Политико-географические образы российского пространства

ПРОСТРАНСТВО

Политико-географические образы российского пространства

Дмитрий Замятин

Политико-географические образы (ПГО), будучи естественной частью российского пространства как реальности, являются также планом выражения наиболее существенных черт этого пространства. ПГО пространств России формируются в процессе осмысления и осознания историчности культурных ландшафтов Восточной Европы и Северной Евразии, превращаемых в динамичные образно-географические поля. Образ пространств России несет сильнейший политический «заряд», который может трансформировать доминирующие региональные и геополитические представления.

Российское пространство само по себе символизирует «тотальный» властный дискурс, в котором отношения господства и подчинения суть пространственные отношения. Пространства России порождают в свою очередь образные поля, в которых те или иные политические, культурные, социальные и экономические интенции могут проявляться как целенаправленные образные системы, имеющие географическое выражение.

ПГО российских пространств, имея одним из своих оснований фундаментальный образ фронтира, являются принципиально открытыми, осмысляемыми в рамках властных дискурсов цивилизационного порядка. Институционализация регионов есть следствие формирования максимально внешнего политико-географического образа российской государственности. Как достаточно экономичные и в то же время избыточные в когнитивном плане инварианты ПГО пространств России, региональные образы призваны углублять процессы символической капитализации этих пространств, не определяя, однако, самой их сути.

Дмитрий Николаевич Замятин, доцент кафедры экономической и политической географии Российского университета дружбы народов, заведующий лабораторией социально-гуманитарного образования НИИ развития образования Московского департамента образования, ведущий научный сотрудник Российского НИИ культурного и природного наследия им. Д. С. Лихачева Министерства культуры РФ и РАН, ведущий научный сотрудник Центра глобалистики и компаративистики Российского государственного гуманитарного университета, Москва.

Российское пространство — уникальный для гуманитарных наук объект и предмет исследования. Став предметом серьезного концептуального осмысления уже в XVIII веке, оно превратилось к началу XX века в мощный когнитивный концепт и образ, влиявший и влияющий на различные россиеведческие концепции и штудии \ Отметим, что сами физико-географические и политико-административные масштабы российского пространства явились исходным и сильным импульсом для спекулятивных размышлений о характере и судьбах его развития. Хотя государственные границы России в течение ХУ11—ХХ веков (имеет смысл говорить по преимуществу именно об этом историческом периоде) неоднократно менялись, совершенно очевидно, что за это время сформировались как достаточно ясные географические контуры ядра российского пространства, так и фундаментальные представления об особенностях данного про-странства2.

В политическом отношении факт быстрого расширения территории российского и советского государств означал включение в состав российского пространства территориальных фрагментов с различными, часто весьма отличавшимися от российской, политическими и государственными традициями (Польша, Прибалтика, Кавказ, Средняя Азия). В то же время культурно-цивилизационные проблемы, вполне неизбежные при подобном государственном расширении, оставались, как правило, в течение большей части рассматриваемого периода как бы за кадром, выступая скорее в качестве основания «айсберга», чьей вершиной были межрелигиозные конфликты и противоречия3.

Политико-географические образы (далее — ПГО), будучи естественной частью российского пространства как некой реальности и/или действительности, являются также условным/безусловным планом выражения наиболее существенных, характерных черт этого пространства, выявляемых как в ходе политических процессов, так и по их завершении4. Тем не менее можно говорить и об исходных, фундаментальных ПГО российского пространства, оказывающих непосредственное влияние на содержание и формы политических процессов в России и за ее пределами. Обратим, в связи с этим, внимание на общие особенности и закономерности развития российского пространства (пространств).

Российское пространство: особенности развития

Российское пространство с политико-географической точки зрения есть результат накопления и седиментации (откладывания, осаждения) социокультурных традиций и инноваций, проявляющихся в определенных типах существующих и развивающихся культурных ландшафтов5. Культурный ландшафт здесь понимается достаточно широко, что означает включение и политико-географической составляющей. В рамках культурных ландшафтов, формировавших и формирующих российское пространство, значительную роль играли этноязыковые и религиозные компоненты, определявшие структуры региональных и международных политик в Северной Евразии. Исходя из этого, попытаемся сформулировать главные особенности развития российского пространства.

