Мифология власти в «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-щедрина

Е.Г. Постникова

Мифология власти в «Истории одного города» М. Е. Салтыкова-Щедрина

Автор статьи обосновывает правомерность исследования проблемы мифологии власти в творчестве Щедрина. По мнению автора, Щедрин подметил тесную связь политической культуры «просвещенной» имперской России царствования Александра II с традиционной политической культурой.

Ключевые слова: сатира, мифология, власть, Салтыков-Щедрин, традиционная политическая культура.

М.Е. Салтыкова-Щедрина всегда интересовала природа власти и закономерности ее установления, репрезентации и функционирования на русской почве. Власть - это структурообразующий центр большого мифа о Государстве. А образ Властителя (Вождя, Царя) и семантика его поступков-актов по отношению к вверенному ему культурному сообществу - народу и элите - является семиотическим стержнем любой национальной мифологии. Оговоримся сразу, что национальную мифологию мы будем понимать как совокупный, иносказательно выраженный коллективный опыт самосохранения, внутренней организации и развития сообщества в качестве одной великой Семьи [9, с. 83].

Со времен Платона и Аристотеля человечество выработало множество концепций Власти и дало ей немало определений. В семантическое поле «власти» входят следующие значения: способность влиять на что-то, способность сделать что-то; право распоряжаться, повелевать, управлять

Филологические

науки

Литературоведение

кем-либо, чем-либо; могущество, господство, сила; право управления государством, политическое господство, права и полномочия государственных органов [8, с. 91]. В самом широком смысле власть можно определить как способность субъекта обеспечить подчинение объекта в соответствии со своими намерениями [Там же, с. 94].

Уточним сразу, что из всех видов власти, включающих в себя в том числе и межличностные отношения и нелегитимные формы контроля, мы выбираем для исследования именно политическую Власть и политическую мифологию. Нас, вслед за Щедриным, будет интересовать Власть как понятие, относящееся ко всем видам властных отношений в политической сфере, как то, что присутствует во всех общественных отношениях и событиях, которые оказывают существенное влияние на жизнь социальной общности (общества).

Объектом нашего внимания в этой статье является русская мифология Власти, как ее видел и понимал великий сатирик. Почему именно «мифология Власти», почему не «феноменология», не «философия», не какие-то иные аспекты этой проблемы? Правомерность такого нашего подхода к теме власти в сатире Щедрина обоснуем следующими тремя соображениями.

Во-первых, мифологемностью общественно-публицистического дискурса эпохи Великих реформ. Сатирические произведения Щедрина, ставшие предметом нашего исследования, являются реакцией писателя на ситуацию общественного кризиса, вызванного резкими социальными преобразованиями, затеянными властью в 1860-70-е гг. XIX в. Периоды общественных кризисов сопровождаются всплеском архаического сознания, активизируются процессы, происходящие в коллективном бессознательном. В кризисные эпохи рушатся старые мифосистемы и творятся новые. Этот процесс обязательно отображается в публичном дискурсе, а зачастую и провоцируется им. Современный исследователь А. Кольев пишет: «... актуальность мифа проявляется только в ситуации социокультурного кризиса. Когда общество находится в фазе стабильности, разговор о мифе в политике может представляться как несерьезный. Когда же кризис разразился, он застает научное сообщество в неподготовленном состоянии, а явивший свою силу политический миф представляется как явление апокалипсическое» [7, с. 15]. Предупреждая скепсис «научного мира» по поводу политических мифов, исследователь отмечает: «Вряд ли можно согласиться с тем, что миф есть способ скрыть правду. ...Миф есть эмоционально и социально истинное описание кризиса и метода его разрешения. Социальный кризис может быть записан в памяти народа лишь в мифологической форме» [Там же, с. 67]. Это дает нам право

предположить, что ведущие умы эпохи реформ не могли оставить без внимания явление современной им мифологии.

