Эпистолярное утешение XVII века на примере переписки Антуана Арно

УДК 248.12

Е. А. Аль-Фарадж*

ЭПИСТОЛЯРНОЕ УТЕШЕНИЕ XVII ВЕКА НА ПРИМЕРЕ ПЕРЕПИСКИ АНТУАНА АРНО

В статье исследуются письма Антуана Арно (1612-1694), в которых речь идет о смерти. Большая часть из них относится к жанру «утешительных писем», которых выражается соболезнование по случаю смерти близкого к адресату человека. Целью данных писем является утешение, которое реализовывалось посредством четырех основных аргументов-тем: основания надеяться на спасение умершего, идеи о том, что смерть не является злом, требования умерить свою печаль и подчиниться воле Бога. В ходе рассмотрения данных тем в утешительных письмах Арно мы пришли к выводу, что оригинальность утешительных писем Арно заключается в использовании евангельских образов в аргументации, которая подкрепляется также концептами, почерпнутыми из богословской традиции, в первую очередь из трудов блаженного Августина.

Ключевые слова: Раннее Новое время, Пор-Рояль, автобиографическое письмо, письма, религиозная антропология, Контрреформация.

E. A. Al-Faradzh Epistolary consolation in Antoine Arnaulds letters

This article is about letters of Antoine Arnauld (1612-1694), eminent French theologian, an adept of the convent of Port-Royal, written in the occasion of death. Seventeenth century epistolary authors used to develop four consolatory arguments: reasons why we can expect that the deceased could be saved, idea that death isn't an evil, the necessity to moderate one's sorrow and, finally, the imperative to obey to God's will. Our research showed that the originality of Arnauld's letters is in abundant use evangelic images but also in the references to the important concepts of Augustinian thought.

Keywords: Early modern period, religious anthropology, Counter-Reformation, life writing, correspondance, Port-Royal.

В современной культуре смерть является табуированным сюжетом. Мы стараемся избегать разговоров о ней, пользуемся эвфемизмами, чтобы не про-

* Аль-Фарадж Елизавета Абдуллаевна — кандидат философских наук, преподаватель кафедры французского языка департамента иностранных языков Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», ealfaradzh@hse.ru

56

Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2015. Том 16. Выпуск 1

износить это слово. Совсем иначе воспринимали это событие люди других эпох, что доказательно продемонстрировано в монументальном исследовании Филиппа Арьеса «Человек перед лицом смерти», к которой отсылает заглавие нашего доклада (см. [1]). С тех пор эта тема стала предметом исследования многих историков, антропологов и филологов (см. [7; 11; 18]). Стало очевидно, что в разных культурах смерть, эта константа человеческого существования, переживается и выражается по-разному. И первым, самым бросающимся в глаза отличием между отношением к смерти нашего современника и европейца раннего Нового времени заключается в том, что для него смерть была более обыденным и повседневным событием, довольно часто становящимся предметом речи. Это обстоятельство объясняется в первую очередь тем, что человеку той эпохи приходилось сталкиваться со смертью чаще, чем нашему современнику — продолжительности жизни была ниже, детская смертность была высокой, человеческой жизни угрожали голод, эпидемии, войн [19, с. 22-33]. Помимо кодифицированных словесных форм, таких как надгробные проповеди, смерть стала предметом описания многочисленных мемуаристов и эпистолярных авторов. Эти источники — мемуары и письма — кажутся особенно благодатными для изучения ментальностей, потому что не столь сильно связаны предписаниями жанра и литературной традиции, а значит, более непосредственно выражают переживание автора, приближаясь к статусу исторического источника [17, с. 7].

В данной статье мы намереваемся рассмотреть, каким образом смерть и утешение выражались в переписке Антуана Арно (1612-1694), семейными и духовными узами связанного с монастырем Пор-Рояль, важным центром интеллектуальной культуры Франции XVII столетия. Антуан Арно сейчас известен более как корреспондент Лейбница и оппонент Мальбранша, автор, претерпевавший влияние картезианства, однако современники считали его одним из самых выдающихся умов эпохи, за что он и получил прозвание «великий». Когда Джамбаттиста Вико рассуждает о рождении нового критического мышления, родиной которого он считает Францию, то в качестве эмблемы этого движения он называет не Декарта или Буало, но Антуана Арно, «столь ученого во стольких областях» [24, с. 26].

