Информационные войны как конфликт интерпретаций, активизирующих «Третьего»

Г.Л. Тульчинский

ИНФОРМАЦИОННЫЕ ВОЙНЫ КАК КОНФЛИКТ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ, АКТИВИЗИРУЮЩИХ «ТРЕТЬЕГО»

Феномену «информационных войн» посвящен обширный корпус литературы [см., например: Бухарин, 2007; Бухарин, Цыганов, 2007; Власенко, 2011; Волконский, 2003; Информационные войны в современном мире, 2008; Панарин, 2003, 2004; Почепцов, 2002; Norris, 2001; Owen, 2011]. Это словосочетание не сходит со страниц публицистики. Информационные войны обсуждают эксперты-политологи, сформировались целые научные сообщества, активно обсуждающие информационные войны в международной и внутренней политике, в бизнесе, корпоративном менеджменте. Разрабатываются математические модели информационных войн [Расторгуев, 2006]. Существуют развитые электронные сетевые ресурсы, посвященные информационным войнам [например: Alex Jone's infowars; Информационные войны]. На рынке действуют агентства, специализирующиеся на оказании соответствующих услуг по ведению информационных войн, обеспечению информационной безопасности, информационной разведке и т.п.

Может сложиться впечатление, что речь идет о хорошо известном концепте, операционализированном до конкретных технологий и методик. Однако это так и не так... Например, тематику, связанную с информационными войнами, любят выбирать студенты для подготовки курсовых, а то и выпускных работ, магистерских диссертаций. И каждый раз они сталкиваются с проблемой отсутствия концептуальной проработки осмысления информационных войн. Что такое информационная война? Если это конфликт, то всегда ли можно точно сказать - кто в нем противо-

борствует? Каковы цели участников конфликта? В чем выражаются результаты информационной войны? И всегда ли можно говорить о таких результатах? О победителе и побежденном?

Практически на каждый из таких вопросов можно дать несколько версий ответов и их толкований. Может, сами эти толкования, интерпретации и являются собственно информационной войной? Приходится признать многоплановую парадоксальность феномена информационных войн. Можно выделить как минимум три аспекта этой парадоксальности.

Что такое информационные войны

Прежде всего, отсутствует ясность с самим понятием информационных войн. Что это? Информационное прикрытие конфликтов? Спецоперации по разрушению информационной инфраструктуры противника? Просто пропагандистские кампании -технологии, давно и хорошо известные в истории? Не являются ли «информационные войны» гипостазированной метафорой этих технологий? Или за ними кроется некая новая реальность информационного и постинформационного общества?

Из проведенного ранее [Глазунова, Тульчинский, 2012] сопоставления известных толкований таких терминов, как «информационная война», «политическая манипуляция», «пропаганда», «слухи», «идеологическая диверсия», «психологическая война», можно сделать, по крайней мере, один важный вывод: информационные войны - в отличие от однонаправленных информационных атак, действий типа пропаганды, манипуляции и слухов - есть форма конфликта, в котором должны быть акторы - противоборствующие стороны, преследующие определенные цели. И эти цели, как желаемые результаты, должны быть сопоставимы с результатами конфликта, включая определение победителя.

Наиболее очевидна ситуация информационной войны в случае активных действий по разрушению информационной инфраструктуры: уничтожение информационных центров, центров принятия решений, хакерские и спамовые атаки. Акторы, их цели, результаты здесь достаточно очевидны.

Главные проблемы возникают при обращении к «содержательным» информационным войнам на уровне «софта»: попыткам воздействия на сознание неким информационным содержанием. Используемые средства при этом могут быть самыми различными,

включая весь набор манипулятивно-пропагандистских технологий. Тогда что нового вносят технологии информационных войн?

Попробуем развить последствия понимания информационных войн в качестве некоей относительно новой политической технологии информационного и постинформационного общества, связанной с развертыванием конфликта.

В качестве материала для анализа возьмем три практических примера информационных войн различного уровня: а) ситуацию, повлекшую отставку Ю.М. Лужкова (уровень конфликта в политической элите); б) конфликтную ситуацию между оппозицией (системной и внесистемной) и правящим политическим режимом, возникшую в России после думских выборов в 2011 г. (общенациональный уровень); в) ситуацию вокруг цепочки революционных событий в арабских странах и исламском мире в целом (международный уровень).