Первая особенность — формирование и развитие российского пространства как своего рода «ментального продукта», являющегося в известном смысле знаково-символической конвенцией господствовавших в российских сообществах социальных групп и их дискурсов. По всей видимости, сам концепт и образ российского пространства зарождается еще в XVII веке, однако достаточно строгие формы его артикуляции возникают уже ближе к концу XIX века. Дискурс российского пространства как по преимуществу имперского расцветает, что вполне очевидно, во второй половине XVIII века6, однако этого, как показал последующий политический опыт, оказалось недостаточно. Здесь наиболее важно отметить следующее обстоятельство: огромные и беспрецедентные в рамках Нового Времени размеры физической территории континентальных Российского/советского государств порождают поэтику политики, предполагающую как естественность таких размеров, так и естественность дальнейшего расширения государственной территории7. Заметим, что классическая имперская логика территориального расширения не полностью объясняет такую поэтику. Проще говоря, империя так или иначе всегда видит свои пределы, и она вынуждена их осмыслять — в форме лимесов, лимитрофов и т. д. Что касается российских форм государственности, доминировавших на протяжении XVII—XX веков, то подобное имперское осмысление собственных территорий отнюдь не было очевидным — достаточно вспомнить историю завоевания Российской империей Средней Азии во второй половине XIX века8. Власть осмысляла российское пространство всегда с некоторым запозданием, при этом уровень и качество такого

осмысления (в виде соответствующих государственных и административно-политических границ, организации органов управления на новых территориях, политики по отношению к туземному населению и т. д.) не всегда были адекватными соответствующей геополитической ситуации9.

Пространство, идентифицируемое как государственное и/или национальное (национально-государственное), имеет, как правило, когнитивный метауровень, на котором происходят его представления (репрезентации) и интерпретации. Этот метауровень обеспечивается чаще всего историософскими, геософскими, художественными и философскими спекуляциями по поводу качеств, имманентно присущих данному пространству. В случае России подобные пространственные репрезентации и интерпретации были, с одной стороны, облегчены видимым и наглядным имперским характером самой власти (что позволяло напрямую приписывать российским пространствам, в известном смысле, «самодержавный» и самодовлеющий характер), а также уникальным ландшафтным разнообразием представляемых территорий; с другой стороны, с методологической точки зрения при проведении этих ментальных операций российское пространство оказывалось иногда феноменально-ноуменальной целостностью, неразличимостью, где описываемые качества российского пространства (огромность, безграничность, пустынность, дикость, холодность и т. п.) оказывались характеристиками некоего пространства вообще, пространства вне истории и/или географии. Такое пространство может характеризоваться и вполне в духе жесткого географического детерминизма, «отбрасывающего» возможность какой-либо его истории. Наиболее ярко типологически подобные мысли были сформулированы П. Я. Чаадаевым, который писал:

«Всякий народ несет в самом себе то особое начало, которое накладывает свой отпечаток на его социальную жизнь, которое направляет его путь на протяжении веков и определяет его место среди человечества; это образующее начало у нас — элемент географический, вот чего не хотят понять; вся наша история — продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве с первых же дней нашего существования; она внушила нам слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашей повелительницей. В такой среде нет места для правильного повседневного обращения умов; в этой полной обособленности отдельных сознаний нет места для их логического развития, для непосредственного порыва

души к возможному улучшению, нет места для сочувствия людей друг другу, связывающего их в тесно сплоченные союзы, перед которыми неизбежно должны склониться все материальные силы; словом, мы лишь геологический продукт обширных пространств, куда забросила нас неведомая центробежная сила, лишь любопытная страница исторической географии. Вот почему, насколько велико в мире наше материальное значение, настолько ничтожно все наше значение силы нравственной. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной»10.

Совершенно очевидные в тексте Чаадаева паскалевские интонации не мешают обнаружить тотальный характер историко-географического дискурса по отношению к российскому пространству, совпадающий с определенной тотальной целостностью и даже с принципиальной «нерасчленимостью», неразделяемостью этого пространства. Российское пространство существует как предикат и одновременно пропозиция России, взятой во всей ее географической целостности. Отсюда возможны два очень важных с методологической точки зрения вывода.