Письма Арно охватывают период с 1637 г., когда молодой Арно начинает делать первые шаги по пути своего будущего призвания, вплоть до самой смерти теолога в 1694 г. Переписка Антуана Арно до сих пор оставалась за пределами внимания исследователей, однако данный памятник чрезвычайно интересен не только для понимания дебатов, в которых участвовал Арно, но и для реконструкции интеллектуального климата эпохи.

В XVII в. тема смерти получает свое выражение в письмах в виде утешения. И хотя жанр имеет давнюю, восходящую к Античности историю и не всегда связан с фактом смерти — можно писать утешения по случаю болезни, опалы, — так же как не всегда выражается в форме писем — мы знаем примеры трактатов-утешений, или проповедей-утешений, — но в XVII в. происходит определенная специализация, так что самым распространенным поводом для утешения становится смерть, а привилегированной формой его выражения — письма. Жанр утешения с самого начала был довольно ригидным, а подобная

специализация только усилила его риторичность, в которой отдавали себе отчет и авторы XVII в. Так, Мадлен де Скюдери писала: «Смерть пришла в мир столь давно, о ней так много говорят и пишут, что я не нахожу, что еще можно было бы о ней сказать» [14, с. 163-164]. В большинстве случаев написание письма-соболезнования является частью кода светского общения и может быть не связано с действительным переживанием по случаю кончины, тем более, что, как отмечает Мадлен де Скюдери, никогда нельзя быть уверенным, что человек, которому вы пишете письмо, действительно опечален смертью близкого [20, с. 522].

Несмотря на кодификацию жанра эпистолярного утешения, авторы писем находили пространство свободы в той манере, в которой они трактовали давно известные темы и сюжеты. Чтобы выявить своеобразие утешительных писем Арно, мы вначале проанализируем их с точки зрения топики писем-утешений, чтобы выделить, в чем проявлялась оригинальность теолога в трактовке темы смерти.

Французская исследовательница Констанс Кана, проанализировавшая

большой массив эпистолярных текстов XVII столетия, называет три основных тематических блока, присутствующих в письмах-утешениях: сначала (1) уверение в том, что автор письма сочувствует горю адресата, затем следует (2) хвалебное слово в адрес усопшего и, наконец, (3) похвала адресату, раз уж письмо-утешение является важным элементом укрепления или возобновления социальных связей [6, с. 24]. Светские элементы утешительных писем Арно весьма незначительны и помещены в рамки его теоцентрической картины мира. Так, если его письма и начинаются с заверений в симпатии по отношению к адресату, то лишь для того, чтобы тотчас же перейти к основной теме письма: «Узнав вчера о причине нашей общей скорби, у меня нет нужды убеждать вас, что она должна быть также причиной нашей общей радости» [2, с. 50]. Если хвала в адрес умершего и присутствует, то в качестве описания его христианских добродетелей:

Господь увенчал все благодати, дарованные ей при жизни, таким благочестивым концом: и я думаю, что Господь учел то исключительное человеколюбие, которое она проявляла по отношению к бедным, и, не желая своим детям земных благ, а только небесных, она умерла у них на руках... [2, с. 52]

Основное развитие в утешительных письмах Арно получили сюжеты, связанные с религиозным видением смерти, которую он делает целью человеческой жизни и предметом каждодневных помыслов. Такой ход мысли был характерен для человека XVII столетия, он позволял «приручить» смерть, грозящую его хрупкой жизни [19, с. 57], стоит вспомнить хотя бы фрагменты «Мыслей» Паскаля о развлечениях как способе не думать о смерти. Согласно Арно, земная жизнь является этапом, который необходимо пройти, чтобы предстать перед божественным судом, открывающим врата либо к новой, счастливой и вечной жизни, либо к вечным мучениям. Поэтому для любого христианина важно быть готовым к этому моменту, от которого, как пишет Арно, «зависит вечность» [3, с. 113]. Не бывает непредвиденной смерти, потому что каждый момент жизни надлежит использовать для того, чтобы подготовиться к этому

