"ОММАЖ РОДЖЕРУ ФРАЮ" М. ЛАРИОНОВА: РУССКО-АНГЛИЙСКИЕ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ В ИСТОРИИ "РУССКОГО БАЛЕТА СЕРГЕЯ ДЯГИЛЕВА"

140

Екатерина Вязова

«Оммаж Роджеру Фраю» М. Ларионова: русско-английские пересечения в истории «Русского балета Сергея Дягилева»

Статья посвящена восприятию в Англии после Первой мировой войны спектаклей антрепризы «Русский балет Сергея Дягилева». В фокусе внимания — балеты, поставленные Л. Мясиным и оформленные М. Ларионовым. Отправной точкой для исследования стал коллаж Ларионова «Оммаж Роджеру Фраю» (1919, Музей Виктории и Альберта, Лондон), впервые публикуемый в русскоязычном издании. История этой работы и ее возможные интерпретации не только интересны сами по себе: контекст появления «Оммажа» связан с теми особенностями дягилевских балетов второго — послевоенного — этапа, которые оказались созвучны актуальным проблемам британской критики и британского искусства второй половины 1910-х годов.

Ключевые слова:

Михаил Ларионов, Роджер Фрай,

Сергей Дягилев,

«Русские сезоны»,

национальное искусство.

ИСТОРИЯ. РУССКИЕ СЕЗОНЫ

В Музее Виктории и Альберта в Лондоне хранится коллаж Михаила Ларионова «Оммаж Роджеру Фраю» (Homage to Roger Fry)1. (Ил. 1.) Это произведение, выполненное в 1919 году, вскользь упоминается в британских исследованиях, посвященных русскому искусству2, однако не воспроизводится в основных отечественных работах о Михаиле Ларионове. Тем не менее история этого коллажа не только любопытна сама по себе, но связана с крайне интересным этапом в истории «Русских балетов» Сергея Дягилева и шире — с восприятием русского искусства в послевоенной Европе.

Конец 1910-х — начало 1920-х годов — пик послевоенной славы Дягилева и триумфов русских сезонов в Лондоне. Если прежде в английских журналах печатались обзоры московских и петербургских выставок — например, до 1917 года Studio в разделе Studio-Talk регулярно публиковал обзоры экспозиций «Мира искусства» и «Союза русских художников», — то теперь критики сосредоточились преимущественно на дягилевских постановках. В английской прессе появляется лавина публикаций о русском балете, выходит книга Давида Бомберга «Русский балет» (1919) с вортицистскими иллюстрациями, проходят выставки театральных эскизов русских художников3.

В газете The Observer регулярно печатаются анонсы спектаклей дягилевской антрепризы, подробные рецензии на уже прошедшие балеты, краткие обзоры истории «Русских сезонов», интервью с Дягилевым и хореографом Леонидом Мясиным. В1921 году корреспондент

1 Homage to Roger Fry. 1919. Бумага, акварель, коллаж. 25,2 * 20. Музей Виктории и Альберта, Лондон. Инв. Р. 43-1984.

2 См., например: PartonA. Mikhail Larionov and the Russian Avant-Garde. Princeton: Princeton University Press, 1993. P. 174.

3 Russian Exhibition, Descriptive of the Industries, Art, Literature and Customs of Russia

в Grafton Galleries, май 1917; Exhibition of Sketches by M. Larionow, and Drawings by the Girls of the Dudley High School в Omega Workshops, февраль 1919; Rerikh's Spells of Russia в Goupil Gallery, май 1920.

The Observer начинает свою статью «Возвращение русских. Балет как зрелище» таким пассажем: «Единственное, в чем, говоря по справедливости, можно упрекнуть балет Дягилева — это великолепное зрелище, триумфально прогремевшее в столицах — так это в эффекте, который он оказывает на других людей. Отравление им происходит мгновенно, оно разрушительно на своем пике, и оставляет долгое послевкусие. Под его влиянием вполне разумные люди становятся фанатиками. И поскольку заразительность этого не всегда очевидна, то и выздоровление отнюдь не гарантируется»4.

На волне всеобщего увлечения Роджер Фрай вновь обращается к творчеству Ларионова, знакомого ему со времен «Второй постимпрессионистической выставки» 1912 года. Ларионов и Гончарова были не только участниками этой знаменитой экспозиции, устроенной Фра-ем; вместе с Борисом Анрепом Ларионов помогал отбирать произведения для русского раздела выставки. Спустя семь лет, в феврале 1919 года, в «Мастерских Омеги»5, Фрай организовал первую персональную выставку Ларионова в Англии, представив одиннадцать его театральных эскизов, а в марте опубликовал в журнале The Burlington Magazine статью «М. Ларионов и русский балет»6. (Ил. 3.) Выставка и статья появились по свежим следам гастролей труппы Дягилева, выступавшей в Лондоне с 5 сентября 1918 по 20 декабря 1919 года7 и во многом способствовали популярности в Англии как Ларионова, так и всей антрепризы. Очевидно, в благодарность за эту поддержку Ларионов и создал «Оммаж Роджеру Фраю»8.

«Оммаж», по-видимому, впервые был опубликован в каталоге выставки The Omega Workshops: Alliance and Enmity inEnglishArt, 1911-1920, организованной галереей Энтони д'Оффе в 1984 году9. Ее инициаторами и вдохновителями стали потомки главных героев экспозиции — Памела

4 Н. G. The Return of the Russians. Ballet as Spectacle // The Observer, May 29,1921. P. 7.

5 См. примеч. 3.

6 Fry R. M. Larionov and the Russian Ballet // Burlington Magazine. 1919. Vol. 34, no. 192. Pp. 112-118.

7 За исключением коротких гастролей в Манчестере 7-19 апреля 1919 года.

8 Примечательно, что это знакомство было заочным на протяжении восьми лет — Ларионов и Фрай встретились только в 1920 году.

9 The Omega Workshops: Alliance and Enmity in English Art, 1911-1920. London: Anthony d'Offay Gallery, 1984. P. 22, no. 80. Энтони д'Оффе занимался британским искусством начала XX века. Он известен, в частности, тем, что одним из первых «реабилитировал» искусство вортицистов и художников «Мастерских Омеги». Выставка «Мастерских

1. Михаил Ларионов. Оммаж Роджеру Фраю. 1919

Бумага, акварель, коллаж. 25,2 х 20 Музей Виктории и Альберта, Лондон

2. Михаил Ларионов. Равновесие танца Бумага, пошуар, гуашь. 50,6 х 33,6 Лист из альбома: Gontcharova, Larionow. L'Art Theatral Décoratif Moderne. Paris: La Cible, 1919

Даймонд, дочь Роджера Фрая, и Анжелика Гарнетт, дочь художников «Омеги» и группы «Блумсбери», Дункана Гранта и Ванессы Белл (сестры писательницы Вирджинии Вульф). Большая часть представленных работ — из их собраний. Коллаж Ларионова попал на экспозицию непосредственно из коллекции Роджера Фрая. Каталог открывают воспоминания Памелы Даймонд о «Мастерских Омеги», просуществовавших всего семь лет (с 1913 по 1919 год), но ставших яркой страницей в истории британского модернизма10.

