большего доверия к их акторам.

Отмеченные потенциальные преимущества, разумеется, реализовать удается далеко не всегда. Фактическая картина деятельности транснациональных проблемно-ориентированных сетей гражданского общества - значительно более сложная и нюансированная.

В целом появление сетей глобальной публичной политики или «сетей глобальных проблем» [Ришар, 2006, с. 183-192] можно рассматривать в качестве ответа на новые вызовы, но ни в коем случае не в качестве панацеи. Тот факт, что сети более адекватны процессам глобализации, чем иерархии, не дает оснований игнорировать идентичность сети, фактическую направленность ее действий. В частности, теория сети акторов Б. Латура и М. Каллона [Callon, 1986; Latour, 2005] позволяет сосредоточить внимание именно на этих последних аспектах, выявить «центрального» актора, транслирующего свою идентичность другим акторам и сети в целом. Именно выявление актора (или группы акторов), «ответственного» за идентичность сети, является ключом к пониманию ее сущности и устремлений, тогда как рассуждения о самодисциплине или кодексе поведения участников сети, о которых пишет вице-президент Всемирного банка Ж.-Ф. Ришар [Ришар, 2006, с. 186], относятся к области благих пожеланий и в основном затемняют фактическое положение дел. Многие парадоксы формирования глобальной экологической повестки обусловлены именно трансляцией идентичности, точки зрения или мотивов центральных акторов.

Суть дела состоит в том, чтобы проблемно-ориентированная глобальная сеть, точнее, ее центральный актор (или акторы) ставил перед собой такие задачи, общечеловеческая полезность которых

обеспечивала бы максимально широкое признание устремлений и действий сети и не провоцировала формирование «контрсетей». Только в этом случае активность сети как возможного источника формирования международных норм окажется плодотворной.

Вопрос об интересах и ценностях центрального актора (акторов) относится к числу наиболее сложных в дискуссиях о глобальном гражданском обществе. Большинство аналитиков сходятся в мнении, что структура участия в международных неправительственных организациях глубоко диспропорциональна: «Резиденты богатых ресурсами, технически развитых, старых, формально демократических англо-европейских стран участвуют (в работе международных НПО) в наибольшей степени; резиденты бедных, менее развитых, новых, менее демократических стран участвуют в наименьшей степени» [Boli, Thomas, 1999, p. 39]. Эти акторы в своем большинстве являются носителями либеральных ценностей гражданского общества стран Запада. Если принимать эту диспропорцию как должное, то, соответственно, и само глобальное гражданское общество окажется чем-то вроде дополнения к экономической глобализации, приватизации, дерегуляции, возрастающей мобильности капитала и товарных потоков. Более того, негласная повестка целого ряда международных неправительственных организаций состоит во всемерном содействии неолиберальной глобализации и защите некоторых специфических интересов. Факты финансирования американскими нефтедобывающими корпорациями неоконсервативных «мозговых центров», а также научных и неправительственных организаций, стремящихся опровергнуть гипотезу глобального потепления и подорвать международные усилия по борьбе с выбросами парниковых газов, служат лишь одним из многих тому подтверждений. Таким образом, появляются основания говорить о «хорошем» гражданском обществе и «плохом» гражданском обществе, о «хороших» НПО и «плохих» НПО [Kumar, 2007]. Но попытка отделить «меньшинство Севера» от «большинства Юга», «хороших» от «плохих», интересы рыночных акторов от правозащитных устремлений порождает множество трудностей как на практике, так и в теории.

Поэтому характеристика «глобальности» относится скорее к масштабу задач транснациональных сетевых структур, но не к пропорциям участия в их деятельности общественности развивающих-

ся стран или стран с переходной экономикой. Таким сетям еще только предстоит стать глобальными с точки зрения выражения интересов и чаяний большинства человечества.

Некоторые авторы возлагают на рост транснациональных сетей гражданского общества особые надежды, полагая, что тем самым государство лишится своей «олигархической власти» [Archi-bugi, 2001, p. 204]. Но хотя такого рода сетевые структуры ограничивают влияние государства на выработку ряда важных политических решений, все же нельзя утверждать, что транснациональные сети гражданского общества становятся полноценной заменой государственным институтам. И если стремиться к еще большему сокращению роли государств в глобальной экологической политике, то возникает опасность хаотизации, дефицита власти или осуществления политики, преумножающей неравенство и несправедливость. Нет никаких гарантий того, что принятие важнейших решений не будет фактически узурпировано теми сетевыми акторами, которые имеют наибольшее финансирование, лучше организованы и обладают максимальной полнотой информации. Вполне вероятно, что эти акторы попросту окажутся прикрытием наиболее влиятельного государства или группы держав. В конечном счете наиболее оптимальна не модель соперничества государств и транснациональных сетей гражданского общества, а модель взаимодействия и разделения труда между ними.

