Мифологические антиномии в русской рок-поэзии

ИСТОРИЯ С.Ю. ТОЛОКОННИКОВА Борисоглебск

МИФОЛОГИЧЕСКИЕ АНТИНОМИИ В РУССКОЙ РОК-ПОЭЗИИ

Такая особенность человеческого сознания, как антиномичность, прежде всего отразилась в мифологии. Наиболее же последовательно - в космогонических мифах, которые «описывают становление мира как результат последовательного введения основных бинарных оппозиций <...> и градуальных серий»1. Неомифологизм, изначально стремившийся к воссозданию и моделированию мифа, использует все основные мифологические антиномии и архетипы, ставя их в новый культурный контекст, используя как универсальную аналогию, наконец, как схему интерпретации современного мира.

Стремление к антиномичности - одна из главных черт русской рок-поэзии . В рок-стихах часто актуализируются такие мифологические антиномии, как космос^хаос, земля^небо, свет^мрак, вечностъ^время, жизнъ^смертъ и др. Причем функционируют они как в рамках мировой мифологической традиции, так и нетрадиционно.

Неомифологизм модернистов и представителей искусства 20-30-х годов, как правило, ориентировался на устойчивую традицию. Это было либо возрождение мифа как такового, либо конструирование мифологической модели по известному принципу, либо создание окказианальной мифологии с использованием известных же мифологических образцов. Каким бы ни оказывался результат, он всегда обнаруживал тяготение к структурированности. Одной из особенностей неомифологической структуры конца XIX- 20-30-х годов ХХ века как раз и является последовательная амбивалентность. Как и в традиционной мифологии, антиномические понятия и категории в такой структуре могут особым образом трансформироваться, как бы «перетекая» друг в друга. Такого рода трансформация характерна, например, для неомифологизма А. Белого. Мифологический текст А. Белого, как любая мифопоэтическая система, основан на ряде оппозиций: жизнъ^смертъ, свет^мрак, космос^хаос, творение^разрушение, во-сток^запад, верх^низ и т.д. Темы и тематические объединения, его организующие, являются антиномичными в функционировании, развитии и связях. Основная мифологическая оппозиция «добро-^зло» в полной мере проявляется во всех темах многих произведений Белого, что влечет за собой синтез «положительной» и «отрицательной» семантики каждой из тем. Этот синтез подкрепляется антиномичны-ми межтематическими связями. Например, тема отца в романе «Крещеный китаец» одновременно связана как с темами творения, перевоплощения, света, космоса, весны, любви и т.д., так и с темами апокалипсиса, мрака, хаоса, холода, старости, смерти, злости и т.д. Бытовое, однозначное эмоционально-семантическое восприя-

1 Космогонические мифы // Мифы народов мира: Энциклопедия. В 2 т. М., 1992. Т. 2. С. 7.

2 См. об этом: Толоконникова С.Ю. Русская рок-поэзия в зеркале неомифологизма // Русская рок-поэзия: текст и контекст. 2. Тверь, 1999. С. 51-52.

тие тех или иных понятий в мифологическом тексте Белого приобретает космогонический смысл. Это, в свою очередь, обеспечивает антиномичность мифологического текста А. Белого.

Явление «перетекания» друг в друга антиномичных мифологем коренится в мировой мифологической традиции. Причем если для мусульманства, иудаизма и христианства (даже в его дуалистических концепциях) оно практически не характерно, то большинство языческих религий трактует мир как обязательное и равноправное единство добра и зла и прочих противостоящих категорий, которые могут оборачиваться друг другом и даже представлять собой нерасторжимое единство. Примером этого являются различные ипостаси богов: индуистский Шива - одновременно и «яростный» и «милостивый» - олицетворяет «< .> созидающие и разрушающие силы в универсуме < ...>» ; древнеегипетская Нут, «рождающая богов», одновременно связана и с культом мертвых;4 древнегреческая Артемида - «убийца» и покровительница рожениц5. Этого же порядка - явление трикстеризма в мировой мифологии, когда трикстер оказывается демони-чески-комическим дублером культурного героя или «один и тот же герой дублирует свои деяния демиурга неудачным подражанием»6. Рождение космоса из хаоса и поглощение космоса хаосом (практически во всех мифологиях), феномен хтонических персонажей, связанных одновременно «с производительной силой земли (воды) и умерщвляющей потенцией преисподней»7, появление мировых стихий и явлений в результате священного брака двух антиномичных родителей (например, рождение ясного дня - Гемеры - от союза ночи и вечного мрака в древнегреческой мифологии8 - это тоже примеры трансформации мифологических антиномий.

