Еще раз об истине

ЭПИСТЕМОЛОГИЯ & ФИЛОСОФИЯ НАУКИ, Т. XVI, № 2

ИЙ!

:

¡1

Ч

!1ш!

и

>-

ОС

«I

X

А

с;

об истине

Е. А. МАМЧУР

Я с большим интересом прочла статью А. Л. Никифорова. В появлении такой статьи давно назрела необходимость. В отечественной философии науки вокруг проблемы истины идут бурные дискуссии. Стало чуть ли не хорошим тоном без какого-либо предварительного анализа проблемы утверждать, что истина в научном познании не существует, что от самого понятия истины (или, по крайней мере, от классического ее понимания) нужно отказаться. В этом плане статья А. Л. Никифорова, в которой автор серьезно и обстоятельно рассматривает этот вопрос, очень своевременна.

Особенно интересны те положения статьи, в которых обосновывается мысль, что отказ от понятия истины приведет к разрушению всей системы логических доказательств и рассуждений. Насколько мне известно, такие аргументы в пользу существования истины выдвигаются впервые. Да и вообще, с основными положениями статьи, с ее пафосом, я согласна. Так же, как и ее автор, я считаю, что, отказавшись от поиска истины, наука перестала бы быть наукой, и что в современной науке, так же как и в классической, «понятие истины сохраняется даже при учете и результатов философии науки, полученных за последние 50 лет.

Оно становится лишь более точным».

X Тем не менее мне представляется, что некоторые положения

X А. Л. Никифорова нуждаются в уточнении. И прежде всего - это

утверждение о том, что истина, точнее истинное знание, является отражением действительности. При всех оговорках, которые делает автор, пытаясь смягчить этот тезис, он для меня остается неприемлемым. В реальном научном познании никакого

© отражения не существует.

Мне представляется, что, для того чтобы понять, почему в истина не может быть отражением действительности, необ-

1§1§

¡І

ходимо различать две характеристики теоретического знания: объектность описания и адекватность знания действительности. Объектность знания - это возможность описать исследуемый объект без отсылки к наблюдателю, или, более широко, к субъекту познания. Адекватность теории действительности - это соответствие знания реальному положению дел в мире. В методологическом сознании оба этих понятия очень часто оказываются «склеенными», предстают как нечто единое и нераздельное. Их путают, в дискуссиях одно понятие нередко подменяется другим. Часто, говоря об объективной истинности знания, на самом деле имеют в виду объектность описания. И обнаружив, что в тех или иных областях науки она не достигается, говорят, что здесь не достижима истина.

Так, в известном утверждении о том, что в квантовой механике, в отличие от классической, мы оказываемся не только зрителями, но и актерами, фиксируется не-объектный характер квантово-механического описания реальности. Однако очень многие философы науки на этом основании утверждают, что объективная истинность в этой теории невозможна. Даже некоторые создатели квантовой физики попадали здесь в ловушку из слов и делали некорректные или неаккуратные утверждения. Например, один из творцов квантовой теории В. Гейзенберг, основываясь именно на том, что в квантовой механике субъект познания (или прибор) оказывается включенным в описание микромира, утверждает, что в физике микромира мы должны отказаться от классического понимания истины1.

На самом деле, объектность и объективная истинность -различные понятия, характеризующие два разных аспекта знания. И если мы не сумеем «расклеить», разделить их, отдифференцировать друг от друга, мы не сможем ни разобраться в сути современных дискуссий по проблеме истины, ни понять ее действительную роль в науке.

Большая часть тех, кто рассуждает по поводу истины и отри-

цает ее роль в науке, имеют в виду, осознанно или не осознанно, ^ не истинность, а не-объектность знания, фиксируя, таким обра-

зом, его субъектный характер (хотя сами термины «субъектный» и >• «не-объектный» при этом не употребляются). Научное знание действительно не является объектным, точнее - оно не является

X «5

1 Характеризуя эпистемологические установки квантовой механики, ш В. Гейзенберг писал: «Новая форма описания природы не отвечает прежнему идеалу научной истины...» (Гейзенберг В. Шаги за горизонт. с;

М., 1987. С. 301). В другом месте он пишет: «Пришлось вообще Ф

отказаться от объективного - в ньютоновском смысле - описания д

природы...» (Там же. С. 192). н

всецело, полностью объектным, и в этом смысле его можно охарактеризовать как субъектное. И эта его характеристика делает совершенно невозможными любые разговоры об отражении знанием действиительности.