Информационные войны как конфликт интерпретаций

Специфическая особенность «информационных войн» в неявности их акторов. Кто организатор этих действий? Против кого они реально направлены? Неоднозначность проблемы акторов порождает мифологизацию «информационных войн», их демони-зацию. При желании за любой новостью, за любым событием можно проследить мотивационную цепочку, «коварный замысел», который можно приписать неким «врагам». Это, разумеется, не отрицает очевидность строящихся и реализуемых планов и проектов различных политических и социальных сил - как зарубежных, так и внутри страны.

Нужно только отдавать отчет в том, что политическая реальность является результатом взаимодействия, столкновения, конкуренции таких проектов и кампаний. Именно это имеется в виду, когда историю понимают как «равнодействующую воль». Тем не менее акторы «информационных войн» во многом оказываются продуктами интерпретаций, дискурсивных практик, которые, в свою очередь, тоже могут рассматриваться как «информационные войны».

Таким образом, сам феномен информационной войны переводится не то что в дискурсивную практику мифотворчества, а в игру ума аналитиков и политтехнологов - кто кого «переинтерпретирует». Это первая парадоксальная особенность информацион-

ных войн. Причем такая особенность, которая, пожалуй, характеризует их суть. Это не только и не столько собственно осуществляемые взаимные информационные, пропагандистские, манипуля-тивные атаки, сколько именно конфликт интерпретаций этих действий. Интерпретаций, в которых обозначаются противоборствующие стороны, инициаторы этих атак, а также их мотивация, стоящие за ними интересы.

Почему это работает

Можно говорить о своеобразной загадочности «информационных войн». Примером могут служить недавние события вокруг информационной атаки на Ю.М. Лужкова, а также вокруг публикацией скандальных материалов на электронном ресурсе WikiLeaks. Ничего нового общественность не узнала. Все эти факты, так или иначе, но публиковались в прессе, в блогах, циркулировали в медиа. Более того, всем понятна некая преувеличенность, даже несправедливость агрессивных действий публикаторов. То есть все знали, все все понимали, но - сработало!!!

Или события в Ливии... Разве до этого ничего не было известно о «чудачествах» Муамара Каддафи? О его, мягко говоря, авторитарно-семейных методах управления страной, отношения к проявлениям оппозиционности и инакомыслия? Но почему-то у всех вдруг «открылись глаза» и политическими лидерами ряда стран были сказаны не берущиеся назад слова, за которыми с неизбежностью последовали санкции.

И эта «эффективность общеизвестного» - вторая парадоксальная сторона информационных войн, за которой явно скрывается главная пружина этой технологии: почему при всех очевидно-стях эта технология «работает»? Потому что становится неприлично, несправедливо оставлять статус «полуправды»? Обнародование фактов придает им publicity, когда «все говорят», когда «нельзя замолчать», когда уже «надо действовать»? Но где предел, где порог перехода от слухов, отдельных публикаций, дискуссий в блогосфере в некое новое качество? И каков тот институт, который оправдывает действия, обусловленные этим «новым качеством» ситуации?

Проблема «Третьего»

Похоже, разгадка парадокса «эффективности общеизвестного» кроется в определении реального адресата информационного воздействия в «информационных войнах». Собственно, любой конфликт, даже любой диалог, возникают и разворачиваются в присутствии (зачастую неявном, неочевидном) некоего «Третьего» - того, кто все понимает и, в конечном счете, рассудит. Как писал Ж.-П. Сартр, человеческое бытие есть бытие-под-взглядом [Сартр, 2000]. Это могут быть Бог, Абсолют, Справедливый Суд, Завет предков, Научная Истина, Исторический Закон Развития, Государство, а при его отсутствии или бессилии - кто-то, кто «в законе». Именно к этому «Третьему» фактически апеллируют обе стороны конфликта, на апелляции к нему они обосновывают свои действия («они первые начали»), собирают аргументы неправоты противников и оппонентов.

Получается, что информационная война - это конфликт, представленный в информационном пространстве, имеющий целью активизировать некую группу влияния, инстанцию, лиц, принимающих решение...

Информационные войны и массовое информационное сообщество

В этой связи стоит обратить внимание на три особенности информационного (и даже постинформационного) массового общества.

