Дантовское вдохновение в русской поэзии

168

ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

2009. Вып. 3 ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ

Открытая кафедра

O.A. Седакова

ДАНТОВСКОЕ ВДОХНОВЕНИЕ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ1

Oh quanto è corto il dire e come fioco

Al mio concetto!2

Par. XXXIII, 121-122

Я хочу, чтобы все то, что я собираюсь сегодня сказать о Данте в русской поэзии, было самым прямым образом связано с темой нашего симпозиума «Искусство, которое порождает искусство». Мне очень нравится это название, оно как нельзя лучше отвечает динамическому миру Данте3, в котором ничто не кончается собой, всё что-нибудь порождает, «причиняет» (и, в свою очередь, само чем-нибудь порождено), в котором «каждая причина любит свое следствие и никогда его не забывает» и сообщает ему свой энергетический импульс. Поэтому я не собираюсь представить вам in modo accademico картину «русского Данте», более или менее полную; впрочем, если бы я и захотела, я не смогла бы этого сделать. Я оставляю в стороне всю историю переводов, исследований и критических статей, посвященных великому флорентинцу в России. Их немало. Присутствие Данте в русской культуре, и в современной русской культуре в том числе, значительно. Я могу об этом свидетельствовать, потому что каждый раз, когда мне приходилось публично говорить о Данте, я встречала настоящий голод по Данте, огромное желание узнать этот художественный и духовный мир, совершенно новый для русской аудитории и необычайно странный для современного мышления. При этом дантовское присутствие в России своеобразно. Я бы сказала, в русском Данте чувствуется сильная нехватка Данте; русский Данте - это скорее предчувствие Данте. Слишком мало еще известно о реальном Данте, то есть о Данте - авторе, тогда как миф Данте исчерпал себя, кажется, уже ко времени Александра Блока. Этот романтический миф был общим для всей Европы девятнадцатого века. В него входят несколько составных, которые можно перечесть по пальцам: тень «с профилем орлиным»4 под темным капюшоном; любовь к неземной Беатриче; политическое изгнание; посещение зловещего загробья (для наших читателей и поэтов Данте остается по существу автором первой Кантики, Ада), «величие» Данте и крайняя «трудность» («темнота») его сочинений, его «суровость»5, его «мистика»... Кажется, и все. Вместе с этим мифом я оставлю в стороне и все русские стихи, посвященные Данте, которые основаны на этой биографической легенде. Среди этих стихов есть прекрасные, особенно те, что посвящены Данте-изгнаннику из его любимейшего города, в котором мы сегодня собрались, чтобы его чествовать. Русские поэты размышляют о ностальгии Данте, о его отказе вернуться ценой фор-

* u В авторской редакции.

ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2009. Вып. 3

мального покаяния. Об этом пишут Блок6, Ахматова7, Заболоцкий8 и другие. Не удивительно. Сюжет «поэт и его жестокая родина» слишком знаком для русских авторов, и у них есть что сказать по этому поводу.

Но моя сегодняшняя тема - не столько дантовское присутствие, сколько дантовское вдохновение в русской поэзии. Какое искусство порождает его искусство? Пушкин писал: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Есть еще одна наука, может быть еще более занимательная и определенно более рискованная: следовать за вдохновением великой души, следовать этому пламени в форме слов, in forma di parole -словами самого Данте:

Poca favilla gran fiamma seconda

За малой искрой следует пламя.

Глагол «следовать» (seguire, «идти вслед», как Данте шел за Вергилием, и secondare «быть следствием», «рождаться из», как пламя из искры) приобретает здесь другой смысл, другую интенсивность.

Боюсь, что современный художественный мир больше не знает этой радости следования великому образцу, следования огню чужого вдохновения:

Per te poeta fui, per te cristiano -

Благодаря тебе я стал поэтом, благодаря тебе христианином, как восклицает Стаций, когда узнает Вергилия (Purg. XXII, 73). Литературный мир современности знает только убогий «страх влияния»9. Художник Нового времени предпочитает «быть (или оставаться) самим собой» любой ценой. «Быть собой» - первый пункт его кредо. Но в случае Данте такое кредо не годится. Следовать Данте, следовать из Данте значит как раз не «быть собой» (то есть всеми силами сохранять status quo «себя самого»), а наоборот: быть готовым расстаться с собой, чтобы стать чем-то другим, еще неизвестным себе самому, более свободным и более умелым. Об этом рождении «себя другого», о transumanare10 и повествуют все три Кантики «Комедии». Это история многоступенчатой инициации, или же многоступенчатого покаяния, которое совершается совсем всерьез и стоит крови. Принято думать, что художнику не до того: он, оставаясь собой («храня верность себе»), производит «произведения», «вещи искусства»11.