Наука несет на себе следы познающего субъекта. Это можно обнаружить, исследуя как синхронный, так и диахронный аспекты процесса познания. В синхронном такая особенность стала явной в неклассической и постнеклассической физике: в квантовой механике, в теории относительности, синергетике. В квантовой механике мы не можем получить описание микрообъекта без отсылки к наблюдателю (или к используемому им прибору). От наблюдателя, субъекта зависит характер получаемой информации о микрообъекте. Известно, что микрообъект имеет двойственную, корпускулярно-волновую, природу. Воспользовавшись аппаратурой одного типа, мы можем получить информацию о волновых свойствах микрообъекта; приборы другого типа дадут нам информацию о корпускулярных свойствах микрообъекта. В. Фок называл эту особенность квантово-механического описания реальности «относительностью к средствам наблюдения». Конечно, здесь не все так просто и однозначно, поскольку многие свойства микрообъекта - такие как спин, масса, заряд — не зависят от макроприборов, и, следовательно, характеризуют объект сам по себе. Зависят же от прибора такие свойства микрообъекта, как его положение в пространстве и импульс2. Удачную форму для описания ситуации с объектностью в квантовой теории нашел известный философ науки Д’Эспанья, который охарактеризовал описание реальности, даваемое квантовой теорией, как «завуалированное» (veiled)3 , и это как раз подразумевало, что квантовая теория дает только частично объектное описание микромира.

В теории относительности субъектный характер знания проявляется в том, что здесь оказывается невозможным ответить на вопрос, какова, например, длина тела, или промежуток времени, или масса тела, без указания на то, о какой инерциальной системе ме отсчета идет речь. Эти величины изменяются в зависи-

и мости от того, с какой скоростью движется система: в разных сис-

х" темах она разная, и вопрос о том, какова длина тела на самом де-

2? ле, не имеет смысла. Иногда, отождествляя систему отсчета с на-

блюдателем, на этом основании делают даже вывод, что рассмат-W риваемые величины являются субъективными. На самом деле о

I наблюдателе в данном случае можно вообще не упоминать:

А

•5 —:--------

Ф Марков М. А. О природе материи. М., 1976. С. 47.

jig 3 D’Espagnat В. Veiled Reality. An Analysis of Present-Day Quantum

[H Mechanical Concepts. Addison-Wesley, 1995.

достаточно сослаться на вполне материальную систему отсчета. Так что субъективизм здесь не при чем. То, что определение этих величин требует ссылки на систему отсчета, в которой происходит измерение, не делает эти величины субъективными: используя преобразования Лоренца, мы всегда можем рассчитать величину пространственного или временного промежутка в любой инер-циальной системе отсчета.

Аналогичная ситуация складывается и в синергетике, где имеют дело с большими сложноорганизованными системами, включающими в себя и человека. Для таких систем также невозможно построить объектное описание. Характеризуя ситуацию в синергетике, отечественные философы утверждают, что она отвергает саму возможность становления в ней парадигмы «внешнего наблюдателя» или мета-наблюдателя4. И с этим вполне можно согласиться.

Более того, рассматриваемая особенность естественнонаучного знания - его не-объектный характер - свойствен не только постнеклассической науке. Это общая черта научного знания, на каком бы этапе развития науки - классическом, неклассическом или постнеклассическом - мы его ни рассматривали. В классической науке это различие также существовало. Но оно не было заметным и очевидным, поскольку классическая наука имела дело с непосредственно наблюдаемыми макрообъектами. Только в квантовой физике, изучающей непосредственно ненаблюдаемые объекты, реальность становится «завуалированной», и встает вопрос о самой возможности достичь объектноети в ее описании.

