Эпический furor и осмысление понятий civis и hostis в Гражданской войне Марка Аннея Лукана

А. Петкович

Эпический furor и осмысление понятий civis и hostis в Гражданской войне Марка Аннея Лукана

В данной работе мы подвергнем рассмотрению основное значение понятия furor в поэме Гражданская война Марка Аннея Лукана. Это понятие обладает ярко выраженной моти-вационной ролью в эпическом действии, и тем самым является существенным для этическо-познавательной системы произведения. Начнем рассмотрение с выражения, которое имеет форму вопроса типа quis furor...? Уже в седьмом стихе вступления к Гражданской войне повествователь задает вопрос: quis furor, o cives, quae tanta licentia ferri? (1.7), относящийся ко всему содержанию поэмы.1

Подобный вопрос обычно задают друг другу герои римского эпоса в ходе эпического действия. Частое использование вопроса quis furor... ? позволяет считать его общим местом в римской эпике, а любой новый вариант - аллюзией на предыдущие примеры.

Этот тип вопроса обладает выстроенной тройной структурой. Он состоит из формализованного начала quis (furor), после чего следует обращение в вокативе (o cives), а затем собственно вопрос, обычно начинающийся с вопросительного местоимения (quae tanta licentia ferri). Контекст эпического действия, в котором такой вопрос задается, и повод для него в значительной

1 Цитаты из Гражданской войны приводятся по изданию M. Annaei Lucani Belli Civilis Libri Decem, ed. A. E. Housman. Oxford, 1927.

2 На важность вопроса quis furor...? в римском эпосе указывает Дебра Хершковиц (D. Hershkowitz. The Madness of Epic: Reading Insanity from Homer to Statius. Oxford, 1998. P. 1), разбирая случаи употребления в Энеиде Вергилия, в Метаморфозах Овидия, и у Стация в Фиваиде. У Овидия подобный вопрос задает Пентей Фиванцам, узнав о введении новых обрядов в городе: quis furor, o anguigenae, proles Mauortia, vestras / attonuit mentes? (Met. 3. 531-2). Задавая вопрос quis furor? Иокаста у Стация пытается предотвратить междоусобицу сыновей (Theb. 11. 329-30).

мере указывают на осмысление самого понятия furor в данном эпосе. 3

Во второй песни Энеиды вопрос quis furor...?, который, вероятнее всего, является самым известным примером (o miseri, quae tanta insania cives? / creditis avectos hostis aut ulla putatis / dona carere dolis Danaum? Aen. 2. 42-4),4 задает Лаокоон в начале повествования о разорении Трои, пытаясь воспрепятствовать троянцам ввезти деревянного коня в город. Именно поэтому вопрос в начале Гражданской войны обычно толкуется как открывающий повествование о гибели Рима.5

Furor и сходные с ним понятия играют важную роль и в Энеиде, но их значение у Вергилия не всегда отрицательно, особенно во второй части поэмы. Например, когда Юпитер видит, что троянцы борются без особого боевого пыла, он побуждает к бою Тархона, что описывается следующими словами: Tyrrhenum genitor Tarchonem in proelia saeva / suscitat et stimulis haud mollibus incitat iras (Aen. 11. 727-8). Тархон призывает остальных этрусков к борьбе, задавая вопрос: quis metus, o numquam dolituri, o semper inertes / Tyrrheni, quae tanta animis ignavia venit? (Aen. 11. 732-3). Практически это слова самого Юпитера, сказанные устами Тархона, но в форме вопроса типа quis furor...? Однако здесь принятое понятие furor заменено понятием metus, а понятие insania понятием ignavia.

3 Упрочившаяся форма вопроса может также варьироваться, а понятия insania, rabies, ira, в примерах у Вергилия и Лукана используются попеременно, что значит, что они в эпосе считаются почти равнозначными понятию furor. Восприятие этого понятия как близкого понятиям insania, rabies и ira мы находим и у Сенеки. В трактате De Ira можно выделить два примера: quidam itaque e sapientibus viris iram dixerunt brevem insaniam. (De Ira 1.1,2) и quantum est effugere maximum malum, iram, et cum illa rabiem, saevitiam, crudelitatem, furorem, alios comites eius affectus (De ira.2.12.6).

4 Цитаты из Энеиды приводятся по изданию P. Vergilii Maronis opera, ed. W. Ianell. Leipzig (Teubner), 1920.

5 Lucan. De Bello Civili Book II, ed. E. Fantham. Cambridge, 1992, p. 8-9. Отметим, что задающий вопрос quis furor...? находится вне состояния (furor), в котором другие принимают ошибочные решения. Таким образом, Лукан в начале произведения берет на себя роль объективного повествователя, для которого не действует перевернутая система ценностей, характерная для художественного мира Гражданской войны.

Очевидно, что эти два понятия в характеристике воинов исключают друг друга.