Я думаю, ни один другой европейский поэт двух прошедших тысячелетий не передает собратьям по перу такую страсть к «искусству, которое порождает искусство», а не «предмет искусства», не «прекрасную (безупречную, совершенную) вещь»12, к искусству, которое есть чистая энергия, восходящая по лестнице образов, смыслов и звуков. Что из этого дантовского дара усвоила себе русская поэзия?

О. Мандельштам: «Русская поэзия развивалась так, как если бы Данте вообще не существовал. До сих пор мы еще не осознали вполне размеры этой катастрофы». Это суждение, несомненно, слишком сурово, но в нем есть доля

истины. Можно понять Мандельштама: пережитая им встреча с «настоящим» Данте, «сырым», не сваренным и переваренным в переводах, с Данте, который обжигает слух и ум, - настоящий шок, после которого он в растерянности оглядывает все, что в русской поэзии связано с именем Данте, и не находит ничего похожего. «Пушкин был единственным, кто подошел к порогу подлинного, зрелого понимания Данте». Удивительно, что Мандельштам не различает дантовской стихии в своем старшем современнике Александре Блоке, которого во многих отношениях можно было бы назвать «русским Данте». Мандельштам видит в Блоке только следы «невежественного пиетета» перед Данте, то есть мифа девятнадцатого века. «Чтобы писать (о Данте) таким образом13, необходимо прежде всего его никогда не читать». И все же, когда Мандельштам говорит о Блоке в годовщину его смерти, он, быть может, помимо воли, начинает свою речь с аллюзий Новой Жизни и кончает финалом Комедии: «Поэтическая культура рождается из желания предотвратить катастрофу, поставить ее в зависимость от центрального солнца всей системы, будь это любовь, о которой говорил Данте, или музыка, последнее слово Блока».

Данте Мандельштама и Данте Блока - два больших и совершенно разных пламени, которые следуют за искрой Данте. Но прежде, чем говорить о них, скажу о других «дантовских событиях» в нашей поэзии.

Первым таким событием был Данте Пушкина. То особое внимание, с которым Пушкин к 30-м гг. обращается к Данте, - еще одно свидетельство его «мгновенной уникальности»14. Современники Пушкина искали «итальянской гармонии», понимая ее совсем иначе: это была светская, сладостная и богатая, чувственная и фантастическая словесная гармония Петрарки, Арио-сто, Тассо, «язык Петрарки и любви». Благодаря поэтам-италофилам, учителям и друзьям Пушкина (К. Батюшкову в особенности), классическая русская версификация впитала в себя «звуки италианские». Эта гармония, можно сказать, в крови у стиха Золотого Века и у самого золотого в нем пушкинского стиха15. Но где этой «итальянской гармонии» совсем нет, так это как раз в стихе Божественной Комедии, в ее rime aspre e sottili («колючих и ранящих созвучьях»). И Пушкин, при всей огромной удаленности его культурной ситуации от дантовской - вообще говоря, удаленности непреодолимой в эту эпоху - и вопреки «петрарковскому» вкусу своего времени, читает Данте с величайшим вниманием и пристрастием. Он читает итальянский оригинал.

Зорю бьют... из рук моих Ветхий Данте выпадает. На устах начатый стих Недочитанный затих. Дух далече улетает.

Три последних стиха, описывающие забытье, полны звуками имени Данте: Н - А - Т - Д - Е. Это анаграмма ДАНТЕ.

ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2009. Вып. 3

Пушкин ввел дантовское звучание в русскую поэзию. Каждый ее читатель, думая о Данте, в первую очередь вспоминает терцины Пушкина:

В начале жизни школу помню я;

Там нас, детей беспечных, было много;

Неровная и резвая семья;

Смиренная, одетая убого

Но видом величавая жена

Над школою надзор хранила строго.