Коллаж, посвященный Фраю, достаточно сложно поставить в контекст работ Ларионова второй половины 1910-х — начала 1920-х годов. В это время Ларионов был увлечен в основном театральными проектами, и станковое творчество отошло для него на второй план. Тем не менее среди графических листов Ларионова того времени обнаруживается любопытная параллель «Оммажу» — гуашь «Равновесие танца», датируемая второй половиной 1910-х годов и включенная в альбом пошуаров L'Art Theatral Décoratif Moderne (1919). (Ил. 2.) Композиционные принципы этой работы, их внутренняя логика аналогичны коллажу 1919 года. Композиции и гуаши, и коллажа, очевидно связанных с лучистским периодом Ларионова, строятся на пересечении диагоналей и геометрических форм. Их центр — треугольник, направленный «острием» в правый верхний угол листа; его перерезает диагональ, увенчивающаяся «флажком» в «Равновесии танца» или словом Fry в «Оммаже». Уравновешивает это «правостремящееся» движение отклоняющийся влево треугольник или же полукруг, устойчивость такому хрупкому балансу придают формы в основании вертикально ориентированной композиции. Роль такого фундамента в «Оммаже» играют синий и коричневый треугольники, повторяющие форму верхнего, в «Равновесии танца» — прямая и полукруг, также повторяющие формы верхней

Омеги» была второй в ряду организованных галереей экспозиций, открывающих широкой публике искусство британского модернизма. Она последовала за экспозицией 1969 года Abstract Art in England, 1913-1915, посвященной вортицистам. Очевидно, непосредственно после выставки «Омеги» 1984 года коллаж Ларионова был куплен у Галереи Энтони д'Оффе Музеем Виктории и Альберта.

10 В этих мемуарах есть и любопытный эпизод, связанный с «Русским балетом». Памела Даймонд вспоминает, как отец взял ее на прием, устроенный для труппы «Русского балета», — сам Роджер Фрай был в «экзотической пижаме» по собственному эскизу (она была представлена на выставке), а художник «Омеги» Эдвард Волф — в костюме, который он одолжил у русской балетной труппы: этот костюм «вдохновил его на танцы с особой непринужденностью».

фигуры. Кокетливая голова-завиток в «Равновесии танца» в «Оммаже» заменяется ленточкой-бантиком.

Не вполне очевидно, что означают надписи на ленточке: Tel. 946 Neuilly и Fleurs Marteau. Э. Партон называет коллаж «Портретом Роджера Фрая», а бантик считает намеком на галстук-бабочку Фрая11. Но эта версия не представляется убедительной. Во-первых, у Ларионова нет портретов такого типа, полностью абстрактных. Во-вторых, бантик едва ли похож на галстук, скорее, просто на ленточку, которой перевязывают букеты цветов. Кроме того, важно упомянуть, что надписи и наклейки в работах Ларионова почти всегда конкретны, предметны. Так, скажем, в «Портрет Н.С. Гончаровой» (1915, ГТГ) вклеены куски афиш оформленных ею спектаклей «Золотой петушок» и «Веер» и обрывки газетных рецензий с заголовками Ballets Russes, Theatre, De L'Opéra. Возможно, и в «Оммаже» Ларионов использовал адрес и телефон цветочного магазина в парижском районе Нёйи, «пришпилив» его визитную карточку к своей композиции и тем самым иронически уподобив ее торжественно преподнесенному Фраю букету цветов12.

У «Равновесия танца» есть и другое название — «Портрет Л. Мяси-на»13. Оба листа, тем самым, объединяет не только время исполнения и сходство композиционных приемов, но и внутренняя тема — балетные постановки Дягилева, ведь и выставка, организованная Фраем, и его статья посвящены были как раз театральным работам художника. Именно в театральном контексте упоминается имя Фрая и в рукописи Ларионова 1918-1919 годов, представляющей собой конспект его грандиозной истории мирового театра, которая должна была выйти в нескольких томах в издательстве Г. Поволоцкого. В разделе, посвященном современному английскому искусству, упомянуты два имени — лорда Бернерса, дипломата, художника и композитора, и Роджера Фрая14.

Контекст появления коллажа Ларионова «Оммаж Роджеру Фраю», равно как и его театральные эксперименты, заинтересовавшие англий-

11 Parton A. Mikhail Larionov and the Russian Avant-Garde... P. 175.

12 Здесь можно вспомнить и об известной работе Ханса Арпа F leur Marteau («Цветок-молот»; 1916, Фонд Арпа, Кламар), однако сложно сказать, есть ли какая-либо, хотя бы пародийная, связь между коллажем Ларионова и раскрашенным рельефом Арпа.

13 Поспелов Г. Г., Илюхина Е. А. Михаил Ларионов. M.: Галарт, RA, 2005. С. 151.

14 Альбомные записи М. Ф. Ларионова (1917-1919) // Поспелов Г. Г., Илюхина Е. А. Михаил Ларионов... С. 331.0 серии книг по истории театра для издательства Г. Поволоцкого и лорде Бернерсе см.: Там же. С. 215,319,320,355.

ских критиков, заслуживают, на мой взгляд, специального исследовательского внимания. Предваряя более подробный разговор о британском восприятии ларионовских постановок в антрепризе Дягилева, надо сделать небольшое отступление, обрисовывающее особенности послевоенной эпохи дягилевских балетов и ее место в эволюции «Русских сезонов» в целом. * * *

Традиционно историю дягилевской антрепризы, просуществовавшей с 1909 по 1929 год, делят на два этапа. Первый, довоенный — это русский театр на европейской сцене, бывший прямым продолжением художественного проекта «Мира искусства» и создававшийся художниками мирискуснического круга — Л. Бакстом, А. Бенуа, А. Головиным, Н. Рерихом. Специфику второго, послевоенного, этапа определили сотрудничество с художниками европейского авангарда и последовательная интеграция в западную культуру. Сам Дягилев в одном из интервью газете The Observer в 1919 году15 делил историю «Русских балетов» на три периода, по хореографам: «Эпоха Фокина, эпоха Нижинского и эпоха Мясина», отдавая в тот момент предпочтение последней как «наиболее новаторской». Действительно, несмотря на общий европейский вектор, именно в совместных проектах Ларионова и Мясина, чье сотрудничество во многом определило облик послевоенных дягилевских сезонов, сложилась новая концепция «национальной идентичности», важная для понимания той исключительной роли, которую дягилевский послевоенный балет сыграл в мировой культуре. Чтобы понять, насколько логично вписались «национальные» балеты Ларионова и Мясина в общий европейский тренд послевоенных дягилевских сезонов, надо сказать несколько слов о любопытном парадоксе в истории дягилевских художественных предприятий — а именно о том, каким образом каждый «русский проект» Дягилева — выставка, концертный, оперный или балетный сезон — являлся прямым следствием его последовательного европеизма.

Преемственность различных этапов «Русских сезонов» как цельного проекта, подчиненного одной воле, была проницательно отмечена

15 The Russian Ballet. How it was created. Interview with M. Serge Diaghileff // The Observer, May 25,1919. P. 7.

и некоторыми европейскими критиками. Например, Робером Брюсселем, французским корреспондентом «Фигаро», писавшим рецензии еще о первых «Русских сезонах» в Париже. В1930 году он опубликовал в специальном номере альманаха La Revue Musicale, полностью посвященном дягилевской антрепризе (Les ballets Russes de Serge Diaghilev), итоговую статью «Перед феерией». Брюссель так определил художественные задачи Дягилева:

Чего он хотел? Три определенные вещи: открыть Россию России; открыть Россию миру; открыть мир — новый — ему самому. И это при помощи средств самых простых, самых прямых и самых легких: через живопись, через музыку; и только позже он осмелился сказать — и через танец. Чего не хотел он? Чтобы не считали Россию страной экзотической, не дающей любопытным взорам Запада ничего, кроме живописного базара. Ничто не раздражало его более, чем этот взгляд на Россию...

