Изваяния Новомордовского типа в Волго-Камье

УДК 902.01

ИЗВАЯНИЯ НОВОМОРДОВСКОГО ТИПА В ВОЛГО-КАМЬЕ

© 2017 г. Т.В. Рябкова

Произошедшее в последние годы пополнение источниковой базы изваяний новомордовского типа, равно как и изменения в понимании феномена ананьинской культуры позволили вновь обратиться к вопросу о генезисе традиции установки стел в Волго-Камье. Стелы Новомордовского I могильника, наиболее однородные с точки зрения размерных характеристик и стилистических признаков, относятся к самой ранней группе этих изваяний. На двух из них присутствуют контррельефные изображения равносторонних треугольников, обращенных вершиной вниз, по форме напоминающие клиновидные знаки, использовавшиеся в ассирийских и урартских надписях на камне. Повторяемость этого элемента на стелах из Мурзихинского II и Тетюшского могильника демонстрирует его важность для создателей стел, а изменение - искажение и утрату первоначального значения. Учитывая данные планиграфии, иконографии, наличия «клинописных» знаков, типологического анализа предметов вооружения можно определить стелу № 1 Новомордовского I могильника как наиболее раннее изваяние традиции, которая должна быть определена как пришлая на территории Волго-Камья. На более ранних стелах представлено идеальное оружие, воспроизводящее переднеазиатские образцы, на более поздних появляются узнаваемые предметы, аналогии которым происходят из археологических памятников Северо-Западного и Центрального Предкавказья, Закавказья, Волго-Камья. Изображение молота на боковых гранях стел демонстрирует влияние традиции оленных камней западного ареала. В традиции изваяний новомордовского типа произошло совмещение аккадской традиции заключения изображения в «картуш» в виде арковидного бордюра с хеттской традицией почитания стел-хуваси с изображением атрибутов божества (меча и топора). «Клинописные» знаки, хотя, похоже, являются не связным текстом, а его имитацией, отражают возможное влияние новоассирийской или урартской клинописных систем письма. Всё это свидетельствует о миграции значительной группы людей - носителей этой традиции в Волго-Камье уже на начальном этапе развития ананьинской культуры, который датируют концом X -IX в. до н.э. или IX - первой половиной VIII в. до н.э. И поскольку стелы новомордовского типа лишь на заключительном этапе своего развития испытывают влияние традиции оленных камней западного ареала, миграция не может быть связана с «киммерийскими походами», а относится к более раннему времени. Необходимо признать, что на данный момент исходный регион миграции можно определить лишь гипотетически: это должна быть территория к северо-востоку от Ассирии, где могли сохраняться пережиточные культурные традиции Хеттского царства. С учетом того, что ряд типологических соответствий изображенному на стелах оружию происходит из Северо-Западного Ирана, географически регион может локализоваться в окрестностях озера Урмия. Еще одним свидетельством в пользу этого предположения являются бляхи с перегородчатой инкрустацией (cloisonné work) из п. 14 Мурзихинского I могильника, относящиеся к числу наиболее ранних импортов в Волго-Камье.

Ключевые слова: изваяния (стелы) новомордовского типа, Волго-Камье, ананьинская культурно-историческая область, миграции, клинописные системы письменности.

Каменные изваяния из могильника Новомордово I на Средней Волге были открыты и введены в научный оборот более 50 лет назад (Халиков, 1963). На протяжении более полувека они постоянно находились в фокусе исследовательского внимания, что вполне объяснимо не только с позиции уникальности находки, но и ее важности в плане реконструкции историко-культурной ситуации в Волго-Камье и связанных с ним регионах. Установлено, что изваяния, являющиеся своеобразным слепком культуры, имеют ряд общих признаков и могут служить этнокультурными индикаторами, фиксирующими пребыва-

ние определенной этнокультурной группы в зоне их распространения. Монументальная скульптура вследствие своих характеристик (вес, габариты) относится к малотранспортабельным изделиям, и единственно достоверной выглядит версия об установке скульптур самими создателями в местах их постоянного или временного пребывания (Ольховский, 2005, с. 11).

Определение этнокультурной позиции новомордовских изваяний возможно лишь с учетом всех их признаков, доступных для изучения: формы, размеров, техники нанесения изображений, композиции, иконографии,

предметного репертуара. Благодаря тому, что отличительным признаком стел из Ново-мордово является подробное и, как считают, реалистичное изображение оружия, исследования сконцентрировались на детальном анализе вооружения. Поиск аналогий ему в репертуаре собственно ананьинской и ряда других синхронных археологических культур вполне укладывался в традиционный для археологии типологический метод исследования (Клейн, 2010, с. 70-75).

В зависимости от круга привлеченных аналогий и от представлений об их хронологической позиции исследователи по-разному датировали новомордовские стелы, решали вопросы их культурной принадлежности и генезиса традиции установки стел в Волго-Камье.

А.Х. Халиков считал, что этот «выдающийся погребальный комплекс, связанный с захоронением племенных вождей» может быть отнесен ко второй половине УШ-УП в. до н.э. Дата определена по изображенному на стелах оружию и инвентарю из погребальных комплексов (кельты, керамика и др.) (Халиков, 1963, с. 181, 184). Традиция установки стел в Волго-Камье, по его мнению, возникает «лишь в эпоху раннего железа и не имеет корней в местных культурах предыдущего времени» (Там же, с. 186).

А.И. Тереножкин включил стелы из Новомордово в число киммерийских памятников на том основании, что на «некоторых из них с соответствующей точностью изображены киммерийские кинжалы и мечи с грибовидными навершиями, прямыми или скошенными вниз перекрестиями и отчетливо обозначенными наконечниками ножен, киммерийские цилиндрические боевые молотки и ананьин-ские древние секиры...» (Тереножкин, 1976, с. 118). Новомордовские изваяния, наряду со стелами из Ольвии, Белоградца, Гумарово, по его мнению, принадлежат к «новочеркасской ступени киммерийской культуры (750-650 гг. до н. э.)», однако они, хоть и несут явные признаки влияния карасукской культуры Центральной Азии и Южной Сибири, отошли в своей местной эволюции дальше от карасук-ских прототипов, чем собственно киммерийские (Тереножкш, 1978, с. 21).

Н.Л. Членова сопоставила стелы с олен-ными камнями Европы и Кавказа и высказалась за отнесение их к киммерийским памятникам на Средней Волге и датировку VII в. до н.э. Наибольшее сходство с клинками новомордовских кинжалов со стел 1 и 4, по

ее мнению, имеют клинки алтайских кинжалов и изображение клинков мечей в руках киммерийцев на саркофаге из Клазомен, однако форма перекрестия ближе киммерийским (кавказским и европейским) кинжалам (Членова, 1987, с. 136, 137). Кинжал со стелы 6 сопоставлен с мечом из Полянского II могильника, кинжал со стелы 3, известный лишь по публикациям А.Х. Халикова, сопоставлен с ложносоставным кинжалом из Кобанского могильника, восходящим к составным кинжалам II тыс. до н.э из Малой Азии и Средиземноморья (Там же, с. 141). Боевые топоры со стел 1 и 2 она определила как проушные и сравнила с секирами из Биляра и из погребения у хут. Кубанского. Время бытования этого оружия установлено по дате кубанской секиры в границах VII в. до н.э. (Там же, с. 145). Со скифской антропоморфной скульптурой новомордовские стелы сближает, по мнению Н.Л. Членовой, лишь изображение на широкой лицевой грани; гораздо больше общего у них с оленными камями: на тех и других изображены «топоры и кинжалы каменномостского или киммерийского типа», изображения выполнены в рельефе, что присуще лишь северокавказским оленным камням, те и другие лишены признаков антропоморфности. Таким образом, Н.Л. Членова пришла к выводу, что новомордовские стелы, как и кавказское оружие из памятников на Средней Волге, - следы киммерийских походов в этот регион и восходят к северокавказским памятникам конца киммерийской эпохи (Там же, с. 146).

Д.Г. Савинов, специально не занимавшийся анализом новомордовских стел, упомянул их в пассаже, посвященным олен-ным камням западного ареала наряду с олен-ным камнем из Гумарово. Акцентируя внимание на том, что у новомордовских стел есть существенные отличия (форма плит с округлым верхом, отсутствие изображений серег, наклонных параллельных линий и других реалий оленных камней), он склонен считать, что у них есть «и нечто общее с некоторыми из оленных камней Центральной Азии, а именно: изображение свободно расположенных предметов вооружения, в основном секир и кинжалов, как на некоторых оленных камнях из Центральной и Западной Монголии» (Савинов, 1994, с. 50).

А.А. Ковалев синхронизировал стелы из Новомордовского могильника с оленны-ми камнями из Царевой Могилы, Ольвии и Птичатой Могилы, поскольку все они имеют такой важный признак, как расположение

изображений на широкой части, в отличие от оленных камней восточного ареала, у которых наиболее широкими являются боковые грани. Являясь позднейшей модификацией оленных камней, они относятся к позднейшему периоду развития новочеркасской традиции и должны быть датированы в границах конца VIII -первой половины VII в. до н.э. (Ковалев, 2000, с. 161).

Важным этапом в изучении новомордовских изваяний стали работы А.А. Чижевского (2005; 2009), в которых впервые опубликован весь корпус источников и подводятся итоги длительному изучению ананьинских стел. Он предложил называть стелы не ананьинскими, а постмаклашеевскими, так как они концентрируются в низовьях Камы и на прилегающих участках Волги в ареале постмаклашеевской культуры. Исследователь выделяет два типа постмаклашеевских стел: новомордовский -стелы крупных размеров (высота 78- 256 см) с полукруглым завершением верхней части, примерно четвертая часть их имеет изображения (77 экз.) и иличевский - стелы небольших размеров (высота 39-80 см) с подпрямоуголь-ным завершением верхней части и клиновидным основанием (6 экз.) (Чижевский, 2009, с. 82). По его мнению, традиция установки стел зародилась в Волго-Камье в IX в. до н. э. в финале эпохи бронзы: ее истоки - в немногочисленных стелах из Иличевского, Мурзихинского II и Измерского VII могильников, имеющих некоторое сходство с оленными камнями Алтая и Монголии (Там же, с. 86). Изображения оружия появляются на стелах в новочеркасское время, когда в Волго-Камье начинают проникать кавказские импорты и изготавливаются местные подражания им. Даты бытования изваяний новомордовского типа определены по наиболее многочисленным изображениям кинжалов. К первому типу (с грибовидным навершием и прямым перекрестьем) отнесены 2 изображения (стела 1 Новомордовского I и № 1 1980 г. Тетюшского могильников); в качестве аналогий им предложены биметаллические кинжалы кабарди-но-пятигорского типа с Северного Кавказа и изображение меча на оленном камне из Большого Гумаровского кургана; кинжалы датированы в границах IX-VIII вв. до н.э. Ко второму типу (с грибовидным навершием и изогнутым «луновидным» перекрестием) отнесены 9 изображений кинжалов (стелы №№ 2, 3, 4, 6 Новомордовского I, 1 Мурзихинского I, №№ 20, 22, 30, 32 Мурзихинского II могильников), по типу также относящихся к кабардино-пяти-

горским и датирующихся в пределах VIII-VII вв. до н.э (Там же, с. 86, 87). Полемизируя с Н.Л. Членовой об изготовлении стел выходцами с Северного Кавказа, А.А. Чижевский проанализировал элементы сходства и различия постмаклашеевских стел, оленных камней и их европейского варианта - киммерийских стел. В итоге исследователь пришел к выводу, что традиция установки каменных изваяний в Волго-Камье сформировалась под воздействием культурного влияния из Центральной Азии и является составной частью евразийской традиции монументальной скульптуры, ведущей свое начало от центрально-азиатских оленных камней (Там же, с. 89).