В мировой мифологической традиции подобная трансформация связана с определенной структурой, в которой мистически объясняется, фиксируется (во времени, в градуальных соотношениях, в форме и логике разделения ипостасей и т.д.). Ведь миф как таковой трактует, прежде всего, происхождение и становление космоса, а главное отличие космоса от хаоса - именно структурность. Тяготеет к структурности и неомифологизм конца XIX - 20-30-х годов ХХ века. Мережковский с его строгими христианскими антиномиями, Кузмин, воссоздающий бытовой космос прошлых культур, Гумилев, выстраивающий логически и психологически выверенные мифологические образы, Замятин, ухитрившийся придать структурность распадающемуся космосу - все они стремились к собственной мифологической системе, антиномичной и градуальной. И даже Белый, который всегда стремился к внешней алогичности, гротескности, абсурдности, всегда следует внутренней и формальной логике. Его мифологический текст с беспрестанно трансформирующимися антиномиями легко укладывается в строгую систему и сам стремиться систематически объяснить мир.

3 Мифологический словарь. М., 1991. С. 623.

4 Нут // Мифы народов мира. Т. 2. С. 230.

5 Артемида // Там же. Т.1. С. 107.

6 Мифологический словарь. С. 670.

7 Там же. С. 671.

8 Там же. С. 145.

Деконструктивизм и постструктурализм XX века с самого начала стремились разрушить всякую систему9. Деконструкция и исключение иерархичности стали характерны и для постмодернизма. Казалось бы, такой элемент любой художественной системы, как бинарная оппозиция, должен был исчезнуть из эстетики постмодернизма, провозгласившего бесконечную интерпретацию единственно возможной формой существования текста. Но антиномия в постмодернизме все же осталась - в виде «мифа амбивалентности»10. К этому «подводят все установки современной постмодернистской теории: изначальная ориентация на смысловую многозначность, на исконность внутренней противоречивости любого явления, на обязательное столкновение разнонаправленных интерпретаций не только различных критиков, но прежде всего самого критика (читателя, зрителя, слушателя - одним словом, любого потребителя искусства)»11.

Неомифологизм русской рок-поэзии тоже амбивалентен. Но это не совсем та амбивалентность, которая характерна для мифологического текста А. Белого, представляющего собой градуальную структуру. В рок-поэзии структура нарушена, а иногда и разрушена. В космогонические мотивы вплетены мотивы эсхатологические, антиномические пары неожиданно трансформируются:

Земля. Небо.

Между Землей и Небом - Война!

И где бы ты не был,

Что б ты не делал -

Между Землей и Небом - Война! («Группа крови», гр. «Кино») Война между землей и небом, это, с одной стороны, нарушение космической гармонии и трансформация космогонической оппозиции, указывающая на эсхатологические события. С другой стороны, титаномахия предполагает разрушение такой оппозиции (ведь все началось со ссоры Урана и Геи), а на «тита-номахию» (назревшую необходимость в переменах) указывают следующие строки текста:

Где-то есть люди, для которых есть день и есть ночь.

Где-то есть люди, у которых есть сын и есть дочь.

Где-то есть люди, для которых теорема верна.

Но кто-то станет стеной,

А кто-то плечом, под которым дрогнет стена.

Эта трансформация, таким образом, скорее традиционная и вызывает в памяти коллизии древнегреческой мифологии. Античные сюжеты вспоминаются и при восприятии текста «Мама, мы все сошли с ума» того же В. Цоя. Сравним:

Зерна упали в землю, зерна просят дождя.

Им нужен дождь.

Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,

Ты увидишь, там все горит огнем.

9 См. об этом, например: Ильин И.П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996; Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия: Эволюция научного мифа. М., 1998.

10 Ильин И.П. Постмодернизм от истоков до конца столетия. С. 199-200.

11 Там же. С. 199.

В Орхомене разразилась засуха, и коварная Ино, вторая жена царя Афаманта, иссушив зерно для посева, потребовала принесения в жертву Фрик-са, чтобы вернулись дожди12.

Сталь между пальцев, сжатый кулак.

Удар выше кисти, терзающий плоть.

Но вместо крови в жилах застыл яд, медленный яд.

Медея, мстя за Ясона, обманом заставила дочерей Пелия разрезать тело убитого отца на куски и бросила его в котел с ядом13.

Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать:

Руки прочь, прочь от меня!

Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть.

Что будут стоить тысячи слов,

Когда важна будет крепость руки?

И вот ты стоишь на берегу и думаешь: «Плыть или не плыть?»

Пелий отправляет Ясона за золотым руном в далекую Колхиду14.

В этом случае возникают также ассоциации с Энеем, которого боги отправили вначале из-под Трои, а после от Дидоны искать Италию, а также с Гамлетом и его «быть или не быть».