Прежде всего, это «уплощение» ценностной иерархии, свойственной традиционному обществу. В массовом обществе ценности структурированы не вертикально, а горизонтально, в результате чего в нем фактически отсутствует трансцендентное измерение [Тульчинский, 2007]. Даже «самые высокие ценности» представлены в этом мире катафатически, т.е. наравне с другими.

Поэтому, чтобы вызвать интерес, привлечь внимание в этом «плоском мире», должно произойти некое Событие, запускающее волну общественного интереса. Что такое произошло в этом пруду, покрытом ряской, чтобы волны кругами пошли, брызги полетели, чтобы все пиявки всплыли, лягушки повылезали, чтобы даже черепаха Тортила всплыла посмотреть - что это там такое произошло? А это, оказывается, Буратино бросили в пруд.

Из теории и практики PR хорошо известны условия, при которых информация становится новостью. Это должно быть: а) что-то важное для широкого круга людей (обычно это экзистенциальные и прочие угрозы благополучию); б) что-то, к чему имеют отношение известные люди; в) что-то, вызывающее скандал.

В современном мире журналисты собирают не более 12-15% информации, циркулирующей в медиа. Остальная информация предоставлена или инициирована. Более того, о свыше 40% событий, о которых сообщается в медиа, можно утверждать, что не потому о них сообщается, что они произошли, а они потому произошли, чтобы о них сообщалось. Не потому нам показывают по ТВ, как президент почесал у бычка за ухом, что он это сделал, а он сделал это для того, чтобы нам это показали. Замечательные примеры такого рода «событий» давал «новостной» ряд, связанный с деятельностью В.В. Путина на посту главы Правительства: усыпление усыпленной тигрицы, стрельба из гарпунной пушки по китам, тушение пожара, добывание со дна моря античных амфор и т.п.

Особую роль играют экзистенциальные угрозы (природные катаклизмы, техногенные катастрофы, экономические и политические кризисы, военные угрозы). Особенно чутко к ним современное массовое общество, в силу сложности технологий чрезвычайно уязвимое для таких катаклизмов. Причем - в силу глобализации экономического, информационного и политического пространства - в глобальном масштабе. Можно даже утверждать, что современное массовое общество есть общество алармическое, если не общество хоррора. Что может использоваться и используется в целях политических манипуляций. Общество, приведенное в состояние хоррора, тотальных угроз безопасности, оказывается весьма удобным и пластичным для манипуляции. Примерно именно это мы и имеем в современной России. Примеры слишком очевидны.

Шумное паблисити, однако, только полдела.

Роль «Большого События»

Информационная война - это не просто слухи, отдельные публикации, информация в блогах. Это - некий широкий резонанс в общественном мнении, бьющая в глаза очевидность, возникновение новой реальности, к которой можно апеллировать как к факту. И эта новая реальность медийна. Не просто в духе М. Маклюэна «message is media» [Маклюэн, 2007] или Н. Лумана -как порождение рефлексивной реальности [Луман, 2012], а именно:

как сама реальность, «Большое Событие» в медиа, задевшее интересы того самого «Третьего», апелляцией к которому по сути и является информационная война и без учета которого разрешение реального конфликта невозможно.

Реальный адресат любой информационной войны - именно этот «Третий»: государственные структуры, властная группировка, лица, принимающие решение. Иногда информационная война дает новое позиционирование хорошо известного факта, стимулируя принятие решения, или демонстрируя, что решение зреет, а то и принято, что уже «можно». Именно так, похоже, и было в случае с Ю.М. Лужковым, «разоблачающая» информационная атака на которого (и его супругу) стала основанием принятия президентом решения об отставке многолетнего мэра Москвы как «утратившего доверие».

Отдельного рассмотрения заслуживают те случаи, когда «Третий» - инстанция, к которой апеллировала информационная война - решение не принимает. Тогда ситуация зависает. Или решение принимает некий возникающий другой «Третий» и конфликт разрешается вмешательством этой новой силы. Например, революцией или внешней оккупацией.

Кровавые этнические чистки в Сербской Краине Боснии, возбудившие мировую общественность, попытка самосожжения молодого человека в Тунисе, «тысячи» расстрелянных режимом Каддафи - эти события вытеснили все прочие новости в медийном пространстве, создали некую новую реальность, в апелляции к которой главами ведущих держав мира были сказаны такие слова, взять обратно которые было невозможно, - за ними должны были последовать действия. Они и последовали, во всей своей неоднозначности.