В настоящее время транснациональные проблемно-ориентированные сети гражданского общества проявляют наивысшую активность в сферах экологии и здравоохранения. При этом неправительственные организации, а также научные структуры, вносящие заметный вклад в обсуждение экологических рисков, помимо достижения стоящих перед ними задач, выступают в качестве сил, вольно или невольно усиливающих тенденции глобализации. В сущности, это относится и к антиглобалистскому движению, которое не только становится реакцией на глобализацию, но и усиливает некоторые ее проявления. Феномен антиглобализма, в сущности, свидетельствует о плюрализме глобальных гражданских обществ [Kumar, 2007]. Разнообразные транснациональные сетевые структуры, к каковым могут относиться и всемирные исламистские сети, и национальные диаспоры, и международные правозащитные объединения, и глобальное экологическое движение, имеют свои

специфические особенности. Однако общее состоит в том, что все они выступают репрезентациями глобальности, а их деятельность, наряду с системой международных обязательств, договоров и переговорных процессов, вносит вклад в ограничение суверенитета национальных государств. С другой стороны, здесь возникает более сложная дилемма, которую вслед за М. Хардтом и А. Негри можно назвать дилеммой «империи» и «множества».

Заключение

Вернемся к поставленному выше вопросу: что может дать экополитология для своей базовой дисциплины - политической науки? Наряду с вкладом в развитие политической теории, экопо-литология очень много может сказать о феномене неинституциональной политики, который чрезвычайно важен для понимания процесса политизации экологических проблем. Здесь ключевым является период 1960-х годов, ознаменовавшийся выходом на политическую арену новых социальных движений, в том числе движения в защиту окружающей среды. Появление новых социальных движений лишь в ограниченной степени было связано с традиционными классовыми антагонизмами индустриальной эпохи. Как писал А. Турен, «по мере того как мы входим в постиндустриальное общество, общественные движения могут развиваться независимо от политических действий, имеющих в виду прямой захват государственной власти... Новые общественные движения формируются... не посредством политического действия и столкновения, а скорее влияя на общественное мнение» [Турен, 1998, с. 164]. Подъем этих движений стал свидетельством растущей неудовлетворенности традиционными политическими институтами и субъектами, а также расширения круга проблем, которые прежде оставались вне поля зрения институциональной политики.

Многие важные аспекты происшедших в 1960-е годы изменений были эксплицированы Р. Инглхартом, в трактовке которого модернизационная динамика последней трети XX в. характеризуется утверждением постматериализма - новой системы ценностных ориентаций, в рамках которой «преобладающее внимание к материальному благосостоянию и физической безопасности» уступает место «заботе о качестве жизни» [Инглегарт, 1999, с. 250]. В осно-

ве постматериализма лежит, по мнению Инглхарта, рост благосостояния, создающий ощущение беспрецедентной экономической и физической безопасности, а закрепление этого культурного сдвига происходит в процессе смены поколений. «Поколение 1968 года» в США и Западной Европе может служить самым ярким примером выхода на арену общественной жизни носителей постматериалистических ценностей.

Р. Инглхарт в целом принимает гипотезу С. Липсета о связи между уровнем индустриализации, благосостояния, образования и развитием демократических институтов [Lipset, 1959], подчеркивая наличие «четкой эмпирической связи экономического развития с возникновением демократии, когда рациональный выбор и политическая культура выступают не как антиподы, а как взаимодополняющие факторы» [Инглегарт, 1999, с. 251]. Инглхарт указывает также на зависимость уровня обеспокоенности общества экологическими проблемами от материального благосостояния [Inglehart, 1995].

Разумеется, концепция постматериалистического ценностного сдвига не лишена слабостей и внутренних противоречий, которые заслуживают более обстоятельного обсуждения. Однако для российских специалистов по экополитологии она особенно важна, поскольку дает объяснение и характерным особенностям экологической политики в России, и связанным с этими особенностями аналитическим проблемам. Совершенно очевидно, что постматериалистический сдвиг в России еще не произошел: после шоковой терапии 1990-х годов у нас только «завязался роман» с обществом потребления, да и тот в условиях нынешнего кризиса как будто пошел на спад. Чистая окружающая среда в российских условиях -это не достижимый социальный идеал, а скорее элемент гедонистического потребления элитарных групп. Неудивительно, что когда речь заходит об экологических ценностях, фокус дискуссии быстро смещается к совсем другим сюжетам. Так было еще в середине 1970-х годов, когда алармистские прогнозы «Пределов роста» послужили поводом для полемики между А.И. Солженицыным и А. Д. Сахаровым [Солженицын, 1974; Сахаров, 1990]. Так происходит и сейчас: при обсуждении социальных и политических аспектов экологических угроз неизменно воспроизводятся фундаментальные дилеммы русской общественной мысли. А это значит, что «зеленая идея» per se пока не может быть консолидирующей осно-

