Роль метатекста в процессе исторической эволюции семантики лексических единиц

Лингвистика

Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2009, № 6 (2), с. 260-265

УДК 8П.Ш’04’37

РОЛЬ МЕТАТЕКСТА В ПРОЦЕССЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ ЭВОЛЮЦИИ СЕМАНТИКИ ЛЕКСИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ

© 2009 г. М.Ю. Колокольникова

Саратовский госуниверситет им. Н.Г. Чернышевского marinaugustina@mail.ru

Поступила в редакцию 27.01.2009

Изучается влияние метатекстовых фрагментов на процесс исторического развития смысловой структуры лексических единиц. Предметом исследования является функционирование лексики морально-этической сферы в английском религиозном дискурсе XII-XV вв.

Ключевые слова: лексическая семантика, метатекст, историческое развитие, религиозный дискурс, морально-этическая сфера.

В настоящее время при исследовании исторических изменений семантики лексических единиц все чаще используется дискурс-анализ. Подобный подход позволяет, в частности, изучать лингвистические механизмы развития смысловой структуры лексем в неразрывном единстве с глубинными причинами данного процесса, которые, как известно, по большей части лежат во внеязыковой действительности, в постоянно меняющихся потребностях в сфере общения и познавательномыслительной деятельности человека. Это оказывается возможным во многом благодаря тому, что дискурс-анализ «занимается исследованием устной и письменной языковой коммуникации, протекающей в нормальных, естественных условиях» [1, с. 156] и охватывает в силу этого не только собственно лингвистические контексты, но и те фрагменты социальной действительности, в рамках которых обнаруживает себя проявление языка в действии.

Сказанное обусловлено в первую очередь природой самого дискурса, который, по мнению многих исследователей, представляет собой особую форму употребления языка для выражения особой ментальности, соотносящейся с определенным видом социальной активности людей. На уровне лексики это специфическое использование отражается прежде всего в осуществляемом дискурсом целенаправленном отборе имеющихся в его распоряжении альтернативных лексических средств. Важно отметить при этом, что дискурс не только тщательно отбирает лексические единицы, но и активно приспосабливает их к характерным для него целям и условиям общения.

Из этого можно сделать вывод о том, что дискурс, будучи «сложным единством языковой

формы, значения и действия» [2, с. 121-122], способен выступать в качестве коммуникативной среды, которая модифицирует семантическую структуру лексем, а со временем закрепляет результаты изменений в системе. Данные процессы наглядно свидетельствуют о креативных способностях дискурса как возможного и, в общем, конструируемого человеком мира [3, с. 529].

Креативность дискурса тесно связана с другим присущим ему свойством, а именно - с регулярностью. Неслучайно поэтому, что одним из важнейших факторов исторической эволюции семантики лексических единиц, как показывает опыт многих исследований, является их функционирование в типовых для них в пределах того или иного дискурса контекстах употребления. Нужно особо подчеркнуть, что каждому типу контекстов присущ свой определенный комплекс постоянно воспроизводимых (хотя, разумеется, и с некоторыми вариациями) ассоциативных, тематических и лексикосемантических связей. Именно подобные комплексы и лежат, как представляется, в основе преобразующей деятельности дискурса, ведущей к изменениям в наборе компонентов смысловой структуры лексем, к уменьшению или увеличению их числа, к их перегруппировке.

Значительную роль здесь, по-видимому, играют также и различного рода метатекстовые фрагменты, характерные для некоторых видов дискурса. К их числу, несомненно, относится и религиозный дискурс, одной из ведущих функций которого является объясняющая, «представляющая собой последовательность интенций, сориентированных на информирование человека, сообщение ему знаний о мире, о религиозном учении и вере» [4, с. 195].

Следует особо подчеркнуть, что в силу специфики рассматриваемой области коммуникации объектом метатекстовой рефлексии в ней могут становиться не только религиозные термины, но и общеупотребительные лексические единицы и прежде всего те, которые принадлежат морально-этической сфере.