Таким образом, историографический обзор демонстрирует, что ряд вопросов, связанных с изваяниями в Волго-Камье, не получил однозначных ответов. Тем не менее необходимо отметить, что все исследователи данной проблемы солидарны в определении относительной хронологической позиции стел в рамках предскифского (киммерийского) периода. Абсолютные даты варьируются в рамках !Х-УП вв. до н.э., в зависимости от представлений авторов о хронологии скифского и предскифского периодов. Характерно, что детальный анализ предметов вооружения на стелах не привел к однозначным выводам, так как точных аналогий кинжалам не выявлено, аналогии топорам и секирам немногочисленны и за редким исключением известны лишь в изображениях на стелах или по внекомплексным находкам. Не найдено объяснение неоднократно упомянутым отличительным признакам этих стел: форме в виде плит с округлым верхом, оформлению верхнего края рельефным валиком, широкой лицевой части, преимущественно рельефной технике нанесения изображений, размещению изображений на одной, изредка на двух гранях, своеобразной иконографии и композиции, характеризующихся исключительно изображением оружия в определенных участках.

Вопрос о генезисе стел, напрямую связанный с возможностью реконструкции историко-культурных событий в регионе в пред-скифское время, является наиболее спорным. Появление феномена новомордовских изваяний в Волго-Камье объясняется либо саморазвитием традиции под влиянием центрально-азиатской традиции оленных камней (Там же, с. 87, 88), либо миграцией населения (Членова, 1987, с. 145, 146). М.Н. Погребова и Д.С. Раевский, специально не занимавшиеся вопросами ананьинских стел, последова-

тельно отстаивали миграционную концепцию на основании анализа предметов кавказского происхождения из раннеананьинских могильников. Сопоставив средневолжский и закавказский культурные комплексы, они пришли к выводам об идентичности характеризующего их сложного набора составляющих компонентов: скифского, центрально-кавказского, урартского и колхидо-кобанского (естественно, что в Среднем Поволжье к ним добавляется местный - ананьинский) и об исключительности этого сочетания, не встречающегося более ни в каких других культурных ареалах. По мнению авторов, такое сходство можно объяснить лишь миграцией какой-то группы населения не позднее рубежа УП-У[ в. до н. э. Эту группу населения они связывали с «отложившимися скифами», подчеркивая при этом, что зоной обитания ранних скифов следует считать степи Предкавказья и составляющие с ними единый культурный ареал области, примыкающие к Кавказскому хребту с юга (Погребова, Раевский, 1982, с. 214, 215).

Пополнение источниковой базы изваяний новомордовского типа, произошедшее в результате масштабных археологических исследований могильников Волго-Камья в последние десятилетия, равно как и изменения в понимании феномена ананьинской культуры (Кузьминых, 2000; Кузьминых, Чижевский, 2009; 2014; Коренюк, 2009), позволяет вновь обратиться к вопросу об этих изваяниях.

Прежде всего, необходимо признать совершенно справедливым выделение стел (изваяний) новомордовского типа из всего массива ананьинских стел, предложенное и аргументированное А.А. Чижевским (2009, с. 82). Таким образом акцентируется существование (в рамках ананьинской культуры) традиции с набором устойчивых признаков, от которой отделяются изваяния, этими признаками не обладающие. В дальнейшем речь пойдет именно о стелах (изваяниях), отнесенных А.А. Чижевским к новомордовскому типу ананьинских (постмаклашеевских) стел.

Изваяния новомордовского типа (77 экз.) в количественном отношении превосходят число раннескифских изваяний западной части скифского мира - Причерноморья, Крыма и Северного Кавказа вместе взятых (50 экз.) (Ольховский, 2005, с. 103, табл. 1). Если учесть при этом компактность зоны распространения изваяний новомордовского типа, происходящих из 8 могильников1, сконцен-

1 Стелы из Ананьинского могильника не анализируются (см.Чижевский, 2005, с. 268).

трированных в месте слияния Камы и Волги2 (рис. 1), то есть все основания полагать, что в данной ситуации мы имеем дело с самостоятельной, мощной и развитой традицией. Она оставлена населением, компактно и, вероятно, довольно длительно жившем на этой территории. Анализ 64 наиболее сохранных экземпляров3 позволил установить, что наиболее устойчивым их признаком является форма в виде плит с закругленной верхней частью расширяющихся к верху и зауженных к основанию, тщательно обработанными широкой лицевой стороной и узкими боковым гранями, с необработанной или слабо обработанной тыльной стороной и массивным основанием. Такие признаки, как использование техники рельефа для нанесения изображений оружия и оформления арковидного бордюра в верхней части, изображение предметов преимущественно на лицевой широкой грани плит, устойчивый набор изображенных предметов, специфическая композиция, присутствующие на ряде изваяний, отсутствуют на других.

При сопоставлении размеров целых и фрагментированных стел учитывались такие признаки, как общая высота, ширина лицевой части, толщина. В результате выяснилось, что с некоторой долей условности их можно распределить на 4 размерные группы: 1) от 72 до 92 см; 2) от 98 до 107 см; 3) от 115 до 135 см; 4) от 143 до 256 см. Очевидно, что пропорции стел различных размеров отличаются, и фрагменты стел были включены в соответствующие размерные группы с учетом их пропорций (рис. 2). Верхние и нижние части стел также оформлялись различно: у многих отсутствует арковидный рельефный бордюр; основание, напротив, более выражено и отделяется от наземной части выступающими плечиками. Рельефные рисунки встречаются на стелах всех групп, но «полный комплект» - кинжал и топор - чаще всего присутствуют на стелах группы 2. Заметны различия в композиции и типах изображенных предметов. Различия демонстрируют изменчивость традиции, имевшей, таким образом, собственную линию развития.

2 Единственное исключение - Пустоморквашинский могильник, где найдена одна стела.

3 Все изображения приведены в одном масштабе, размеры уточнены в соответствии с промерами изваяний (Чижевский, 2005) и фотографиями стел №№ 1, 2, 4 Новомордовского I могильника; стелы № 1 (1980 г.) Тетюшского могильника, выполненными в Национальном музее РТ и в археологическом музее МарГУ

Планиграфия могильников. Для того, что бы проследить, каким образом трансформировалась традиция изготовления стел необходимо обратить внимание на планиграфию их находок в могильниках, а также на признаки комплексов стел, расположенных в отдельных рядах и группах каждого могильника. Вероятно, таким образом можно определить наиболее раннюю группу изваяний - исходную точку традиции.

Планиграфические исследования

могильников продемонстрировали, что стелы не являются намогильными камнями, так как располагаются в стороне от погребений (Халиков, 1977, с. 93), в межмогильном пространстве в 1-6 м от могильных рядов (Чижевский, 2005, с. 281). В соответствии с опубликованными планами Новомордовского I и Тетюшского могильников видно, что стелы располагаются компактными группами по два и более камней (рис. 3-5). В Новомордовском I могильнике стелы находились на небольшой возвышенности параллельно ряду погребений, вокруг них в размывах найдены отдельные вещи - кельты, украшения, сосуды и пр. (Халиков, 1977, с. 77). Стелы №№ 1-4, 7, 9 расположены в ряд, ориентированный по линии ЮЗ-СВ; а стелы №№ 9, 6, 5, 8 вытянуты цепочкой по линии С-Ю. Стела № 9, самая крупная в этом могильнике, таким образом, может относиться к любому ряду4. Стелы №№ 10 и 11 расположены в западной части могильника и, вероятно, относятся к другой группе погребений (рис. 3).

В раскопе II 1969 г. Тетюшского могильника зафиксировано два комплекса стел и одиночная плита. Комплекс 1 (стелы №№ 1-7), по мнению А.Х. Халикова (Там же, с. 58), относится к группе погребений 1-9. Несмотря на смещенное положение многих камней, очевидно, что они вытянуты по линии СЗ-ЮВ (рис. 4, а). Комплекс 2 (стелы №№ 8-13) соотносится, вероятно, с другой группой погребений: стелы в нем размещены скоплением, очевидных рядов не выявлено (рис. 4).

В раскопе XIII 1980 г. Тетюшского могильника обнаружено два скопления каменных стел. Группа 1 (стелы №№ 1-3) зафиксирована к востоку от комплекса 1; группа 2 (стелы №№ 4-10) - в ряд к северу, ориентация по линии С-Ю (рис. 5). Хотя оба скопления зафиксированы на разных глубинах, они, вероятно,

4 Использованный план (Халиков, 1977, рис. 35, Б) значительно отличается от ранее опубликованного (Халиков, 1963, рис. 4), две стелы на нем значатся под номером 9, что, вероятно, является опечаткой.

были связаны с комплексом 1 (Патрушев, 2011, с. 223, 224). Опубликован лишь рисунок стелы 1: верхняя часть ее округлая, нижняя утолщенная и выделена покатыми плечиками. Лицевая поверхность тщательно отшлифована, в верхней части стелы рельефное изображение меча с прямым перекрестием, ниже меча расположен ряд из двух каплевидных углублений, переданным контррельефом. Боковые стороны отшлифованы, оборотная сторона практически не обработана. Рисунки остальных стел не приводятся, они лишь описаны в тексте. Из описания следует, что все они представляют собой обломки плит из красноватого песчаника с округлым верхом и отшлифованными поверхностями, без изображений (Там же, с. 224).

В Мурзихинском II могильнике изваяния располагались между могильными рядами, образуя три ряда стел между четырьмя рядами погребений; использование стел в виде надгробных камней было невозможным (Чижевский, 2005, с. 281). Ряд 1 включает в себя стелы №№ 2-12 и, вероятно, найденную в размыве берега стелу № 1. Стелы №№ 2-10 располагались в ряд, ориентированный по линии СЗ-ЮВ, стелы №№ 11-12 - по линии С-Ю. Ряд 2 включает стелы №№ 13-19, 28, 33-35, расположенные тремя группами; ориентировка стел в группах по линии СЗ-ЮВ. Зафиксированы отдельно стоящие стелы №№ 17, 19, 28. Ряд 3 включает в себя стелы №№ 20-32, расположенные тремя группами параллельно линии погребений к юго-востоку от них; отдельно находились стелы №№ 20, 29 (Там же, с. 292-296).

В Измерском VII могильнике обнаруженные в раскопе стелы были расположены в ряд, ориентированный по линии СВ-ЮЗ параллельно погребениям и к юго-востоку от них. Стелы располагались двумя группами: группа 1 (стелы №№ 1 и 2) в центральной части могильника, группа 2 (№ стелы не указан, но вероятно, что это стела № 3) - в юго-западной части могильника (Там же, с. 291).

Признаки комплексов стел в рядах и группах. При анализе комплексов стел описывались только те могильники, где зафиксированы значительные группы стел (Номоро-довский I, Мурзихинский II, Тетюшский и Измерский VII) и не учитывались могильники, где обнаружены единичные экземпляры (Новомордовский VIII, Пустоморквашин-ский, Мурзихинский I (IV)).