Энергия дантовского шага из строфы в строфу, сила «третьей рифмы» передана безупречно 16 - но в пушкинской просодии Данте меняет тональность. Это другой тон, ровный, задумчивый, простой и возвышенный. Так говорит человек зрелый, богатый опытом, умеющий благодарно вспоминать все, что было. Семантический пейзаж освещен мягким светом элегии, и это медлительное созерцание минувшего, благожелательное и меланхолическое, совершенно невозможно у Данте. Чего у Данте нет и быть не может, так это элегии и «светлой печали». У Пушкина же, напротив, непредставим яростный дантовский голод по Новому, Будущему, Необычайному, Справедливому. Быть может, в этом контрасте отражается и более общее различие «тональности» двух христианских традиций, западной (католической) и православной.

Ямб пушкинских терцин стал ритмическим образцом для классического перевода Комедии, выполненного М. Лозинским. Тот же ямб мы встретим у Блока, и именно он исполняет у Блока роль дантовского ритма (см. его «адские» терцины «День догорал...»). Этому плавному и проясненному звучанию объявит войну Мандельштам.

Другим дантовским событием в России - точнее, целой вереницей событий - стал Серебряный век, эпоха русского символизма. Эта эпоха была несравненно лучше подготовлена к тому, чтобы прочитать Данте в его реальном историческом контексте. Корни Данте, почти неизвестные в пушкинское время, - Аристотель, Ареопагит, томистское богословие, средневековая мистика, схоластика - в это время обсуждаются в связи с Данте. Владимир Соловьев, Вячеслав Иванов, В. Брюсов, К. Бальмонт, Дм. Мережковский, Б. Зайцев... Дух Софии Премудрости Божией, Вечной Женственности витает над эпохой. Владимир Соловьев вызвал этот дух, Блок сделал его предметом своего артистического служения. Беатриче близко.

Теперь Данте воспринимается как высший образец вдохновения. Анна Ахматова, читавшая Данте в оригинале (так же, как Пушкин и Мандельштам), узнает в своей Музе Музу Данте:

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?» Отвечает: «Я»17.

И вновь: Муза Ада! (Данте, как мы помним, в каждой Кантике призывает на помощь разные языческие божества: Муз - в Аду; Муз и Каллиопу - в Чистилище; самого Аполлона - в Раю). В шутку (но может быть, и не совсем в шутку) Ахматова изображает себя саму как Беатриче, которая впервые «заговорила», то есть стала поэтом:

Могла ли Биче, словно Дант, творить, Или Лаура жар любви восславить? Я научила женщин говорить: Но Боже, как их замолчать заставить?

Голос Музы Ада (в пушкинской, то есть эпически и элегически отстраненной редакции) звучит в зрелой поэзии Ахматовой. Это голос поэта, лично вовлеченного во всеобщую историю человечества, голос скорби, гнева и того чувства, которое мы, вероятно, напрасно будем искать в Данте, - чувства соучастия в чужом и общем грехе.

О Боже! за себя я все могу простить. Но лучше б ястребом ягненка мне когтить Или змеей уснувших жалить в поле, Чем человеком быть, и видеть поневоле, Что люди делают, и сквозь тлетворный срам Не сметь поднять глаза к высоким небесам.

Муза, которая диктовала страницы Ада, диктует и Поэму без героя. Рваное, улетающее пространство поэмы -

И поэмы смертный полет,

в котором проносятся тени умерших друзей ахматовской юности (и все они при этом - ряженые), кажется каким-то особым отсеком подземного царства, куда Данте не успел заглянуть. Оно похоже на странную смесь Первого (античный Элизий) и Второго кругов («невоздержанные») Ада. Как если бы в дантовском Лимбе поднялся вихрь, который носит Паоло и Франческу, и понес Гомера и Марциала. Но это Ад любимый и взывающий к сочувствию.

Нужно отметить еще один неожиданный дантовский эпизод русской поэзии этой эпохи: ранний Маяковский, Маяковский дореволюционных поэм. Признаюсь, если бы не подсказка французского исследователя18, связь Данте - Маяковский не пришла бы мне в голову. Слишком велика мировоззренческая дистанция между ними. И тем не менее, космический размах сюжета (любовного сюжета в том числе), библейская подкладка, гротескные метафоры, стилистические скачки, репортерская спешка изложения, редкая страсть к детали, почти садистская точность в описании физических страданий... И главное, этот тон, этот ритм, который куда ближе передал бы дан-товские rime aspre, чем полированный классицистический стих и музейный

ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2009. Вып. 3

слог Лозинского. После долгого перерыва дантовское звуковое пламя вновь -на прощание - загудело в последних стихах Маяковского:

Я знаю силу слов.

Я знаю слов набат.