Во-вторых, архаические формы организации Власти и древняя мифология власти сохраняются в современных обществах и актуализируются при определенных обстоятельствах и в определенных условиях. «Подобная картина отчетливо наблюдается во время нарастания в социуме дезинтеграционных процессов, сопровождаемых “архаизацией общественной жизни”», - отмечает исследователь политической антропологии власти В.В. Бочаров [3, с. 30]. Во время социальных сдвигов, в периоды радикальных преобразований общество стихийно воспроизводит традиционные стереотипы политического поведения, основанные на соответствующих иррациональных представлениях о власти. Русская власть с ее мифологией и архаическими принципами организации властных отношений является объектом сатирической репрезентации в творчестве М.Е. Салтыкова-Щедрина.

В-третьих, мифопоэтическим потенциалом обладает сама сатира. Как считает Х. Уайт, опирающийся в своих рассуждениях на теорию Н. Фрая о пяти модусах литературы, сатира предполагает предельную неадекватность видений мира, драматически представленных в жанрах Романа, Комедии и Трагедии. «Как сама философия, сатира “рисует серым по серому”, осознавая свою собственную неадекватность как образа реальности. Тем самым она подготавливает сознание к отказу от всех утонченных концептуализаций мира и предвосхищает возврат мифического постижения мира и его процессов», - пишет Х. Уайт [13, с. 30]. В щедринской сатире взаимосвязаны процессы мифологизации и демифологизации, творения мифа и его разоблачения, перекодировки.

Фрай приходит к следующему определению сатиры: «это поэзия, берущая на себя специфическую функцию анализа, иными словами, избавления от завалов стереотипов, окаменевших верований, суеверных страхов, вздорных теорий, педантичного догматизма, модничанья, и любых других вещей, которые тормозят движение общества» [6, с. 16], т. е. сатира изначально несет в себе демифологизирующий потенциал. Объектом сатиры становятся представители властных структур, «дурные люди, защищенные престижем своей властной группы. Современные исследователи теории сатиры утверждают: “Эволюция сатиры находится в прямой, хотя неочевидной и сложно обнаруживаемой зависимости от состояния политической власти и государственных институтов”» [Там же, с. 28].

Здесь важно отметить, что представления о происхождении, природе и функции власти складываются на самом начальном этапе социогенеза

Филологические

науки

Литературоведение

и являются составной частью традиционной политической культуры (ТПК). Ее содержанием являются «естественно возникшие формы властно-управленческих отношений, передаваемых из поколения в поколение посредством традиции» [3, с. 31]. Установлено, что в самом начале формирования общественных отношений власть возникла как власть старших над младшими. Из среды старших выделялся (выбирался) харизматический лидер - Вождь. Власть вождя в первобытном обществе опиралась на культ Предков. Предки, как предполагалось, обладают сверхъестественной властью над живыми потомками, которые обязаны хранить их предписания, следовать их заветам. В традиционных обществах лидер -это «живой представитель предков правящего клана, его умерших членов (предков)» [2, с. 230]. Во время ритуалов происходит общение вождя с предками. В древних культурах считалось, что Вождь обладает магической силой. В традиционных политических культурах всех народов мира сохранились представления о магической силе Властителя, о сверхъестественной природе власти. И в ТПК русских содержится представление о сакральности власти, о ее сверхъестественном происхождении.

Эти архаические представления были подмечены и исследованы проницательным М.Е. Щедриным. В «Истории одного города» Щедрин иронизирует над склонностью нашего народа мистифицировать власть. Представления русских о сакральной природе власти отразились в имени одного из самых «въедливых» «просветителей» и градоначальников города Глупова - Василиска Семеновича Бородавкина. Наделяя своего героя таким мифологически значимым именем, Щедрин лишний раз подчеркивает характерную для русской провинции закономерность: каждый мало-мальски значимый «начальник», удалившись за пределы «просвещенных» столиц (Москвы и Петербурга), прикидывает на себя проекцию единоличного Правителя, Царя земного, имеющего неограниченную власть над подданными. В именах и поведении глуповских начальников отразились архаические представления о власти царей. Напомним, что, согласно древним представлениям, Василиск (лат. БсиШ^^ш', от греч. «царь») - это мифический «царь-змей», наделенный сверхъестественной способностью убивать не только ядом, но и взглядом, и дыханием [15, с. 218]. В мифологиях всех народов мира был распространен сюжет о происхождении царя, культурного героя от божества в образе змея. «Древнейшие представления о двойном происхождении избранного рода царей от человека и змея, неотделимые от так называемого “основного мифа” - о Борьбе Бога и змея и связанные с понятием о двойственном характере харизмы власти, сохранились в христианской средневековой культуре» [14, с. 30].