Миф об аргонавтах, сам по себе отнюдь не эсхатологический, но интерпретированный как сюжет о духовном разрушении еще античными трагиками, в тексте Цоя приобретает эсхатологические черты:

Через день будет поздно, через час будет поздно,

Через миг будет уже не встать.

Если к дверям не подходят ключи, вышиби дверь плечом;

Разрушенный мир, разбитые лбы, разломанный надвое хлеб.

И вот кто-то плачет, а кто-то молчит,

А кто-то так рад, так рад...

Это подчеркивается рефреном:

Мама, мы все тяжело больны.

Мама, я знаю, мы все сошли с ума.

Амбивалентность осознания героем катастрофического мира и себя в катастрофическом мире15 проистекает не только из специфических формул (кто-то^кто-то, плыть или не плыть и т.д.), но и из мифологической интерпретации, когда герой ассоциируется одновременно и с Фриксом, и с Пелием, и с Ясоном, даже с Энеем и Гамлетом. Каждая из ассоциаций влечет за собой комплекс собственных подтекстов, которые зачастую вызывают противоположные эмоциональные рефлексы.

Творящая пара земля^небо16 вообще оказывается одной из наиболее популярных космогонических бинарных оппозиций в русской рок-поэзии. Это од-

12 Легенды и сказания Древней Греции и Древнего Рима. М., 1988. С. 247.

13 Там же. С. 279-281.

14 Там же. С. 251.

15 О противоречивости мироощущения лирического героя в русской рок-поэзии см., например: Нежданова Н.К. Русская рок-поэзия в процессе самоопределения поколения 70-80-х годов // Русская рок-поэзия: текст и контекст. Тверь, 1998. С. 33-49.

16 Зачастую в текст вместе с ней приходят мотивы аграрной мифологии (см, например, «Мама, мы все сошли с ума» («Кино»), «Время колокольчиков» и «Лихо» А. Башлачева, «Солнце встает» («Алиса»), «Кад Годдо» («Аквариум») и пр.).

на из немногих мифологических антиномий, традиционно не трансформирующихся друг в друга, т.к. верх и низ в мифологии - основа мировой структуры, а материнское и отцовское начала в их разделении и брачном соединении - основа творения. Даже в мифологическом тексте А. Белого, трансформирующем практически все антиномии, земля и небо объединены (но не подменяют друг друга!) только в описании начального этапа творения. Деструктурирующая поэтика постмодернизма делает возможным нарушение и этой оппозиции. Вообще, почти все мифологические антиномии в русской рок-поэзии укладываются в оппозиции тогда^сейчас, там^здесъ, ты-^я, они^мы, которые зачастую срабатывают как тогда=сейчас, там=здесъ, ты=я, они=мы или тогда -^сейчас, там здесь, ты ~^я, они ->мы. И возникают ситуации типа:

О прекрасная даль, поглотившая небо.

Облака, как к любимой, прижались к земле.

Это ты или я по нескошенной крыше Ищем друг в друге тепло. («Ветер», гр. ДДТ);

Ты - мое небо, я облако в этой дали. («Крепость», гр. «ЧайФ»);

Дым на небе, дым на земле («Мусорный ветер», гр. «Крематорий»); Вытоптали поле, засевая небо. («Лихо», А. Башлачев);

< ... > свои голоса

Потеряли и бродят между стен небеса.

(«Мертвый город. Рождество», гр. ДДТ);

Словно капли в воде, все погасшие звезды Лежат, лежат на тинистом дне.

(«Чужая земля», гр. «NAUTILUS POMPILIUS»).

Подобного рода разрушение космогонической оппозиционности, как уже было отмечено, - проявление не только деструктурирующей эстетики, но и эсха-тологичности сознания героя рок-текста, наблюдающего разрушение (иногда, возможно, ведущее к обновлению) мира. Поэтому не менее часто встречаются в русских рок-текстах оппозиции космос^хаос, свет^мрак (денъ^ночъ, солн-це^луна), тепло (огонъ)^холод, божеское^дъяволъское, жизнъ^смертъ, которые также частью функционируют традиционно, частью подвергаются трансформации. «Мусорный ветер» («Крематорий») - пример проявления эсхатологического сознания, наблюдающего разрушение традиционных космических оппозиций, «мифологической модели», которую следовало «поддерживать». «Мусорный ветер» и «дым из трубы» (не самый идиллический, но не лишенный космической модельности, предполагающий антиномичность пейзаж) превращаются в разрушенное, безжизненное пространство:

Дым на небе, дым на земле,

Вместо людей машины.

Мертвые рыбы в иссохшей реке,

Зловонный зной пустыни.

Предшествуют этой трансформации «плач природы, смех Сатаны».