Первый: явный негативизм в осмыслении российского пространства оставляет грамматологическую возможность бесконечно размножать такое пространство. Другими словами, гораздо удобнее говорить о российских пространствах или пространствах России. «Единая и неделимая», Россия может как бы клонироваться посредством опространствления собственного пространственного опыта, бесконечно разнообразя свою видимую или ощущаемую пространственную бесконечность и безграничность и. В контексте такого вывода понятна особая болезненность национального унижения, связанного с потерей той или иной территории, не раз случавшейся в истории страны.

Второй вывод: представление российских регионов с политической и/или политологической точки зрения весьма затруднительно, поскольку оно всякий раз наталкивается на заведомую когнитивную непроработанность самого понятия региона (района, территории). Любой регион России в феноменологическом и одновременно онтологическом смыслах может быть только самой Россией, «всей Россией», взятой в ее непосредственном пространственном опыте, в конкретных географических координатах. Политико-административное деление российского государства выступает здесь как проявление глубинного, фундаментального дискурса предельной пространст-венности, «не замечающей» и, более того, как бы забывающей свой

прошлый опыт пограничности12. Тотальная, сплошная погранич-ность пространств России — «здесь и сейчас» — ведет к неразличимости каких-либо регионов, постоянно «стираемых» с политической карты. Заметим, что подобная, нерегиональная, дискурсивность является вполне очевидной знаково-символьной конвенцией, по всей видимости, большинства социальных или властных групп; иначе говоря, интерференция господствующих российских властных дискурсов, как правило, обеспечивает власть пространств России — во всех возможных смыслах (дискурсах) 13.

Дадим характеристику второй особенности развития российского пространства. Российское пространство — в своем дискурсивном выражении — часто воспринималось и до сих пор воспринимается во многом как самостоятельный и весьма важный властный ресурс. Именно в случае российского пространства и в связи с ним можно говорить о власти пространства, причем эта власть обретает непосредственный, буквальный и ощутимый характер14. Управленческие распоряжения, указы и приказы, новые законы, в конце концов вновь назначенный губернатор в отдаленный регион могли достигать этого региона лишь через определенное, иногда очень значительное время15. Такие ощутимые, остро осязаемые промежутки своего рода без-властия, «провисания» властных отношений означали на деле, что само физическое расстояние от центра до окраины, от столицы до границы становилось, по сути, своеобразным политическим актором.

Однако, даже если собственно технологические инновации, совершенствование транспортных коммуникаций и увеличение скорости передвижения сводили на нет буквальную роль физических размеров государственной территории (такая роль, конечно, была характерна для множества больших государств древности, средневековья и Нового Времени), сами ее социокультурное разнообразие и ландшафтная мозаичность определяли, в известном смысле, пространство как институциональный фактор. Когнитивные схемы принятия решений в российской внутренней и внешней политике, как правило, учитывали и учитывают роль и влияние пространства на ход прогнозируемых политических процессов. В сущности, это может быть и примитивный расчет на суровые зимние морозы во время военной кампании (в случае Отечественной войны 1812 года и битвы под Москвой во время Великой Отечественной войны 1941—1945 годов); тем не менее важно восприятие российского пространства как прямо-таки постоянного «теневого правительства»

самой России, некоего почти вечного «серого кардинала», стоящего за спиной ее сменяющихся политических лидеров и элит. Инерционность рецепции России как огромного и «неповоротливого» государства с неизведанными и неосвоенными до сих пор пространствами — причем как российскими, так и зарубежными политиками — не должна скрывать того факта, что российское пространство само по себе символизирует и означает абсолютный, «тотальный» властный дискурс, в котором властные отношения, отношения господства и подчинения суть пространственные отношения.

Генезис и особенности развития ПГО российского пространства

В соответствии с ранее сделанным выводом будем говорить здесь о ПГО пространств России, подразумевая множественность возможных интерпретаций.