Наиболее однородны с точки зрения размерных характеристик и стилистических признаков стелы группы 1 Новомордовского

I могильника (рис. 6). Они близки по размерам (100-105 см); несколько выделяется стела № 3 (120 см); у всех одинаковый подчетыреху-гольный постамент; верхняя часть оформлена рельефным арковидным бордюром (у стелы № 3 он мог не сохраниться); у четырех из пяти есть изображения кинжала и топорика. Стелы группы 2 в этом могильнике меньше по размерам - относятся к первой размерной группе, но у них также есть изображения, сходным образом оформленные основания. Отметим, что стела № 9, самая крупная в этом могильнике, судя по сохранившемуся массивному основанию, как будто выделена и планигра-фически - она может быть отнесена к обеим группам, ориентированным по-разному (рис. 3). Отдельно стоящие стелы №№ 10 и 11 отличаются от стел групп 1 и ближе к изваяниям группы 2: это уплощенные плиты с закругленным верхом, без выделенного основания, без изображений.

Стелы Мурзихинского II могильника демонстрируют наибольшую вариативность в плане размеров и формы (рис. 6). Стелы групп 1 и 2 в ряду 1 представлены обломками небольших плоских камней, плохо сохранившихся, вероятно, из-за незначительной толщины (5-12 см). О форме в виде закругленных плит можно судить лишь по обломку стелы № 7 -сохранилась верхняя закругленная часть, на обломке стелы № 12 видно изображение топора. По своим размерам и пропорциям стела 1, относящаяся к 4-й размерной группе, выглядит чужеродной в этом ряду. Учитывая то, что она была найдена в размыве берега (Там же, с. 293), можно предположить, что она относится к другому ряду в этом могильнике.

Стелы ряда 2 по размерам и форме выглядят достаточно унифицированными. Так, например, стелы группы 3 (№№ 33-35), похоже, выполнены по одному стандарту: у всех закругленная верхняя часть, массивное округлое основание, выделенное плечиками. Вероятно, что стелы группы 1 (№№ 14, 18) имели похожие основания, хотя нельзя исключать и основание подтреугольной формы, как у отдельно стоящей стелы № 19 из этого ряда. Лишь на одной стеле (№ 18) присутствует изображение топора и арковидный бордюр.

Стелы ряда 3 различны по пропорциям и размерам: значительная их часть относится к 4-й размерной группе. У многих - завершение в виде арковидного бордюра и изображения оружия. Важной композиционной особенностью можно считать изображение меча (кинжала) на широкой лицевой части, топо-

ра - на узкой боковой грани. Особо крупной, судя по сохранившемуся основанию, вероятно, была отдельно стоящая стела № 29. Стела № 22 выделяется не только среди стел группы 1, сходных по своим размерам, но и среди всех стел ряда: по всем параметрам она весьма близка стелам №№ 1 и 4 Новомордовского I могильника, за исключением лишь изображения топора на боковой грани. Изображение кинжала (меча) есть и на стеле № 23. Стелы группы 2 в этом ряду различны по размерам, но близки по форме: у двух (№№ 24, 25) сохранились выделенные округлые основания, как и у стел ряда 2 этого могильника. Стелы группы 3 самые крупные в могильнике, все они имеют рельефные изображения - арковидный бордюр или оружие.

Стелы Тетюшского могильника представлены довольно стандартными по размерам и пропорциям экземплярами: большая их часть относиться к 3-й размерной группе. Насколько можно судить по сохранившимся фрагментам, у большинства верхняя часть закруглена, нижняя оформлена в виде массивного основания с выраженными плечиками. Изображение меча зафиксировано лишь на стеле № 1 из раскопа XIII.

Стелы Измерского VII могильника в большинстве представляют собой крупные тонкие плиты (толщина 8-10 см), по своей величине относящиеся к 3-й размерной группе. Верхняя часть их закруглена, но не имеет правильной формы (за исключением обломка стелы № 4, где передан арковидный бордюр). Подтреугольное основание неправильной формы сохранилось лишь у стелы № 3, изображения отсутствуют.

Таким образом, группировка стел по могильникам и рядам (комплексам) в могильниках показывает изменения традиции не только от могильника к могильнику, но и от ряда к ряду в одном могильнике (рис. 6). Повторяется обычай установки стел, стоящих вне рядов: он зафиксирован на всех могильниках, кроме Измерского VII. Стелы каждой группы в рядах могильников, как правило, характеризуются значительным сходством по высоте и толщине, по способу оформления верхней и нижней частей, по использованию рельефных изображений в декоре, что позволяет предположить их возведение на протяжении незначительного отрезка времени. Различия между группами в рядах показывают, что ряды возводились на протяжении более длительного периода. Кроме этого, можно предположить с большой долей вероятности

синхронность стел Тетюшского могильника и стел группы 3 ряда 2 Мурзихинского II могильника, обособленное положение стел группы 1 Новомордовского I могильника.

Иконография и композиция стел. Форма стел, оформление их верхней части в виде правильного полуовала, часто подчеркнутого рельефным арковидным бордюром, расположение изображений предметов вооружения

- кинжалов (мечей) и боевых топоров (молотов) на широкой лицевой части изваяний

- все эти признаки свидетельствуют о существовании устойчивой иконографии - регламентированной системе правил изображения, служивших для того, что бы воплощать некий образ. Изображения оружия и арковидных бордюров выполнены в технике рельефа. Контррельеф использовался только для нанесения треугольных или каплевидных углублений, изображенных примерно по осевой линии стел, ниже кинжала. Эти углубления также можно считать устойчивым иконографическим элементом. Их интерпретируют как «капающую с оружия кровь» (Там же, с. 281). Необходимо отметить, что при этом оружие часто изображено в ножнах (рис. 7, 1, 2, 5, 10, 14). Интересно проследить за трансформацией этих изображений (рис. 8). На стелах из Новомордовского I могильника это три знака в вертикальном ряду: на стеле № 1 они имеют форму равносторонних треугольников вершиной вниз, на стеле № 2 их очертания напоминают капли, обращенные острым концом вниз (рис. 8, 1, 2). В Мурзихинском II могильнике число знаков в ряду уменьшается: на стеле № 22 это два каплеобразных знака, обращенных острым концом вниз, на стеле № 20 - 2 таких же, но обращенные острым концом вверх, на стеле № 30 - это уже один знак, по своему абрису действительно напоминающий каплю (рис. 8, 3-5). На стеле № 1 из раскопа XIII Тетюшского могильника - это два каплеобразных углубления, обращенных острым концом вверх. Повторяемость этого элемента является показателем его безусловной важности для создателей стел, а изменение демонстрирует искажение и утрату первоначального значения.

В этой связи интересно отметить, что знаки на стеле № 1 Новомордовского I могут иметь отношение к клинописным системам письма. Контррельефные равносторонние треугольники, обращенные вершиной вниз, по форме напоминают клиновидные знаки, использовавшиеся в ассирийских и урартских надписях на камне. Пространные клинопис-

ные надписи на стелах ассирийских владык и рельефах их дворцов повествовали о военных походах, победах, подробно описывали захваченную добычу. Единичные клинописные знаки встречаются на печатях новоассирийского времени: так, на печати Morgan Seal из Библиотеки и Музея Моргана два треугольных значка над поднятой рукой божества на драконе изображают стилос или двойной клин - эмблему Набу, бога письменности. Печать датируется в IX - началом VIII до н.э. (Aruz, p. 67, kat. 18) (рис. 8, 7). Клинописное письмо, на котором составлены урартские надписи, восходит к ассирийскому; клинообразные знаки в урартском письме имеют приблизительно такое же очертание, какое имеют знаки в новоассирийской клинописи. Надписи в Урарту делались в основном на камне: высекались на каменных стелах, базах колон, скалах, хотя имелись надписи и на предметах из бронзы, кости, глиняных табличках и пр. Урартские клинообразные знаки на камне приобрели отличную от ассирийских форму в виде равномерно сужающихся клиньев, наподобие вытянутых треугольников (Меликиш-вили, 1953, с. 246, 247). В данный момент сложно определить, с какой именно клинописной системой письма могут быть соотнесены знаки с новомордовской стелы и являются ли они знаками письма или же имитацией его. По предварительному заключению урартоло-га Симона Амаякяна знаки на стеле № 1 по форме ближе всего урартским знаком клинописи. Три клина могут обозначать число три, но только в том случае, если расположены горизонтально, а не вертикально. Вероятно, это не текст и не детерминатив, а нечто уже бессодержательное, имитация какого-то обозначения. Известно, что иногда нумеровались божества ассиро-урартского пантеона5. Подробный анализ этих знаков - дело будущего, но уже сейчас предполагаемая связь с клинописной системой письма представляется весьма важной для решения вопросов генезиса статуарной традиции в Волго-Камье.

Наличие этих знаков на одной стеле и последующая их трансформация, искажение и утрата на других позволяет допустить, что стела № 1 Новомордовского I могильника, находящаяся в начале ряда 1 (рис. 3) является самой ранней не только в своей группе, но и среди всех изваяний новомордовского типа. Для дополнительного обоснования этого

5 Выражаю искреннюю признательность ереванским коллегам Симону Амаякяну и Рубену Бадаляну за консультации по этому вопросу.

предположения необходим анализ предметного репертуара изображений на стелах.

Прежде чем переходить к анализу изображенного оружия, необходимо обратить внимание на композицию: предметы изображаются, как правило, в средней части стел (рис. 7). Кинжал (меч) всегда расположен наклонно, как если бы он был заткнут за пояс, топор (молот) обычно находится в вертикальном положении, как если бы он был подвешен к поясу (за исключением топора со стелы № 12 Мурзихинского II могильника, который тоже заткнут за пояс). Меч, как правило, изображался выше секиры, оказываясь, таким образом, в верхней трети изваяния, что как будто исключает «неявную антропоморфность», в которой А.А. Чижевский видит доказательство сходства стел с оленными камнями (Чижевский, 2009, с. 88). Особенно это явно на примере стел №№ 2, 4 Новомордовского I и № 1 Тетюшского могильников (рис. 7, 2, 3, 5), на которых оружие занимает практически всю поверхность стелы и не дополняет антропоморфный или псевдоантропоморфный образ, как, например, на оленных камнях западного ареала, а само является этим образом (либо его символом). Топор со стелы № 18 Мурзихинского II могильника расположен в центре небольшой плиты, что тоже скорее напоминает декларативное изображение оружия, а не условной антропоморфной фигуры (рис. 7, 12). Вероятно, об условной антропоморфности можно говорить лишь в отношении нескольких стел. Так, на стеле № 1 Новомордовского

I могильника топор размещен выше кинжала - это уникально для всей серии анализируемых изображений (рис. 7, 1). На крупных стелах №№ 30, 32 Мурзихинского II могильника оружие изображено в нижней части изваяний (рис. 7, 13, 14), как и на «киммерийских» стелах (оленных камнях западного ареала, по Д.Г. Савинову), и на скифских антропоморфных изваяниях. Интересно, что именно на стелах из 3-го ряда Мурзихинского

II могильника (№№ 22 и 32) изображения секиры (молота) размещены на узких частях (рис. 7, 4, 13). Как уже отмечалось, стела № 22 Мурзихинского II могильника по своим параметрам настолько отличается от изваяний своей группы и при этом так близка стелам №№ 1 и 4 Новомордовского I могильника (рис. 6), что, вероятно, является их воспроизведением (рис. 7). При этом, тем не менее, боевой молот на ней перемещен на боковую грань и изображен засунутым за пояс, в чем, несомненно, видно влияние, с одной стороны,

традиции оленных камней западного ареала, а с другой - возможно, реалий времени. Таким образом, заметно, что композиционное решение, несмотря на кажущуюся однородность, различно и позволяет выделить три группы изваяний: 1) топор размещен над мечом (1 стела); 2) топор под мечом (или один предмет в центре изваяния (11 стел); 3) топор (молот) на боковой грани стелы (2 стелы). Влияние традиции оленных камней заметно лишь на стелах Мурзихинского II могильника (рис. 6). Важно отметить, что топор размещен над кинжалом именно на изваянии со знаками в виде клиньев - стеле № 1 Новомордовского I могильника.