Это его национальное самолюбие и эта тройная цель определяют план его действий, объясняют изменения его программы и искажения его эстетики.

Он понял, что надо двигаться быстро, не останавливаться на этапах, чтобы не дать обогнать себя снова; что следовало особенно поспешно пройти первый этап.

Следовало идти быстро и, после того как будет выявлена Россия — России и новая Россия — миру, переменить ее русский костюм на европейский, сделаться полиглотом, руководить прениями, сделаться арбитром артистических судеб обоих континентов16.

Первые масштабные выставки Дягилева, посвященные русскому искусству, были напрямую связаны с просветительской западнической программой журнала «Мира искусства». А именно — со стремлением рассматривать русскую культуру в контексте европейской, впервые столь последовательно демонстрируемой отечественным читателям

16 См.: Чернышова-Мелъник Н, Д. Дягилев. M.: Молодая гвардия, 2011. URL: https:// profilib.net/chtenie/117952/nataliya-chernyshova-melnik-dyagilev. php (дата обращения: 10.10.2017).

17 Цит. по: Толстой А. Русское искусство: зарубежные маршруты // Русское искусство. 2004. №3. URL: http://www.russiskusstvo.ru/journal/3-2004/a203/(flaTa обращения: 10.10.2017).

3. Работы Михаила Ларионова, опубликованные в статье Роджера Фрая М. Ларионов и русский балет

4. Работы Михаила Ларионова, опубликованные в программе Русских балетов в театре Шатле в Париже (Les ballets russes à Paris. Représentations exceptionnelles). Май 1917

журнала. Для этой цели требовалось и само русское искусство представить не только как цельную школу, но прежде всего — как живой процесс, подчиненный определенной логике развития.

Именно эту цель преследовали легендарные «Историко-художе-ственная выставка русских портретов» в Таврическом дворце в 1905 году и экспозиция «Два века русской живописи и скульптуры» в Парижском Осеннем салоне 1906 года, заново открывавшие целые периоды русского изобразительного искусства. В каталоге парижской выставки Дягилев так определил главную свою задачу: «...12 залов составляют ансамбль, изменяющий обычное представление о "русской сущности" в искусстве»17.

По сути, здесь был сформулирован главный принцип Дягилева, который можно назвать антологическим: его русские проекты в Европе

5. Михаил Ларионов. Эскиз костюма для балета Русские сказки (эпилог). Иллюстрация из программы Русских балетов в театре Шатле в Париже (Les ballets russes à Paris. Représentations exceptionnelles). Май 1917

были организованы по принципу сборника наиболее показательных «фрагментов», сосредоточивших ту самую «русскую сущность» — живописи, музыки, театра. Именно этой задаче подчинена была и Дяги-левская антология русской музыки18, последовавшая за выставочной антологией русской живописи: «Русские исторические концерты» 1907 года, затем — оперный сезон 1908-го. Примечательно, что для более полного выявления искомой «русской сущности» Дягилев выступал и режиссером, и редактором, не только произвольно сочетая, но и переписывая выбранные фрагменты. В статье о музыке «Русских сезонов» И. Вершинина анализирует, как Дягилев создавал собственную концепцию «русского самобытного» музыкального спектакля, порой вполне волюнтаристски редактируя партитуры Римского-Корсакова и Мусоргского. Для постановки оперы «Борис Годунов» 1908 года он изменил общепринятую редакцию Римского-Корсакова авторского клавира Мусоргского, а при постановке «Хованщины» в 1913 году сделал ставку на новаторскую природу этой оперы как хорового действа. «"Хоровая опера" оказалась полной новостью для Европы и превратилась в настоящий бенефис русского хора на сценах Парижа и Лондона»19.

Составной частью художественной стратегии Дягилева и как режиссера, и как импресарио было стремление учитывать, а затем — формировать восприятие «Русских сезонов» европейской аудиторией, изменяя само западное представление о «русской сущности». В этом отношении чрезвычайно любопытны письма Дягилева Римскому-Корса-кову, призывающие композитора, после успехов «Русских исторических концертов» и в преддверии оперных премьер, адаптировать партитуру для парижской аудитории.

Главною целью и, важно сказать, главною заботой будет — заставить Париж, наконец, оценить по их великому достоинству наши лучшие оперы. Париж, правда, к этому несколько приготовлен, но не надо забывать, что даже такой нетерпеливый человек как Вагнер задумался перед постановкой Тангейзера в Париже идаже... переработал его для Парижа. Я вижу, как Выуже морщитесь,

18 Вершинина И. Дягилев и музыка «Русских сезонов» //1 сентября — Искусство. 2002. №12. URL: http://art.lseptember.ru/article. php?ID=200201202 (дата обращения: 10.10.2017).

19 Там же.

как Вы уже много недовольны и как Вы говорите, что нам не следует «подделываться под французов». Вы правы. Но только тот лектор хорош, который знает свою аудиторию, который не брезгует теми, к кому обращается. ..Я в своих руках всю жизнь имел художественные произведения, и думаю, что не принес им вреда тем, что вставлял их в те или другие рамки; и пусть надо наши любимые оперы вставить в те рамы, через которые всемирная парижская публика увидала бы их не только без утомления... но наоборот, с тою жадностью, с какой она сиживала со всеми концертами20.

В другом письме Дягилев пишет о сцене венчания на царство, которая представлялась ему особенно важной: «Сцену венчания надо поставить так, чтобы французы рехнулись от ее величия»21.

Здесь важно подчеркнуть следующее: сознательная установка на взгляд на себя — со стороны, или умение вставлять произведения в «подходящие рамы», по выражению самого Дягилева, было не только талантом гениального импресарио, но органическим свойством того мирискуснического западничества (и отчасти — русского западничества в целом), которое воспитало Дягилева и стало питательной средой для будущих «Русских сезонов». На первый взгляд парадоксом представляется тот факт, что именно мирискусники, самые последовательные русские западники в сфере изобразительного искусства, создали столь цельный мифологический образ русской культуры, который представляли собой довоенные дягилевские сезоны. Однако в этом есть несомненная логика. Здесь наблюдается ровно та же закономерность, по которой из западнической программы журнала возникли лучшие русские выставки Дягилева.

Вспомним известное высказывание Ю.М. Лотмана, писавшего, что Запад для русского «западника» — во многом «лишь идеальная точка зрения, а не культурно-географическая реальность»22. Хотя мирискусники были прекрасно знакомы с европейским искусством, их западничество было прежде всего идеальной точкой зрения, рожденной потребностью в постоянном конструировании позиции внешнего наблюдателя.

20 Чернышова-Мелъник Н, Д. Дягилев...

21 Там же.

22 Лотман Ю, М, Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Лотман Ю. М. Избранные статьи в 3 томах. Таллин, 1992. Т. 2. С. 17.