Очень ярко субъектный характер знания проявляется в диах-ронном разрезе, когда оно берется в историческом развитии, в культурном контексте. Только природа субъектности в этом случая иная. В синхронном аспекте современной физики она имеет причину в особенностях исследуемых объектов квантовой механики, теории относительности и синергетики; в диахронном же - в особенностях самого субъекта прознания, под которым понимается человечество, взятое на том или ином этапе своего развития. Субъектный характер знания, взятого в его историческом аспекте, очень точно был зафиксирован О. Шпенглером, утверждавшим, что «познание природы есть некий утонченный вид самопознания...»5. Лишь в модели познавательного процесса, исходящей из того, что научное знание является отражением

4 См.: Стёпин В. С. Теоретическое знание. М., 2000. С. 679-680; Аршинов В. И. Синергетика как феномен постнеклассической науки. М., 1999. С. 38, 107.

5 Шпенглер О. Закат Европы. Ч. I. М.-Пг., 1923. С. 413.

Іанельная дискуссий

действительности, наука не несет на себе следов познающего субъекта и является полностью объектной.

В реальной науке познающий индивид воспринимает изучаемую им природу через призму культуры, которая настолько прозрачна, что ее существование не осознается исследователями. Совсем избавиться от нее невозможно. Когда рушится старая парадигма мышления, ученые начинают осознавать существование мировоззренческих предпосылок; при этом они начинают понимать, что причина краха парадигмы в том, что эти предпосылки или неверны, или нуждаются в уточнении. В процессе построения новой теоретической парадигмы ученые покидают старую «рабочую раму», отказываются от привычных стереотипов мышления и формулируют новые. Новая теория, разрешившая противоречия и трудности старой, долгое время может восприниматься как знание об объектах природы самой по себе, без всяких субъективных привнесений. (Наконец-то, думают ученые, построена верная научная картина природы!) Но почти всегда это оказывается иллюзией: в конце концов, новая парадигма, в свою очередь, сталкивается с трудностями, и от ее мировоззренческих предпосылок приходится отказываться, заменяя их новыми или уточненными.

Так что наука не отвечает идеалу всецело объектного описания. Для нее такое положение дел весьма нежелательно. Она стремится преодолеть его, добившись объектности в описании природы. Ведь наука, как верно отмечает В. С. Стёпин, все, что изучает, стремится превратить в объект. Тем не менее желанная объектность всегда оказывается лишь частичной. Знания, совсем не зависимого от человека и человечества, на самом деле не существует, вопреки известному определению В. И. Ленина.

Такая особенность познавательного процесса фиксировалось уже в гносеологии Канта, когда он утверждал, что мы познаем не ноумен (вещь-саму-по-себе), а феномен, являющийся синтезом априорных форм рассудка и материала ощущений, которые мы получаем от вещи-в-себе. Удивительно, как стало возможным, что х"1 в кантовской философии была сформулирована особенность

У познавательного процесса, которая стала отчетливо заметной

>• только в современной физике! Ведь у Канта не было естественно-

и научного материала для таких обобщений. По крайней мере, для

естествознания такая постановка вопроса была философским предвосхищением. Впервые необходимый материал появился

X

ч

№ только с возникновением квантовой механики. Эпистемология

квантовой теории прекрасно подтверждает справедливость С кантовской гносеологии.

X В классической науке субъектный характер самими учеными

не осознавался. Поэтому многие из них вплоть до революции

Я

В

в физике на рубеже Х1Х-ХХ вв. считали, что теории отражают действительность. Только появление квантовой механики и теории относительности заставило многих из них отойти от своей наивно-реалистической точки зрения. Эти теории показали, что кумулятивизм на уровне принципов теоретического знания не всегда возможен, поскольку принципы могут радикально меняться. Совершающаяся научная революция переворачивает старые взгляды, так что наступает разрыв постепенности. После

№ И

Я

1

создания квантовой теории и теории относительности большинство физиков стали воспринимать теории не как отражение, а как модели действительности. «Общественное мнение исследователей всегда было склонно онтологизировать парадигмы, но дальнейшее развитие физики всегда показывало, что на самом деле речь шла о феноменологических структурах», - пишет в связи с этим физик-теоретик И. Ю. Кобзарев6.