Предметы вооружения: кинжалы и мечи. Изображенные на стелах предметы вооружения многочисленны и разнообразны. Чаще всего оружие изображалось на стелах группы 1 Новомордовского I могильника. Размеры предметов вооружения сопоставимы между собой, за исключением случаев изображения их на очень больших стелах №№ 30 и 32 Мурзихинского II могильника (рис. 9). Несмотря на устойчивое мнение о высокой достоверности изображений, из приведенного выше историографического обзора ясно, что однозначных культурных атрибуций они так и не получили. Идентификация не вызывает трудностей на уровне категорий вещей, но отсутствие однозначных и достоверных типологических соответствий большей их части в археологическом материале наводит на мысль о возможном композитном характере многих из них. Так, например, считается общепризнанным, что кинжалы со стел воспроизводят оружие кабардино-пятигорского типа (Там же, с. 86, 87). Тем не менее, лишь изображение меча в ножнах со стелы № 1 Тетюшского могильника (раскоп XIII), и, вероятно, частично сохранившееся изображение нижней части такого же меча в ножнах (видна бутероль) со стелы № 24 Мурзихинского II могильника действительно воспроизводят мечи с небольшим грибовидным навешием, гладкоствольной рукоятью, прямыми либо несколько опущенными вниз развитыми перекрестиями (рис.10, 1, 2). Аналогичный меч происходит вне комплекса из Билярска (Халиков, 1977, рис. 59, 4) (рис. 10, 5). Мечи и кинжалы со сходным оформлением навершия и перекрестия происходят из памятников Приднепровья - Киевский музей и кинжал из Головя-тино (Тереножкин, 1975, рис. 6, 7) (рис. 10, 3, 4), Предкавказья (могильники Терезе, кв. Б-2; Хабазский; Березовский, погр. 3; Мебель-

ная фабрика 1, п. 6; Сиртичский; погр. в Баксанском ущелье - отдел 1, типы I-III, по

B.И. Козенковой (1995 с. 52-55) (рис. 10, 6-11). В равнинном Закубанье такие мечи (могильник Николаевский, п. 83; Псекупс, п. 56 и др.) - отдел 1, типы I-III, по В.Р. Эрлиху ( 2007, с. 85-89) - бытовали на протяжении предновочеркасского/черногоровского времени (рис. 10, 12-14). О возможном долгом существовании этого типа свидетельствует изображение мечей с рукоятями такого же типа на северокавказских стелах - Зубовской I и Армавирской (Там же, с. 86, 87). Вероятно, длинный меч и кинжалы из Пятиго-рья (могильники Клин-Яр III, Нарзанный-2) (рис. 10, 16-18) тоже можно считать аналогиями мечу с тетюшской стелы, несмотря на несколько иначе оформленное перекрестье. В пользу этого свидетельствуют параллели между материалами «дома мертвых» № 1 Тетюшского могильника (п. 260, 261) (Патрушев, 2011, рис. 79, 4-9; Кузьминых, Чижевский, 2014, рис. 2, 1, 2) и п. 186 могильника Клин-Яр III, п. 1 могильника Нарзанный-2 (Белинский, 1990, рис. 3, 2; Белинский, Дуда-рев, 2013, рис. 14). Отметим, что в этих погребениях наряду с псалиями типа Фарс-14, по

C.Б. Вальчаку, и уздечными бляхами с изображениями ромбовидного знака представлены бронзовые шлемы ассирийского типа, которые датируются в границах 30-20-х гг. VIII в. до н.э. (Белинский, Дударев, 2015, с. 394). Возможно, именно к этому времени относится комплекс «дома мертвых» № 1 Тетюшского могильника и, соответственно, стела № 1.

Изображение кинжала со стелы № 1 Новомордовского могильника то же, как считается, воспроизводит оружие кабарди-но-пятигорского типа (Чижевский, 2009, с. 86). Тем не менее, уже отмечено, что подобное сопоставление не выглядит особо убедительным, главным образом из-за различий в пропорциях и форме лезвия (Членова, 1987, с. 136). Короткий и массивный, этот кинжал изображен вложенным в ножны, бутероль которых отчетливо видна (Халиков, 1977, с. 161). Клинок имеет листовидную форму, грибовидное крупное навершие шире рукояти, в нижней части которой изображен выступ, украшенный сеткой из пересекающих друг друга линий, перекрестие прямое и чрезвычайно широкое (рис. 11, 1). Похожие пропорции и навершие у кинжала со стелы № 3, находившейся в той же группе могильника, перекрестие оформлено в виде опускающихся лопастей. У небольшого кинжала на

меньшей по размерам стеле № 6 из второй группы этого могильника похожее округлое массивное навершие; перекрестие его оформлено также в виде опускающихся лопастей (рис. 11, 6, 7). Изображение кинжала со стелы № 22 Мурзихинского II могильника так же, как и сама стела, выполнено как реплика стелы № 1 Новомордовского I могильника. Доказательством более позднего изготовления этой стелы является не только изображение молота на боковой грани, но и ряд отличий в изображении кинжала. Так, например, его рукоять и навершие менее массивные, клинок имеет подтреугольную, а не листовидную форму, прямое и массивное перекрестие имеет небольшой изгиб в центре (рис. 11, 12). Характерно, что именно этому изображению проще всего найти аналогии в археологических материалах: кинжалы из могильников Пшиш I, п. 95, 103; Фарс, п. 25; Камен-номостский, п. 1 (1928 г.);. Хабаз, случайная находка; погр. у с. Дубовая Роща; Старшего Ахмыловского, п. 250 (рис. 11, 13-19). Среди перечисленных предметов - биметаллические и железные кинжалы. Погребения 95 и 103 могильника Пшиш I относятся ко второй хронологической группе и датируются в границах второй половины - конца VIII до н.э (Сазонов, 2005, с. 392). Таким образом, очевидно, что, судя по аналогиям в археологическом материале, стела № 22 должна относиться к тому же хронологическому отрезку, что и стела № 1 раскопа XIII Тетюшского могильника.

Аналогии кинжалу со стелы № 1 Новомордовского I могильника подобрать гораздо сложнее. Среди археологических материалов Волго-Камья и Северного Причерноморья прямые аналогии ему отсутствуют. Листовидная форма клинка напоминает форму лури-станских и закавказских кинжалов эпохи поздней бронзы (рис. 11, 10, 11). Средняя часть его массивного перекрестия напоминает рикассо в нижней части рукоятей иранских мечей и кинжалов переднеазиатского типа (рис. 11, 4). Иногда на рикассо иранских мечей встречается орнамент из прямых пересекающихся линий (рис. 11, 5), как и в средней части перекрестия новомордовского кинжала со стелы № 1. Дата североиранских и луристанских экземпляров определяется в границах XIX вв. до н.э. (Waele, 1982, p. 47; Khorasani, 2006, cat. 18). У обоих иранских кинжалов в верхней части рукояти сохранился хвостовик, на который, вероятно, крепилось навершие. На круглом диске в верхней части рукояти

кинжала из Луристана крепилось округлое навершие, что делает его сопоставление с новомордовским кинжалом вполне вероятным. Характерно, что похожие массивные навершия встречаются у кинжалов и мечей, изображенных на ново-хеттских рельефах из Зинджирили, Кархемиша, Арслан-Таша, Алеппо и др. На рельефах ново-хеттских государств, как правило, мечи и кинжалы составляют часть вооружения персонажа и изображены заткнутыми за широкий пояс (рис. 12, 1-8, 10). На рельефе из Аладжа-Хойюк (современный Богазкёй) изображен циркач, «проглатывающий» кинжал с таким же навер-шием (рис. 12, 9).

У кинжалов со стел №№ 3 и 6 Новомордовского I могильника такие же округлые массивные навершия показаны вместе с перекрестями в виде опущенных вниз лопастей (рис. 11, 6, 7), и это сближает их, как уже отмечалось (Чижевский, 2009, с. 86), с изображениями кинжалов со стел №№ 2 и 4 этого же могильника. Подобные навершия округлой формы, по ширине несколько превышающие ширину массивной рукояти, есть у оружия из могильников: Старший Ахмыловский, п. 273; Псекупс, п. 130, а также у кинжалов из Северного Ирана и Луристана (рис. 11, 2, 3, 8, 9). Иранские экземпляры датируются в границах конца II - начала I тыс. до н.э (Waele, 1982, р. 44, 47; Khorasani, 2006, p. 383).

Необходимо отметить, что у кинжалов, привлеченных в качестве аналогий, перекрестие либо отсутствует вообще, либо незначительно выступает за плоскость клинка. Принять эти примеры в качестве аналогий можно лишь в том случае, если предположить, что массивные концы «перекрестия» у кинжала со стелы № 1 - это изображение верхней части ножен. Предположение основывается на том, что бронзовые ножны с широким прямоугольным приемником в Волго-Камье зафиксированы в Мурзихинском I могильнике (рис. 13, 2) и у д. Татарское Бурнашево (Хали-ков, 1977, рис. 59, 7), хотя они и не являются прямой аналогией. Декор ножен из Мурзихинского I могильника имеет некоторое сходство с оформлением нижней части ножен кинжала со стелы № 4 (рис. 13, 1). Нам мало известно о том, как могла выглядеть верхняя часть ножен, поскольку от них сохраняются, как правило, лишь бутероли. Но то, что ножны в принципе могли иметь богатый декор, свидетельствуют, например, изображения оружия в ножнах на ассирийских рельефах. Известно, что у ассирийских мечей отсутствует выделенное пере-

крестие (рукоять завершается прямоугольным рикассо) (Погребова, 1977, с. 40, 41), но на рельефе времени Ашурнасирпала II (883859 гг. до н.э.) изображены верхние части ножен, которые, если бы не тщательная детализация и точное знание о том, как выглядит ассирийский меч, могли бы восприниматься как массивные изогнутые перекрестия (рис. 13, 3, 3а-б). Если не согласиться с этим предположением, то тогда необходимо констатировать, что на анализируемых стелах изображены не реально существовавшие кинжалы, а некое идеальное, абстрактное оружие. Оно сочетает в себе наиболее важные, с позиции создателей, элементы: широкое листовидное лезвие, массивное шарообразное навершие, гипертрофированно крупное перекрестие6.