«последнему путешествию» и предстать перед Богом. Для иллюстрации этой идеи Арно использует притчу о рабах, ожидающих возвращения своего господина из 12-й главы Евангелия от Луки. В христианской традиции эта притча трактовалась как поучение о том, что христианам надлежит жить праведно (т. е. бодрствовать) в ожидании момента, когда они предстанут перед судом Божиим — так интерпретируется приход господина [12, с. 131-141]. Так, в письме к одной даме от 1665 г. Арно поздравляет ее с тем, что она оправилась после долгой болезни, и призывает ее быть готовой к смерти, видя в болезни ее предвестие — образно говоря, бодрствовать в ожидании прихода господина:

Именно такой урок нам надлежит вынести из этих приходов Господа, которые мы всегда должны рассматривать как предупреждения, что он нам дает, чтобы мы были готовы к его последнему приходу, ведь он всегда ближе, чем мы ожидаем, дабы он не застал нас спящими, но бодрствующими, и занятыми исключительно тем, чтобы с усердием выполнять наши обязанности [2, с. 523].

Другим способом одержать символическую победу над смертью была трансформация обыденного ее восприятия как повода для скорби и помещение ее в перспективу спасения, чтобы побудить человека смириться с ней или даже видеть в ней повод для радости и обещание будущего неразрывного единения, которому уже не будут грозить превратности земной жизни. Именно этой тактике следуют эпистолярные авторы XVII в., избравшие религиозную перспективу восприятия смерти, чтобы утешить своих адресатов. Констанс Кана выделяет четыре возобновляющихся тематических блока, присутствующие в письмах религиозных людей того времени. Первый — рассуждения о том, насколько обоснованы надежды на спасение умершего человека, второй — идея о том, что смерть не является злом, третий связан с представлением о необходимости уверять свое горе и, наконец, четвертый —призыв подчиняться воле Божией. Рассмотрим, каким образом эти темы разрабатываются в письмах Арно.

В эпоху, когда люди жили в ужасе перед идеей адских мук, в случае смерти близкого человека они впадали в отчаяние из-за невозможности предсказать его посмертную судьбу [6, с. 34]. Поэтому нередко эпистолярные авторы, прежде чем перейти к собственно утешающим аргументам, подготавливали для них почву, рассматривая, каковы шансы усопшего на спасение. Яркий пример подобного хода мы можем почерпнуть из письма, которое Арно написал по случаю смерти кардинала де Реца (1613-1679), великого фрондера и мемуариста:

То, что Бог, прежде чем призвать его к себе, внушил ему столько добрых чувств. ..должно послужить нам великим утешением. Последней печатью его предопределения мы можем рассматривать то обстоятельство, что он умер, как говорят, на руках благочестивого монаха, смирившись и раскаявшись, и что он заботился о бедных в своих владениях. Тем самым он обзавелся друзьями, которые примут его в вечных обителях (Лк 16: 1-9) [3, с. 59].

Образ вечных божественных чертогов отсылает к притче о неверном управителе, которая завершается призывом «приобретать себе друзей богатством неправедным» и традиционно трактовалась как призыв богачам жертвовать в пользу бедных, чтобы обеспечить спасение [15, с. 92-105]. То, что покойный

кардинал умер на руках богобоязненного монаха, а также заботился о бедных, интерпретируется в данном случае как один из признаков его спасения.

Еще один евангельский образ, который Арно использует, разворачивая данный аргумент — это образ сеятеля из 13-й главы Евангелия от Матфея. Так, в одном из писем, которое Арно направил родителю, потерявшему ребенка, он описывает достоинства умершего, используя метафору семян, которые в нем посеял родитель и плоды которых он сможет оценить за пределами земной жизни:

Вы посеяли в нем первые семена веры, которая защитила его от порчи нашего века: вы помогли его любви к учебе..., вы сделали добродетель любезной ему своими речами и поступками.. .Если все это и заставляет вас еще больше сожалеть о нем, ведь нет ничего приятней, чем видеть в тех, кого мы любим, плоды наших трудов, но именно это и должно послужить вам утешением, потому что у вас есть надежда, что на небесах в его лице.вы пожнете то, что посеяли на земле [2, с. 715].