Таким образом, ошибаются те отечественные философы, которые полагают, что субъектность присуща только современному знанию и что она может послужить основанием для отказа от классического понятия истины или для ее пересмотра. К сожалению, с ними согласился и А. Л. Никифоров, полагая, что субъектный характер знания несет в себе угрозу его истинности. «Рассуждения... о культурной обусловленности всех результатов познавательной деятельности, о влиянии познавательных средств, в частности используемого языка на эти результаты, об онтологической относительности и т.п., - все это явно или неявно предполагает отказ от понятия истины», - пишет он. На самом деле, все эти «рассуждения» фиксируют действительно присущие научному познанию особенности. Но эти особенности имеют отношение только к объектности описания; они служат свидетельством того, что наука носит субъектный характер и не является отражением действительности. Между тем для понятия истины, для обоснования ошибочности доктрины эпистемологического релятивизма объектность знания не важна. Она не имеет прямого отношения к вопросу об истинности. Истина ассоциируется с другим понятием - с адекватностью теорий реальному положению дел в мире. Научное знание может быть субъектным и тем не менее (относительно) истинным.

Как раз так и обстоят дела в квантовой механике. Квантовомеханическое описание не объектно, но оно адекватно реальному положению дел в мире, по крайней мере в лице всего имеющегося

6 Кобзарев И. Ю. Присутствуем ли мы при кризисе базисной программы парадигмы современной теоретической физики? // Философия физики элементарных частиц. М., 1995. С. 124.

¡Панельная дискуссий

1 анельная дискуссий

в наличии эмпирического материала. Нет ни одного экспериментального факта, который противоречил бы стандартной интерпретации квантовой механики. Эта теория согласуется со всеми имеющимися данными. Правда, методы достижения объективности знания в ней отличаются от методов классической физики. В отличие от последней, где для получения информации об объекте было достаточно экспериментальной установки одного типа, для получения полной информации о микрообъекте необходимо, как уже отмечалось, использование двух типов экспериментальных установок. Эти приборы обеспечивают наблюдателя двумя видами взаимоисключающей информации (корпускулярной и волновой), которые тем нс менее каким-то образом дополняют I Л друг друга.

Такие представления противоречат здравому смыслу ученых (если, конечно, имеется в виду здравый смысл представителя классической науки). Тем не менее физики, по крайней мере те, которые придерживаются стандартной интерпретации квантовой механики, убеждены, что эта картина верна, что сколь бы странной она ни казалась, в ней зафиксировано знание о микрореальности, пусть только относительно истинное. Экспериментальное подтверждение нарушения известных неравенств Белла явилось, как утверждают ученые, очень сильным аргументом в пользу того, что стандартная интерпретация квантовой механики адекватна реальному положению дел в микромире.

Аналогичным образом обстоит дело и в синергетике. Поскольку, как уже отмечалось, мы имеем здесь дело с системами, включающими в себя человека, их всецело объектное описание невозможно. Однако к вопросу об истинности синергетического подхода это не имеет отношения. Истинности в синергетике добиваются точно так же, как и в классической науке. Пафос книги двух наших отечественных методологов синергетики7 состоит в том, что, споря с И. Пригожиным, подвергая критике многие моменты его концепции, они стремятся дать более адекватное описание синергетических систем и процессов, во имя чего используют новые научные данные, результаты новых экспериментов, математические выкладки, теоретические рассуждения. Какие бы экзотические свойства ни выявляла синергетика в исследуемых ею сложных самоорганизующихся системах, связанных, в частности, с их принципиальной открытостью, нелинейным характером совершающихся в них процессов, непредсказуемостью (в классическом смысле слова) их развития и т.п., идеал относительной истинности работает и здесь. А ведь для опровержения доктрины

7 Князева Е. Н., Курдюмов С. П. Основания синергетики. М., 2002.

эпистемологического релятивизма необходим только тезис о существовании истины. В плане противопоставления релятивизму он оказывается не только необходимым, но и достаточным. Требование объектности, как уже отмечалось, в данном случае не является необходимым.

Здесь читатель вправе возразить: согласие с экспериментальными данными - это еще не истинность теории. Это именно ее эмпирическая адекватность. Она дает нам верное знание об экспериментальных данных, об эмпирическом знании, о феноменах, в конце концов. Истина же - это знание о «вещах-самих-по-себе».