Изображения кинжалов со стел №№ 2, 4 Новомордовского I, № 1 Мурзихинского I (IV), №№ 20, 30, 32, Мурзихинского II могильников выделены А.А. Чижевским во второй тип изображений с грибовидным навершием и изогнутым «луновидным» перекрестием, и датированы VIII-VII вв до н.э на основании сходства с кабардино-пятигорским оружием (Чижевский, 2009, с. 86, 87). Объединение этих изображений в одну группу совершенно обосновано: на всех этих стелах с различной степенью детализации показаны кинжалы с крупными грибовидными навершиями, ширина которых превышает ширину рукояти и лопастями перекрестия, опущенными вниз. Все клинки изображены вложенными в ножны - в некоторых случаях в нижней части видна бутероль (рис. 14, 11-13). У изображений на крупных стелах Мурзихинского II могильника клинок напоминает палицу, что, вероятно, передает расширение в нижней части ножен (рис. 14, 14, 15). Сравнение же с оружием кабардино-пятигорского типа вызывает возражения, так как уже отмечено, что кинжалы со стел №№ 2 и 4 Новомордовского I могильника «не находят точных аналогий среди кавказских и других киммерийских кинжалов» (Членова, 1987, с. 137). Их сравнение с экземплярами из хут. Чернышов, Субботовского городища, п. 4 могильника Экчиваш основано на наличии косых параллельных линий на рукояти, имитирующих выпуклый орнамент -ложновитую «обмотку» (рис. 14, 2, 3). Тем не

6 Считается, что функциональный смысл массивных перекрестий состоит в том, что бы отражать скользящий удар противника, а также увеличить вес рукояти с целью придания ей большей массивности для удобства манипуляций с рубяще-колющим мечом, имеющим тяжелый и длинный клинок (Дударев, 1999, с. 98).

менее, изображение на рукояти горизонтальных или наклонных линий, имитирующих обмотку, характерно и для иранских экземпляров, где они часто сочетаются с грибовидным или серповидным навершием и рукоятью с рикассо, нередко снабженного крыльями (рис. 13, 10, 23, 26-29). Даты иранских кинжалов и мечей определяются в рамках конца II - начала I тыс. до н.э (Khorasani, 2006, рр. 394-398; Моогеу, 1971, р. 77), для кинжала из Вар-Кабуда, происходящего из раскопок Л. Ванден-Берге в Луристане, дата установлена в границах 800-650 гг. до н.э (Khorasani, 2006, р. 391).

Изображения на изваяниях соотносят с кинжалами из Каменномостского могильника, Мебельной фабрики из-за небольших, опущенных вниз перекрестий (рис. 14, 2-6). Близкие между собой (см. Эрлих, 2007, с. 85-87), эти кинжалы, тем не менее, значительно отличаются от изображенных на стелах №№ 2 и 4. Главное отличие - крупное серповидное или грибовидное навер-шие в сочетании с массивным перекрестием в виде опускающихся лопастей. Считается, что среди кинжалов предскифского времени подобные особенности формы присущи лишь кинжалу из Мугерганского могильника в Южном Дагестане (рис. 14, 7), но и он не является точной аналогией, так как ширина его навершия лишь слегка превышает ширину рукояти, концы перекрестия не закруглены (Членова, 1987, с. 137). Изогнутому серповидному навершию гораздо ближе навершия кинжалов из Прикубанья, Бзыбской Абхазии, Верхней Рутхи, Ингушетии (рис. 14, 8, 16-20, 22, 24, 25). Кинжал из п. 39 Кубанского могильника справедливо считают импортным - ближневосточным или закавказским (Дударев, 1999, с. 111; Эрлих, 2007, с. 94). Линия развития кинжалов из Бзыбской Абхазии связана с более ранним типом кобанского оружия, что доказывается не только находками готовых экземпляров (рис. 14, 24) но и части литейной формы в Верхне-Баксанском кладе рубежа П-Г тыс. до н.э. (Скаков, 2008, с. 22; Козенкова, 2013, с. 97) (рис. 14, 21). Случайно найденный в Ингушетии кинжал, близкий изображениям со стел серповидным навершием и оформленной литой обмоткой рукоятью (рис. 14, 25), скорее всего, синхронен верхнебаксанской литейной форме и должен относиться ко времени не позднее X в. до н.э. (Козенкова, 2013, с. 97). О длительном существовании и развитии традиции изготовления такого оружия на территориях к югу от

Кавказского хребта свидетельствует находка биметаллического меча с серповидным навер-шием и перекрестием с опущенными вниз лопастями в составе Луткунского клада (рис. 14, 31). Дата меча предварительно определена авторами публикации в рамках конца VIII - первой четверти VII в. до н.э. (Магомедов, Эрлих, 2016, с. 159).

Как ни парадоксально, но наиболее схожий с изображениями на стелах по форме рукояти и перекрестия меч происходит из микенского могильника Иалусос (рис. 14, 30), расположенного в гористой части острова Родос, и такая форма мечей не уникальна для круга микенских древностей. Однако если учесть, что этот тип кинжалов формировался в Восточном Средиземноморье в середине II тыс. до н.э. и после этого распространялся по всей Передней Азии и в Закавказье (Погре-бова, 1977, с. 48), то вполне вероятно, что именно такая форма лежала в основе данной традиции. Ранее уже отмечалось, что изображения мечей и кинжалов с серповидными и грибовидными навершиями широко представлены на рельефах времени поздней Хеттской империи (рис. 12, 9) и неохеттских государств на территории Малой Азии (рис. 12, 1-8, 10). На базальтовом ортостате храма бога грозы из цитадели Алеппо, восстановленном, вероятно, в XI-X вв. до н.э., меч божества изображен вложенным в ножны, бутероль которых очень напоминает бутероль ножен кинжала со стелы № 20 Мурзихинского II могильника (ср. рис. 14, 13 и 12, 10).

Таким образом, очевидно, что кинжалы с серповидным перекрестием воспроизводят оружие, аналогии отдельным частям которого встречаются не только в Закавказье, но и на территории Передней Азии в конце II - начале I тыс. до н.э.

О том, что Новомордовский I могильник по времени предшествовал всем остальным, свидетельствует факт, что на четырех его стелах эти кинжалы изображены наиболее детально и узнаваемо, в то время как на стелах из Мурзихинского II могильника они выполнены как подражание модели. Это, кстати, соответствует точке зрения исследователя Новомордовского I могильника, писавшего об «очень раннем, практически переходном его возрасте » (Халиков, 1977, с. 77). Стелы с изображением мечей с гладкой рукоятью и прямым перекрестьем, как на изваянии из Тетюшского могильника, показывают развитие традиции в VIII в. до н.э.

Предметы вооружения: боевые топоры и молоты. Оружие ударного действия, к которому относятся боевые топоры и молоты изображено на 8 стелах. Оно практически всегда в комплексе с кинжалом, но в двух случаях изображены только топоры7 (рис. 7; 9; 15). Почти у всех (за исключением стелы № 1 Новомордовского I и № 18 Мурзихин-ского II могильников) длинные рукояти. На стелах №№ 1 и 2 Новомордовского I могильника - проушные топоры со слабоизогнутой спинкой, коротким обухом и расширяющимся лезвием, изогнутым в нижней части. На проухе топора со стелы № 1 есть изображение вписанного в круг солярного знака в виде двух пересекающихся контррельефных линий, у топора со стелы № 2 заметен лишь круг, переданный рельефом8 (рис. 7, 1, 2; 15, 1, 2). Важно отметить, что лезвийная часть у этих топоров повернута к центру стелы (вперед), что отличает их от изображений на оленных камнях западного ареала, повернутых боевой частью всегда назад (Ольховский, 2005, с. 61). По форме и пропорциям этим топорам близки железные топоры из п. 77 и 107 могильника Пшиш I (рис. 15, 6, 7), отнесенные к I хронологической группе и встреченные в комплексе с цимбальскими и камы-шевахскими псалиями (Сазонов, 2004, с. 390, рис. II). По изображенному на проухе округлому выступу эти топоры могут быть сопоставлены с каменными проушными топорами из п. 72 и 102 этого же могильника (рис. 15, 4). Неоднократно отмечалось сходство топора со стелы № 1 с топориком из Билярска и топором-молотом из п. 50 Кубанского могильника (Халиков, 1977, с. 181; Членова, 1987, с. 142). В этой связи важно отметить, что топор-молот из Кубанского могильника относится к типу втульчатых, а не проушных топоров и имеет петлю для подвешивания (рис. 15, 8), которая отсутствует у топоров со стел №№ 1 и 2. По форме лезвийной и обушной частей он может быть скорее сопоставлен с топором со стелы № 12 Мурзихинского II могильника (рис. 15, 13). По пропорциям (короткая рукоять) и композиции (в центре стелы лезви-

7 Изображенное на стелах оружие правильнее называть топорами (Членова, 1987, с. 144), а не секирами (Халиков, 1977, с. 179), поскольку у секир длина лезвия превышает горизонтальную длину клинка (Горелик, 1993, с. 42).

8 Изображение на лезвийной части оскаленной пасти (Халиков, 1977, с. 181, рис. 68, 2) в данное время на стеле не прослеживается, поэтому на прорисовке отсутствует

ем вперед) (рис. 7, 12) топор со стелы № 18 Мурзихинского II могильника может быть сопоставлен с изображением на стеле № 1 Новомордовского I могильника, хотя по форме он близок распространенным в Волго-Камье топорам-чеканам со шляпковидной площадкой на обухе (Чижевский, 2009, с. 87; Халиков, 1977, с. 177) (рис. 15, 15, 16). Молот со стелы № 4 Новомордовского I могильника (рис. 15, 9) аналогичен молоту со втулкой и петлей для подвешивания из могильника Казазово в Закубанье (рис. 15, 11 ). Молот с длинной рукоятью, в нижней части которой изображено утолщение, передающее петлю для подвешивания со стелы № 22 Мурзихин-ского II могильника (рис. 15, 10), относится, вероятно, к типу молотков цилиндрической формы без втулки (рис. 15, 12). Такие молоты были распространены в памятниках Северо-Западного и Центрального Предкавказья на протяжении черногоровского и новочеркасского периодов (Дударев, 1999, с. 115). На стеле № 32 Мурзихинского II могильника изображен кельт, лезвийной частью повернутый назад (Чижевский, 2009, с. 296) (рис. 15, 17), весьма напоминающий кельт акозин-ско-меларского типа, реконструкция крепления которого предложена В.С. Патрушевым (Халиков, 1997, с. 108, рис. 40, 2) (рис. 15, 18).

Наличие параллелей в археологических материалах Волго-Камья топору со стелы № 18 Мурзихинского II могильника позволяет признать утверждение о том, что она относится к наиболее поздним изваяниям могильника (Чижевский, 2009, с. 87), равно как и стела № 22 того же могильника с изображением кельта акозинско-меларского типа. Аналогии топорам и молотам на длинных рукоятях представлены в памятниках Северо-Западного и Центрального Предкавказья и Заку-банья на протяжении раннечерногоровского - классического новочеркасского периодов, что должно свидетельствовать о более ранней позиции стел с подобными изображениями. Характерно, что аналогии для изображения топора с короткой рукоятью со стелы № 1 Новомордовского I могильника представлены в наиболее ранней хронологической группе могильника Пшиш I, даты которой определяются в рамках IX - середины VIII в. до н.э. (Сазонов, 2004, с. 391). Этим же и несколько более ранним временем датируются стелы новохеттских царств, на которых изображены проушные топоры с расширяющимся и изогнутым в нижней части лезвием на коротких рукоятях. Например, пропорции

и форма топора на стеле из Кархемиша, датируемой X в. до н.э., имеют значительное сходство с топором со стелы № 1 (ср.: рис. 15, 19 ,19а). Вообще такие топоры - отличительный признак изображений божеств и героев со стел новохеттского времени (рис. 12, 2, 5, 6). На рельефах новохеттских государств топор или боевой молот - атрибуты бога-громов-ника - находятся в поднятой руке и поэтому оказываются всегда выше меча, изображенного, как ему и положено, засунутым за пояс (рис. 12, 2, 5-8). Иногда топор развернут лезвийной частью вовнутрь (рис. 12, 2). Все эти элементы композиции, совершенно органичные в случае изображения оружия в руках божества, позволяют объяснить «странную» композиционную схему стелы № 1 Новомордовского I могильника: по сути, на ней повторяется малоазийская схема, но без антропоморфной фигуры.