Пространства России, воспринимаемые прежде всего как мощный образ (метаобраз) пространственного воления или пространственного определения во властных координатах, порождают, в свою очередь, образные поля, в которых те или иные политические, культурные, социальные и экономические интенции могут проявляться как целенаправленные образные системы, имеющие географическое выражение. В сущности, география российских пространств возможна лишь как образная география российских регионов, актуализирующих свой пространственный генезис в рамках тотального властного дискурса16. Учитывая, что власть может определяться и как стремление к постоянному переходу из внутренних (по отношению к актору) во внешние пространства, существование внутригосударственных регионов (субъектов административно-политической системы унитарного государства или федеративных отношений) зависит от меры и силы закрепления моментов такого перехода в пределах выбранного направления перехода17. Сама институционализация регионов (прежде всего ментальная, когнитивная институционализация) есть следствие формирования максимально внешнего политико-географического образа (образов) российской государственности. Иными словами, ПГО российских пространств возникают как образный «эксклав» власти, наблюдающей и формирующей самое себя, выносящей себя за пределы конкретно очерченной и отграниченной государственной (политической) территории. При

этом надо заметить, что в такой интерпретации заранее присутствуют представления о становлении пространств России в культурногеографической и экономико-географической координатах. ПГО пространств России является редуцированным ментальным продуктом культурно-географических и экономико-географических образных полей, переводящим данные репрезентации по преимуществу, во властные контексты.

Первая особенность развития ПГО пространств России состоит в невозможности сведения этих образов к результатам последовательного рационального отбора (селекции) наиболее ярких и простых знаков и символов, характеризующих эти пространства (в рамках наиболее простого определения географического образа вообще). Динамика политических процессов, предполагающих в качестве основы своего развития конкретные пространства, ведет к отчетливой знаково-символьной седиментации в соответствующих образных полях18. Такая седиментация по своему содержанию есть наложение и заслонение (перекрывание) всяким последующим символом предыдущего, однако это заслонение, или давление (в ментальном смысле) означает и заимствование наиболее важных символических черт из предыдущего знаково-символического слоя. Не уничтожаемый полностью, каждый предыдущий знаково-символический слой определяет неустранимый контекст развития следующего слоя. Процессы символической «утрамбовки» многослойных, четко стратифицированных ПГО пространств России, необходимые сами по себе, способствуют формированию более глобальных, более общих образных контекстов, выявляющих генерализованный образно-географический рельеф этих пространств. Так, многократно повторяющиеся в образной исторической географии России знаки и символы завоевания, присоединения и освоения новых территорий (на Кавказе, в Польше, Сибири и на Дальнем Востоке и т. д.) вполне позволяют говорить о фундаментальном ПГО фронтира, предполагающем прежде всего знаково-символическую конвенцию пространств Северной Америки и Северной Евразии, дополняемую аналогичной конвенцией этих пространств со слабо освоенными пространствами и других континентов и частей света19. В свою очередь, подобный вывод означает, что ПГО российских пространств, имея одним из своих оснований фундаментальный образ фронтира20, являются принципиально открытыми, осмысляемыми в рамках властных (политических) дискурсов цивилизационного порядка. Другими словами, эти ПГО направлены, чаще всего, на обнаружение, иден-

тификацию смежных, параллельных и/или противостоящих ПГО, работающих в режиме образно-географического «зеркала». Несмотря на то, что подобное «зеркало» заранее рассматривается как кривое, искривляющее, оно является весьма значимым когнитивным средством (способом) делимитации образных политико-географических пространств. Например, Саддаму Хусейну и части политической элиты, институционализированной режимом Хусейна, в преддверии и во время американского вторжения в Ирак в марте-апреле 2003 года, безусловно, был необходим образ Багдада как Сталинграда, города, который похоронит в своих руинах армии пришлых захватчиков.

Вторая особенность развития ПГО пространств России заключается в наращивании символического капитала и, соответственно, в дальнейшем структурировании за счет этой символической капитализации в условиях фонового когнитивного осмысления процессов политической регионализации. Образы регионов России — будь то провинции и губернии Российской империи, области и советские республики в СССР или субъекты РФ, — не являясь по существу непосредственными образно-символическими ресурсами для развития ПГО российских пространств, выполняли и выполняют, как правило, роль своего рода «политико-географического декора», призванную как бы оттенить изгибы и конфигурацию ведущих, собирающих страну воедино, надрегиональных (метарегиональных) образов-ролей21. Подобные технологии символической капитализации означают, что сами регионы, вообще говоря, даже не «изобретаются», то есть не возникают однажды по тем или иным причинам в различных образно-географических полях, а фактически «воображаются», исходя из уже существующего знаково-символического материала, содержащего разные матрицы, или фреймы возможных региональных «констелляций» 22. По сути дела, Орловская губерния, Карело-Финская ССР или же Северо-Западный федеральный округ и т. д. представляют собой не что иное, как образные проекции пространств России, интерпретируемые в определенных географических координатах. Отсюда и такие типичные политические характеристики отдельных регионов, как, например, система управления, состав и особенности политической элиты, ее влияние на общероссийские политические процессы, политические коммуникации регионов между собой и со столицей, социальная стратификация населения, характер институционализации и ресурсная база экономики, степень этнокультурной мозаичности и т. п., выступают в