вой даже тех, для кого проблемы окружающей среды являются приоритетными. Как подчеркивает Н. Самовер, «предыдущие опыты политизации экологического движения в России показали, что оно неизбежно раскалывается на два течения, каждое из которых имеет преданных адептов, - левое, симпатии которого простираются от социал-демократии до анархизма, и правое с выраженной традиционалистской и националистической окраской» [Самовер, 2006].

Из этого отнюдь не следует, что экологически ориентированное социальное действие не имеет в России серьезного потенциала. Достаточно вспомнить 2 млн. подписей, собранных в поддержку проведения референдума о запрете ввоза в Россию ядерных отходов и о восстановлении самостоятельного природоохранного ведомства (2000), или многотысячные протесты против строительства участка трассы Тихоокеанского нефтепровода в непосредственной близости от оз. Байкал, проходившие при более или менее активном участии представителей практически всех политических сил Прибайкальского региона. Фактором политической мобилизации и сплочения в современной России может быть конкретная экологическая проблема, привлекающая к себе внимание различных политических сил, но никак не партия зеленых, практически лишенная электоральных перспектив в качестве самостоятельной силы, или же стоящая на грани утраты собственной идентичности в рамках широкой политической коалиции. Связь экологии и политики в нынешних условиях - это по преимуществу вопрос не электоральной, а коммуникативной демократии.

ЛИТЕРАТУРА

Alford F.C. Science and the revenge of nature: Marcuse and Habermas - Gainesville:

Univ. of Florida press, 1985. - 200 p. Andrews R. Class politics or democratic reform: Environmentalism and Аmerican political

institutions // Natural resources j. - Albuquerque (N.M.), 1980. - N 20. - P. 221-241. Archibugi D. The politics of cosmopolitical democracy // Governing for the environment: Global problems, ethics and democracy / Ed. by B. Gleeson, N. Low. - Basingstoke: Palgrave, 2001. - P. 196-210.

Boli J, Thomas G.M. INGO and the organization of world culture // Constructing world culture: International nongovernmental organizations since 1875 / Ed. by J. Boli, G.M. Thomas. - Stanford: Stanford univ. press, 1999. - P. 13-49.

Bullard R. Environmental justice in the 21st century // Debating the Earth / Ed. by J.S. Dryzek, D. Schlossberg. - Oxford: Oxford univ. press, 2005. - P. 431-449.

Callon M. Éléments pour une sociologie de la traduction: La domestication des coquilles Saint-Jacques dans la Baie de Saint-Brieuc // L'année sociologique. - P., 1986. - N 36. -P. 169-208.

Clark W.C., Dickson N.M. Sustainability science: The emerging research program // Proceedings of the National academy of science USA. - Wash., 2003. - Vol. 100, N 14. - P. 8059-8061.

Dauvergne P. Research in global environmental politics: History and trends / Handbook of global environmental politics / Ed. by P. Dauvergne. - Cheltenham (MA): Edward El-gar, 2005. - P. 8-34.

Dobson A.N.H. Green political thought. - 2nd edition. - L.: Routledge, 1995. - 240 p.

Dobson A.N.H. Citizenship and the environment. - Oxford: Oxford univ. press, 2003. -238 p.

Dryzek J.S. Political and ecological communication // Environmental politics. - L., 1995. -N 4. - P. 13-30.

Haas P.M. Obtaining international environmental protection through epistemic communities // Millenium: J. of international studies. - L., 1990. - Vol. 19, N 3. - P. 347-363.

Haas P.M., Keohane R.O., Levy M.A. Institutions for the Earth: Sources and effective international environmental protection. - Cambridge (MA): MIT press. 1993. - 426 p.

Habermas J. Die postnationale Konstellation und die Zukunft der Demokratie // Die postnationale Konstellation: Politische Essays. - Frankfurt a. M.: Suhrkamp, 1998. -S. 91-169.

Inglehart R. Public support for environmental protection: Objective problems and subjective values in 43 societies // PS: Political science & politics. - Wash., DC, 1995. -Vol. 28, N 1. - P. 57-71.

Jasanoff S. The fifth branch: Science advisers as policymakers. - Cambridge (MA): Harvard univ. press, 1990. - 300 p.

Kovel J. The enemy of nature. - L.: Zed books, 2002. - 273 p.