Учитывая данные планиграфии, иконографии, наличия «клинописных» знаков, типологического анализа предметов вооружения можно определить стелу № 1 Новомордовского I могильника как наиболее раннее изваяние традиции, которая безусловно должна быть определена как пришлая на территории Волго-Камья. Описанные выше изменения стел в могильниках показывают трансформацию традиции с течением времени и даже отражают попытки ее реставрации, что видно на примере стелы № 22 Мурзихинского II могильника. Если на более ранних стелах изображено идеальное оружие, воспроизводящее переднеазиатские образцы, то на более поздних появляются узнаваемые предметы, аналогии которым происходят из археологических памятников Северо-Западного и Центрального Предкавказья, Закавказья, Волго-Камья. Изображение молота на боковых гранях стел демонстрирует влияние традиции оленных камней западного ареала, напрямую не связанной с постмаклашеевской, а сосуществовавшей с ней лишь в период расцвета последней (Чижевский, 2009, с. 87). Тем не менее, несмотря на изменения, сохранение базовых иконографических элементов показывает, что оставался неизменным символический подтекст, наделявший изваяния неким сакральным смыслом. Таким образом, стелы существовали как значимый элемент культурного пространства.

Определение этого подтекста напрямую связано с поисками ответа на вопрос, откуда же появилась эта традиция в Волго-Камье? Неоднократно отмечалась, что важнейший

признак стел новомордовского типа - техника их изготовления, рельеф, подразумевающий обработку поверхности для создания выступающего графического элемента, контрастирующего с глубиной окружающих его участков. Технология является относительно сложной, требующей от ваятеля определенных знаний и умения работать с разными типами тесел (Ольховский, 2005, с. 50). Тем не менее, отмечено, что техника рельефа практически не использовалась для создания евразийских изваяний предскифского времени, где основными техническими приемами были контррельеф и гравировка. Рельеф использовался редко и лишь для изображения атрибутов на камнях Северного Кавказа (Членова, 1987, с. 146; Ольховский, 2005, с. 52, 53).

Общеизвестно, что техника рельефа широко применялась в Передней Азии на протяжении тысячелетий, и стелы с округлым завершением верхней части и арковидным бордюром широко распространены именно там. Так, например, подобный способ оформления отмечен уже на стеле Гудеа, датируемой 2090 г. до н.э. (Лта, 2003, р. 437) (рис. 16, 1). Он широко использовался в новоассирийский период, когда арковидным бордюром обрамлялись стелы с изображением царей и высокопоставленных вельмож, как, например, на стелах царей Шамши-Адада V (824811 гг. до н.э.) из Нимруда, Саргона II (после 707 г. до н.э.) с Кипра (рис. 16, 2, 3), жреца бога луны Син-зер-ибни из Леванта (около 707 г. до н.э.) (рис. 14, 4). Стелы аналогичной формы, но уже без арковидного бордюра, широко представлены в искусстве сиро-хеттских городов-государств XI-VII вв. до н.э. На них изображали правителей, как, например, на стелах из Зинджирли (вторая половина IX в. до н.э.) (рис. 16, 5) и Арслан-Таша (рис. 12, 3). Атрибутами другого персонажа, часто встречающегося на таких же стелах, являются трезубец и топор (молот) в поднятых руках, меч в ножнах у пояса, высокая рогатая шапка конической формы с шишаком наверху (рис. 12, 2, 5-8, 10; 16, 6, 7). По этим атрибутам легко узнается хурритский бог грозы Тешуб (Тесуб), отождествляемый с «небесным богом грозы» Хатти, изображения которого представлены на рельефах Новохеттского царства, в том числе и в скальной галерее Язылыкая, созданной во время последнего расцвета империи хеттов (Гарни, 2002, с. 175-177). Известно, что объектами почитания в хеттских храмах были небольшие по размеру культовые предметы, обычно оружие, изображения

животных или камни-хуваси (huwasi-stones) - вертикальные стелы, установленные на пьедестале. Только к концу периода Империи (Новохеттское царство) эти предметы стали замещаться антропоморфными изображениями (Macqueen, 2013, р. 111). Каменный пьедестал с изображением поклонения стеле -хува-си, установленной на похожем пьедестале, происходит из Богазкёя (рис. 16, 9). Иногда божества, особенно грозы, изображали в виде их священных животных или в виде оружия -копья и меча (Macqueen, 2013, р. 119). В виде палицы или другого оружия изображались прислужники бога грозы, как, например, «бог-кинжал» из малой галереи в Язылыкая. Это рельефное изображение меча с эфесом в форме четырех львов, два из которых обращены головами к острию меча, два - в противоположные стороны от его центральной оси. На «голове»-навершии этого меча коническая шапка хеттских божеств (Гарни, 2002, с. 246) (рис. 16, 8). ^нщщщ^мц^н

Вполне вероятно, что именно этот круг представлений, оказавший воздействие на идеологию и культуру новохеттских государств, мог повлиять и на возникновение традиции создания изваяний новомордовского типа в Волго-Камье. Истоки традиции угадываются в хеттском обычае использования стел-хуваси с изображением атрибутов божества. Кинжал и топор показывают, что, скорее всего, это был именно бог грозы и войны, известный и в Урарту под именем Тейшеба. В традиции изваяний новомордовского типа, как представляется, произошло совмещение аккадской традиции заключения изображения в «картуш» в виде арковидно-го бордюра с хеттской традицией почитания стел-хуваси с изображением атрибутов божества (меча и топора). «Клинописные» знаки, хотя, похоже, являются не связным текстом, а его имитацией, отражают, тем не менее, возможное влияние новоассирийской или урартской клинописных систем письма. Всё это свидетельствует о миграции значительной группы людей - носителей этой традиции в Волго-Камье уже на начальном этапе развития ананьинской культуры, который датируют концом X - IX в. до н.э. (Коренюк, 2009, с. 269) или IX - первой половиной VIII в. до н.э. (Кузьминых, Чижевский, 2014, с. 107).

9 В статье эти бляхи отнесены к п. 9 IV Мурзихинского могильника в соответствии с публикацией К.А. Руденко

Еще одним подтверждением этого предположения является феномен внезапного распространения кузнечных изделий развитых форм в средневолжском ареале ананьинской культурно-исторической области (Завьялов, Розанова, Терехова, 2009, с. 233). Специалисты отмечают, что большинство изделий изготовлено с использованием таких высоких для ранних этапов развития железообрабатыва-ющего производства технологий, как искусственное получение стали путем цементации и приемы ее термообработки. Эти важнейшие открытия в области железообрабатывающего производства относились к производственным секретам и не могли быть переданы в чужую этнокультурную среду, что подразумевает миграцию их носителей - мастеров, владевших такими навыками (Терехова, Розанова, 2009, с. 200). И поскольку стелы новомордовского типа лишь на заключительном этапе своего развития испытывают влияние традиции оленных камней западного ареала, миграция не может быть связана с «киммерийскими походами», а относится к более раннему времени.

Необходимо признать, что на данный момент исходный регион миграции можно определить лишь гипотетически: это должна быть территория к северо-востоку от Ассирии, где могли сохраняться пережиточные культурные традиции Хеттского царства. С учетом того, что ряд типологических соответствий изображенному на стелах оружию происходит из Северо-Западного Ирана, географически регион может локализоваться в окрестностях озера Урмия. Еще одним свидетельством в пользу этого предположения являются бляхи с перегородчатой инкрустацией (cloisonné work) из п. 14 Мурзихинского I могильника9, относящиеся к числу наиболее ранних импор-тов в Волго-Камье. Техника их изготовления своим происхождением связана с Северным Ираном (Рябкова, 2014, с. 167).

ЛИТЕРАТУРА

БелинскийА.Б. К вопросу о времени появления шлемов ассирийского типа на Кавказе // СА. 1990. N° 4. С. 190-195.

Белинский А.Б., Дударев С.Л. Богатое погребение со шлемом ассирийского типа из могильника Нарзанный-2 // Материалы по изучению историко-культурного наследия Северного Кавказа. Вып. XI: Археология, краеведение, музееведение / Гл. ред. А.Б. Белинский. М.: Памятники исторической мысли, 2013. С. 181-216.

Белинский А.Б., Дударев С.Л. Могильник Клин-Яр III и его место среди древностей Кавказа и Юго-Восточной Европы начала раннего железа. М.: Дизайн студия Б, 2015. 446 с.

Гарни О.Р. Хетты. Разрушители Вавилона / Пер. с англ. А.И. Блейз. М.: Центрполиграф, 2002. 267 с.

ГореликМ.В. Оружие Древнего Востока (IV тысячелетие - IV в. до н.э.). М.: Вост. лит., 1993. 349 с.

Дударев С. Л. Взаимоотношения племен Северного Кавказа с кочевниками Юго-Восточной Европы в пред-скифскую эпоху (IX - первая половина VII в. до н.э.). Армавир: Армавир. полиграф. предприятие, 1999. 400 с.

Завьялов В.И., Розанова Л. С., Терехова Н.Н. История кузнечного ремесла финно-угорских народов Поволжья и Предуралья. К проблеме этнокультурных взаимодействий. М.: Знак, 2009. 262 с.

Клейн Л. С. Формула Монтелиуса (шведский рационализм в археологии Мальмера). Донецк: ДонНУ, 2010. 259 с.

Ковалев А.А. О происхождении оленных камней западного региона // Археология, палеоэкология и палеоде-мография Евразии / Отв. ред. В.С. Ольховский. М.: Геос, 2000. С. 138-179.

Козенкова В.И. Оружие, воинское и конское снаряжение племен кобанской культуры: Западный вариант (систематизация и хронология) / САИ; Вып. В2-5. М.: Наука, 1995. 166с.

Козенкова В.И. Кобанская культура и окружающий мир (взаимосвязи, проблемы судьбы и следов разнокультурных инфильтраций в местной среде). М.: Таус, 2013. 252 с.

Коренюк С.Н. К вопросу о датировке начального этапа ананьинской культуры Волго-Камья // Известия Самар. науч. центра РАН. 2009. Т. 11. Вып. 2. С. 265-270.

Кристиансен К. Война в эпоху бронзы // Бронзовый век: Европа без границ. Четвертое — первое тысячелетия до н.э. - Bronzezeit: Europa ohne Grenzen. IV-I. Jahrtausend v. Chr. Каталог выставки / Отв. ред. Ю.Ю. Пиотровский. СПб.: Чистый лист, 2013. С 194-205.

Кузьминых С.В. Археологическое изучение ананьинского мира в XX веке: основные достижения и проблемы // Российская археология: достижения XX и перспективы XXI вв.: ММНК / Отв. ред. Р.Д. Голдина. Ижевск: Удмурт. ун-т, 2000. С. 104-113.