События в Тунисе, Египте, Ливии, Иордании, Бахрейне, в Сирии показывают, что главными акторами являются два центра Исламского Востока, претендующих на лидерство: суннитско-ваххабитская Саудовская Аравия и шиитский Иран. Но череда создания Событий была апелляцией к активным действиям стран НАТО, прежде всего - США и Франции, сыгравших ключевую роль в обеспечении смены политических режимов. Можно было предполагать, что за этим должна последовать инициация волны антиамериканских настроений. Она и последовала - вокруг сожжения американскими военными в Афганистане нескольких экземпляров Корана, которые использовались заключенными для переписки. Это Событие дало импульс новой информационной

войне с апелляцией уже к исламскому миру с целью его дистанцирования от Запада.

Анализ произошедшего в исламских странах Севера Африки и Ближнего Востока показывает, что ключевую роль в событиях и международной реакции на них сыграли не столько новые информационно-коммуникативные технологии внутри конкретных стран, сколько формирование внешнего информационного контекста в глобальном информационном пространстве. Именно этот контекст создал и создает некую необратимость и задает вектор развития. Тогда как, для сравнения, кровавая бойня тутси и хутту, в которой погибли миллионы людей, не стала предметом озабоченности мирового сообщества. Просто потому, что эта бойня не попала в медийное пространство, не стала Событием. А не произошло это по одной причине - не было того «Третьего», которому его можно было бы адресовать.

ERGO

Таким образом, можно сформулировать главные особенности «информационных войн», выделяющих их в специфическую технологию формирования и разрешения информационных конфликтов:

- это не только и не столько взаимные пропагандистские, манипулятивные атаки, сколько конфликт интерпретаций, в которых обозначаются противоборствующие стороны, инициаторы этих действий, их мотивация, интересы;

- реальным адресатом информационных войн является не противник, оппонент, а некий «Третий» (группа влияния, инстанция, лица, принимающие решение), на апелляции к которому обосновывают свои действия противоборствующие стороны, с целью побудить его к активности;

- механизмом «активации "Третьего"» выступает «Большое Событие» (возникшее или созданное) в информационном пространстве.

Очевидно, этим и объясняется как интерес к «информационным войнам», так и эффективность этой информационно-коммуникативной технологии в политическом процессе. Так же, как, наверное, и важность средств массовой коммуникации как политического института. Кто его контролирует, тот и держит в руках ключ к постинформационной политической реальности.

Главный конфликт вокруг этого контроля над «постинформационным Третьим» - конфликт государства и гражданского

общества, определяющий качественную палитру специфики современных обществ. Но вопрос не только в прямом контроле. Кто прорвался, создав Событие, тот уже добился существенного результата на пути к победе. Яркими подтверждениями этого являются «Манежка», формы гражданского протеста между выборами в Государственную Думу 2011 г. и президентскими выборами 2012 г.

Так, противостояние участников гражданского протеста против фальсификаций на выборах в Госдуму (и примкнувшей к нему оппозиции - внесистемной и отчасти системной), с одной стороны, и политического режима - с другой, во многом свелось к созданию новостных поводов - Событий: митингов, шествий, автопробегов... При этом, если оппозиционные митинги фактически были off-line продолжениями активности on-line возникших сообществ, то акции их противников организовывались по инициативе «сверху».

В результате выявился определенный предел такой технологии разрешения конфликта. Агрессивная атака властей, обвинения в стремлении к захвату власти, запугивание общества «оранжевой революцией», стравливание рабочих и интеллигенции, жителей провинции и столиц привели к тому, что движение за честные выборы, возникшее как гражданское движение, целью которого было формирование легитимных институтов государственной власти, стало политизироваться. С точки зрения развиваемого подхода, произошла «эволюция "Третьего"». Если первоначально протест был адресован самой государственной власти, то постепенно он втягивался в рамки избирательной кампании по выборам президента. И в этих условиях борьба за создание новостных поводов стала приводить к спорам вокруг численности участников этих акций («у кого митинг больше»), вырождаться во взаимные обвинения и инвективы, типичные для избирательных кампаний. В этой ситуации ключевым Событием могли стать сами президентские выборы, выявленные манипуляции на которых способны дать уже новые импульсы формированию российского гражданского общества, перевести эти импульсы на качественно новый уровень.