Другой пример той же фигуры в Энеиде представляет реакция Аскания на поджог кораблей, на который троянок побудила Юнона в лице Берои в пятой песни: "quis furor iste novos, quo nunc, quo tenditis" inquit "heu miserae cives? non hostem inimicaque castra Argivom, vestras spes uritis. en ego vester Ascanius"...

В эпизоде поджога кораблей furor означает истинное помрачение ума, состояние помешательства, в котором троянки действуют бессознательно в той мере, что Асканий должен заставить их опомниться: en ego vester Ascanius. Возвращение к разумному состоянию и освобождение от влияния Юноны проявляется в возвращении способности у троянок узнать своих сограждан и в появлении у них чувства стыда (piget incepti, lucisque, suosque / mutatae agnoscunt, excussaque pectore luno est. Aen. 5. 678-9). Важно и то, что в этом эпизоде агенсом для furor является Юнона. Подобный вид furor-а приближает нас к осмыслению этого понятия в Гражданской войне. У Лукана это действительно боевой furor, но войну, описываемую в поэме, можно определить словами Лаокоона в Энеиде tanta insania -иррациональное начало.

Во всех трех приведенных примерах говорящий обращается к своим слушателям как cives, так как furor, о котором здесь идет речь, деструктивен. Слово cives подчеркивает, что речь идет о действии, направленном не на врага, а на собственный социум, и потому оно должно быть губительным и для социума, и для каждого члена социума. Можем вспомнить и один фрагмент из Анналов Энния. Этот фрагмент сохранен как целое в форме вопроса:

Quo vobis mentes rectae quae stare solebant ante hac, dementes sese flexere viai? (Ann. 6.194-5) Считается, что это часть речи, которую Аппий Клавдий Цек произнес перед членами Сената, ратуя против переговоров с Пирром, который в то время со своим войском находился в Италии.6 Следовательно, подобная форма речи в римском эпосе

6 Poeti latini arcaici. Volume primo. Livio Andronico, Nevio, Ennio a cura di A. Traglia. Torino, 1986. P. 434.

характеризует обращение к группе, которую составляют римские cives. Уже у Энния Аппий Клавдий своей речью отвращает римлян от опасного для государства решения. Фрагмент Энния, возможно, может нам указать на основное значение вопроса типа quis furor...? в римской эпике.

У Лукана вопрос quis furor...? несколько раз звучит и в ходе самого эпического действия. В конце первой песни его задает анонимная римская матрона, обращаясь к Аполлону. Он гласит: quis furor hic, o Phoebe, doce, quo tela manusque Romanae miscent acies bellumque sine hoste est. (1. 681-2) В данном примере понятие furor приобретает специфическое, «лукановское» значение в условиях bellum sine hoste, войны, в которой врагом римлянина становится римлянин, а в римской эпике слово hostis характеризует чужого, человека из другой среды, неримлянина.

Сущность лукановского furor дословно обьясняется в пророчестве Нигидия Фигула:

imminet armorum rabies, ferrique potestas confundet ius omne manu, scelerique nefando nomen erit virtus, multosque exibit in annos hic furor.

Утверждение scelerique nefando nomen erit virtus относится к измененному восприятию понятия scelus в эпическом действии. Это понятие римляне будут обозначать словом virtus. Проблема здесь не только в обозначении понятия, но и в том, что у Лукана традиционные для римской культуры понятия не всегда представлены в их основном значении. Так, почти все ключевые понятия в Гражданской войне многозначны или хотя бы двусмысленны и на уровне эпического текста. Мы можем утверждать, что в Гражданской войне основные морально-позитивные понятия amor, lex, fides, pudor, virtus и civis из абсолютных становятся относительными.

Понятия ira и furor важны не только для эпического действия в Гражданской войне, но и для его мотивтровки. Герои поэмы Лукана начинают действовать в соответствии с новым кодексом, направленным на разрушение традиционных римских понятий и на иррациональное восприятие действительности, которое с традиционных позиций можно охарактеризовать тем же словом furor. Процесс, при котором эпическое действие приобретает «лукановский» характер, начинается уже в первой песни, когда состояние pax сменяется bellum. Изменение

характера эпического действия диктуется в первой речи Цезаря, произнесенной после перехода Рубикона:

"hic" ait "hic pacem temerataque iura relinquo; te, Fortuna, sequor. procul hinc iam foedera sunto; credidimus satis his, utendum est iudice bello. "

Но речь Цезаря в Аримине все еще не оказывает довольно сильного действия на войско, что явствует из следующего комментария повествователя:

dixerat; at dubium non claro murmure volgus secum incerta fremit. pietas patriique penates quamquam caede feras mentes animosque tumentes frangunt; sed diro ferri revocantur amore ductorisque metu.