Кузьминых С.В., Чижевский А.А. Ананьинский мир: взгляд на современное состояние проблемы // У истоков археологии Волго-Камья (к 150-летию открытия Ананьинского могильника) / Археология евразийских степей Вып. 8 / Отв. ред. С.В. Кузьминых, А.А. Чижевский. Елабуга: Школа, 2009. С. 29-55.

Кузьминых С.В., Чижевский А.А. Хронология раннего периода ананьинской культурно-исторической области // Поволжская археология. 2014. № 3 (9). С. 101-137.

Магомедов Р.Г., Эрлих В.Р. Луткунский клад киммерийской эпохи из Южного Дагестана (предварительное сообщение) // Кавказ и степь на рубеже эпохи поздней бронзы и раннего железа: ММНК, посвященной памяти Марии Николаевны Погребовой / Отв. ред. А.С. Балахванцев, С.В. Куланда. М.: ИВ РАН, 2016. С. 155-161.

МеликишвилиГ.А. Урартские клинообразные надписи. Введение // ВДИ. 1953. № 1. С. 241-324.

Ольховский В.С. Монументальная скульптура населения западной части евразийских степей эпохи раннего железа. М.: Наука, 2005. 299 с.

Патрушев В. С., Халиков А.Х. Волжские ананьинцы: (Старший Ахмыловский могильник). М.: Наука, 1982. 277 с.

Патрушев В.С. Могильники Волго-Камья раннеананьинского времени / АПУ; Вып. 2. Казань: Фолиантъ, 2011. 276 с.

Пикуль М.И. Эпоха раннего железа в Дагестане. Махачкала: ИИЯЛ ДФ АН СССР, 1967. 175 с.

Погребова М.Н., Раевский Д.С. Скифы и Древний Восток. К истории становления скифской культуры. М.: Вост. лит., 1982. 260 с.

Руденко К.А. Декоративно-прикладное искусство раннеананьинского времени (по материалам IV Мурзихин-ского могильника в Татарстане, предварительный анализ) // Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями: ММНК, посвященной 110-летию со дня рождения выдающегося российского археолога Михаила Петровича Грязнова. Кн. 1 / Ред. В.А. Алёкшин и др. СПб.: ИИМК РАН, "Периферия", 2012. С. 226-232.

Рябкова Т.В. Изделия с перегородчатой инкрустацией в предскифских и раннескифских памятниках // Труды IV (XX) Всероссийского археологического съезда в Казани. Т. II / Отв. ред. А.П. Деревянко и др. Казань: Отечество, 2014. С 163-168.

Савинов Д.Г. Оленные камни в культуре кочевников Евразии. СПб.: СБбГУ, 1994. 209 с.

Сазонов А.А. О хронологии протомеотских погребений Закубанья // J. Chochorowskie (red.). Kimmerowie. Scytowie. Sarmaci: Ksi^ga poswi^cona pami^ci profesora Tadeusza Sulimirskiego. Krakow: Ksi^garnia Akademicka,

2004. С. 389-407.

СкаковА.Ю. Погребальные памятники Бзыбской Абхазии X-VII вв. до н.э/ // РА. 2008. № 1. С. 15-27. Тереножкин А.И. Киммерийские мечи и кинжалы // Скифский мир / Отв. ред. А.И. Тереножкин. Киев: Науко-ва думка, 1975. С. 3-34.

Тереножкин А.И. Киммерийцы. Киев: Наукова думка, 1976. 222 с. Тереножкт О.1. Юммершськи стели // Археолопя. 1978. Вип. 27. С. 12-22.

Терехова Н.Н., Розанова Л. С. Истоки производственных традиций в технологии изготовления кузнечных изделий из раннеананьинских памятников на Средней Волге (к проблеме высоких технологий) // У истоков археологии Волго-Камья (к 150-летию открытия Ананьинского могильника) / Археология евразийских степей. Вып. 8 / Отв. ред. С.В. Кузьминых, А.А. Чижевский. Елабуга: ИИ АН РТ, ИА РАН, ЕИАХМЗ, 2009. С. 196-200. ХаликовА.Х. Стелы с изображением оружия раннего железного века // СА. 1963. № 3. С. 180-189. Халиков А.Х. Волго-Камье в начале эпохи раннего железа (VIII-VI вв.до н. э.). М.: Наука, 1977. 262 с. Чижевский А.А. Ананьинские (постмаклашеевские) стелы IX-VI вв. до н.э. // Древности Евразии от ранней бронзы до раннего средневековья. Памяти Валерия Сергеевича Ольховского / Отв. ред. В.И. Гуляев. М.: ИА РАН,

2005. С. 268-300.

Чижевский А.А. Комплекс вещей кавказского происхождения из Мурзихинского IV (I) могильника (вопросы хронологии и происхождения) // Город и степь в контактной евро-азиатской зоне: III Международная конференция, посвященная 75-летию со дня рождения Г. А. Федорова-Давыдова (1931-2000): ТД / Отв. ред. В.В. Мурашева. М.: Нумизматическая литература, 2006. С. 55-57.

Чижевский А.А. Проблема генезиса и хронологии ананьинских (постмаклашеевских) стел // РА. 2009. № 1. С. 81-90.

Членова Н.Л. Северокавказские оленные камни и новомордовские стелы // Антропоморфные изображения. Первобытное искусство / Отв. ред. Р. С. Васильевский. Новосибирск: Наука, 1987. С. 133-149.

Эрлих В.Р. Северо-Западный Кавказ в начале железного века: Протомеотская группа памятников. М.: Наука, 2007. 430 с.

Aruz J., WallenfelsR. (eds.). Art of the First Cities: The Third Millennium B.C. from the Mediterranean to the Indus. New York: The Metropolitan Museum of Art, 2003. 540 p.

Aruz J., Rakic Y., Graff S. (eds.). Assyria to Iberia at the Dawn of the Classical Age. New York: The Metropolitan Museum of Art, 2014. 448 p.

Barnett R.D. Assyrian Sculpture in The British Museum. Toronto: McClelland and Stewart Limited, 1975. 179 p. Khorasani M.M. Arms and Armor from Iran: The Bronze Age to the End of the Qajar Period. Tübingen: Legat Verlag Printed, 2006. 780 p.

Macgueen J.G. The Hittites: and their Contemporaries in Asia Minor. London: Thames & Hudson Ltd., 2013. 176 p. Maxboubian H. Art of Ancient Iran. Copper and Bronze. The Houshang Maxboubian Family Collection. London: Philip Wilson, 1997. 345 p.

Moorey P.R.S. Catalogue of the Ancient Persian Bronzes in the Ashmolean Museum. Oxford: At the Clarendon Press, 1971. 341 р.

Orthmann W. Untersuchungen zur späthethitischen Kunst / Saarbrücker Beiträge zur Altertumskunde. Bd. 8. Bonn: Rudolf Habelt Verlag, 1971. 565 S.

Reade J. Assyrian Sculpture. London: The British Museum Press, 2014. 96 p.

Информация об авторе:

Рябкова Татьяна В., кандидат исторических наук, Государственный Эрмитаж (г. Санкт-Петербург, Россия).

SCULPTURES OF THE NEW MORDOVIAN TYPE IN THE VOLGA-KAMA REGION

T.V. Ryabkova

The recent additions to the source base of the New Mordovian type of sculptures, as well as the changes in the understanding of the Ananyino cultural phenomenon have allowed to readdress the issue of the genesis of a

tradition consisting in the erection of the stelae in the Volga-Kama region. The stelae of Novomordovsky I burial ground, which are the most homogeneous ones in terms of dimensional characteristics and stylistic attributes, correspond to the earliest group of the sculptures. Two of them feature counter-relief images of downward facing equilateral triangles resembling tapered signs in terms of shapes, which were used in Assyrian and Urartian stone inscriptions. The frequent occurrence of this element on the stelae from Murzikhinsky II and Tetyushsky burial mounds demonstrates its significance for the authors of the stelae, and the changes signify the distortion and loss of their original value. Considering the results of planigraphy and iconography, as well as the presence of 'cuneiform' signs and the results of a typological analysis of armament items, stela No. 1 from Novomordovsky I burial ground can be considered the earliest sculpture of a tradition which should be classified as foreign to the Volga-Kama region. The earlier stelae feature ideal armament reproducing the Central Asian models, and the later ones contain recognizable items with counterparts discovered at the archaeological sites of the Northwestern and Cental Cis-Caucasus, Trans-Caucasus and the Volga-Kama region. Hammer images on the side faces of the stelae demonstrate the influence of the deer stone tradition from western territories. The Akkadian tradition of enclosing images in a cartouch represented by an arcuate frame blended with the Hittite tradition of honouring huvasi stelae featuring the images of a deity's attributes (a sword and an axe) within the tradition of the New Mordovian type of sculptures. 'Cuneiform' signs, although they seem to represent not a coherent text, but an imitation thereof, reflect the possible influence of the New Assyrian or Urartian cuneiform writing systems. All this testifies to the migration of a significant group of population - representatives of this tradition in the Volga-Kama region - as early as at the initial stage of development of the Ananyino culture, which dates back to the late 10th-9th centuries B.C., or the 9th - the first half of the 8th century B.C. Besides, due to the fact that the New Mordva type of stelae were influenced by the deer stone tradition as late as at the final stage of their development, the migration cannot be associated with the 'Cimmerian campaigns', but rather corresponds to an earlier historical period. It should be recognized that at the moment the initial migration region can only be defined hypothetically: it must be a territory to the northeast of Assyria, which could have preserved the surviving cultural traditions of the Hittite kingdom. Considering that a number of typological matches of the armament depicted on the stelae originated in North-Western Iran, the region can be geographically localized in the vicinity of Lake Urmia. Another evidence in favour of this assumption are the plates with cross-shaped incrustation (cloisonné work) from burial 14 of Murzikhinsky I burial mound related to the earliest imports of the Volga-Kama region.

Keywords: statues (stelae) of the New Mordovian type, Volga-Kama region, Ananyino cultural and historical region, migrations, cuneiform writing systems.

About the author:

Ryabkova Tatyana V. Candidate of Historical Sciences. The State Hermitage Museum. Palace Square, 2, Saint Petersburg, 190000, Russian Federation.

Рис. 1. Карта-схема могильников с изваяниями новомордовского типа; 1 - Новомордовский I; 2 -Новомордовский VIII; 3 - Измерский VII; 4 - Мурзихинский I (IV); 5 - Мурзихинский II; 6 - Тетюшский;

7 - Пустоморквашинский.

Рис. 2. Размерные группы стел новомордовского типа; I - 1-я; II - 2-я; III - 3-я; IV - 4-я.

Рис. 3. План Новомордовского I могильника (по: Халиков, 1977, рис. 35, б). Условные обозначения: а - могила; б - стела; в - отдельная находка; г - край террасы.

Рис. 4. План Тетюшского могильника (раскоп II 1969 г/) (по: Халиков, 1977, рис. 20). Условные обозначения: а - могилы с выявленными контурами, б - могилы с предполагаемыми контурами;

в - пятна прокалов; г - камни; д - контуры обрыва.

Рис. 4а. Первый комплекс каменных стел Тетюшского могильника (1969 г.). Вид с северо-востока (по: Халиков, 1977, рис. 25).

Рис. 5. План Тетюшского могильника (раскоп XIII 1980 г.) (по: Патрушев, 2011, рис. 63, 74). Условные обозначения: а - контуры погребения, б - стела, в - зола, г - границы комплексов, д - край раскопа.

Рис. 6. Группировка стел новомордовского типа в рядах и группах могильников.

