Бродский / стихи

Бродский / стихи

Стансы городу

Да не будет дано
       умереть мне вдали от тебя,
       в голубиных горах,
       кривоногому мальчику вторя.
       Да не будет дано
       и тебе, облака торопя,
       в темноте увидать
мои слезы и жалкое горе.
       
Пусть меня отпоет
       хор воды и небес, и гранит
       пусть обнимет меня,
       пусть поглотит,
       сей шаг вспоминая,
       пусть меня отпоет,
       пусть меня, беглеца, осенит
       белой ночью твоя
неподвижная слава земная.
       
Все умолкнет вокруг.
       Только черный буксир закричит
       посредине реки,
       исступленно борясь с темнотою,
       и летящая ночь
       эту бедную жизнь обручит
       с красотою твоей
и с посмертной моей правотою.
       
2 июня 1962
(Из книги "Остановка в пустыне")
       
       
***
Л. В. Лившицу
       Я всегда твердил, что судьба — игра.
       Что зачем нам рыба, раз есть икра.
       Что готический стиль победит, как школа,
       как способность торчать, избежав укола.
       Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.
       
Я считал, что лес — только часть полена.
       Что зачем вся дева, раз есть колено.
       Что, устав от поднятой веком пыли,
       русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
       Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.
       
Я писал, что в лампочке — ужас пола.
       Что любовь, как акт, лишена глагола.
       Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
       Вещь обретает не ноль, но Хронос.
       Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.
       
Я сказал, что лист разрушает почку.
       И что семя, упавши в дурную почву,
       не дает побега; что луг с поляной
       есть пример рукоблудья, в Природе данный.
       Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.
       
Моя песня была лишена мотива,
       но зато ее хором не спеть. Не диво,
       что в награду мне за такие речи
       своих ног никто не кладет на плечи.
       Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.
       
Гражданин второсортной эпохи, гордо
       признаю я товаром второго сорта
       свои лучшие мысли, и дням грядущим
       я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
       Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.
       
1971
(Из книги "Конец прекрасной эпохи")
       
***
Тихотворение мое, мое немое,
       однако тяглое — на страх поводьям,
       куда пожалуемся на ярмо и
       кому поведаем, как жизнь проводим?
       Как поздно за полночь ища глазунию
       луны за шторами зажженной спичкою,
       вручную стряхиваешь пыль безумия
       с осколков желтого оскала в писчую.
       Как эту борзопись, что гуще патоки,
       там ни размазывай, но с кем в колене и
       в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?
       
(Из книги "Часть речи")
       
***
М. Б.
Я был только тем, чего
       ты касалась ладонью,
       над чем в глухую, воронью
ночь склоняла чело.
       
Я был лишь тем, что ты
       там, внизу, различала:
       смутный облик сначала,
много позже — черты.
       
Это ты, горяча,
       ошую, одесную
       раковину ушную
мне творила, шепча.
       
Это ты, теребя
       штору, в сырую полость
       рта вложила мне голос,
окликавший тебя.
       
Я был попросту слеп.
       Ты, возникая, прячась,
       даровала мне зрячесть.
Так оставляют след.
       
Так творятся миры.
       Так, сотворив, их часто
       оставляют вращаться,
расточая дары.
       
Так, бросаем то в жар,
       то в холод, то в свет, то в темень,
       в мирозданье потерян,
кружится шар.
       
1981
(Из книги "Урания")
       
       
Памяти отца: Австралия
       Ты ожил, снилось мне, и уехал
       в Австралию. Голос с трехкратным эхом
       окликал и жаловался на климат
       и обои: квартиру никак не снимут,
       жалко, не в центре, а около океана,
       третий этаж без лифта, зато есть ванна,
       пухнут ноги, "А тапочки я оставил" —
       прозвучавшее внятно и деловито.
       И внезапно в трубке завыло "Аделаида! Аделаида!",
       загремело, захлопало, точно ставень
бился о стенку, готовый сорваться с петель.
       
Все-таки это лучше, чем мягкий пепел
       крематория в банке, ее залога —
       эти обрывки голоса, монолога
и попытки прикинуться нелюдимом
       
       в первый раз с той поры, как ты обернулся дымом.
       
1989