Как и в первом случае, текст Арно довольно аллюзивен, он не эксплицирует содержание притчи, ограничиваясь упоминанием отдельных ключевых слов, ориентируясь на достаточную теологическую подготовку своих адресатов.

Найдя какие-то основания для веры в то, что умерший мог заслужить спасение, эпистолярные авторы переходили затем к утешительным аргументам, центральным из которых заключался в том, что смерть на самом деле является благом. В этом случае жизнь представляется как череда несчастий или искушений, ведущих к вечной погибели: усопший в данном случае минует превратности этой жизни и достигает вечного покоя [2, с. 531]. Вот что пишет Арно, чтобы утешить родителя в смерти ребенка:

В Вас слишком много веры, чтобы сомневаться, что предпочесть: счастье вашего сына или удовлетворение, которое он мог бы нам принести, живи он дольше. Да и может ли в этом быть уверенность? Можем ли мы в чем-то быть уверенными среди соблазнов этого порочного века? Можем ли мы утверждать, что лучшие души им не подвержены? Не стоит ли признать, что жизнь не проживешь, не пройдя через бесконечное множество ловушек для совести? Можно ли быть убежденным в этих истинах и при этом испытывать горе, а не радость, когда наши любимые отпрыски умирают в возрасте, который оградил их от этих превратностей, так что они предстанут перед судом Божиим в качестве его сынов и получат право на наследство в Его царстве [1Пет: 3-5] [4, с. 692]?

В этом отрывке серия риторических вопросов призвана придать значимость аргументу, на котором настаивает Арно: смерть в раннем возрасте является благом и благодеянием Божьим, потому что человек уходит из мира людей, не успев запятнать свою душу грехами, а потому может надеяться на вечное блаженство. Образ наследства также имеет библейские корни, в частности он означает те блага, которые уготованы Богом для избранных. Привлекая этот образ, Арно тем самым укрепляет свою идею о том, что смерть ребенка является поводом для радости, а не для скорби, ведь ему уготовано спасение.

Хотя подобное восприятие жизни и мира имеет долгую историю, Арно окрашивает данный аргумент в тона, свойственные духовности Пор-Рояля. В рамках этой концепции жизнь в миру находится значительно ниже по шка-

ле ценностей, чем отшельничество. Так, жизнь в мире и жизнь в миру Арно описывает как нахождение в чрезвычайно опасном месте, обильно прибегая к метафорам, связанным с заражением, ядом, нечистотой: «души отравляются мирским воздухом» [5, с. 101] и привыкают к нечестью. Так, в одном из писем, написанных родителю по случаю смерти сына, Арно пишет:

Нет ничего ужаснее, чем порча нынешнего века, которая распространилась нынче во всех состояниях, и в особенности в том, в которое он [усопший] был вовлечен.. .Не заставляет ли все это, месье, тех, кто движим верой, рассматривать тот факт, что Богу было угодно призвать его так рано, прежде чем эта зараза проникла в его сердце и привела его туда, откуда никто уже не возвращается, как проявление Его исключительного милосердия к человеку, который подвергается стольким опасностям? [5, с. 101]

Здесь жизнь представляется полной опасностей, источником заражения, что делает смерть избавлением. Особенно опасна жизнь в миру, поэтому единственный способ спастись — отшельничество: христианин должен вести уединенную жизнь и посвятить свои дни безраздельному служению Богу. В этом смысле смерть становится самым радикальным способом оградить себя от опасностей мирского существования. Так, утешая одну монахиню, Арно призывает ее умерить свое горе, потому что чрезмерное горе по умершему — слишком «человеческое» чувство, тем более для монахини, которая должна «умереть для мира и мирских чувств, чтобы жить жизнь веры» и желать для себя и для тех, кого она любит, «разложения этого смертного тела» [3, с. 401]. Здесь смерть оказывается вписана в традицию contemptus mundi, презрения к миру, как выражение его самой высшей и предельной ступени, и в этом смысле является благом.