Верно! Но согласие с эмпирическими данными, эмпирическая адекватность теории — это уже шаг на пути к установлению истинности теории. И очень важный шаг. Он позволяет нам среди многих выдвинутых концепций выделить ту, которая может претендовать на роль истинной. Согласие теории с эмпирическими данными - это то, что мы уже можем предъявить в качестве контраргумента релятивисту, который как раз и основывает свою позицию на том, что в науке будто бы не существуют доводы для выделения одной из конкурирующих теорий, а именно той, которая соответствует действительному положению дел в мире.

Конечно, для установления истины этого недостаточно. На пути к ней встают серьезные трудности и проблемы. Это и теоретическая нагруженность экспериментальных фактов, призванных выступить основным критерием для установления эмпирической адекватности теории (о ней напоминает нам в своей статье А. Л. Никифоров); и значительно более серьезная трудность, связанная с феноменом «внутренней глобальности» фундаментальных научных теорий8; и проблема несоизмеримости сменяющих друг друга теоретических парадигм. Я не буду рассматривать их здесь, поскольку они нашей философской общественности в об-щем-то известны.

Это явление было отмечено американским философом науки К. Хукером (см.: Hooker С. A. On Global Theories // Philosophy of Science. 1975. Vol. 42. № 2). Суть его в том, что в теоретическую интерпретацию экспериментального результата, выступающего для данной теории проверочным, вовлекаются не просто теории: включается сама проверяемая

теория. Эксперимент ставится под теорию, в его истолковании принимают участие принципы проверяемой теории, определенные результаты уже ожидаются. Злые языки на этом основании даже говорят, что теории, таким образом, обречены быть подтвержденными. На самом деле это, конечно, не так. О том, как преодолеваются трудности, связанные с «внутренней глобальностью» фундаментальных научных теорий см.: Мамчур Е. А. Объективность науки и релятивизм: К дискуссиям в современной эпистемологии. М., 2004. С. 60-76.

|анельная дискуссий*

| анельная дискуссий

Вернемся к вопросу об определении истины. Надеюсь, читатель заметил, что в данной статье истина определяется как соответствие теоретического знания «вещи-самой-по-себе». Есть другое понимание истины (его придерживается в своей статье А. Л. Никифоров), согласно которому истина - это соответствие знания предмету, т.е. формулируемой теорией онтологии. (Как известно, онтология теории - это те теоретические сущности, которые данной теорией полагаются реально существующими.) Какая из двух этих концепций истины верна? Идет ли в данном случае речь только об определении, и спор - только о словах? С моей точки зрения - нет. Спор не просто о словах: речь идет о сути дела. Определение истины, которое предлагает методолог, должно соответствовать тому ее пониманию, которое работает в науке. В реальной науке не работает трактовка истины как соответствия знания только предмету, как адекватность сформулированной онтологии. И вот почему.

Прежде всего, такое понимание истины не отвечает на вопрос: какой онтологии должна соответствовать теория? По поводу одного и того же эмпирического материала могут быть сформулированы не одна, а несколько онтологий. И такие случаи являются в науке не исключением, а правилом, так сказать -буднями науки. В результате появляются конкурирующие, эмпирически эквивалентные теории, в равной мере хорошо согласующиеся с эмпирическими данными, но при этом каждая из них строит свою, отличную от других, онтологию для объяснения этих данных.

В западной философии это явление объясняют «недоопреде-ленностью» теории эмпирическими данными. (В нашей литературе говорят о наличии в теории сверхэмпирического содержания, что, в общем, одно и то же.) В связи с существованием эмпирически эквивалентных теорий неизбежно встает вопрос: как выбрать между конкурирующими онтологиями? Постмодернистски ориентированные философы утверждают, что выбор и не требуется, что основная черта современного научного познания - плюрализм. Так что для них здесь вообще нет проблемы. Они исповедуют эпистемологический релятивизм и всячески его приветствуют. Но ученые, действующие в реальной науке, а не в том мифическом предприятии, которое создают в своих опусах релятивисты, хорошо знают, что сосуществование эмпирически эквивалентных теорий - это реальная проблема, создающая для познавательного процесса реальные трудности, и что разрешение этой ситуации необходимо, иначе развитие науки остановится.