Однако развитие событий приобрело несколько иной характер. И ряд особенностей этой динамики становится ясным именно в терминах развиваемого подхода к пониманию природы информационных войн. Так, итоги думских выборов 5 декабря 2011 г. стали толчком для масштабного информационного конфликта, вышедшего за рамки избирательной кампании. Все участвовавшие в выборах партии в целом были согласны с их результатами:

ЛДПР и «Справедливая Россия» на следующий день после выборов поздравили своих кандидатов и избирателей с прохождением в Государственную Думу. Но все же 5 декабря стало «Большим Событием».

Протестное движение, возникшее после думских выборов, носило гражданский характер. В терминологии информационной войны с фальсификаторами выборов это была апелляция к государственным институтам власти по обеспечению легитимности новой Государственной Думы, наказания виновных в выявившихся фальсификациях. Моментом истины стал демонстративный отказ политического режима в учете этих требований. Оказалось, что «Третий», к которому апеллировали избиратели, оказался их противником.

И это стало моментом истины, когда все осознали: общество поняло с очевидностью, с какой властью оно имеет дело, а власть поняла реальное отношение к ней, как и то, что общество поняло, что она поняла... В результате сами президентские выборы предстали слаболегитимной процедурой, а гражданский конфликт стал приобретать все более политизированный характер, крайне обострившийся к процедуре инаугурации в начале мая 2012 г.

В этой связи возникает непростой вопрос: может ли победить в конфликте сторона, которая узурпирует позицию «Третьего»?

Тем самым развиваемый подход дает новые возможности анализа не только самих информационных войн, но и политического процесса, их порождающего.

Литература

Бухарин С.Н. Методы и технологии информационных войн. - М.: Академический

проект, 2007. - 384 с. Бухарин С.Н., Цыганов В.В. Методы и технологии информационных войн. - М.:

Академический проект, 2007. - 198 с. Власенко И.С., Кирьянов М.В. Информационная война: искажение реальности. -

М.: Канцлер, 2011. - 196 с. Волконский Н.Л. История информационных войн: в 2-х ч. - СПб.: Полигон, 2003. - Ч. 2. - 736 с.

Глазунова С.М., Тульчинский Г.Л. Парадоксальность «информационных войн» как репрезентации конфликтов в современном обществе: в поисках «постинформационного Третьего» // Модернизация как управляемый конфликт. - М.: Издательский дом «Ключ-С», 2012. - С. 333-338. Информационные войны. - Режим доступа: http://www.infwar.ru

Информационные войны в современном мире. - М.: Ключ!, 2008. - 96 с.

Луман Н. Реальность массмедиа. - М.: «Канон+», 2012. - 240 с.

Маклюэн М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека / Пер. с англ. В.Г. Николаева. - М.: Гиперборея; Кучково поле, 2007. - 464 с.

Мухин А.А. Информационная война в России. - М.: Центр Политической Информации, ГНОМ и Д. - 2000. - 256 с.

Панарин И. Н. Информационная война и дипломатия. - М.: Городец, 2004. - 528 с.

Панарин И.Н. Технология информационной войны. - М.: КСП+, 2003. - 320 с.

Почепцов Г.Г. Информационные войны и будущее. - К.: Ваклер. 2002. - 94 с.

Расторгуев С.П. Информационная война. Проблемы и модели. Экзистенциальная математика. - М.: Академический проект и др., 2006. - 240 с.

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии / Жан-Поль Сартр; пер. В.И. Колядко. - М.: Республика, 2000. - 639 с.

Тульчинский Г. Л. Маркетизация гуманизма. Массовая культура как реализация проекта Просвещения: российские последствия // Человек. ru. Гуманитарный альманах. - Новосибирск, 2007. - № 3: Антропология в России: школы, концепции, люди. - С. 194-216.

Alex Jone's infowars. - Mode of access: http://www.infowars.com/

Norris, P. Digital divide: Civic engagement, information poverty, and the Internet worldwide. - Cambridge: Cambridge univ. press, 2001. - 320 p.

Owen D. Media: the complex interplay of old and new Forms // New directions in campaigns and elections / Ed by Medvic S.K. - N.Y.: Routledge, 2011. - P. 145-162.