Смерть также может рассматриваться как повод для радости, потому что является условием обладания вечными благами и вечным блаженством. Этот аргумент чаще всего применяется в случае смерти ребенка или человека, чей образ жизни может свидетельствовать о том, что он заслуживает спасение. В качестве примера приведем слова Арно по поводу смерти одной монахини Пор-Рояля, известной своим рвением к благочестию:

.для души, которая.. .всегда была привязана к Христу как к своему единственному мужу [Мт. 25:6-12], избавление от смертного тела является радостью, ведь ее будут ждать на браке Агнца [Откр 19: 7-9], где она получит вознаграждение за свою неизменную верность. Нам кажется, что дом Господень разрушается, но он стоится не здесь. Тут вытесываются камни, чтобы занять свое место в небесном жилище [1Пет 2: 5; 2Кор 5:1-11] [3, с. 261].

Здесь обладание вечными благами передается Арно при помощи образа брака, где роль мужа играет Христос, а роль жены — умершая монахиня. Этот образ восходит к притче о мудрых и неразумных девах, одни из которых взяли с собой масло, и их светильники не погасли, так что они дождались прихода жениха и попали на брачный пир. Поддержание огня в светильнике означает подержание веры в сердце монахини. Однако Арно не ограничивается этим образом, и дополняет его апокалиптическим образом брачной вечери Агнца,

на которую смогут прийти только призванные. Этот второй образ призван усилить идею этого отрывка, заключающуюся в том, что смерть монахини является благом, поскольку дает вкусить плоды ее земной жизни. Заключительная фраза цитаты также аллюзивна, в ней верные уподобляются камням, из которых строится вечное и нерукотворное жилище Бога на небесах. Здесь Арно вновь объединяет два евангельских образа — образ «живых камней» и дома на небесах, чтобы подчеркнуть, что за пределами земной жизни есть более подлинное существование, доступное тем, кто эту границу перешел.

С аргументом об обладании вечными благами, которых можно достигнуть после смерти, связаны рассуждения о суетности и тщете земных и мирских помыслов человека. С этой точки зрения можно утверждать, что Арно рисует настоящую картину в духе уап^аз, жанре, к которому неоднократно обращались авторы и художники XVII в. [23, с. 101-113] Так, в одном из писем Арно говорит: «Немного раньше, немного позже, но все, что есть в этом мире, неизбежно проходит» [3, с. 93]. В моральной рефлексии XVII в. тема уап^аз, помимо содержащейся в ветхозаветном первоисточнике идеи о тщете земной жизни, обретает новые интонации по влиянием августи-нианства [9, с. 279], в котором утверждается онтологическая неполноценность сотворенного мира по сравнению с Творцом. Основным признаком этой неполноценности является как раз то, что все вещи тварного мира подвержены изменению и непостоянству, тогда как неизменность и постоянство — атрибуты абсолютного существа. Так, Сен-Сиран, духовный отец Арно и один из вдохновителей реформы Пор-Рояля, комментируя знаменитый текст Екклезиаста (1: 2), интерпретирует слово «суета» как обозначение ничто, из которого Бог сотворил мир, используя при этом такие выражения, как «пустота», «ничто» или «тень» [21, с. 122-123]. Схожим образом и Арно пишет о недолговечности земных вещей и радостей, свидетельством быстротечности которых как раз является смерть: «.мы заняты исключительно той малой величиной, которой исчисляется длина нашей жалкой жизни, ускользающей от нас в каждый миг; и мы не задумываемся вовсе о вечности» [2, с. 528]. Эта тема нередко реализуется посредством противопоставления временных, неподлинных земных благ и ничтожества мира по сравнению с вечным покоем и подлинными благами, которыми можно наслаждаться в Боге. Тема уап^аз в утешительных письмах Арно служит дополнительным подтверждением аргумента о том, что смерть является благом: потому что умерев, мы по большому счету ничего не теряем.