форме знаково-символических локусов российских пространств в целом. Как достаточно экономичные и в то же время избыточные в когнитивном плане инварианты ПГО пространств России, региональные образы призваны углублять, улучшать, модернизировать процессы символической капитализации этих пространств, не определяя, однако, самой их сути (содержания).

* *

*

ПГО пространств России формируются в процессе осмысления и осознания историчности культурных ландшафтов Восточной Европы и Северной Евразии, превращаемых в динамичные образногеографические поля, «захватывающие» соседние пространства и территории. Для того, чтобы осмыслить достаточно эффективно в когнитивном плане данные ПГО, необходимо фактически «сгустить», сконцентрировать эти образы за счет переноса, дрейфа более масштабных или внешне сходных знаков и символов различных пространств и их дальнейшей адаптации в рамках российских образно-географических систем. Сочетание одновременных центростремительных и центробежных знаково-символических потоков, течений порождает свое собственное образно-географическое пространство, создающее метауровень, новый контекст осмысления пространств России. Говоря по-другому, пространства России есть не что иное, как один из мощных образных политико-географических «циклонических» центров. Сам образ пространств России несет сильнейший политический «заряд», который может трансформировать доминирующие региональные и геополитические представления, способствовать изменениям реальных политико-географических конфигураций.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См.: Хрестоматия по географии России. Образ страны: Пространства России / Авт.-сост. Д. Н. Замятин, А. Н. Замятин; под ред. Д. Н. Замятина. М., МИРОС, 1994; Отечественные записки, 2002. № 6 (7). Пространство России; Ахиезер А. С. Российское пространство как предмет осмысления // Там же. С. 72—87; Смирнягин Л. В. Культура русского пространства // Космополис. № 2. Зима 2002 / 2003. С. 50—59.

2 Замятин Д. Н. Стратегии интерпретации историко-географических образов России // Мир России, 2002. № 2. С. 105-139.

3 См., например: Замятин Д. Н. Моделирование геополитических ситуаций (На примере Центральной Азии во второй половине XIX века) // Полис (Политические исследования), 1998. № 2. С. 64-76; № 3. С. 133-147.

4 О политико-географических образах как таковых см.: Замятин Д. Н. Моделирование географических образов: Пространство гуманитарной географии. Смоленск, Ойкумена, 1999; он же. Гуманитарная география: Пространство и язык географических образов. СПб., Алетейя, 2003; он же. Политико-географические образы и геополитические картины мира (Представление географических знаний в моделях политического мышления) // Полис, 1998. № 6. С. 80-92; он же. Национальные интересы как система «упакованных» политико-географических образов // Полис, 2000. № 1. С. 78-81; он же. Структура и динамика политико-географических образов современного мира // Полития, 2000. Осень. № 3 (17). С. 116-122 и др.

5 См. также: Туровский Р. Ф. Культурные ландшафты России. М., Институт наследия, 1998; Каганский В. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М., Новое литературное обозрение (НЛО), 2001; Родоман Б. Б. Поляризованная биосфера: Сборник статей. Смоленск, Ойкумена, 2002.

6 Зорин А. Кормя двуглавого орла... Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII — первой трети XIX века. М., НЛО, 2001.

7 Надточий Э. Метафизика «чмока» // Параллели (Россия — Восток — Запад). Альманах философской компаративистики. Вып. 2. М., Философ. об-во СССР; Институт философии РАН (ИФ РАН), 1991. С. 93-102.

8 Замятин Д. Н. Моделирование геополитических ситуаций...