Подобно тому, как в России они создавали фантазии на тему галантной эпохи, переместившись в Европу, Бакст или Бенуа столь же условно «конструировали» воображаемый мир особой, самобытной русской цивилизации. Кроме того, традиционно европейское восприятие русского искусства как «своего иного» (та самая реакция, которую так чутко учитывал и умело направлял Дягилев) дополнительно подстегнуло трансформации, которые были заложены в самой природе мирискус-нического западничества: миф о России для Запада стал естественным продолжением мифа о Западе для России23.

Примечательно, что тот восточный, азиатский облик, в который была облечена русская тема мирискусниками-западниками в первых дягилевских постановках — «Половецких плясках» (1909) или «Шехере-заде» (1910) — идеально вписался в традиционную концепцию русского антизападничества. Согласно этой мифологеме, восходящей к романтизму, одряхлевшему и гибнущему Западу противостоит молодой и полный сил Восток. Вскоре Блок напишет знаменитое «Да, Скифы — мы! Да, азиаты...», а в кружке «скифов» в 1920-е годы возникнет новый поворот той же темы: миссия России, по словам Р. Иванова-Разумни-ка, — «взорвать изнутри старый мир Европы своим "скифством", своим духовным и социальным "максимализмом"»24. Пока же дягилевские сезоны в полной мере «взрывают изнутри» довоенный мир европейской культуры — завершая к 1915 году тот самый, первый «экзотический» этап представления русской культуры, который, согласно Роберу Брюсселю, надо было пройти «особенно поспешно».

23 Об этом с несколько иной точки зрения пишет Г. Г. Поспелов в статье «Россия глазами дягилевских сезонов»: «Я рискую высказать предположение, что <...> потребностью целой группы русских художников взглянуть на Россию со стороны или издалека был вызван к жизни и самый феномен "дягилевских сезонов". Сам Дягилев еще десятилетием раньше мечтал о том, чтобы "выхолить русскую живопись и поднести ее Западу, возвеличить ее на Западе", как он написал однажды в письме к Александру Бенуа. Теперь он дозрел до того, чтобы "возвеличить на Западе" не только живопись, но и всю художественную русскую культуру, а вместе с тем и целостный облик России. И дело было отнюдь не в заботе о Западе, не в том, чтобы познакомить западноевропейскую публику с неведомыми ей доселе произведениями русского творчества, но в том <...> чтобы самим взглянуть на Россию взглядом издалека, обнажить художественную суть <...> России и "оглянуться" и на Россию, и на ее искусство с отдаленного расстояния — вместе с аудиторией Запада». См.: Поспелов Г. Г. Россия глазами дягилевских сезонов // Литературный пантеон: национальный и зарубежный. Материалы российско-фран-цузского коллоквиума. М., 1999. Перепечатано: Пинакотека. 2002. №13-14. С. 106-111.

24 См.: Бобринская Е. «Память культуры» и антизападная утопия русских будущников // Память как объект и инструмент искусствознания. М.: ГИИ, 2016. С. 359.

Послевоенный этап «Русских сезонов» был логическим продолжением этого почина — западнический «русский проект» мирискусников органично состыковался с программной антизападнической ориентацией Ларионова и Гончаровой. Смену эпох в истории дягилевской антрепризы обозначила знаменитая опера-балет «Золотой петушок» (1914), идея которой принадлежала Бенуа, а оформление — Гончаровой и Ларионову.

Их творчество как нельзя лучше соответствовало стратегической задаче Дягилева иного времени — встроить русское искусство в западный контекст уже не в качестве экзотического «другого», а как его неотъемлемую часть, и более того — как инструмент, открывающий новые пути развития и тем самым задающий новое направление самому западному искусству. Одним из векторов таких новаций стало создание посредством искусства современной формулы национальной идентичности — тема, актуальная в Европе, пережившей Первую мировую войну и вновь обратившейся к проблемам национальной самоидентификации. Перед лицом мировой катастрофы, а затем — русской революции неотвратимо встал вопрос о границах собственной цельности. Обращение к русскому фольклору в балетах второй половины 1910-х — начале 1920-х годов и было таким стремлением определить эти границы, предложить современную интерпретацию глубинных национальных традиций. В кругу Ларионова и Гончаровой погружение в народное искусство понималось как наиболее верный путь к пробуждению национальной памяти культуры, оживлению ее архетипов, сквозных мотивов, самого способа мировидения. Это убеждение направляло и Дягилева: в интервью британским критикам25 он говорит о народных истоках русской музыкальной школы и об «отправной точке» своих новых постановок — национальном искусстве, в балетах обретающем форму народных танцев26. Это увлечение от Дягилева и Ларионова почерпнул Мясин, писавший о «фольклорных» балетах, что «именно благодаря Ларионову» он «впервые пришел к пониманию истинной природы этих старых обрядовых крестьянских танцев»27.

Первым опытом постановки балета на тему из русского фольклора была еще «Жар-Птица» 1910 года. Изначально композитором балета должен был быть А. К. Лядов, автор симфонических картин «Кикимора», «Баба-Яга», «Волшебное озеро» и многочисленных обработок русских песен. Но Лядов не успевал к сроку, и после долгих перипетий Дягилев обратился к молодому, тогда еще не известному композитору И. Стра-

винскому. В итоге «Жар-птица» стала не только одним из самых знаменитых балетов Дягилева, положившим начало фольклорной линии «Русских сезонов», но и, по определению И. Вершининой, «своего рода музыкальной энциклопедией основ и достижений русской классики, мастерским воплощением антологического принципа Дягилева в одном произведении... Римский-Корсаков, Чайковский, Бородин, Мусоргский, Лядов, Глазунов нашли отражение в звуковой структуре балета, но в несхожести творческих индивидуальностей Стравинский сумел уловить общие свойства единого русского стиля, передать суммарное ощущение целой музыкальной эпохи»28.

В1916 году Дягилев вновь решил обратиться к теме русского фольклора — вспомнив, очевидно, о Лядове и его сказочных миниатюрах. Мя-син писал о начале работы над балетами: «Дягилев предложил Ларионову и мне использовать один акт "Кикиморы" как отправную точку для создания балета, объединяющего разные русские легенды, опять на музыку Лядова. Из всех сказок и народных преданий мы в конце концов остановились на истории о Бабе-Яге и решили назвать балет "Русские сказки"»29. Сюита «Русские сказки», включившая помимо «Кикиморы» и «Бабы-Яги» миниатюру «Бова-королевич и Царевна-Лебедь», была показана труппой «Русские балеты С. Дягилева» 11 мая 1917 года в театре «Шатле» в Париже. (Ил. 4-5.) В окончательном варианте (с миниатюрами «Царевна-Лебедь», «Коляда-Моляда», «Похороны дракона») — 23 декабря 1918-го в Лондоне в театре «Колизей».

Подобно тому, как «Жар-Птица» Стравинского стала авангардной интерпретацией русской музыкальной классики, теперь Дягилев хочет получить «осовремененную фольклорную форму»,

25 Cimarosa at Covent Garden. Italian Opera and Russian Ballet. M. Diaghileff's Theory of Acting // The Observer, June 20,1920, p. 10; "The Three-Cornered Hat". The new Russian ballet. M. Diaghileff and Plans for the Future // The Observer, July 20,1919, p. 6.