Kumar K. Global civil society // Archives européennes de sociologie. - Cambridge, 2007. - Vol. 48, N 3. - P. 413-434.

Latour B. Politiques de la nature: Comment faire entrer les sciences en démocratie. - P.: La Découverte, 2004. - 382 p.

Latour B. Reassembling the social: An introduction to actor-network-theory. - Oxford: Oxford univ. press, 2005. - 324 p.

Lavelock J. Gaia: A new look at life on Earth. - Oxford: Oxford univ. press, 1979. - 193 p.

Lip set S.M. Some social requisites of democracy: Economic development and political legitimacy // American political science rev. - Wash., D.C., 1959. - Vol. 53. - P. 69-105.

Miller D. Deliberative democracy and social choice // Political studies. - Guildford, 1992. - Vol. 40 (spec. iss.). - P. 54-67.

Norton B. Toward unity among environmentalists. - N.Y.; Oxford: Oxford univ. press, 1991. - 286 p.

O'Connor J. «House organ» // Capitalism, nature, socialism. - Santa Cruz (CA), 2001. -Vol. 13, N 1. - P. 1-6.

Pateman C. The disorder of woman: Democracy, feminism, and political theory. - Cambridge: Polity, 1989. - 228 p.

Plattner M. Globalization and self-government // J. of democracy. - Baltimore (MD), 2002. - Vol. 13, N 3. - P. 54-67.

Rawls J. Political liberalism. - N.Y.: Columbia univ. press, 1993. - xxxiv, 401 p.

Rosenau J.N. Turbulence in world politics: A theory of change and continuity. - Princeton: Princeton univ. press. 1990. - 504 p.

Wackernagel M., Rees W. Our ecological footprint: Reducing human impact on the Earth. - Gabriola Island: New society publishers, 1996. - 180 p.

WissenburgM. Green liberalism. - L.: Univ. college of London press, 1998. - 256 p.

Бек У. Общество риска: На пути к другому модерну. - М.: Прогресс-Традиция, 2000. - 384 c.

Ефременко Д.В. Эколого-политические дискурсы: Возникновение и эволюция. - М.: ИНИОН РАН, 2006. - 284 с.

Инглегарт Р. Культурный сдвиг в зрелом индустриальном обществе / Новая постиндустриальная волна на Западе: Антология. - М., 1999. - С. 245-260.

Концепция перехода Российской Федерации к устойчивому развитию // Российская газета. - М., 1996. - 9 апреля.

Костин А.И. Экополитология и глобалистика. - М.: Аспект-Пресс, 2005. - 418 с.

Леопольд А. Календарь песчаного графства. - М.: Мир, 1983. - 216 c.

Локк Дж. Два трактата о правлении // Локк Дж. Соч. - М.: Мысль, 1988. - Т. 3. -С. 135-406.

Маркс К. Капитал. Т. 3 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. - 2-е изд. - М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1962. - Т. 25, Ч. 2. - 552 с.

Мельвиль А.Ю. Транснационализация мировой политики и ее «противофазы» // Политическая наука в современной России: Время поиска и контуры эволюции: Ежегодник 2004. - М.: РОССПЭН, 2004. - 454 с.

Моррис У. Красота жизни // Моррис У. Искусство и жизнь: Избранные статьи, лекции, речи, письма. - М.: Искусство, 1973. - С. 98-126.

Политическая наука в России. - М.: ИНИОН РАН, 1993. - Вып. 1: Сб. обзоров. -117 с.

Ришар Ж.-Ф. На переломе: Двадцать глобальных проблем - двадцать лет на их решение. - М.: Ладомир, 2006. - 240 с.

Самовер Н. Миссия невыполнима? // Неприкосновенный запас: Дебаты о политике и культуре. - М., 2006. - № 2 (46). - С. 145-146.

Сахаров А.Д. О письме Александра Солженицына «Вождям Советского Союза» / Сахаров А.Д. Тревога и надежда. - М.: Интер-Версо, 1990. - С. 70-74.

Солженицын А.И. Вождям Советского Союза. - Париж: УМСА-рге88. 1974. - 52 с.

Турен А. Возвращение человека действующего: Очерк социологии. - М.: Научный мир, 1998. - 204 с.

Френч Х. Реформирование глобального управления // Россия в окружающем мире, 2002: Аналитический ежегодник. - М.: Изд-во МНЭПУ, 2002. - С. 177-213.

Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие - СПб.: Наука, 2000. - 379 с.

Яницкий О.Н. Индустриализм и инвайронментализм: Россия на рубеже культур // Общественные науки и современность. - М., 1994. - № 4. - С. 3-14.