В этой части эпического действия римские воины все еще осознают такие понятия как pietas и patrii penates, но уже понятие amor использовано в синтагме amor ferri. После речи Цезаря следует речь Лелия, в отдельных частях которой даются объяснения правил, введенных Цезарем при переходе Рубикона: pectore si fratris gladium iuguloque parentis condere me iubeas plenaeque in viscera partu coniugis, invita peragam tamen omnia dextra; si spoliare deos ignemque immittere templis numina miscebit castrensis flamma monetae; (1. 376-80) Кроме проявления готовности прекратить все семейные и религиозные связи, эта речь содержит призыв к уничтожению римской семьи и римского государства. Из слов Лелия nec civis meus est, in quem tua classica Caesar, / audiero (1. 373-) следует, что понятие civis meus начинает восприниматься как hostis.

Ту же цель имеет и речь Цезаря перед воинами накануне Фарсальского сражения, в которой повторяется мысль, уже известная из обращения Лелия, но теперь уже в форме приказа: vos tamen hoc oro, iuvenes, ne caedere quisquam hostis terga velit: civis qui fugerit esto. sed, dum tela micant, non vos pietatis imago ulla nec adversa conspecti fronte parentes commoveant; voltus gladio turbate verendos. sive quis infesto cognata in pectora ferro ibit, seu nullum violarit volnere pignus, ignoti iugulum tamquam scelus imputet hostis.

Речь Цезаря предполагает, что охваченные боевым furor воины Цезаря, совсем как троянки в пятой песни Энеиды, не должны узнавать членов своей семьи и друзей. Для них cognatus должен стать ignotus hostis.

Накануне Фарсальского сражения furor охватывает и воинов Помпея. В своем обращении к воинам перед самой битвой Помпей задает уже ставший обычным эпический вопрос: quis furor, o caeci, scelerum? civilia bella gesturi metuunt ne non cum sanguine vincant. (7. 95-6) Помпей здесь представлен как объективная инстанция, поскольку он пытается отвратить римлян от самодеструктивного боевого furor-а.

Вариант традиционного эпического мотива узнавания (âvayvœpimç) в Гражданской войне дается в четвертой песни, в эпизоде перемирия во время битвы под Илердой и ее продолжения (4. 168-253). Когда войска Цезаря и Петрея разбивают лагерь один рядом с другим, воины начинают узнавать своих знакомых и родственников. Этот момент комментируется словами rupit amor leges, audet transcendere vallum / miles (4. 175-6). Лексема lex здесь означает антизакон гражданской войны,7 в то время как понятие amor означает истинную любовь к членам семьи и согражданам. Это единственный эпизод в поэме, в котором воины двух противоборствующих сторон опознают друг друга как cives. Вот почему в этом эпизоде и слова приобретают свое истинное значение:

hospitis ille ciet nomen, vocat ille propinquum, admonet hunc studiis consors puerilibus aetas; Но затем следует комментарий: nec Romanus erat, qui non agnoverat hostem. (4. 177-9) Оборот hostem agnoscere значит, что в эпизоде узнавания hostis для римского воина вновь становится Romanus, parens, propinquus. Иронический комментарий, относящийся к Цезарю и Помпею, гласит: iam iam civilis Erinys / concidet et Caesar generum privatus amabit (4. 187-8), а именно этот эпизод прерывается объяснением космического значения понятий concordia и amor. Тем самым в поэме устанавливается семантическая связь

7 D.F. George. Lucan's Caesar and Stoic OIKEIQZIZ Theory: the Stoic Fool // TAPA 118. P. 338

между конкретными и абстрактными понятиями, которые эти лексемы обозначают:

nunc ades, aeterno complectens omnia nexu, o rerum mixtique salus Concordia mundi et sacer orbis amor: magnum nunc saecula nostra venturi discrimen habent. periere latebrae tot scelerum, populo venia est erepta nocenti: agnovere suos.

В этом эпизоде весьма важную роль играет глагол agnoscere (4. 179; 194), точнее выражение agnovere suos. Этому выражению здесь принадлежит та же функция, что и в эпизоде поджога кораблей у Вергилия (suosque/ mutatae agnoscunt Aen. 5. 678-9). Причиной временного восстановления нормативных связей лексемы и понятия, к которому она относится, является то, что в приведенном эпизоде создается условная картина мира между римлянами (pax erat 4.198; foedera pacis / cognita Petreio 4. 2056). Но за краткой иллюзией мира в эпическом действии сразу следует реакция Петрея. После речи Петрея, в которой он призывает римлян вернуться к оружию, нарратор комментирует воздействие речи на воинов следующими словами: sic fatur et omnis / concussit mentes scelerumque reduxit amorem (4. 235-6). После того как в последующих стихах (4. 237-42) показано, что понятия rabies и furor вновь внесены в эпическое действие, понятие amor (sacer orbis amor), вновь превращается в свою противоположность amor scelerum. Этот парадоксальный amor scelerum доминирует во всем действии поэмы Bellum civile.