Все это хорошо осознают не только ученые, но и рационалистически мыслящие философы науки. Правда, многие из них при-

II

И

I

ходят при этом к пессимистическим выводам. Так, Бас ван Фраассен на основании феномена недоопределенности теории эмпирическими данными строит свою концепцию конструктивного эмпиризма, в которой утверждает, что наука не может достигать объективной истинности знания, и ее основной целью является не поиск истины, а только установление эмпирической адекватности теорий9.

Прав ли ван Фраассен? Думается, что нет. Наука достигает истинного знания (пусть только относительно истинного). Свидетельством тому выступает тот факт, что нередко на основании одной из конкурирующих теорий удается предсказать существование явлений или эффектов, которые до этого не были известны, и эти предсказания подтверждаются. Но они были бы невозможны, если бы в науке достигалась только адекватность теорий наличным эмпирическим фактам. Обратившись к истории науки, можно привести много случаев таких оправдавшихся предсказаний. Среди них - предсказание доселе неизвестной планеты Нептун Солнечной системы, сделанное Леверье на основе законов классической механики (планета была открыта в 1846 г. Галле); предсказание отклонения луча света в поле тяготения Солнца на основе ОТО; предсказание существования электромагнитных волн на основе максвелловской теории электромагнетизма (они были впоследствии открыты Г. Герцем); предсказание на основе теории электрослабого взаимодействия Вайнберга-Салама-Глэшоу, сформулированной в 1967 г., промежуточных \¥+, \¥~, 7° бозонов, передающих слабые взаимодействия (они были обнаружены экспериментально в 1982-83 гг.), предсказание на основе концепции расширяющейся Вселенной реликтового излучения (оно было зарегистрировано в 1965 г.

А. Пензиасом и Р. Вилсоном) и т.д. Все эти и многие другие факты свидетельствуют о том, что в научном познании мы не просто обобщаем факты и ограничиваемся познанием феноменов, но формулируем знание о вещах-самих-по-себе - о ноуменах, и получаем (относительно) истинное знание.

И. Лакатос в свое время охарактеризовал теорию, на основе которой делаются оправдывающиеся предсказания, как совер- X шающую прогрессивный сдвиг проблем, и противопоставил ее тем х

конкурирующим с нею теориям, которые оказываются способ- Ч

ными только на то, чтобы ассимилировать факты, предсказанные прогрессивной теорией, объясняя ИХ ЛИШЬ ретроспективно, ас

задним числом. С его точки зрения, эти последние теории находятся в дегенеративной стадии. ф

т

х

и

и

>.

9

Van Fraassen Bas. The Scientific Image. Oxford, 1980. В

кй!

С. В. Илларионов зафиксировал внимание на моменте новизны

предсказанного явления. «Наука умеет делать нечто совершенно

иное (по сравнению с обыденным познанием. - Е. М.): она может

предсказывать явления, которые мы никогда не наблюдали. Это

специфически теоретические предсказания», - пишет он"'.

И еще один аргумент против истолкования истины как

соответствия знания предмету, на этот раз «исторический». Оно

не позволяет адекватно реконструировать историю научного

познания. При таком понимании истины действительно

получается, как это утверждается в рассматриваемой нами статье,

что основные положения аристотелевской физики, равно как и

основанная на ней птолемеева система мира, были истинными для

своего времени в той же мерс, что и законы галилей-

ньютоновской физики и копсрниканская система мира - для

своего. Подобная реконструкция истории науки разделяется

многими социологами познания (Т. Кун, П. Фейерабенд); ее

разделяет даже такой глубокий мыслитель, как М. Хайдеггер. «Не

имеет смысла говорить, — пишет он, - что современная наука

точнее античной. Также нельзя сказать, будто галилеевское

учение о свободном падении тел истинно, а учение Аристотеля о

стремлении легких тел вверх - ложно; ибо греческое восприятие

сущности тела, места и соотношения обоих покоится на другом

истолковании истины сущего и обусловливает, соответственно,

другой способ вйдения и изучения природных процессов. Никому

не придет в голову утверждать, что шекспировская поэзия пошла

дальше эсхилловской. Но еще немыслимее говорить, будто

новоевропейское восприятие сущего вернее греческого»11.