Наглядным примером в этом отношении может служить западно-христианский дискурс Х11-ХУ вв., в котором в данный период возрастает удельный вес сочинений морально-дидактической направленности. Среди них можно выделить морально-нравоучительные трактаты, дидактические поэмы, различного рода наставления, руководства по подготовке к таинству исповеди и т.д. Немаловажным является и тот факт, что именно в подобных жанрах, предназначенных для самых широких масс населения, наряду с латынью в религиозно-церковной сфере начинают употребляться и так называемые «народные языки». Вполне естественно, что это вызывало потребность в увеличении количества лексических единиц, способных передавать в точной форме все более усложняющиеся и все более отвлеченные морально-этические смыслы.

Между тем, известно, что на предшествующих ступенях развития языков значения лексем, предназначавшихся для передачи моральнонравственных понятий, качеств и эмоционально-психологических состояний, отличались, как правило, крайне общим недифференцированным характером. Кроме того, эти значения не были в достаточной мере еще абстрагированы от ситуаций их проявления. Отсюда - тенденция к дифференциации, уточнению семантики единиц рассматриваемого слоя лексики и одновременно к большему уровню абстракции, обобщению их значений [5]. Подобным изменениям могли подвергаться слова и словосочетания, которые образовывались вновь или были заимствованы из других языков, а также слова, существовавшие в языке уже в течение длительного отрезка времени.

Изложенное выше подтверждает и проведенный анализ 60 религиозных письменных

.1

памятников среднеанглийского периода . Всего в ходе исследования было зафиксировано около 700 метатекстовых фрагментов, основной функцией которых является толкование понятий морально-этического плана. На лингвистическом уровне данным понятиям в большинстве случаев (85%) соответствуют абстрактные существительные, служащие наименованиями различных добродетелей и грехов.

Это не является случайным, так как средневековая этика, которая в XII в. выделяется в качестве отдельной дисциплины в рамках теологии, рассматривалась в то время главным образом как путь различения порока и добродетели, как путь, который через раскаяние и примирение с Богом ведет человека к Спасению. Поэтому одной из важнейших задач авторов средневековых религиозных сочинений было подробное описание природы того или иного греха, чтобы помочь верующим избежать его, а если грех уже совершен, то помочь им должным образом осознать его и покаяться в нем на исповеди. Большое внимание уделялось также и тем добродетелям, которые при помощи Бога позволяют человеку противостоять греху, являясь надежным «лекарством» против него.

Данные типы контекстов требовали, безусловно, использования значительного числа различных пояснительных и уточняющих оборотов, дефиниций, которые могли строиться как на основе прямого употребления входивших в их состав лексических единиц, так и на основе переносного, метафорического. На синтаксическом уровне подобные метатекстовые конструкции могли быть представлены словосочетаниями, придаточными или самостоятельными предложениями, вступавшими с интерпретируемым ими словом в отношения либо тождества, либо следствия. В первом случае показателями этих отношений обычно служили глагол-связка to be (бышь), глаголы to call, to name (называть), логический союз that is (иначе, другими словами, mo ecmb). Во втором - модальный глагол to make (зacmaвляmь, ве^и л чему-mo, бышь причиной чего-mo).

В качестве примера приведем несколько фрагментов, в которых объектом метатекстовой рефлексии является существительное sleuth (варианты: sloueth, slouhthe, sloupe, slowpe, slaught, slauth, slauphe, совр. англ. sloth). Однако прежде представляется необходимым отметить, что, согласно лексикографическим источникам, рассматриваемое слово образовалось в XII в. от древнеанглийского прилагательного slow, slaw (медленный, мeдлиmeльный в движениях, в мыслях, нecooбpaзиmeльный, вялый, нenoвopomли-вый, сонный, бeздeяmeльный, ленивый, запоздалый). Как и исходное прилагательное, существительное sleuth в изучаемый отрезок времени тоже было способно передавать довольно широкий круг значений: мeдлиmeльнocmь, опоздание, бездей^вие, слабо^ь, вяло^ь, лень, не-утюже^ь, нenoвopomливocmь, неподвиж-

но^ь, сонливоcm^ нecooбpaзиmeльнocmь, промедление.