На Руси сюжет брака княжеского и змеиного рода неоднократно встречался в былинном эпосе (См., например, былины о Волхве Всес-лавьевиче), а затем в «Житии князей Петра и Февронии». Исторические представления о предке, являющемся в образе змея, прослеживаются и в народной языковой традиции, например, у славян, где «щур» или «чур» может служить как для обозначения предка (пращур), так и змея, ящерицы [4, с. 491].

Щедринский герой Василиск Бородавкин, несмотря на авторскую иронию, наделен магической силой, доступной только Властителям. Для традиционной культуры характерно представление о власти как всеохватной, всепроникающей и выражаемой в неограниченном количестве разнообразных феноменов [12, с. 28]. Причина вездесущности власти -ее связь с иным миром. Связь глуповского градоначальника с потусторонними силами обнаруживается в том, что он является счастливым обладателем «недремлющего ока»: Даже спал только одним глазом, что приводило в немалое смущение его жену, которая, несмотря на двадцатипятилетнее сожительство, не могла без содрогания видеть его другое, недремлющее, совершенно круглое и любопытно на нее уставленное око - [10, с. 334]. «Всевидящее око» - это древний символ, связанный с магической силой. Благодаря «оку» мифологический персонаж обладает способностью видеть, оставаясь при этом невидимым [5, с. 306]. Возможно, с этим связана способность глуповского Василиска по ночам «тушить пожары», «делать фальшивые тревоги» и вообще «заставать врасплох» [10, с. 334].

Здесь необходимо отметить, что Василиск Бородавкин не единственный Властитель в истории Глупова, обладающий такими сверхъестественными способностями. Как показывает Щедрин, представление о «вездесущности» и «недремлющем оке» власти глубоко укоренено в политической культуре русских. Так, в главе «Голодный город» народ готов терпеть неурожай, голод и другие бедствия потому, что у него «теперь есть начальство», которое «одним глазком дремлет, а другим поди уж где видит» [Там же, с. 311].

«Ужасное вездесущие» является отличительной чертой «властного идиота» Угрюм-Бурчеева: Зачем жить, если нет средств защитить взор от его ужасного вездесущия? [Там же, с. 409]; Ночью над Непрек-лонском витает дух Угрюм-Бурчеева и зорко стережет обывательский сон [Там же, с. 406]. Неслучайно по отношению к этому представителю Власти Салтыков-Щедрин использует эпитет «административный василиск» [12, с. 408]. «Административный василиск» способен испепелить взглядом и превратить мир в пустыню с той же легкостью, с которой

Филологические

науки

Литературоведение

это получалось у его мифологического прототипа. «Пристальный взор» Угрюм-Бурчеева вызывал «опасения за человеческую природу вообще»:

Человек, на котором останавливался этот взор, не мог выносить его [10, с. 397].

Представления о двойственной природе власти: разрушительной и созидательной, божественной и дьявольской (хтонической, змеиной) -отразились, на наш взгляд, и в следующем пассаже: Нет спора, что можно и даже должно давать народам случай вкушать от плода познания добра и зла, но нужно держать этот плод твердой рукою и притом так, чтобы можно было во всякое время отнять его от слишком лакомых уст [Там же, с. 382]. Властитель в этой картине выступает то ли в роли Бога, то ли змея-искусителя, дразнящего плодом «древа познания добра и зла» искушаемый народ.

«Вездесущность» глуповских властителей, как и их амбивалентность, двойственная природа их харизмы отчасти объясняются закономерностями, заложенными в традиционных политических культурах всех народов мира. «Подчиняясь сакральной природе своей социальной роли, он (царь), как подразумевается, имманентно присутствует в любой точке общественного континуума. И это присутствие не характеризуется какими-либо параметрами морального свойства. Правитель этически амбивалентен. Его роль и статус оправданы всей структурой традиционного общества, базирующейся, в свою очередь, на основах космического мироустройства» [12, с. 27]. Таким образом, наличие хто-нического элемента в стержневых фигурах социального пространства считалось вполне допустимым. У Щедрина же, как мы увидим позднее, «хтоническое» и «разрушительное» в образах глуповского начальства является ключом, тайным кодом для дешифровки мифа о богоизбранности власти.