Они не те, которым рукоплещут ложи.

От этих слов срываются гроба

Шагать четверкою своих дубовых ножек.

Вот так - «во весь голос» - и нужно было бы переводить Ад.

И наконец, мы подошли к двум главным героям нашего рассказа: к Блоку и Мандельштаму.

Данте Блока вырос в колыбели символизма, в атмосфере «новой духовности» с ее культом художника-демиурга и опьянением мировой культурой. Блок не читал по-итальянски (или читал мало), и его дантовская интуиция питается из другого источника.

В последние годы жизни Блок постоянно возвращался к мысли о том, чтобы подготовить новое издание своих юношеских Стихов о Прекрасной Даме. В этом новом издании стихи должен был бы сопровождать комментарий в прозе, отрывки, взятые из современных стихам дневников Блока. Таким образом Блок собирался вынести на свет изначальный замысел своей ранней и любимой книги, задуманной как своего рода новая Новая Жизнь, рассказ об опыте посвящения, о мистической инициации. И так же, как у Данте, рядом с Беатриче есть другой женский образ, его любимая и вероломная Флоренция, так и у Блока есть «Русь моя, жена моя». Родство Данте и Блока удивительно, и это родство не собственно литературное. Человеческая жизнь, понятая как путь, как библейский образ «пути нашей жизни», il cammin di nostra vita, с которого начинается Комедия, - сквозной символ Блока. Уже в самом начале этого пути, с момента первой и роковой встречи с некоей Прекрасной Дамой, Госпожой, посланной с небес, «чудом новым и благородным», словами юного Данте, оба поэта переживают необычайно сильное предчувствие приближения Нового Века и сознание собственной избранности для какого-то особого служения, опыт радостного страдания или страдальческой радости, падения и спасения - причем спасения не личного, а всеобщего. Различия между ними при этом не менее остры. Прекрасная Дама Блока с самого начала несет в себе что-то смутное и сомнительное, в ней есть какая-то призрачность и едва ли не оборотничество:

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Такая проводница не может привести своего паладина к белоснежной Таинственной Розе (candida Rosa Mistica), которую составляют «святые стражники» (milizia santa) Рая (Par. XXXI,1-2). Она приводит его к «белому венчику из роз», к отряду революционных громил, «святой злобе» Двенадцати19.

В случае Блока спасительную силу несет в себе скорее другая любовь -мучительный, но полный надежды образ России, «святой грешницы». Как почти все русские поэты (за исключением Вяч. Иванова) Блок знает в Данте только Ад. «Искусство - это Ад», пишет Блок в 1910 г. Мужественное восхождение Чистилища, преображение Рая ему незнакомы. Но в музыке его поздней поэмы Возмездие, в его своего рода Carmen secularis можно услышать голос Данте, уже выходящего из ада: Данте, верного надежде. Я прочту вам стихи, которые, на мой взгляд, более всего в русской поэзии несут на себе печать дантовской энергии, «жар души и хлад ума». Латинскому субстрату, который как бы держит в уме народный итальянский язык Данте и который сообщает его слову особый вес, в торжественной просодии Блока соответствует стихия церковнославянского языка. Это не цитаты из церковнославянского, а своего рода семантические славянизмы. Интересная подробность: в этих стихах Блок просит благословения не у своей Дамы и не у Музы (Музы «проклятого поэта», как он ее изображает20), но у Богородицы. При этом он может именовать ее только перифрастически («Ты, поразившая Денницу») - как если бы все происходило в Аду, где, как мы помним по Данте, не позволяется произносить святые имена.

Жизнь - без начала и конца. Нас всех подстерегает случай. Над нами сумрак неминучий Или ясность Божьего лица. Но ты, художник, твердо веруй В начала и концы. Ты знай, Где стерегут нас ад и рай. Тебе дано бесстрастной мерой Измерить все, что видишь ты. Твой взгляд - да будет тверд и ясен. Сотри случайные черты -И ты увидишь: мир прекрасен. Познай, где свет - поймешь, где тьма. Пускай же все пройдет неспешно, Что в мире свято, что в нем грешно,

Сквозь жар души, сквозь хлад ума.

Но песня - песнью все пребудет, В толпе всё кто-нибудь поет. Вот - голову его на блюде Царю плясунья подает; Там - он на эшафоте черном Слагает голову свою; Здесь - именем клеймят позорным Его стихи. И я пою, -Но не за вами суд последний, Не вам замкнуть мои уста!... Пусть церковь темная пуста, Пусть пастырь спит; я до обедни

ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2009. Вып. 3

Пройду росистую межу, Ключ ржавый поверну в затворе И в алом от зари притворе Свою обедню отслужу.