Приблизительно с середины XIII в. оно начинает употребляться для обозначения одного из семи смертных грехов - лено^и (лат. accidia), что обусловило его принадлежность к ключевым для религиозного дискурса той эпохи лексическим единицам. Являясь основным репрезентантом соответствующего концепта, лексема sleuth становилась центром формирующегося номинативного поля концепта, лексические единицы которого и выполняли нередко метатекстовую (дефиниционную) функцию. Так, в частности, при пояснении значения лексемы sleuth наиболее типичными были следующие элементы: dullness of heart (уныние, вяло^ь), heaviness of heart (уныние, душевная mяжecmь), annoy against spiritual good (раздражение om духовного блага), slow in good works/deeds (мeдлиmeльный, ленивый в делах милосердия), slow in God’s service (мeдлиmeль-ный, ленивый в noчиmaнии Бога, в служении Богу), sleep (сон), despair (omчaяниe), weariness fycmaMocm^, sorrow (уныние, мирслая гру^ь). Slewbeis a werynesse of goode deedes (Vices and Virtues. P. 25).

The ferthe dedly synes slouthe; and bat mase manes herte hevy and slawe in

gude dede, and makes man to yrke in prayere or ha-lynes, and puttes man in

wykkednes of wanhope, for it slokyns be lykynge of gastely lufe (The Myrrour of seint Edmonde. Religious Pieces in Prose and Verse. P. 25).

It es a greuouse sleuthe to do negligently that thynge that any

man es be-holde to do (Speculum Christian. P. 64).

&er riseb in bee. a werines & an vnlistines of any good ocupacion,

bodily or goostly, be whiche is clepid Slewb (The Cloud of Unknowing. P. 37).

&e sexte dedly synes 'slewthe or slawenes,' bat es, a hertly angere or anoye

till vs of any gastely gud bat we sall do... Anober es, a 'dullnes or heuenes

of herte' bat lettes vs for to lufe oure Lorde God Al-myghten, or any lykynge

to hafe in His seruyse (Dan Jon Gaytryge’s Sermon. Religious Pieces in Prose and Verse. P. 13—14).

Как можно видеть, в последнем из отрывков содержится и такая разновидность метатекста, как синонимическая замена, представленная существительным slawenes (мeдлиmeльнocmь, вяло^ь, нemoponливocmь, нecooбpaзиmeль-но^ь, совр. англ. slowness), близким по значению и происхождению к лексеме sleuth. Формальными показателями отношений тождества между двумя лексическими единицами высту-

пает союз or (др.-англ. oper), который в данных типах контекстов передает не только значение или, но и иначе, другими словами, то есть и, таким образом, выступает в качестве семантического эквивалента союза that is.

Помимо существительного slowness в подобной функции были зафиксированы также существительные idleness (праздность, лень), negligence (пренебрежение обязанностями, нерадивость, небрежность).

It is goode to knowe.hou we shul haue us in his absence, bat for oure

slowbe or necligence we lese nat his presence (The Chastising of God's Children and the Treatise of Perfection of the Sons of God. P. 104).

В связи с этим представляется необходимым отметить, что о параллельном использовании синонимов как об особом литературном приеме, часто встречающемся в английских письменных памятниках того времени, говорят многие исследователи. Однако данное явление связывается главным образом с широким притоком слов из французского языка и необходимостью объяснять их значение с помощью близких им по семантике английских лексем [6, с. 206]. С подобной точкой зрения в целом трудно не согласиться. Вместе с тем проанализированный нами материал свидетельствует о том, что в текстах религиозной направленности предметом подобного рода пояснений и уточнений являлись в равной степени и исконные по своему происхождению лексические единицы, если они обозначали особо важные для изучаемой коммуникативной сферы понятия.