Щедринские «административные василиски» наделены не только способностью «испепелять взглядом» и спать «в один глаз», но и «исцеляющей» чудотворной силой. И это тоже не случайно. Известно, что в средневековой культуре царь-«змей» предстает как царь-целитель [1, с. 23-143]. Глуповские властители уподобляются ироничным Щедриным и простодушным летописцем святым целителям земли русской. Они творят чудеса: Кто не верит в волшебные превращения, тот пусть не читает летописи Глупова. Чудес этого рода можно найти здесь даже более, чем нужно. Так, например, один начальник плюнул подчиненному в глаза, и тот прозрел [10, с. 388]. Здесь мы сталкиваемся с типичным для щедринской сатиры примером двусмысленности: исцеляющей силой обладает плевок.

Благодаря сакральной природе власти любой глуповский градоначальник, как и помпадур из «Помпадуров и помпадурш», может совершить магическое действие. Так, например, в его компетенции испугать «до полусмерти» и «снять испуг» с подвластного. Василиск Бородавкин «столько вмещал в себя крику <...>, что от оного многие глуповцы и за себя, и за детей навсегда испугались», так что впоследствии начальство «вынуждено было дать глуповцам разные льготы именно “испуга их ради”» [10, с. 334]. Другой же глуповский градоначальник Микалад-зе нашел глуповцев совершенно одичавшими, «обросшими шерстью и сосавшими лапы», так что главная забота его была направлена на то, чтобы «прежде всего снять с глуповцев испуг» [Там же, с. 355].

Претензия на роль «вышнего» существа проявляется и в законотворчестве некоторых глуповских начальников. Любопытны в этом отношении законы, сочиненные господином Беневолевским. Творчество Бенево-левского ограничивается созданием так называемых «средних законов», к выполнению которых «каждый устремится без понуждения», по той причине, что они пытаются регламентировать естественные надобности и давно установленные правила взаимоотношений начальства и обывателя. К числу таких законов относятся, к примеру, следующие: «Всякий да яст» [Там же, с. 359], «Всякий имеющий надобность утереть свой нос - да утрет» [Там же, с. 360], «Всякий человек да опасно ходит; откупщик же да принесет дары» [Там же, с. 362].

В ТПК русских содержатся представления о животворящей природе власти, характерные для всех традиционных культур мира. В главе «Фантастический путешественник» о проделках Фердыщенко читаем: Он вообразил себе, что травы сделаются зеленее и цветы расцветут ярче, как только он выедет на выгон. «Утучнятся поля, прольются многоводные реки, поплывут суда, процветет скотоводство, объявятся пути сообщения», - бормотал он про себя и лелеял свой план пуще зеницы ока [Там же, с. 329]. Здесь, возможно, отразились представления о садово-парковом искусстве как части «царского делания», способе формирования мирового порядка, а также представления, согласно которым монарх наделен чудотворными силами и прикосновение к нему способно исцелять от болезней и обеспечивать плодородие [14, с. 123-125].

Магическая функция власти раскрывается и в деятельности следующего градоначальника - майора Прыща. В повествовании о правлении этого властителя отражаются древние представления о прямой зависимости благополучия народа от здоровья и благополучия его Властителя, а не наоборот. Прыщ не только отказался от вмешательства в обывательские дела, но «даже утверждал, что в этом невмешательстве

Филологические

науки

Литературоведение

и заключается вся сущность администрации» [10, с. 366]. Его философия власти выражена в следующем пассаже, каждое слово которого становится магическим заклинанием, предопределившим Золотой век Глупова: - Ну, старички, - сказал он обывателям, - давайте жить мирно. Не трогайте вы меня, а я вас не трону. Сажайте и сейте, ешьте и пейте, заводите фабрики и заводы - что же-с! все это вам же на пользу-с! [Там же]. Несуетность, добронравие и довольство Властителя передается его подданным и всей природе: Пчела роилась необыкновенно, так что меду и воску было отправлено в Византию почти столько же, сколько при великом князе Олеге. Хотя скотских падежей не было, но кож оказалось множество, и так как глуповцам за всем тем ловчее было щеголять в лаптях, нежели в сапогах, то и кожи спровадили в Византию полностию, и за все получили чистыми ассигнациями. А поелику навоз производить стало всякому вольно, то и хлеба уродилось столько, что, кроме продажи, осталось даже на собственное употребление [10, с. 367].