26 Примечательно, что в одном ряду с «Русскими балетами», построенными на мотивах национальных танцев, стоят и «испанские балеты» — такие как, например, «Испания» и «Триана». Увлечение испанскими народными танцами, определившее драматургию этих балетов, было отчасти инспирировано опытом постановки русских «фольклорных» балетов. Дягилев даже планировал постановку, сочетающую русский и испанский фольклор и построенную на «контрастах-сопоставлениях "Русской ярмарки"

и "Испанской ярмарки"». См.: Илюхина Е. Михаил Ларионов и Наталья Гончарова в антрепризе «Русский балет Сергея Дягилева»//Видение танца. Сергей Дягилев и Русские балетные сезоны/Каталог выставки в ГТГ. M., 2009. С. 83.

27 Поспелов Г, Г., Илюхина Е. А, Михаил Ларионов... С. 189.

28 Вершинина И Дягилев и музыка «Русских сезонов»...

29 Цит. по: Чернышова-Мелъник Н. Д. Дягилев...

6. Михаил Ларионов. Эскиз костюма для балета Полуночное солнце. Обложка программы Русских балетов в Национальной опере в Париже, 29 декабря 1915

7-8. Леонид Мясин в балете Полуночное солнце. Конец 1910-х

по его собственному выражению. Постановкой, ознаменовавшей отход от восточной мифологемы и рождение новой эстетики, стало «Полуночное солнце» — одноактный балет на музыку из оперы H.A. Римского-Корсакова «Снегурочка». «Полуночное солнце» было первой осуществленной постановкой Ларионова и Леонида Мясина. (Ил. 6-8.) Премьера «Полуночного солнца» прошла в декабре 1915 года в Женеве, но новая версия была показана, как и «Русские сказки», в Лондоне, в театре «Кол изеум» в ноябре 1918-го. Вместе с «Шутом» на музыку С. Прокофьева, который был задуман в 1915 году, но представлен публике лишь в 1921-м, и еще двумя балетами Стравинского — «Байкой о Лисе» и «Свадебкой», эти балеты составили внушительный «фольклорный»

компендиум, оформленный Ларионовым и Гончаровой. (Ил. 9-10.) * * *

Большая часть статьи Р. Фрая «М. Ларионов и русский балет» посвящена лондонским постановкам «Полуночного солнца» и «Русских сказок». Многие из эскизов к этим балетам были описаны исследователями.

9. Михаил Ларионов. Эскиз декорации для 1-й картины балета Шут. 1921 Бумага, гуашь. 50 х 69. ФК

Я укажу лишь на те мотивы, которые отмечал Фрай как яркие черты новаторской концепции хореографии и сценографии русских балетов.

Фрай начинает статью с утверждения, что оформление Ларионовой и Гончаровой помогает преодолеть тот разрыв между новаторской музыкой и хореографией и достаточно архаичной сценографией, который обнаруживает себя в постановках «Русского балета» начиная с «Весны Священной». Эскизы Рериха, принадлежащие, по мнению Фрая, уже ушедшей эпохе, едва ли соответствовали музыкальным экспериментам Стравинского. Новые идеи Мясина — еще больший вызов художникам. Фрай называет его хореографический стиль «геральдическим» (heraldic): движения выстроены так, чтобы вписываться в определенные контуры, силуэты. Этой концепции как нельзя лучше соответствуют костюмы Ларионова, где «форма и цвет подчеркивают и поддерживают движе-

10. Балет Шут. 1920-е Фотография Foulsham and Banfield, Лондон. OP ГТГ, Ф. 180

ние», создают «формальный эквивалент» «хореографического дизайна» (choreographic design). Постановки «Полуночного солнца» и «Русских сказок» знаменуют, по Фраю, возвращение к тому утраченному единству трех искусств, которое отличало первые дягилевские постановки.

Действительно, первые балеты Мясина и Ларионова определяло встречное движение хореографа и художника. Стиль Мясина был ориентирован на живописные образцы в куда большей степени, чем Фокина или Нижинского, а Ларионов, единственный из всех художников дяги-левской антрепризы, непосредственно занимался постановкой танцев. Мясин, как известно, получил художественное образование, а решение ставить балеты принял во время путешествия в Италию, под впечатлением от собрания Уффици. Не случайно Е. Суриц, исследовательница творчества Мясина, предлагает называть его театр «живописным», — столь

тесно его хореография была связана с изобразительными источниками. Сам «хореографический текст» первых балетов Мясина, созданных при помощи Ларионова и под его несомненным влиянием, строился как своего рода стилизация живописных приемов Ларионова. Суриц замечает: «Мясин использовал те же приемы, что художник при создании картины, воспроизводящей стиль лубка или иного примитива. <...> Здесь налицо было нарочитое огрубление поз и движений, когда хореограф уходит от классического идеала и сближается с танцем этнографическим, <...> то есть прибегает к стилизации, сродни стилизации живописной»30.

Если хореография Мясина эволюционировала в сторону все большей живописности, то Ларионов, напротив, постепенно отказывался от живописи ради чисто хореографических экспериментов. Мотивы примитивистской живописи и изобразительного фольклора, возникшие в «Русских балетах» благодаря его влиянию, предварили и предопределили последующую связь самих танцевальных движений с фольклорными источниками. Е. Илюхина пишет о хореографии балета «Шут», которую Ларионов сочинил почти самостоятельно: «Танцы строились на фольклорных движениях, изучением которых Ларионов занимался со всей серьезностью, постепенно накапливая визуальный материал — рисунки-копии с рельефов и рукописных миниатюр с изображением скоморошьих плясок, фотографии обрядовых плясок в исполнении крестьян»31.

Уникальное слияние живописных и хореографических фольклорных источников, наметившееся еще до постановки «Шута» и ставшее «фирменным знаком» тандема Ларионова — Мясина, судя по всему, и создало тот стиль «Русских балетов», который Фрай называет геральдическим. Очевидно, речь идет не просто о стремлении «замкнуть» движе-

30 Суриц Е. Я. Живописный театр Леонида Мясина // Русский авангард 1910-х — 1920-х годов и театр. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 263. По мнению Суриц, специфическая «неуклюжая» пластика танцоров, напоминающих персонажей примитивистских полотен Ларионова, была во многом предопределена и костюмами по его эскизам — намеренно громоздкими, тяжелыми и неудобными. Так выглядели, например, костюмы для «Полуночного солнца». Впоследствии Ларионов, напротив, стремился к возможно более простым и лаконичным костюмам, обеспечивающим свободу и «акробатическую» легкость движений.

31 Илюхина Е. Михаил Ларионов и Наталья Гончарова в антрепризе «Русский балет Сергея Дягилева»...

32 Цит. по: Поспелов Г. Г., Илюхина Е. А. Михаил Ларионов... С. 194.

11. Служанки Царевны-Лебедь из балета Русские сказки. Конец 1910-х Фотография Foulsham and Banfield, Лондон. OP ГТГ, Ф. 180

ние в неких силуэтах, формах, позаимствованных из изобразительных источников. Но прежде всего — об узнаваемости этих повторяющихся форм. Суриц пишет о работе Ларионова с Мясиным: «С ним Мясин обсуждал каждое положение, стремясь достичь лаконизма и простоты в движениях и группировках, которые соответствовали бы как древней живописи, так и манере художников-примитивистов»32.