В целом проведенный анализ дает, на наш взгляд, основание говорить о том, что метатек-стовые фрагменты, несомненно, сыграли важную роль в процессе специализации значения лексемы sleuth, активно приспосабливая ее к тем задачам, которые стояли перед ней в средневековом религиозном дискурсе. Метатексто-вые компоненты, в частности, во многом способствовали появлению в смысловой структуре исследуемой лексемы ряда дополнительных, уточняющих сем, в результате чего она начинает соотноситься не с физическими аспектами существования человека, а с его духовным, морально-нравственным состоянием, которое может быть охарактеризовано как «сон души», ведущий ее к гибели и вечному наказанию. Семантическая специализация выражается также в приобретении словом четко выраженной отрицательной морально-этической коннотации, которая приходит на смену неспецифической негативно-оценочной окраске, свойственной

sleuth данной лексеме на более ранних ступенях ее развития.

Это вполне согласуется с тем фактом, что в Средние века сам грех лености понимался как состояние душевной апатии, безразличия, которое мешало человеку предаваться делам благочестия, прежде всего молитве. Его главными последствиями считались невнимательность во время мессы, забвение грехов на исповеди, неисполнение епитимьи. Св. Томас Аквинский (XIII в.), объединявший грех лености с грехом уныния (лат. tristitia), рассматривал его как отказ от радости общения с Богом, от духовного блага вообще.

Важно подчеркнуть, что в рассматриваемый период лексема sleuth могла реализовывать формирующееся у нее специализированное значение и в других типах дискурса. Это было, несомненно, обусловлено особой социальной значимостью типовых для лексемы в рамках религиозной области контекстов употребления, направленных на формирование в средневековом обществе определенных морально-этических норм и установок. Поэтому закономерно, что подобные контексты в виде инодискурсивных включений получили распространение и за пределами собственно религиозной сферы коммуникации.

В данной связи показательны, например, произведения Уильяма Ленгленда, Джеффри Чосера, Джона Г ауэра, в которых широко представлена не только сама тема семи смертных грехов, но и традиционные языковые (в том числе и лексические) средства ее реализации.

slombrynge. maketh a man be heuy and dul / in body and in soule.

And this synne comth of Slouthe (Chaucer G. Canterbury tales. P. 641).

Ac whiche be be braunches bat bryngebmene Ys, whanne a man mourneb nat for hus mysdedes &e penaunce bat be prest enioyneb parfourneb vuele Dob non almys-dedes and drat nat of synne (Langland W. Piers the Plowman. P. 124).

turnde to sleuthe& to prute & to lecherie To glotonie & heyemen muche to robberie (The metrical chronicle of Robert of Gloucester. P. 524).

Изложенные выше факты относятся, разумеется, к процессу исторического развития семантики не только существительного sleuth, но и других ключевых для религиозного дискурса изучаемой эпохи единиц морально-этического плана. Показательной в связи с этим является также эволюция смысловой структуры средне-

английского существительного coveitise (cov-etise, couetise, coueytise, совр. англ. covetousness) [7]. Оно было заимствовано из французского языка приблизительно в конце XII в. и использовалось первоначально для обозначения таких широких понятий, как желание, страсть, стремление к чему-то, сочетаясь при этом с лексическими единицами разнообразной семантики.

Неслучайно поэтому, что в средневековых английских текстах различной жанровой и дискурсной принадлежности часто можно встретить словосочетания типа: flecshli coveitise (плотское желание, вожделение), coveitise of wisdom (стремление к знанию, мудрости), cov-etise of knowledge (стремление к познанию), co-veitise of lordship (стремление к власти, жажда власти), ^vetyse of ryches (стремление к богатству, жажда богатства), pe coueytise of pe spyrite (духовные устремления, духовная жажда). Подобные словосочетания свидетельствуют также и о том, что на ранних этапах своего существования в английском языке слово coveitise не имело постоянной отрицательной моральноэтической оценочности.

Дальнейшее развитие семантики существительного coveitise, как и развитие семантики существительного sleuth, было во многом обусловлено его функционированием в контекстах, связанных с темой семи смертных грехов, в которых оно использовалось в качестве наименования греха алчности (жадности). Это вело к сужению понятийной соотнесенности лексемы, к закреплению в ее смысловой структуре ряда дополнительных сем уточняющего, конкретизирующего характера. В наиболее эксплицитной форме этот процесс находит свое отражение в тех фрагментах религиозных текстов, в которых слово coveitise служит объектом мета-текстовой рефлексии и получает толкование с помощью таких единиц, как immeasurable love for earthly (worldly) goods (неумеренная любовь к земным благам, к богатству), desire for riches (стремление к богатству), hardness of heart (жестокосердие, равнодушие), mammon (поклонение богатству, маммона) и т.д.