С этой идеей связан следующий утешительный аргумент, а именно тезис о том, что христианину надлежит умерять свою печаль перед лицом смерти близкого. Вот как пишет о том Арно: «Господу угодно, чтобы мы лили слезы в этих случаях, но Ему же угодно, чтобы мы их вскоре осушали» [2, с. 276]. Этот аргумент опирается на толкование двух мест из Евангелий. Прежде всего, речь идет об истории о смерти и воскрешении Лазаря, которая приводится в 11-й главе Евангелия от Иоанна. Богословы XVII столетия унаследовали трактовку, которую давал этому отрывку Августин [25, с. 361-373], а именно, что пример Богочеловека, оплакивающего смерть друга, делает слезы в случае близких позволительными. Арно пишет об этом так:

Но не следует ли больше слушать веру, чем чувства, внушенные нам природой? Я скажу больше, ведь Иисус Христос не осуждает нас, когда мы отдаемся им, потому что он сам дал нам пример, оплакивая вместе с Марфой и Марией смерть их брата. Но в то же время представляется, что не стоит слишком печалиться душой из-за того, за чем последует повод для великой радости [3, с. 91].

В данной цитате происходит параллельное противопоставление человеческой природы и веры и чувств, которые ими внушены: печали по случаю смерти и радости. Здесь идет речь о том, что если страх смерти и вызываемая ей печаль неизбежны, потому что свойственны человеческой природе, то христиане должны утешиться верой, ведь для них жизнь не кончается смертью.

Противопоставление как прием нередко используется в письмах-утешениях для того, чтобы вскрыть подлинное положение вещей, заслоненное от человека его горем. Так, в письме по поводу смерти матери Анжелики, настоятельницы Пор-Рояля, теолог пишет:

Вы знаете лучше, чем я, что то, что представляется разлукой в глазах людей, оказывается общением духа перед лицом Бога (Филипп. 2:1-11)...Нужно разжечь огонь вашей веры и воспользоваться невидимым взором (2Кор 4:18), который она нам дарует, чтобы увидеть жизнь в смерти и повод для радости в том, что нам представляется причиной для скорби [2, с. 272].

Выстраивая оппозиции между жизнью и смертью, радостью и скорбью, Арно парадоксальным образом обращает обычное, свойственное всем людям («в глазах людей») восприятие ситуации в его противоположность, призывая видеть в разлуке, причиненной смертью, возможность более подлинного единения, выстраивая на этом утешительный аргумент.

Аргумент, основанный на эпизоде со смертью Лазаря, нередко дополняется рассуждениями о том, что долгий траур по человеку является скорее проявлением самолюбия, а не любви к умершему. В моральной рефлексии XVII в. термин «самолюбие» рассматривался в рамках августинианской по происхождению оппозиции между любовью к себе и любовью к Богу. Французские моралисты XVII в. восприняли эту дихотомию через посредство «Августина» Корнелия Янсения, где любовь к себе была приравнена ко греху [13, с. 226]. Так, Арно пишет: «Когда мы долго оплакиваем любимых, это обычно рассматривается как проявление доброго сердца, но когда мы в плаче возвращаемся к самим себе, это слезы самолюбия, которые ни в какой мере не угодны Богу» [3, с. 420].

В другом месте теолог определяет самолюбие через посредство «чувственных склонностей, которые касаются только нас самих, и которые стремятся только к нашему удовлетворению, а не к тому, чтобы отдать Богу то, что мы ему должны в благодарность за его любовь» [2, с. 77]. Эти склонности, отвращающие человека от Бога, Арно называет порочными, потому что они ведут ко греху. С термином «самолюбие» связан и другой, обозначающий предпочтение тварных вещей Творцу термин — «привязанность». Как объясняет теолог, мы испытываем боль при потере того, к чему были привязаны. В моральной рефлексии XVII столетия термин «привязанность» не был нейтральным, он трактовался в духе августинианского различения между иИ, использованием чего-либо, и &ш, наслаждением чем-либо. Данная дихотомия проводится