Ритмичноечередованиеэтих«положений»и«группировок»уподоб-ляется своего рода национальному орнаменту, становится пластической формулой национального искусства. Такого рода орнаментальность заметна и в хореографических схемах, которые разрабатывал Ларионов, и в сохранившихся фотографиях балетов. Например, на фотографии, запечатлевшей служанок «Царевны-Лебедь» (один из балетов сюиты «Русские сказки»; ил. 11), видно, как симметричные движения рук

12. Михаил Ларионов. Эскиз к балету Полуночное солнце. 1915 Бумага, акварель, карандаш. 54,8 х 71 Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

и наклоны создают волнистую линию, вторящую контурам головных уборов и одновременно окаймляющую узорочье сарафанов. Четко размеченные фазы этих движений, замкнутых в ритмично повторяющихся контурах, создают ощущение живого, на глазах возникающего и меняющегося орнамента. Та же орнаментальность видна и в фотографиях «Полуночного солнца». Эту ритмичность силуэтов и движений специально отмечает Фрай: «Формальные отношения движений во всех частях балета стали более определенными, а общий их узор отличается чрезвычайной цельностью, тем самым подчеркивается интеллектуальность оформления»33.

13. Сцена из балета Полуночное солнце Вторая половина 1910-х Фотография. Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи, фонд 180

Очевидно, именно эти свойства своей хореографии описывал Мя-син в интервью газете The Observer, завершающем подробную статью под названием «Балеты Мясина. Освобождение от классической школы. Танец тела»34. Мясин говорит о новом «хореографическом жесте», противопоставляя его миметическому жесту старой школы. Новый жест стремится не к имитации «бытового движения», но к чистой

33 Fry R. M. Lar ionov and the Russian Ballet... P. 117.

34 Massine's Ballets. Emancipation from the Classic School. Body Dancing // The Observer, July 27,1919. P. 6.

изобразительной форме, в основе которой лежит «освобожденный ритм». «Хореография освобождает себя от всех ограничений <...> и провозглашает свою независимость. Все средства выразительности заключены в ней самой. У нее есть, например, ритм <...>, и у нее есть контур, или, если угодно, чертеж. Хореографический силуэт — ни что иное, как рисунок».

Ритмическое повторение таких рисунков и создает, по Мясину, новый вид балета, который представляет собой своего рода хореографический орнамент. Это увлечение ритмом как средством идеальной организации «коллективных тел» вписано в самый широкий контекст увлечений эпохи. Кроме того, оно непосредственно развивает начинания Дягилева, ездившего в 1913 году в Хеллерау изучать систему Э. Далькроза и надеявшегося использовать его методику в постановке танцев. Близкие соображения в форме сжатых тезисов сформулированы в «Альбомных записях М.Ф. Ларионова» (1917-1919), которые позднее были развернуты в пространные пассажи в многочисленных статьях художника 1920-1930-х годов, посвященных театру35: «Жест как форма и как движение», «дисциплина жеста, ритмическая гимнастика», «чувство движения, формы и масса групп. Чувство рисунка масс — Развитие при движении рисунка и формы масс — театральная статика как одна из форм движения»36. Впоследствии Ларионов подробно напишет о том, чем «мясинский стиль» и его собственные постановки с Мясиным принципиально отличаются от хореографии других балетмейстеров, в том числе и дягилевской антрепризы. Основа их хореографического почерка — не просто чередование пластических фигур, воспроизводящих формы древнегреческой скульптуры, каку М. Фокина, или позы на греческой вазописи, каку А. Дункан, но ритмически организованное, «длящееся движение», органические вырастающее из каждой предыдущей позиции. «Длящееся движение — это то, что лучше всего удавалось Мясину. Если хореограф в полной мере не владеет этой способностью организовывать массовый танец, он не сможет по-настоящему передать это непрерывное движение, непрерывную эволюцию па и поз, которая и есть танец»37.

35 См.: Поспелов Г. Г., Илюхина Е. А, Михаил Ларионов... С. 355.

36 Альбомные записи М. Ф. Ларионова (1917-1919) // Поспелов Г. Г., Илюхина Е. А. Михаил Ларионов... С. 329.

37 Танец (1930-е — 1940-е годы) IIПоспелов Г. Г., Илюхина Е.А. Михаил Ларионов... С. 351.

Очевидно, «живописный театр» Мясина и Ларионова, построенный на сочетании пластических и танцевальных фольклорных источников, объединенных ритмическим «рисунком масс», и был той самой, «осовремененной формой фольклора», которую искал Дягилев. Однако «осовременивание» не ограничивалось лишь новой концепцией хореографии, метко прозванной Фраем «геральдической». Главным механизмом новаций была система художественных приемов футуризма, разрабатываемых Ларионовым в его концепциях футуристического театра начиная с 1913 года. Хотя фольклор является темой и источником таких балетов, как «Полуночное солнце» или «Русские сказки», скроены они по футуристическим лекалам. Когда Фрай пишет: «Один из секретов успеха Ларионова заключается в том, что основой всего оформления для него является движение»38, он, по сути, формулирует ключевую идею Ларионова, варьируемую им в собственных текстах. Самое емкое определение, данное Ларионовым декоратору, звучит так: «художник, который, сообразно с движением, создает костюм и фон. И связывает движение с костюмом и костюм с фоном»39. Этот «фундаментальный», по характеристике Фрая, принцип приводит к ослаблению сюжетной фабулы балетов и перенесению акцента на хореографическое и декоративное решение спектакля. И «Полуночное солнце», и «Русские сказки», по сути, бессюжетны. В первом балете лирическая история Снегурочки отходит на второй план, основой действия становятся языческие обряды и ритуальные танцы, посвященные проводам зимы и приветствию Ярилы-Солнца. Серию хореографических миниатюр «Русских сказок» объединяет не единство сюжета, но подражание форме фольклорного повествования и представление многообразия жанров русского фольклора: сказки, баллады, былины, присказки40. Сценография и хореография обеих постановок являются своего рода антологией футуристических театральных приемов — от движущихся декораций до футуристического грима — и имеют немало общего с проектами Дж. Балла41, Ф. Деперо или манифестом Э. Прамполини

38 Fry R. M. Larionov and the Russian Ballet... P. 117.

39 Цит. по: Поспелов Г, Г., Илюхина Е.А. Михаил Ларионов... С. 195.

40 Поспелов Г. Г., Илюхина Е.А. Михаил Ларионов... С. 210.

41 Пересечение с идеями итальянских футуристов, в частности Балла, связано и с тем, что Ларионов работал над декорациями «Русских сказок» в Риме, где в 1917 году была исполнена пьеса И. Стравинского «Фейерверк» в оформлении Балла, в котором использовались световые эффекты.

«Футуристическая сценография и хореография»42, появившимся в 1915 году, как и «Полуночное солнце»43.

Именно острота такого сочетания «традиционного», «национального» и экспериментальных форм и представляется Фраю главным достижением Ларионова как театрального художника. «Это и есть одна из особенностей Ларионова — его использование самых современных художественных открытий в театральном оформлении в сочетании с многочисленными ссылками на искусство другого времени и других стран. Эта власть над формой и цветом, талант их двойного использования — во-первых, в качестве чистой формы и во-вторых, как метод пробуждения памяти об ином времени и месте делают его столь непревзойденным театральным дизайнером»44.