М.Е. Щедрину удалось обнаружить мифологический характер традиционного властного дискурса и реконструировать русскую мифологию власти. Но при этом главной задачей автора «Истории одного города», на наш взгляд, являлась перекодировка идеологических мифов современности и разработка оптимальной стратегии противостояния им с помощью средств сатиры. Верно подмечая закономерности традиционной политической культуры русских, Щедрин работает на снижение, разоблачение мифологии русской власти. Так, «священный трепет» превращается у него в «ежемгновенное и неукоснительное трепетание» [Там же, с. 164], а «священный страх» - в «безотчетный страх» человека, которому «с изумительным постоянством долбят голову» [Там же, с. 371].

Щедрин сразу и воспроизводит логику мифа, и разрушает ее. «Недремлющее око» доблестного Василиска производит неизгладимое впечатление только на его жену, которая не может спать по ночам под его пристальным взглядом. «Административный василиск» [Там же, с. 408] оказывается «властным идиотом» [Там же, с. 411]. Фердыщенко, мечтающий «оплодотворить» и «озеленить» с помощью «чудотворной» силы, по его мнению, заключенной в его властной харизме, городской глуповский выгон, оказывается, просто «копирует» «своего патрона и благодетеля» графа Потемкина, у которого он служил когда-то денщиком [Там же, с. 330]. А вернувший своих подданных в «золотой век» майор Прыщ действует совсем не бескорыстно, т.к. в результате таких «благодеяний» его собственные «амбары ломились от приношений,

делаемых в натуре», а «сундуки не вмещали серебра и золота» [10, с. 367]. Страсть Беневолевского к законотворчеству разоблачается автором как греховная, содержащая в себе самозваную претензию на роль Господа («всякий да яст»). Поведение же этого властителя подается как ритуальное антиповедение: легальный властелин ведет себя как «тать в ночи» (носитель маргинальной «разбойничьей» или «подпольной» культуры), тайно разбрасывая свои законы, словно подметные письма или листовки. «Войны за просвещение» таинственным образом «обращаются» в «войны против просвещения» [Там же, с. 353], а облагодетельствованный Глупов в результате «цивилизаторской деятельности» начальства превращается в «кучу почерневших и обветшалых изб» [Там же, с. 355]. Сатира Щедрина деформирует традиционный властный дискурс для того, чтобы подчеркнуть несоответствие внешней формы внутреннему содержанию. Абсурдные смысловые перевертыши, обнаруженные в тексте, работают на оценочную перекодировку изображаемых явлений. Так в щедринском художественном мире миф трансформируется в антимиф.

Возможно, ответ на вопрос, зачем же вообще Щедрину нужно было показывать магическую природу власти, только ли в целях сатирического разоблачения самозванства властителей он использовал этот древний мотив, содержится в следующей важной для нас цитате: История города Глупова прежде всего представляет собой мир чудес <...> Все мы знаем предание о Бабе-Яге Костяной Ноге, которая ездила в ступе и погоняла помелом, и относим эти поездки к числу чудес, созданных народною фантазией. Но никто не задается вопросом: почему же народная фантазия произвела именно этот, а не иной плод? Если б исследователи нашей старины обратили на этот предмет должное внимание, то можно быть заранее уверенным, что открылось бы многое, что доселе находится под спудом тайны. Так, например, наверное обнаружилось бы, что происхождение этой легенды чисто административное и что Баба-яга было не кто иное, как градоправительница, или, пожалуй, посадница, которая, для возбуждения в обывателях спасительного страха, именно этим способом путешествовала по вверенному ей краю, причем забирала встречавшихся по дороге Иванушек и, возвратившись домой, восклицала: «Покатаюся, поваляюся, Иванушкина мясца поевши» [Там же, с. 348-349]. Из этого отрывка становится ясно, что, по мнению Щедрина, древние мифологические представления о магической природе власти используются «начальством» для легитимизации и удержания «обывателей» в подчинении с помощью эмоции страха («спасительного страха»). Так, духовно-нравственный процесс самосовершенствования

Филологические

науки

Литературоведение

нации заменяется ритуально-магическим «просвещением», которое тогда только «полезно, когда оно имеет характер непросвещенный» [10, с. 352]. Иррациональная вера в магические качества властителя обрекает на провал любую попытку установления рационально-правовых отношений -народ-элита-власть - в обществе.