Насчет шекспировской и эсхилловской поэзий - согласна. Но

наука, в отличие от искусства, ищет ответ на вопрос: «А как на

самом деле?». Как в действительности устроен мир? Какая

система мира верна? Релятивизма и плюрализма как идеалов

научности наука не приемлет, и если терпит их, то только как

временную трудность. И именно то, что ученые не принимают

5 релятивизма, и в поисках ответа на вопрос о том, как устроен мир

^ на самом деле, выходят за пределы соответствия знания предмету,

X и является подлинной движущей силой развития науки.

X В реальной науке считается, что птолемеева система мира не-

Ч верна, несмотря на то что она, так или иначе, ценой необычайного

усложнения и введения ad hoc все новых и новых допущений,

X «справлялась» с описанием данных наблюдений за движением

А ______________

Ф 10 Илларионов С. В. Теория познания и философия науки. М., 2007. С. 36.

ф 11 Хайдеггер М. Время картины мира // Время и бытие. М., 1993. С. 42.

планет, т.е. вполне соответствовала предмету и своей онтологии. То, что она просуществовала так долго, вовсе не говорит о том, что она была истинной. Она считалась истинной, с нею вполне можно было жить и действовать в существующем в то время мире (это, по-видимому, и имеет в виду Хайдеггер, говоря, что истина -это фундаментальный экзистенциал). Но истинной на самом деле она не была. Точно так же в науке полагается, что не верны и другие законы аристотелевской физики; в частности, угвсржденис о том, что свободно падающие тела движутся с разной скоростью, пропорциональной их весу.

Не нужно случай с аристотелевской наукой и ее взаимо-

12 Кузнецов И. В. Взаимосвязь физических теорий // Его же. Избран-

отношение с галилей-ньютоновой физикой путать с теми отношениями, которые существуют между классической механикой и

всеми последующими теориями. Между этими последними действует известный принцип соответствия12. Он связывает

волновую и геометрическую оптики, классическую механику и

теорию относительности, классическую механику и квантовую механику и т.д. Суть этого принципа в том, что последующая теория переходит в предыдущую при определенных значениях некоего характеристического параметра. В случае с теорией относительности таким параметром выступает скорость света.

Если она стремится к бесконечности (с—»со) - как это справедливо в мире, описываемом классической механикой, где тела движутся со скоростями, пренебрежимо малыми по сравнению со скоростью света, - законы классической механики остаются верными. Также верны эти законы при масштабах тел, много больших тех, которые исследуются квантовой механикой. Характеристическим параметром выступает при этом постоянная Планка Ь, которая для макроскопических тел, с которыми имеет дело классическая механика, является пренебрежимо малой величиной (Ь—>0).

Такого предельного перехода от физики Галилея-Ньютона (классической механики) к аристотелевской физике не существует. И во времена Аристотеля (и Птолемея) были верны не ^ законы аристотелевской физики, а законы классической механики. В центре «мира» находилось все-таки Солнце, а Земля была лишь одной из планет, вращающихся вокруг Солнца, как это X

утверждалось в коперниковской системе мира, послужившей д-

одним из оснований галилей-ньютоновой физики. Точно также во Ч

времена Аристотеля, вопреки сформулированному им закону, тела С5

падали с одинаковой скоростью, независимо от их веса, как это и утверждается классической механикой. л

X

и

и

ф

хх. и/, иоишмич-иялд // ыи я\с. хиирип' «и

ные труды по методологии физики. М., 1975. [2)

При рассмотрении вопроса об истинности или ложности аристотелевского закона падения тел возникает искушение также говорить о действии принципа соответствия. Т. е. считать, что в данном случае характеристическим параметром выступает сопротивление воздуха, и утверждать, что аристотелевский закон был верен для движения тел в воздушной среде, когда дает себя знать сопротивление воздуха, а закон Галилея верен тогда, когда эффект сопротивления воздуха удается свести к нулю, элиминировать. Но это не так! Закон Аристотеля был не верен и для безвоздушной среды! Конечно, сопротивление воздуха искажало закон Галилея, поэтому Галилей стремился элиминировать эффект этого сопротивления. Он экспериментировал с шарами, сделанными из разного материала (дерево, свинец, мрамор), но имеющими равный объем и одинаковую форму. Такие тела, падающие с пизанской башни, ударялись о землю одновременно. В этом могли убедиться все присутствующие. И если они после этого все равно не поверили Галилею, то это было не только потому, что для них опыты и эксперименты не служили доказательством, ибо в качестве таковых выступали тексты Аристотеля (хотя и это обстоятельство играло большую роль). Главным было то, что результаты опыта были действительно парадоксальными и непонятными.