Рис. 7. Стелы новомордовского типа с изображениями оружия; 1 - Новомордовский I, стела № 1; 2 - Новомордовский I, стела № 2; 3 - Новомордовский I, стела № 4; 4 - Мурзихинский II, стела № 22; 5 - Тетюшский, раскоп XIII, стела № 1; 6 - Новомордовский I, стела № 3; 7 - Мурзихинский I (IV), стела № 1; 8 - Новомордовский I, стела № 6; 9 - Мурзихинский II, стела № 12; 10 - Мурзихинский II, стела № 20; 11 - Мурзихинский II, стела № 23; 12 - Мурзихинский II, стела № 18; 13 - Мурзихинский II, стела № 32; 14 - Мурзихинский II, стела №30; 1-3, 5 - фото автора; 4, 6, 7, 9-14 - по: Чижевский, 2009, рис. 4, 3; 2, 5; 4,

1-5; 5, 3-5); 8 - по: Халиков, 1963, рис. 1, 4.

Рис. 8. Контррельфные знаки на стелах и клинописные знаки; 1 - Новомордовский I, стела № 1; 2 - Новомордовский I, стела № 2; 3 - Мурзихинский II, стела № 22; 4 - Мурзихинский II, стела № 20; 5 - Мурзихинский II, стела № 30; 6 - Тетюшский, раскоп XIII, стела № 1; 7 - цилиндрическая печать и современный оттиск: молящийся перед божеством (по: Aruz, Rakic, 2014, p. 67, kat. 18).

Рис. 9. Прорисовка оружия, изображенного на стелах.

Рис. 10. Кинжалы (кабардино-пятигорский тип); 1 - Тетюшский, раскоп XIII (1980 г.), стела № 1; 2 - Мурзихинский II, стела № 24 (по: Чижеский, 2009, рис. 5, 4); 3 - Киевский музей (Поднепровье) (по: Тереножкин, 1975, рис. 7); 4 - с. Головятино (по: Тереножкин, 1975, рис. 6); 5 - Билярск (по: Халиков, 1977, рис. 59, 4); 6 - Терезе, кв. Б-2 (по: Козенкова, 1995, табл. X, 12); 7 - Хабазский, сл. находка (по: Козенкова, 1995, табл. X, 8); 8 - Баксанское ущелье, погр. (по: Козенкова, 1995, табл. X, 6); 9 - Мебельная фабрика 1, п. 6

(по: Козенкова, 1995, табл. X, 5); 10 - Березовский, п. 3 (1946 г.) (по: Козенкова, 1995, табл. X, 4); 11 - Сиртичский (по: Дударев, 1999, рис. 22, 6); 12 - Николаевский, п. 83 (по: Эрлих, 2007, рис. 149, 2); 13 - Псекупс, сл. находка (по: Эрлих, 2007, рис. 149, 1); 14 - Псекупс, п. 56 (по: Эрлих, 2007, рис. 149, 6); 15 - у хут. Чернышов, сл. находка (по: Эрлих, 2007, рис. 149, 4); 16 - Нарзанный -2, п. 1 (по: Белинский, Дударев, 2013, рис. 14); 17 - Клин-Яр III, п. 186 (по: Белинский, 1990, рис. 3, 2); 18 - Клин-Яр III, разруш. погр.

1987 г. (по: Дударев, 1999, рис. 126, 2).

Рис. 11. Кинжалы с грибовидными навершиями и листовидными клинками на стелах новомордовского типа и их аналогии; 1- Новомордовский I, стела № 1; 2 - Ст. Ахмыловский, п. 273 (по: Патрушев, Халиков, 1982, табл. 47, 1); 3 - Псекупс, п. 130 (по: Эрлих, 2007, рис. 149, 8); 4 - Северный Иран (по: Waele, 1982, fig. 37, № 44); 5 - Луристан (по: Khorasani, 2006, cat. 18); 6 - Новомордовский I, стела № 3; 7 - Новомордовский I, стела № 6; 8 - Северный Иран (по: Waele, 1982, fig. 37, № 45); 9 - Луристан (по: Waele, 1982, fig. 34, № 39); 10 - Луристан

(по: Khorasani , 2006, cat. 2); 11 - Черноречье, разруш. погр. (г. Грозный) (по: Козенкова, 2013, рис. 49, 4); 12 - Мурзихинский II, стела № 22 (по: Чижевский, 2009, рис. 4, 3); 13 - Ст. Ахмыловский, п. 250 (по: Патрушев, Халиков, 1982, табл. 44, 1); 14 - Пшиш I, п. 95 (по: Эрлих, рис. 149, 9); 15 - Пшиш I, п. 103 (по: Сазонов, 2004, рис. IV); 16 - Каменномостский, п. 1 1928 г. (по: Козенкова, 1995, табл. X, 9); 17 - Хабазский, сл. находка (по: Козенкова, 1995, табл. X, 8); 18 - у с .Дубовая роща (Александровское), погр. (по: Козенкова, 1995, табл. X, 7); 19 - Фарс, п. 25 (по. Эрлих, 2007, рис. 149, 7).

Рис. 12. Рельефы хеттского и новохеттского периодов. Масштаб изображений произвольный; 1 - Кархемиш, E/9 (по: Orthmann, 1971, taf. 27, d); 2 - Вавилон 1(по: Orthmann, 1971, taf. 5, b); 3 - Арслан Таш 2 (по: Orthmann, 1971, taf. 4, е); 4 - Кархемиш, К/28 (по: Orthmann, 1971, taf. 35, g); 5 - Зинджирили, В/14 (по: Orthmann, 1971, taf. 58, d); 6 - Кархемиш, Е/3(по: Orthmann, 1971, taf. 26, b); 7 - Панкарли (Pancarli) 1 ( по: Orthmann, 1971, taf. 48, h); 8 - Кутул (КйШ)1 (по: Orthmann, 1971, taf. 38, e); 9 - Аладжа-хююк (Alaca, Sphinx Gate) (ro:Macqueen, 2013, fig. 136-141); 10 - Алеппо, цитадель, храм бога грозы (по: Assyria to Iberia..., 1971, fig. 1, 3).

Рис. 13. Изображения мечей в ножнах; 1 - Новомордовский I, стела № 4; 2 - Мурзихинский I (по: Национальный музей РТ, экспозиция); 3 - рельеф с изображением введения пленных, Нимруд, северозападный дворец, тронный зал B (по: Barnett, 1975, pl. 31); 3а, 3б - детали изображения.

"а - для всех

Рис. 14. Кинжалы с серповидными и грибовидными навершиями на стелах новомордовского типа и их аналогии;

1 - Новомордовский I, стела № 2; 2 - Краснодарский музей (по: Эрлих, 2007, рис. 149, 5); 3 - Экчивашский, п. 4 (по: Козенкова, 1995, табл. X, 10); 4 - Каменномостский, случ. находка (по: по: Козенкова, 1995, табл. X, 1); 5 - Мебельная фабрика 1, п. 14 (по: Козенкова, 1995, табл. X, 2); 6 - Каменномостский, п. 1 1914 г. (по: Козенкова, 1995, табл. X, 3); 7 -Мугерганский (по: Пикуль, 1967, рис. 5, 20); 8 - Кубанский, п. 39 (по: Эрлих, 2007, рис. 151, 3); 9 - Вар-Кабуд( Pusht-I Kuh) ( по: Khorasani , 2006, cat. 28);

10 - Северный Иран (Gheshlag Mazandaran) ( по: Khorasani, 2006, cat. 34); 11 - Новомордовский I, стела № 4; 12 - Мурзихинский IV (I), стела № 1; 13 - Мурзихинский II, стела № 20; 14 - Мурзихинский II, стела № 30; 15 - Мурзихинский II, стела № 32; 16 - Шубара (по: Скаков, 2008, рис. 5, 9); 17 - Черноморское побережье России (по: Скаков, 2008, рис. 5, 8); 18 - Абгархук (по: Скаков, 2008, рис. 5, 6); 19 - Эшерское городище (по: Скаков, 2008, рис. 5, 7); 20 - Ленджери (по: Скаков, 2008, рис. 5, 4); 21 - Верхнебаксанский клад (по: Скаков, 2008, рис. 5, 5); 22 - Чобанлук (по: Скаков, 2008, рис. 5, 8); 23 - Северный Иран (Amarlu) (по: Khorasani , 2006,

cat. 38); 24 - Верхняя Рутха, кам. ящик № 1 (по: Козенкова, 2013, рис. 50, 3); 25 - Ингушетия, случ. находка (по: Козенкова, 2013, рис. 50, 5); 26 - Западный Иран, Луристан (по: Maxboubian,1997, cat. 384 а); 27 - СевероЗападный Иран (по: Moorey, 1971, fig. 15, 56); 28 - Северо-Западный Иран (по: Moorey, 1971, fig. 14, 55); 29 -Иалусос (Ialysos) (по: Кристиансен, 2013, ил. 5, 4); 30 - Луткунский клад (по: Магомедов, Эрлих, 2016, рис. 2, 4).

Рис. 15. Изображения топоров и молотов на стелах новомордовского типа и аналогии к ним; 1-3, 9 - Новомордовский I, стелы №№ 1-4; 4 - Пшиш, п. 102 (по: Сазонов, 2004, рис. IV); 5 - Билярск (по: Халиков, 1977, рис. 68, 1); 6 - Пшиш, п. 107 (по: Сазонов, 2004, рис. II, 107); 7 - Пшиш, п. 77 (по: Сазонов, 2004, рис. II, 77); 8 - Кубанский, п. 50 (по: Эрлих, 2007, рис. 165, 10); 10, 13-15 - Мурзихинский II, стелы №№ 22, 12, 18, 32; 11 - Казазово, случ. находка (по: Эрлих, 2007, рис. 163, 1); 12 - Фарс, п. 9 (по: Эрлих, 2007, рис. 163, 2); 16 - Ст. Ахмыловский, п. 421 (по: Патрушев, Халиков, 1982, табл. 66, 2 г); 17 - Ст. Ахмыловский, кв. Г'/3 (по: Патрушев, Халиков, 1982, табл. 80, 19); 18 - реконструкция крепления кельта акозинско-меларского типа (по: Халиков, 1977, рис. 40, 2); 19, 19а - Кархемиш, Е/3 (детали) (по: Orthmann, 1971, taf. 26, b).

Рис. 16. Рельефные изображения Передней Азии. Масштаб изображений произвольный; 1 - фрагмент стелы Гудеа (по: аг^, Wallenfels, 2003, р. 437, са1 311); 2 - стела Шамши-Адада V, Нимруд (по: Reade, 2014, p. 46);

3 - стела Саргона II, Кипр (по: Rakic, 2014, р. 187, са1 74); 4 - погр. стела Син-зер-ибни, Нейраб (по: аг^, Rakic, 2014, р. 103, са1 43); 5 - стела с изображением правителя, Зинджирли (по аг^, Rakic, 2014, р. 102, са1 41); 6 - стела с изображением божества, Тиль-Барсиб, В/1 (по: Orthmann, 1971, taf. 53, с); 7 - стела с изображением божества, Адиаман, 2 (по: Orthmann, 1971, taf. 67, g); 8 - рельеф с изображением бога-меча, Язылыкая, камера B (по: Macqueen, 2013, fig. 119); 9 - пьедестал со сценой поклонения хуваси, Богазкёй

(по: Macqueen, 2013, fig. 105).