The fyfte dedly synnes couetyse, and bat es, ane vn-mesurabill luffe to hafe erthely gudes; and it destroyes & blyndes manes herte. And bare-of commes tresones, False athes, wykked reste, Malice, and hardnes of herte agaynes mercy (The Myr-rour of Seynt Edmonde the Ersebechope of Canter-berye. P. 25).

&e fyfte dedly synnes callede Couetyse' bat es, a

wrangwyse wilnynge or gernynge to haue any maner

of gude vs awe noghte (Dan Jon Gaytryge ’s Sermon. P. 13).

but for 'mammona iniquitatis' bat is for couetise. so ferforbe crueli agenstonding be prechours of troube. bat bei schul be holden in ber dai (The Lanterne of lizt. P. 14).

Подобные текстовые фрагменты, безусловно, оказали значительное влияние на формирование у лексемы coveitise специфической для нее в рамках религиозного дискурса системы парадигматических и синтагматических связей. Особо здесь стоит, на наш взгляд, выделить существительное avarice (лат. avaritia), которое также использовалась для наименования греха алчности и, следовательно, могло выступать в качестве семантического эквивалента существительного coveitise. Ср. контексты, в которых одновременно функционируют оба существительных, уточняя и поясняя значение друг друга.

et ober / is enuie. be bridde / wrebe. be uerbe / sleaube / bet me clepeb

ine clergie: ассidye. be vifte / icinge. in clergie / aua-

rice. ober couaytise

(Michel D. Ayenbite of Inwyt. P. 16).

This makith couetise or Auarice

Roote of al harmё (Hoccleve Th. The Regement of

Princes. P. 70).

In foule couetise, bat is avarice, whanne he coueitide to haue more ban god had gouun him & more ban needide to him (Elucidarium of Honorius of Au-tun. Wycliffite version of part. P. 16).

Вместе с тем проведенный анализ позволил выявить и другой тип контекстов, в которых особо подчеркиваются и получают объяснение те дополнительные смысловые признаки, которые имеются у каждого из рассматриваемых существительных. Это обычно связано со стремлением авторов средневековых религиозных сочинений дифференцировать два основных аспекта, которые характерны для греха алчности и которые в равной степени осуждаются христианской моралью. Таковыми являются:

- неудержимое стремление к приобретению любыми средствами все новых материальных благ, особенно тех, которые принадлежат другим;

- отказ делиться имеющимися материальными благами со своими ближними, т.е. скупость.

Первый из этих аспектов традиционно ассоциировался с лексемой coveitise, а второй - с

лексемой avarice. В качестве наглядного примера можно привести отрывок из религиознонравоучительного трактата Дж. Маннинга

“Handling Synne”, где каждому из семи смертных грехов посвящена отдельная глава. В самом начале главы, в которой описывается грех алчности, дается пространное пояснение относительно имеющихся у него двух наименований и различий между ними:

Coueytyse ys be fryst vyce;

&at streyte ys holde, y halte auaryce.

Coueytyse ys of vs echone,

But auaryce wulde haue echone.

Coueytyse, ys desyryng of boght,

But auaryce, wulde bat none had oght.

Coueytyse, cumb oberwhyle of gode;

But auaryce wybdrawyb mannys fode.

Coueytyse, cumb of kynde of blode;

But auaryce, ys nober kynde ne gode.

As y kan telle, bys ys be assyse

Betwyxe auaryce and coueytyse (Mannyng R. Han-

dlyng synne. P. 175).

В известном произведении Джона Лигата “The Pilgrimage of the Life of Man'” представленный в аллегорической форме грех алчности сходным образом объясняет Пилигриму наличие у него двух имен:

And my name ek to devyse,

But Coveytysё, men calle me Off verray ryht and equyte,

Whan I am mevyd in my blood To coueyte other mennys good.