в трактате «О христианской науке» (I, 4]) где говорится о том, что единственным легитимным объектом наслаждения является Бог, все остальное должно быть средством, которое надлежит использовать для восхождения к Богу. Августинианские авторы и богословы XVII века наделяли слово «привязанность» тем же смыслом, каким Августин наделял понятие «наслаждение миром преходящих и телесных вещей» [22, с. 152]. Как только мы привязываемся в тварным вещам и начинаем ими наслаждаться, они становятся препятствием к вознесению души к Богу, ведь Бог, будучи нашей целью, «не желает, чтобы они [люди] привязывались к кому-то другому, ни чтобы они находили свой отдых в тварном существе, потому что ни одно тварное существо не является их целью» [16, с. 55]. Поэтому смерть близкого человека, по мнению Арно, позволяет человеку освободиться от привязанности к земным вещам, чтобы наполнить свое сердце любовь к Богу [5, с. 114]. Так, одной монахине теолог пишет: «Возлюбите руку, которая Вас карает... и воздайте хвалу тому, кто показывает тем самым, что хочет владеть вами единовластно и не стерпит, если вы будете делить свою любовь с кем-то еще» [5, с. 114]. Здесь Арно облекает августинианскую по происхождению идею языком евангельских образов, метафорически обозначая монахиню как супругу Христа и обосновывая тем самым недопустимость любить кого-то еще. В этом смысле смерть становится своеобразным средством избавления от таких привязанностей и поэтому является благом.

С этой идеей связан утешительный аргумент о том, что людям необходимо подчиняться воле Божией, а смерть — одно из ее проявлений: «Пусть нам послужит утешением мысль о том, что с теми, кого Господь любит, случается только то, что служит их спасению и что указывает им на путь, по которому им надлежит идти, чтобы вернее прийти к нему» [3, с. 98]. Для разработки этого аргумента Арно обращается к метафоре пути, обозначающей жизнь человека. Для теолога из Пор-Рояля источником этой метафоры становится Евангелие от Матфея, где говорится о том, что «широки врата и удобен путь, ведущий к погибели, но узки врата и труден путь, ведущий к жизни и немногие выбирают его» (Мф 7: 13-14). Выбор между «широкими вратами и удобным путем» и «узкими вратами и трудным путем» преступен, потому что подлинный христианин обязан посвятить свою жизнь Богу. Так, одной даме, попросившей его совета в трудную для себя минуту, Арно ответил: «Мы не должны размышлять о том, идти ли вам по узкому пути или по широкому; поскольку вы знаете, что только узкий путь ведет к жизни, а широкий — к смерти» [2, с. 70]. В этом смысле смерть оказывается знаком провидения, указывающего христианину, что ему стоит следовать по пути отстранения от мира людей. Как отмечает Арно, этот «узкий путь», на который указывает Бог, нередко бывает усыпан «колючками и крестами» [3, с. 417], но ведь именно по такому пути первым прошел Христос. Тема следования примеру Христа, подражанию Христу нередко возникает к утешительных письмах Арно, чаще всего в рамках максимы о том, что мы должны терпеливо переносить страдания, потому что Христос страдал [3, с. 417]. Образ «колючек и крестов», которыми усыпан «узкий путь», взят из «Подражания Христу», знакового для духовной жизни XVII в. текста [10, с. 234-244], который особенно почитали в Пор-Рояле [8, с. 155]. В одном

из писем Арно рекомендует эту книгу к прочтению для усвоения «правильных» по его мнению мыслей о смерти [2, с. 15].

Таким образом, рассмотренные утешительные аргументы направлены на то, чтобы заменить обыденное видение смерти, кажущееся Арно «слишком человеческим» и ввергающее в скорбь, на ее христианскую интерпретацию как краеугольного события в жизни, открывающего возможность другого, более подлинного существования, а потому являющегося событием скорее радостным. Особенность разработки этих аргументов в переписке Арно — частое обращение к образам, почерпнутым из евангельских источников, что придает провиденциальную глубину его аргументам и определяет своеобразие его писем. Отсылка к текстам Нового завета в первую очередь может быть объяснена тем, что именно на этих текстах базируется христианское учение о смерти и загробном существовании. Подобное обращение может быть объяснено также почитанием, которое оказывалось священным текстам в Пор-Рояле. В 1667 г. вышел перевод Нового завета, выполненный «господами» из Пор-Рояля. Деятельное участие в этой работе принимал и Арно, еще в 1653 г. издавший «Историю и согласие четырех Евангелий», в которой новозаветные сюжеты выстраиваются в хронологическом порядке. Таким образом, Арно был выдающимся знатоком этих текстов, которые были частью его своеобразной внутренней библиотеки, элементы которой попали и в его письма. То, что Арно редко разрабатывает почерпнутые из Евангелий образы, лишь иногда чередуя их друг с другом, может свидетельствовать о том, что аллюзии не всегда были сознательными, а могли быть отголоском недавнего чтения или работы. Наконец, привлечение евангельской образности соответствует убеждению Арно, что единственным источником утешения может быть Бог [2, с. 15], поэтому обращение к текстам, которые считались боговдохновенными, в данном случае представляется более, чем оправданным. Помимо евангельских образов, в целях утешения Арно привлекает современные ему богословские идеи, чаще всего восходящие к блаженному Августину, что в свете вышесказанного указывает на тот высокий авторитет, которым «доктор благодати» пользовался в Пор-Рояле.