Подобное сочетание отличало уже первую постановку Ларионова и Мясина — «Полуночное солнце». Центральным мотивом единого хореографическо-художественного замысла был вращающийся солнечный диск. Солярные знаки и в декорациях, и в костюмах (головные уборы представляли собой круглые диски, сверкающие «солнца» были надеты на руки «краснощекого паяца с бубном», роль которого исполнял Мясин), были подчинены сложным ритмам, напоминающим кубофу-туристические композиции. Солнечные диски, помещенные на падугу, стремительно вращались, в этот же ритм вовлекались диски на руках танцовщиков, создавая многомерную картину пересекающихся круговых движений в общей красно-золотой гамме на фоне синего задника, также отсылающей к традиционной солярной символике. Образность

42 См.: Второй футуризм. Манифесты и программы итальянского футуризма 1913-1933/Введение, сост., пер. с ит. и комментарии Екатерины Лазаревой. M.: Гилея, 2013.

43 Г. Г. Поспелов в статье «"Лучизм" Ларионова как предвестие кинетического искусства» описывает неосуществленный театральный проект Ларионова «Прометей», в котором он старался создать «объемную форму луча, реальные контуры предметов»: «По его замыслу она [сцена] должна была быть затянута шнурами или веревками «толщиной не менее сантиметра», окрашенными в разные цвета, проволокой из разных сортов меди и алюминия. Эти шнуры (или «нити»), подобно лучам на лучистых беспредметных полотнах, перекрещивались друг с другом в разных плоскостях, причем места их пересечений менялись. Если эти перемены производить во время действия, писал Ларионов, «то вместе со светом это может усиливать и понижать (впечатление), тот или другой момент драматической игры... движения или звука». Таким образом, сцена <...> должна была превратиться в цветную лучистую картинку, движущуюся

в пространстве». См.: Поспелов Г. Г, «Лучизм» Ларионова как предвестие кинетического искусства// Поспелов Г. Г. О картинах и рисунках. M.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 330-331. Идея объемного луча, меняющейся цвето-световой декорации близка идеям Э. Прамполини.

44 Fry R. M. Lar ionov and the Russian Ballet... P. 117.

спектакля рождалась на стыке архаики, мифотворческих архетипов и футуристических ритмов.

Еще более отчетливо футуристическими были декорации и костюмы к «Русским сказкам» — апофеозувлечения Ларионова идеями движущихся декораций, трансформирующихся на глазах зрителей. Декорации к «Бабе-Яге» изобиловали движущимися фрагментами: качались цветы, пускалась в пляс изба, «оживала» часть декорации, превращаясь в фигуру лешего. Композиция эскиза декорации волшебного леса Бабы-Яги (ил. 14) строилась на пересечении диагоналей и разноцветных дуг, напоминающих «овеществленные» лучи цветных прожекторов из манифеста Прамполини, создающих новую футуристическую сценографию. Еще один, менее известный эскиз призрачного леса (ил. 15) — лучистская декорация, где красные стволы и сине-зеленые «лучистые» кроны деревьев кажутся непосредственной иллюстрацией к пассажу Прамполини: «Светящееся излучение этих пучков и цветные плоскости света, динамичные комбинации этих хроматических дуг дадут удивительные результаты взаимных проникновений»45. Частью этого охваченного непрерывным движением действа становился и футуристический грим. Если в знаменитом манифесте 1913 года «Почему мы раскрашиваемся» Ларионов и И. Зданевич призывали раскрашивать лица, дабы вписать нового «умноженного человека» в изменчивые ритмы современного города, то теперь футуристический ритм в театре, полностью заменяющей лицо маской, призван вписать актера нового типа в то цветовое ритмичное действо, которым должен стать современный балет.

Вторую часть статьи Фрай посвящает увлечению Ларионова театром цветных теней («Похоронный марш» на музыку лорда Бернерса, 1919) и театром марионеток («Естественные истории»), которое, по его мнению, знаменовало торжество воли художника над стихией театральности в целом и актерами в частности, превращая их в управляемые кукольные фигурки. Описывая эскизы Ларионова к неосуществленному спектаклю «Естественные истории» на музыку М. Равеля с либретто Ж. Ренара — Ларионова, Фрай сравнивает их, с одной стороны, с эскизами Боннара для либретто Ренара, с другой — с костюмами-кон-струкциями П. Пикассо46. Странной фигурой умолчания в тексте Фрая

45 Второй футуризм. Манифесты и программы итальянского футуризма... С. 57.

46 Видимо, Фрай имел в виду знаменитый балет «Парад» в оформлении Пикассо, поставленный антрепризой Дягилева в 1917 году.

14. Михаил Ларионов. Лес. Эскиз декорации к картине Баба-Яга из балета Русские сказки. 1916. Бумага, акварель, графитный карандаш. 45,5 х 70 Государственная Третьяковская галерея

является Деперо — сходство «механических фигур» из «Естественных историй» с марионетками Деперо было столь очевидно, что вызвало скандал и обвинения Ларионова в плагиате. Заменяя прямое уподобление Деперо сравнением с Боннаром, чьи эскизы к тому же балету, являясь несомненной удачей, относятся все же к предшествующему художественному этапу, Фрай делает собственный оммаж Ларионову, утверждая его первенство в создании новаторских футуристических спектаклей. Футуристическо-лучистские театральные эскизы Ларионова Фрай описывает как «удивительный и несколько неожиданный результат исследований в области абстрактной формы», а завершает статью пассажем-дифирамбом: «Изучение движения и адаптации формы к наиболее полному его выражению привело Ларионова в балет и позволило ему практически в первый раз в современной истории создать подлинное произведение изобразительного искусства в рамках просцениума»47.

15. Михаил Ларионов. Лес. Эскиз декорации к картине Баба-Яга из балета Русские сказки. 1916. Бумага, акварель. 26 х 46. Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства

Своего рода балетом-манифестом «осовремененной» в футуристическом ключе «фольклорной формы» стал «Шут» С. С. Прокофьева48. Как и в «Русских сказках», декорация создавалась из движущихся элементов, строилась и менялась на глазах у зрителей. Программной декларацией воспринимается сам занавес спектакля, эскиз которого был выполнен Ларионовым в 1915 году во Франции. (Ил. 16.) На нем изображены национальные истоки современного русского и европейского

47 Fry R. M. Lar ionov and the Russian Ballet... P. 118.

48 B1921 году, когда Мясин ушел из труппы, а назначенный балетмейстером танцовщик Тадеуш Славинский не справлялся с постановкой хореографии, Ларионов стал и режиссером, и хореографом спектакля, сочинив его почти в одиночку. В афише спектакля «Шут» Ларионов был официально обозначен как хореограф. Хореография Ларионова напоминала постановки Мясина. «...по-видимому, многому научив Мясина, он и сам не избежал воздействия его постановочной манеры», — замечает Е. Суриц. См.: Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Вып. 6/Отв. ред. В. В. Иванов. M.: Индрик, 2014.

искусства: скифская «каменная баба» и средневековая скульптура, а также национальные архитектурные символы — собор Василия Блаженного и собор Парижской Богоматери, композиционно объединенные кубофу-туристическими ритмами, «сдвигами» и наложениями плоскостей. Контуры нового модернистского искусства в буквальном смысле рождались из проступающих очертаний искусства прошлого. Атрибуты шута и скомороха в нижней части занавеса заставляли вспомнить о средневековых истоках современного театра, превращая шутовской балет отчасти в рассказ театра о себе самом, игровое исследование природы театральности. Вместе с тем это была наглядная иллюстрация тезисов Ларионова из его работ по истории театра, где отдельное место занимал русский балаган, скоморохи, ряженые и пр. В целом такое почти пародийное сопоставление, выдержанное в шутовских интонациях спектакля, становилось исключительно прямой и наглядной метафорой глубинных внутренних традиций, определяющих специфику национальных вариантов современного искусства, декларацией этих различий.