Ты, поразившая Денницу, Благослови на здешний путь! Позволь хоть малую страницу

Из книги жизни повернуть.

Так бей, не знай отдохновенья, Пусть жила жизни глубока: Алмаз горит издалека -Дроби, мой гневный ямб, каменья!

1910 - 1916

И последний дантовский случай в русской поэзии, о котором я хотела бы вкратце сказать, это настоящий взрыв Данте: Мандельштам. Все, что дорого в Данте Блоку, ничего не значит для Мандельштама. Он решительно отодвигает в сторону все богословские, этические, исторические, политические, биографические темы, всю академическую традицию дантологии. Ему нужно другое: сама плоть Комедии, ее «дикое мясо», ее непространственная, «антискульптурная» структура, ее «формообразующий порыв». Сражаясь за «другого Данте» против «школьного Данте» и «обывательского Данте», Мандельштам защищает честь поэзии как особого рода смысла - и особого рода человеческого существования: существования в области чуда и катастрофы. Он хочет снять с «поэтической материи, самой точной из всех материй, самой пророческой и неукротимой» позор зачисления ее по ведомству «культуры, то есть внешнего приличия». Данте Мандельштама существует в будущем, там, где место всех поэтов. Здесь у нас их еще нет. Мы можем только «радостно предчувствовать» их.

Разговор о Данте Мандельштама стал мировым событием. Данте увиден в нем настолько неожиданно, что многие решили, что разговор этот Мандельштам ведет не о Данте, а о себе самом. Так оно и есть, это и в самом деле разговор о последних стихах Мандельштама. Однако сама новизна этих стихов, сам их симфонизм - результат следования Данте. В это новое пламя разгорелась дантовская искра. На месте готовых смыслов нас встречает значение, которое само строит себя по ходу речи и несоизмеримо с пересказом; которое не копирует, но «разыгрывает» вселенную, язык и историю рода человеческого в ее апокалиптическом развороте. Смелость этого мандельшта-мовского «неодантизма» остается непревзойденной и в наши дни. Я прочту стихи, в которых дантовское вдохновение, на мой взгляд, отзывается с предельной интенсивностью. Это строфы из «Стихов о неизвестном солдате».

Сквозь эфир десятично-означенный Свет размолотых в луч скоростей Начинает число, опрозраченный Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое Треугольным летит журавлем, Весть летит светопыльной обновою, И от битвы вчерашней светло.

Весть летит светопыльной обновою: Я не Лейпциг, я не Ватерлоо, Я не Битва Народов, я новое,

От меня будет свету светло.

Хорошо умирает пехота И поет хорошо хор ночной Над улыбкой приплюснутой Швейка И над птичьим копьем Дон-Кихота И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружит с человеком калека -Им обоим найдется работа, И стучит по окраинам века Костылей деревянных семейка, -

Эй, товарищество, шар земной!

Ясность ясеневая, зоркость яворовая Чуть-чуть красная мчится в свой дом, Словно обмороками затоваривая Оба неба с из мутным огнем.

Нам союзно лишь то, что избыточно, Впереди не провал, а промер, И бороться за воздух прожиточный -Эта слава другим не в пример.

И сознанье свое затоваривая Полуобморочным бытием, Я ль без выбора пью это варево, Свою голову ем под огнем?

Наливаются кровью аорты И ползет по рядам шепотком:

- Я рожден в девяносто четвертом,

- я рожден в девяносто втором...

ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2009. Вып. 3

И в кулак зажимая истертый Год рожденья - с гурьбой и гуртом Я шепчу обескровленным ртом: - Я рожден в ночь с второго на третье Января в девяносто одном Ненадежном году - и столетья Окружают меня огнем.

Итак, выслушав все эти «дантовские» стихи русских поэтов, вдохновенные и вдохновляющие, остается спросить: чего же недостает в русском Данте? Ответ будет очень простым: того же, чего недостает в Данте всей нашей современности, - недостает Данте, который вышел из ада. К сожалению, у меня не остается времени, чтобы раскрыть этот простой тезис.