В самом деле, оставался вопрос: почему все-таки тела с разным весом, с разной тяготеющей массой, падают с одинаковой скоростью, даже когда сопротивлением воздуха можно пренебречь? На этот вопрос аристотелевская физика не могла бы дать ответ, даже если бы Аристотелю удалось устранить эффект сопротивления воздуха. Для того чтобы это объяснить, нужно было ввести в рассмотрение представление о существовании не только гравитационной, но и инертной массы и доказать пропорциональность этих масс. (Что и было сделано в рамках галилей-ньютоновской физики.) Тогда рассматриваемый факт получал красивое и убедительное объяснение: тела более тяжелые (имеющие большую гравитационную массу) имеют и большую ^ инертную массу; а она характеризует присущее телу стремление

и оставаться в покое, своеобразную «леность» тела. Более тяжелое,

5^, обладающее большей гравитационной массой тело притягивается

•к к Земле с большей силой, по сравнению с более легкими, и

X «стремится» падать быстрее, но его большая инерционная масса

Ч «не дает» ему это делать. Она задерживает скорость его падения

* во столько раз, во сколько раз его инертная масса больше

X инертной массы более легкого тела. Именно поэтому все шары в

л

эксперименте Галилея (да и вообще все тела), независимо от их ф массы, падали с одинаковой скоростью, а поскольку свободное

го

падение тел является равноускоренным, то и падали они с

[¡¡¡¡1 одинаковым ускорением.

Ж-

Таким образом, учение Аристотеля о том, что более тяжелое тело падает быстрее, чем легкое, было ошибочным не потому, что он не учитывал сопротивление воздуха, а потому, что он не учитывал действия инерции.

При рассмотрении вопроса об истинности или ложности аристотелевской физики следует обязательно иметь в виду отмеченную асимметрию в отношении действия принципа соответствия, как это делается (точнее «принимается по умолчанию», поскольку этот вопрос почти не обсуждается) в самой науке. Конечно, на самом деле вопрос оказывается сложнее, но и то, что было сказано, может рассматриваться как аргумент против эпистемологического релятивизма. Этого достаточно, чтобы опровергнуть тезис, согласно которому аристотелевская физика была верна для своего времени в той же мере, в какой физика Галилея и Ньютона для своего, хотя именно на этом настаивают сторонники доктрины релятивизма.

Физика Аристотеля, так же как и основывающаяся на ней система мира Птолемея, соответствовали данным наблюдения, выступавшими для них предметом. Но уже элеаты знали, что данные наших чувств могут обманывать нас и истина постигается разумом.

Итак, подведем итоги.

1. Научное познание, в принципе, не может быть отражением действительности, поскольку знание всегда носит субъектный характер.

2. Истина не может быть определена как соответствие знания предмету (онтологии теории), поскольку на основе имеющихся эмпирических данных формируется, как правило, не одна, а несколько конкурирующих онтологий, и непонятно, о какой именно онтологии должна вестись речь.

3. На основании трактовки истины как соответствия знания

предмету оказывается невозможным адекватно реконструировать историю науки. Весьма популярные в работах релятивистов утверждения о равной якобы истинности аристотелевской и гали-лей-ньютоновской физики не соответствуют реальной истории науки. Они не учитывают существующей в научном познании {Ш,

асимметрии в действии принципа соответствия. Галилей- ¿5"

ньютоновская физика не переходит в физику Аристотеля ни при каких условиях. И за две тысячи лет до появления физики Галилея >»

и Ньютона природа действовала согласно законам этой физики, а (5

не законам аристотелевской науки. ЗС

Таковы, вкратце, мои соображения по вопросу об истине научного знания, навеянные чтением статьи А. Л. Никифорова. Конечно, я не считаю их исчерпывающими или окончательными. Проблема истины сложна возможно, это самая сложная из всех ¡5

философских проблем, связанных с наукой. И я рассматриваю ©

свою статью как приглашение коллег к дальнейшей дискуссии по ад

К

га

поводу этой проблемы.