ЛИТЕРАТУРА

1. Ariès Ph. L'homme devant la mort. — Paris: Seuil, 1977.

2. Arnauld A. Oeuvres de. Messire Antoine Arnauld, docteur de la maison et société de Sorbone. — T. 1. — Paris; Lausanne: chez Sigismond dArnay et Compagnie, 1775.

3. Arnauld A. Oeuvres de. Messire Antoine Arnauld, docteur de la maison et societé de Sorbone. — T. 2. — Paris; Lausanne: chez Sigismond dArnay et Compagnie, 1775.

4. Arnauld A. Oeuvres de. Messire Antoine Arnauld, docteur de la maison et societé de Sorbone. — T. 3. — Paris; Lausanne: chez Sigismond dArnay et Compagnie, 1775.

5. Arnauld A. Oeuvres de. Messire Antoine Arnauld, docteur de la maison et societé de Sorbone. — T. 6. — Paris; Lausanne: chez Sigismond dArnay et Compagnie, 1776.

6. Cagnat C. La mort classique. — Paris: Honoré Champion, 1995.

7. Chaunu P. La Mort à Paris, XVIe, XVIIe, XVIIIe siècles. — Paris: Fayard, 1978.

8. De l'imitation de Jesus-Christ. Traduction nouvelle par le Sieur De Beuil, Prieur de S. Val. — Paris: Chez Guillaume Desprez, 1674.

9. Guion B. «Car quel siècle a-t-on jamais vu où la vanité ait été plus désordonnée?». Vanités augustiniennes // Littératures classiques. — 2005. — N 1. — P. 279-293.

10. Lanini K. Dire la vanité à l'âge classique. — Paris: Honoré Champion, 2006.

11. La Mort en toutes lettres. — Nancy: Presses Universitaires de Nancy, 1983.

12. Les quarante homilies ou sermons de S. Grégoire le Grand. — Paris: chez Pierre Petit,

1665.

13. Levy A. French Moralists: the Theory of the Passions 1585 to 1649. — Oxford, 1964.

14. Mlle de Scudéry, sa vie et son œuvres avec un choix de ses poésies [1873]. — Genève: Slatkine reprints, 1971.

15. Monat P. L'exégèse de la Parabole de «Lintendant infidèle», du Ile au XlIe siècle // Revue des Etudes Augustiniennes. — 1992. — N 38. — P. 89-123.

16. Nicole P. Traité de la Comédie. — Paris: Honoré Champion, 1998.

17. Truchet J. Thanatos classique. Cinq études sur la mort écrite. — Tübingen: Narr; Paris: J.-M. Plac, 1983.

18. Van Der Cruysse D. La Mort dans les Mémoires de Saint-Simon. — Paris:Nizet, 1981.

19. Vovelle M. Mourir autrefois. — Paris: Gallimard, 1974.

20. Scudéry, Mlle de. Conversations nouvelles sur divers sujets. — Paris: chez Cl. Barbin,

1684.

21. Saint-Cyran. Lettres chrestiennes et spirituelles. Seconde partie. — Paris: Jean Le Mire, 1647.

22. Sellier Ph. Pascal et Saint Augustin. — Paris: Albin Michel, 1995.

23. Sellier Ph. Port-Royal et littérature II. — Paris: Honoré Champion, 2005.

24. Sellier Ph. Port-Royal et la littérature. Pascal. — Paris: Honoré Champion, 2010.

25. Sermons de saint Augustin sur le Nouveau Testament. — T. 4. — Paris: J.-B. Coignart,

1700.