Отметим здесь, что традиции взаимоотношений власти и подвластных сложились на начальных же этапах формирования древних обществ. Важным компонентом власти является феномен психологического принуждения [8, с. 82-95]. Подчинения власть имущие добиваются за счет возникновения у подчиненных эмоции страха. С древних времен подвластные испытывают к власти вообще и к властителю, в частности, сложные чувства любви и страха, почитания и ужаса - «священный трепет». В древних обществах «священный трепет» является одним из организующих и сдерживающих начал социального космоса.

По мнению современных ученых, Россия является ярчайшим примером бессознательного воспроизводства ТПК. О сохранности в нашей поведенческой культуре архаических моделей писал еще Л. Тихомиров: «В действительности, однако, общий тип современной русской национальности, в психологическом смысле, несомненно, остался тот же, как и был в Московской Руси. Сравнение исторически известных личностей и деятелей, сравнение песен, пословиц и т.д., несомненно, убеждает, что в общем русский народ XX века в высшей степени сходен с народом XVII века» [11, с. 304].

Тесную связь политической культуры «просвещенной» имперской России царствования Александра II с традиционной политической культурой заметил М.Е. Салтыков-Щедрин. С его точки зрения, сакрализация власти и «священный трепет» перед ней являются неотъемлемой частью поведения русских. Власть, которая позволяет себе быть аномальной (в физическом и духовном плане), и подданные, которые обязываются ей беспрекословно подчиняться и «ежемгновенно трепетать», - константы русской мифологии власти и постоянные объекты щедринской сатиры.

Библиографический список

1. Блок М. Короли-чудотворцы. М., 1998.

2. Бочаров В.В. Власть и время в культуре общества // Антропология власти: Хрестоматия по политической антропологии: В 2 т. / Сост. и отв. ред. В.В. Бочаров. Т. 1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб., 2006. С. 225-237.

3. Бочаров В.В. Политическая антропология // Антропология власти. Хрестоматия по политической антропологии: В 2 т. / Сост. и отв. ред. В.В. Бочаров. Т. 1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб., 2006. С. 14-42.

4. Гура А.В. Гады // Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н.И. Толстого. Т. 1. М., 1995. С. 491.

5. Иванов В.И. Глаз // Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х т. / Гл. ред. С. А. Токарев. Т. 1. М., 1991. С. 306.

6. Кабанова И.В. Типология властных отношений и теория сатиры: к постановке проблемы // Феноменология власти в сатире / Под ред. В.В. Прозорова и И.В. Кабановой. Саратов, 2008. С. 13-29.

7. Кольев А. Политическая мифология: реализация социального опыта. М., 2003.

8. Ледяев В.Г. Концепции власти: аналитический обзор // Антропология власти: Хрестоматия по политической антропологии: В 2 т. / Сост. и отв. ред. В. В. Бочаров. Т. 1. Власть в антропологическом дискурсе. СПб., 2006. С. 82-102.

9. Полосин В. Миф. Религия. Государство. Исследование политической мифологии. М., 1999.

10. Салтыков-Щедрин М.Е. История одного города // Салтыков-Щедрин М.Е. Собр. соч. в 20 т. М., 1973. Т. 8. С. 265-450.

11. Тихомиров Л. Монархическая государственность. СПб., 1992.

12. Традиционное политическое сознание: эволюция мифологем. / Гущин В.Р., Колобов А.В., Михалева А.В., Рязанова С.В. Екатеринбург, 2005.

13. Уайт Х. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург, 2002.

14. Щедрина К. А. Царское счастье (архетипы и символы монархической государственности). М., 2006.

15. Юсим М. А. Василиск // Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х т. / Гл. ред. С.А. Токарев. Т. 1. М., 1991. С. 218.

Филологические

науки