«Мертвый город. Рождество» («ДДТ») - пример подобной же трансформации. Но если в «Мусорном ветре» это - сон, выходом из которого является смерть, то в тексте Ю. Шевчука именно смерть провоцирует разрушение. Сравним:

Так не бойся, милая, ляг на снег,

Слепой художник напишет портрет,

Воспоет твои формы поэт,

И станет звездой актер бродячего цирка.

< ...>

Моя смерть разрубит цепи сна,

Когда мы будем вместе. («Мусорный ветер»);

Не пройти мне ответом там, где пули вопрос,

Где каждый шаг - сантиметром, время - пять папирос.

Мертвый город хоронит, свои голоса

Потеряли и бродят между стен небеса.

< ...>

Прошлой ночью, как шорох, вспомнились дни,

Как мы задернули шторы, как мы были одни.

А наутро выпал снег после долгого огня.

Этот снег убил меня,

Погасил двадцатый век.

У Ю. Шевчука это и смерть как таковая, и гипотетическая смерть героя, и смерть города, и смерть века. Наконец, это гибель мира, вечности («то ли вечность, то ли вонь»), божьего космоса. На последнее указывают наличие в тексте соответствующих библейских мотивов и сатанинской символики:

Падший город разбился, но не стал крестом

Падший город напился мира перед постом.

Здесь контужены роты, новый жгут Вифлеем;

Сколько душ погубило напротив окно.

Я забыл, что в природе еще что-то есть.

Шестого приняли роты без шести минут шесть.

Иногда разрушение мира, воцарение хаоса воспринимается героем рок-текста как разрушение мозга, и оппозиции космос^хаос, жизнъ^смертъ превращается в оппозиции космос^безумие, жизнъ^безумие. Примером этого может служить «Звезда Профит» («Ария»). Описание апокалиптических картин, которые «грозный пророк вычислить смог», начинается с распадения космических антиномий, смешения стихий:

В небе над нами яркое жало луча.

Мечется пламя, страшен удар палача.

Словно бумажный, твой дом полыхает огнем.

Ночь на часах, но вокруг все светло, будто днем, днем.

< ...>

Черные волны вспять повернула вода.

И далее:

Рушатся стены и плавится камень, как воск.

Грудой ненужных молекул становится мозг, мозг.

Приведенные примеры того, как в рамках деконструкции трансформируются мифологические антиномии в русских рок-текстах, представляют героя, пассивного или готового к пассивности перед лицом разрушающегося (разрушенного) мира. Но в такого рода текстах возможен и герой, принимающий активное участие в разрушении сложившейся и обветшавшей мировой модели, за которой должно последовать гипотетическое обновление. Таков, например, герой многих текстов В. Цоя (те же «Группа крови», «Война», «Мама, мы все сошли с ума» и т.д.). И в «Солнце встает» («Алиса») наблюдаем подобную картину. Интересно, что здесь как будто не происходит трансформации мифологиче-

ских антиномий, хотя налицо предчувствие разрушения имеющейся мировой модели. Традиционная мифология смешивается с социальной:

Мы вскормлены пеплом великих побед.

Нас крестили звездой, нас растили в режиме нуля.

Красные кони серпами подков топтали рассвет.

Когда всходило Солнце, Солнцу говорили: «Нельзя. » Демоническая часть оппозиций в тексте связана с описанием советской «мировой модели»: ночь «лупила в стекло залпами снега», «плевала в лицо черным дождем», «хохотала, кружа и сбивая со следа»; «демоны тусклых квартир цедили из ран нашу боль», «лизали луной». На другой же стороне - Солнце, которое «всходило, чтобы спасти наши души», «согреть нашу кровь»; герои - хранители огня. Но эти же герои сродни всадникам Апокалипсиса, они предчувствуют и призывают разрушение мира, хотят участвовать в нем:

Мы не знаем конца, но мы рады всему, что нас ждет.

Мы смеемся в лицо тем, кто при виде огня скулил: «Я боюсь»

И тем, кто пытался свинцом запаять Солнцу рот.

Таким образом, трансформация космических антиномий и в этом тексте все-таки происходит, но по-другому. Между частями самих антиномий не происходит синтеза или «перетекания», они не меняют эмоционального ореола. Зато пепел, мрак, луна, демоны, холод, смертъ оказываются представителями космоса (который героями воспринимается негативно: это «тусклые квартиры», «охрана порядка», «сырые углы», возведенный в добродетель закон и пр.), а огонъ, тепло, свет, солнце, жнзнъ становятся представителями сил разрушения. Апокалипсис воспринимается как благо, деконструкция модели - как единственно возможный ход. Таким образом, и подобного рода тексты, оставаясь в русле не-омифологизма, делают его основные антиномии амбивалентными, трансформируют их.