9 См. также: Королев С. А. Бесконечное пространство: гео- и социографические образы власти в России. М., ИФ РАН, 1997.

10 Чаадаев П. Я. Отрывки и разные мысли // Цит. по: Хрестоматия по географии России. Образ страны: Пространства России... С. 26.

11 См. также: Замятин Д. Н. Власть пространства: от образов географического пространства к географическим образам // Вопросы философии, 2001. № 9. С. 144-154; он же. Географические образы в культуре: методологические основы изучения // Культурная география. М., Российский НИИ культурного и природного наследия, 2001. С. 127-143; Королев С. Края пространства // Отечественные записки, 2002. № 6 (7). С. 258-271; Филиппов А. Гетеротопология родных просторов // Там же. С. 48-63.

12 Ср.: Бусыгина И. Территориальный фактор в европейском сознании // Космополис. № 2. Зима 2002/2003. С. 59-68.

13 См. также: Подорога В. А. Простирание, или География «русской души» // Пространства России... С. 131-136.

14 Замятин Д. Н, Замятина Н. Ю. Пространство российского федерализма // Полис, 2000. № 5. С. 104.

15 См., например: Сафронов Ф. Г. Русские на северо-востоке Азии в XVII — середине XIX в. М., Наука, 1978; Алексеев А. И. Освоение русскими людьми Дальнего Востока и Русской Америки. М., Наука, 1982; Ремнев А. В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика в первой половине XIX в. Омск, Омск. ун-т, 1995; он же. Самодержавие и Сибирь. Административная политика второй половины XIX—начала XX веков. Омск, Омск. ун-т, 1997; Иванов В. Н. Вхождение Северо-Востока Азии в состав Русского государства. Новосибирск, Наука, 1999 и др.

16 См., например: Замятин Д. Н. Геоэкономические образы регионов России // Мировая экономика и международные отношения, 2002. № 6. С. 15-24.

17 Замятин Д. Н. Географические образы российского федерализма // Федерализм, 2001. № 4 (24). С. 55-67.

18 Замятин Д. Н. Многоликость современного мира // Мегатренды мирового развития. М., Экономика, 2001. С. 175-183.

19 Замятин Д. Н. Историко-географические образы границ: репрезентация и интерпретация // Регионология, 2001. № 2. С. 152-163; он же. Русские в Центральной Азии во второй половине XIX века: стратегии репрезентации и интерпретации историко-географических образов границ // Восток, 2002. № 1. С. 43-64.

20 Turner F. J. The Significance of the Frontier in American History // Proceedings of the State Historical Society of Wisconsin, 1894. No 41. P. 79-112; idem. The Frontier in American History. New York, 1920; Webb W. R. The Great Frontier. Austin, University of Texas Press, 1964; Taylor G. R. (ed.). The Turner Thesis: Concerning the Role of the Frontier in American History. New York, 1966; Billington R. A. The American Frontier // P. Bo-hannan, F. Plogg (eds.). Beyond the Frontier. New York, 1967. P. 3-24; idem. Westward Expansion. A History of the American Frontier. New York, 1982; idem. America’s Frontier Heritage. Albuquerque, 1991; Eccles W. J. The Canadian Frontier. New York, Holt, Rinehart and Winston, 1969; Miller D. H, Steffen J. O. (eds.). The Frontier. Norman, University of Oklahoma Press. Vol. 1, 1977; Vol. 2, 1979; America’s Frontier Story. A Documentary History of Westward Expansion. Huntington, 1980; etc.

21 См.: Замятин Д. Н. Географические образы регионов и политическая культура общества // Региональное самосознание как фактор формирования политической культуры в России. М., Московский общественный научный фонд, 1999. С. 116-125.

22 Ср., например, главку «Изобретать Сибирь» в кн.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв. Т. 3. Время мира. М., Прогресс, 1992. С. 468-474; Bassin M. Inventing Siberia: Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // The American Historical Review, 1991. Vol. 96. No 3. P. 763-794; Todorova M. Imagining the Balkans. New York, Oxford: Oxford University Press, 1997; Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., НЛО, 2003; см. также: Регионализация посткоммунистической Европы (Политическая наука, 2001. № 4). М., ИНИОН РАН, 2001.