And Avarycё men me calle,

Whan that I fro folkys alle Kepe al that euere I getё kan,

And wyl depart with no man,

Wher they be wel or evele apayed (Lydgate J. The pilgrimage of the life of man. P. 468).

Примечательно, что толковые словари современного английского языка и словари синонимов дают фактически те же объяснения, касающиеся различий между существительными avarice и covetousness (ср.-англ. coveitise), что и средневековые религиозные тексты. Ср.:

avarice stresses greed for money or riches and often connotes miserliness;

covetousness implies greed for something that another person rightfully possesses.

Подводя итоги, можно, прежде всего, сделать вывод о том, что рассмотренные метатек-стовые фрагменты играли активную роль не только в адекватной передаче значений лексических единиц в том или ином конкретном контексте, но и в модификации всей их смысловой структуры сначала в рамках самого религиозного дискурса, а позже и в языке в целом. Это еще раз позволяет говорить о наличии у метатексто-

вых конструкций наряду с коммуникативной и смыслопорождающей функции. Последняя в свою очередь служит одним из проявлений креативных способностей дискурса как самоорганизующейся системы, приспосабливающей лексические единицы к возможно более точному обозначению ключевых для него смыслов, а также транслирующей эти смыслы в другие области коммуникации.

Таким образом, проанализированный нами материал позволяет говорить о том, что привлечение дискурс-анализа позволяет выявлять те сдвиги в семантике лексем, которые первоначально, как правило, оказываются связанными с тематически ограниченной, но социально значимой группой контекстов, а в дальнейшем находят отражение в языковом узусе. Разумеется, это ни в коей мере не отрицает того влияния, которое оказывают на ход исторического развития семантики слов внутриструктурные факторы. Однако, как представляется, во многих случаях в основе данного процесса лежит в первую очередь именно специфика функционирования лексических единиц в условиях реального общения в определенном дискурсном пространстве.

Примечание

1. Все тексты, послужившие материалом для исследования и цитируемые в данной статье, размеще-

ны на сайте: CME (Corpus of Middle English Prose and Verse) — <http://www.hti.umich.edu/c/cme/>

Список литературы

1. Макаров М.Л. Диалог с целью принятия решения. Опыт дискурсивной психологии // Жанры речи. Саратов, 1997. С. 153-162.

2. Дейк Т.Я. ван. Язык. Познание. Коммуникация. М.: Прогресс, 1989. 312 с.

3. Кубрякова Е.С. Язык и знание: на пути получения знаний о языке. Части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира. М.: Языки славянской культуры, 2004. 318 с.

4. Бобырева Е.В. Религиозный дискурс: стратегии построения и развития // Человек в коммуникации: концепт, жанр, дискурс: сб. науч. тр. Волгоград, 2006. С. 190-199.

5. Гвоздецкая Н.Ю. К проблеме выделения «имен чувств» в языке древнегерманского эпоса (на материале «Беовульфа» и «Старшей Эдды») // Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991. С. 138-142.

6. Иванова И.П. Семантика английских слов в связи с французскими заимствованиями в эпоху становления национального литературного языка // Учен. зап. Ленингр. ун-та. 1949. № 97. Серия филол. наук. Вып. 14. С. 206-221.

7. Колокольникова М.Ю. Семантическое и функциональное развитие лексем coveitise и avarice в английском религиозном дискурсе XIII-XV вв. // Германская филология: межвуз. сб. науч. тр. Саратов, 2008. Вып. 3. С. 93-99.

THE ROLE OF METATEXT IN THE HISTORICAL EVOLUTION OF SEMANTICS OF LEXICAL UNITS

M. Yu. Kolokolnikova

The paper deals with the influence of metatextual fragments on the historical development of the semantic structure of lexical units. The investigation focuses on the functioning of moral ethical lexis in the English religious discourse of the 12th- 15th centuries.

Keywords: lexical semantics, metatext, historical development, religious discourse, domain of morals and ethics.