Такого рода декларативность легко прочитывалась английскими критиками и порой неожиданно резонировала с их собственными размышлениями о национальном искусстве. В английском футуризме этого времени — в частности, в программных статьях У. Льюиса — актуальной становится тема глубинных свойств культуры, продиктованных особенностями географии, климата и истории49. В этом контексте и Фрай, и Уиндхем Льюис в обзорах в журнале Blast склонны были рассматривать современное русское искусство, ярким примером которого являлись работы Ларионова и Гончаровой, как своего рода образцовый вариант модернизма, апеллирующего именно к этим изначальным, неизменным чертам, и через них — к памяти национальной культуры.

В русле подобных размышлений важной становилась мифология русских «фольклорных» балетов, связанная с темой северных стран. На-

49 См., например, тезисы «Манифеста» У Льюиса о современном искусстве Англии, опубликованном в журнале Blast: «Мы настаиваем — то, что актуально и жизненно для Юга, неэффективно и неактуально для Севера»; «Мы утверждаем, что искусство этих земель должно быть цветком Севера»; «Мы верим в то, что должны быть особые черты у искусства, которому предназначено развиваться в этой стране и образцы которого будут украшать страницы нашего журнала»; «Мы настаиваем на этих позициях, прежде чем дальше определять черты этого неизбежно национального искусства» // Blast. 1914. No. 1. Pp. 34-37.

50 Поспелов Г. Г. Русское искусство начала XX века. Судьба и облик России. M., 1999. С. 124.

16. Михаил Ларионов. Эскиз занавеса к балету Шут. Иллюстрация из программы Русских балетов в театре Гэте Лирик в Париже. 22 мая 1921

чиная с «Полуночного солнца», северные мотивы соседствовали с восточной мифологемой в трактовке русской темы, постепенно вытесняя ее. Г. Г. Поспелов писал об ошибке перевода самого названия, из-за которой традиционное русское значение слова «полнощный» — «северный» — было искажено: вместо изначального значения «Солнце Севера» или «Солнце полнощных стран» «название "Полнощное солнце" было воспринято как оксюморон и переведено как Soleil de minuit, а позднее даже как Le soleil de nuit». Из-за первоначальной ошибки перевода балет так и вошел в историю под названием «Солнце полуночи». «На самом деле Ярило-солнце, танцующее в толпе берендеев, — не Солнце ночи, а Солнце Севера»50. Северные мотивы берендеевой Руси — чрезвычайно важная тема спектакля, которая, несмотря на ошибку в названии, «считывалась» наиболее восприимчивыми английскими критиками.

В британском дискурсе поиска внутренних традиций, предопределивших различие мироощущений и культур, русское искусство часто типологически соотносилось с культурами «северных стран»51, изначально не вписывающихся в «средиземноморскую» общность. Символика «полнощных» северных стран и связанные с ней мифотворческие архетипы, на которых строились русские фольклорные балеты, как нельзя лучше отвечали этой северной мифологии. В этом смысле русский модернизм представлял возможный ориентир для модернизма британского, для которого внутренняя память культуры, противопоставляющей себя европейской — средиземноморской, — также являлась одной из структурирующих тем52. Для дягилевских же сезонов, являвших собой на протяжении двадцати лет цельный проект, русские фольклорные балеты стали логичным этапом интеграции в европейскую культуру.

Закончить хотелось бы своего рода рифмой к ларионовскому «Ом-мажу Роджеру Фраю», обозначившему такое любопытное пересечение русского и английского искусства. И Фрай, и Льюис предприняли попытки сотрудничества с Дягилевым и русской балетной труппой. В письме Ванессе Белл 1918 года Фрай пишет о встрече с Дягилевым и возможном заказе для «Мастерских Омеги» на исполнение эскизов декораций и костюмов для «Русских балетов». Год спустя Льюис также планировал предложить Дягилеву своеучастие в оформлении балетов. Оба этих проекта не состоялись — но сама их возможность весьма примечательно иллюстрирует историю отношения британских художников и критиков к русскому искусству и «Русским сезонам».

Библиография

1. Cimarosa at Covent Garden. Italian Opera and Russian Ballet. M. Diaghileff's Theory of Acting// The Observer, June 20,1920.

51 См.: Beasley R. Vortorussophilia//Vorticism. New Perspectives/Edited by Mark Antliff and Scott W. Klein. Oxford University Press, 2013.

5 2 Возможно, такому восприятию русского искусства в немалой степени поспособствовали и три книги о русской культуре, вышедшие в Англии в 1916 году: перевод «Истории русской живописи» А. Бенуа, «Русское искусство» (The Russian arts) музыкального критика Розы Ньюмарч и сборник эссе русских поэтов и писателей под названием «Душа России» (The Soul of Russia), подготовленный Уинифред Стефенс. В сборнике был напечатан, в частности, очерк Амари (Михаила Цетлина) о Гончаровой, где речь шла о глубинных русских истоках ее искусства.

2. Fry R. М. Larionov and the Russian Ballet // Burlington Magazine, Vol. 34, no. 192 (1919). Pp. 112-118.

3. H. G. The Return of the Russians. Ballet as Spectacle//The Observer, May 29,1921.

4. Massine's Ballets. Emancipation from the Classic School. Body Dancing//The Observer, July 27,1919.

5. Parton A. Mikhail Larionov and the Russian Avant-Garde. Princeton: Princeton University Press, 1993.

6. The Omega Workshops: Alliance and Enmity in English Art, 1911— 1920. London: Anthony d'Offay Gallery, 1984.

7. The Russian Ballet. How it was created. Interview with M. Serge Diaghileff// The Observer, May 25,1919.

8. "The Three-Cornered Hat". The new Russian ballet. M. Diaghileff and Plans for the Future // The Observer, July 20,1919.

9. Vorticism. New Perspectives/Edited by Mark Antliff and Scott W. Klein. Oxford University Press, 2013.

10. Вершинина И. Дягилев и музыка «Русских сезонов» // 1 сентября - Искусство. 2002. № 12.

11. Илюхина Е. Михаил Ларионов и Наталья Гончарова в антрепризе «Русский балет Сергея Дягилева» // Видение танца. Сергей Дягилев и Русские балетные сезоны/Каталог выставки в ГТГ. М., 2009.

12. Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Вып. 6/Отв. ред. В. В. Иванов. М.: Индрик, 2014.

13. Поспелов Г. Г. О картинах и рисунках. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

14. Поспелов Г. Г. Россия глазами дягилевских сезонов// Пинакотека. 2002. №13-14. С. 106-111.

15. Поспелов Г. Г. Русское искусство начала XX века. Судьба и облик России. М., 1999. С. 124.

16. Поспелов Г. Г., Илюхина Е. А. Михаил Ларионов. М.: Галарт, RA, 2005. С. 151.

17. СурицЕ.Я. Живописный театр ЛеонидаМясина//Русский авангард 1910-х — 1920-х годов и театр. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000.

18. Толстой А. Русское искусство: зарубежные маршруты // Русское искусство. 2004. № 3.

19. Чернышова-Мелъник Н.Д. Дягилев. М.: Молодая гвардия, 2011.