ПРИМЕЧАНИЯ

выступление на Международном дантовском симпозиуме Arte che genera artе (Флоренция, 15-17 ноября 2006 года). Симпозиум был посвящен судьбе Данте в американской и русской литературе. С обеих сторон были приглашены исследователи Данте и поэты. Американскую поэзию представляли R. Pinsky (поэт-лауреат и переводчик «Ада») и Ju. Komunyaka, русскую - Елена Шварц и автор этого выступления. Русская версия выступления несколько изменена и расширена по сравнению со своим итальянским оригиналом: «Ispirazione dantesca nella poesia russa». 2О, как коротка речь и как хрипла Для того, что я узнал!

3 Стоит при этом помнить, что «искусство» имеет у Данте другое значение, чем то, к которому мы привыкли:arte, «искусство» противопоставлено у него rи/na,«разрухе», неупорядоченной, разрушительной деятельности (Par.YIII, 108). На современном языке это противопоставление информации - энтропии.

4 «Тень Данте с профилем орлиным». А.Блок.

5 «Суровый Дант не презирал сонета». А.Пушкин.

6 «Умри, Флоренция, Иуда!»

7 «Этот и по смерти не вернулся В милую Флоренцию свою».

8 «Что же ты, тоска моя, Тоскана». Писала в юности, признаюсь, и я: «Тоскана - вот какое право Зарукоплещет за спиной,

Когда, как жалкую отраву, Мы отодвинем хлеб родной».

9 Harold Bloom. The Anxiety of Influence. A Theory of Poetry.

10 Буквально: «перечеловечение», выход из границ человеческого. «Кто я такой, -спрашивает Данте в самом начале Комедии, - чтобы отправиться в путь, открытый только избранным?» Мы сочли бы такой ответ смиренным и благоразумным. Но Вергилий называет это малодушием, низостью (vilta). Кто он такой, Данте узнает только после того, как совершит этот путь, а пока дело не в этом. Так читается ответ Вергилия.

11 В двадцатом веке возникает еще один образ отношений художника и его произведения: это оно, произведение, создает (или пересоздает) своего автора (М. Мамарда-

швили на основании анализа М. Пруста). Что же касается постмодернизма и «актуального искусства», они, производя «мнимые вещи», «антивещи» представляют собой пародию и на всю «фабрику вещей искусства», и на ее работника, «себя». Первое - ничто, второе - никто.

12 Данте, с гордостью заявляя о том, что на его поэме лежит «благословение неба и земли», ни на секунду не позволяет нам считать, что «Комедия» - вещь совершенная и безупречная сама в себе. Напротив, он постоянно (см. эпиграф) напоминает о несовершенстве, приблизительности собственной речи, поскольку она должна передать невыразимый опыт. Он хочет предложить нам не «вещь», а запись этого опыта и причину для чего-то другого: для будущего счастья человечества (см. его «Письмо Кан Гранде»), для будущих «лучших голосов».

13 Имеются в виду строки из «Итальянских стихов» Блока:

Тень Данте с профилем орлиным О новой жизни мне поет.

14 Это выражение принадлежит С.С.Аверинцеву, размышлявшему о феномене Гете в Германии и Пушкина в России.

15 С этой просодией в последующую эпоху решительно порывает демократический стих Некрасова, «совсем русский». «Итальянизм» классического стиха возвращается в Серебряном веке.

16 В терцинах Пушкин писал и свои вариации адских сцен «И дале мы пошли». Быть может, в непривычной вещественности и простонародности этих строф Мандельштам и видел приближение к «настоящему» Данте.

17 Вот это стихотворение целиком:

Муза

Когда я ночью жду ее прихода, Жизнь, кажется, висит на волоске. Что почести, что юность, что свобода Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало, Внимательно взглянула на меня. Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала Страницы Ада?» Отвечает: «Я».

Март 1924

18 Claude Friox. Dante et Maiakovski. In: Dantismo russo e cornice Europea. A cura di Egidio Guidubaldi. Firenze, 1989. Vol. 2. P. 277-292.

19 Ср.: Cesare G. De Michelis, Dalla "candida rosa" al "bianco serto di rose": osservazioni aggiuntive al tema Blok - Dante. // Dantismo russo e cornice Europea. A cura di Egidio Guidubaldi. Firenze, 1989. Р. 229-239.

20 Я хотел, чтоб мы были врагами. Так зачем подарила мне ты

Луг с цветами и твердь со звездами, Все проклятье твоей красоты?

Поступила в редакцию 10.06.09

O.A. Sedakova

Dante's inspiration in Russian poetry