Три вопроса В. Гроссмана (роман «Жизнь и судьба»)

Филология

Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лоб ачевского, 2013, № 5 (1), с. 336-342

УДК 82

ТРИ ВОПРОСА В. ГРОССМАНА

© 2013 г.

С.И. Сухих

Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского suhih_sios@mail.ru

Поступила в редакцию 03.12.2012

На основе анализа романа В. Гроссмана «Жизнь и судьба» автор статьи дает ответы на те три вопроса, которые мучили писателя в момент окончания романа: истинна ли его концепция, справился ли он с замыслом как художник, долговечно ли его произведение.

Ключевые слова: социализм, фашизм, концлагерь, Сталинградская битва, свобода, рабство, эпопея, антиэпопея, публицистика, уровень художественности.

Структурно «Жизнь и судьба», опубликованная в СССР в журнале «Октябрь» в 1988 г. (а в 1980 на Западе), представляет вторую часть дилогии, первый роман которой назывался «За правое дело» и был напечатан в «Новом мире» в 1952 г. «Жизнь и судьба» - произведение полемичное, острое по концепции, особенно если учесть время его создания - начало 60-х гг. В. Гроссман считал его своей главной книгой. Однако в момент завершения работы он испытал не радость, не облегчение, а глубокие сомнения. Он выразил их в письме ближайшему другу - С. Липкину: «Я не переживаю радости, подъёма, волнений... Чувство - смутное, тревожное, озабоченное... Прав ли я? Это первое, главное. Прав ли перед людьми, а значит, и перед Богом? А дальше уж второе, писательское -справился ли? А дальше уже третье, - какова ее (книги) судьба, дорога» [1, с. 14].

В разговоре о «Жизни и судьбе» мы попытаемся ответить на все те три вопроса, которые задавал себе автор в момент окончания произведения - оценить концепцию романа с точки зрения ее истинности, уровня художественности произведения и, наконец, долговечности романа: будет ли жить в «Большом времени».

1. Концепция романа

Главная тема романа - свобода и рабство. Дуновение свободы в начале войны - и ее угасание после Сталинграда, победа рабства над свободой. Само название романа представляет собой скрытую метафорическую антитезу: со словом «жизнь» у Гроссмана всегда ассоциируется свобода, а со словом «судьба» - рабство, прежде всего «государственное рабство». Концепция романа строится на двух параллелях (внешней и внутренней).

ПАРАЛЛЕЛЬ ПЕРВАЯ (ВНЕШНЯЯ): На всем протяжении романа четко выражена идея параллелизма двух систем и идеологий: немецкий фашизм для Гроссмана абсолютно адекватен советскому социализму, принципиальной разницы между ними нет. Поэтому сцены в советском концлагере параллельны сценам в фашистском концлагере, Гитлер и Сталин схожи характерами, в раскрытии их автор использует одинаковые психологические мотивировки поступков и решений, общим является также отказ от интернационализма и в СССР, и в Германии и, наконец, государственный антисемитизм, с точки зрения автора, имеет место в обоих государствах, и это в особенности важно для Гроссмана.

Разговор двух идеологов: нациста Лисса и коммуниста Мостовского - четко, ясно, безапелляционно расставляет все точки над г Фашизм и социализм - это «две формы одной сущности». Такова концепция Гроссмана (характерно, что в романе ее формулирует фашист Лисс, а коммунист Мостовской возражает ему вяло и неубедительно). Война - это не столкновение в смертельной схватке двух противоположных социально-экономических систем и идеологий, но столкновение родственных по духу систем, одинаковых тоталитарных государств.

Этот тезис стал краеугольным камнем официальной идеологии и пропаганды в 90-е гг. Ну, пропаганда есть пропаганда («пропагадина», говаривал Л. Леонов, а Маркс недаром называл пропаганду «ложным сознанием»). У нее свои задачи, и для нее не существует понятия истины, а есть понятие политических интересов. А если человек стремится выяснить истину, то он обязан видеть, что в этих лобовых сравнениях (социализм = фашизму) не принимаются в расчёт очень серьезные вещи.

О фашизме много пишут, но почти всегда уходят от анализа его сути. Понятие фашизма постоянно размывается, а сфера его применения расширяется. Это происходит потому, что оно используется в политической борьбе для дискредитации противника. Нет ни одного строгого определения, ни одного по-настоящему фундаментального научного труда (за исключением, как утверждает С. Кара-Мурза [2, с. 453], книги Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока» [3]). Поэтому и необходимо определиться в понятиях.

Итак, по формуле Гроссмана, социализм и фашизм - две формы одной сущности. Но этот тезис очень шаток, неверен в принципе.

Формула Гроссмана, на наш взгляд, должна быть «перевернута»: фашизм и социализм не «две формы одной сущности», а «сходные формы разных сущностей». Чтобы это доказать, нужно выделить в них сходные и различные признаки и определить, какие из них фундаментальные, а какие вторичные и не концептуальные.

Каковы же принципиальные общие признаки фашизма и социализма? 1. И то, и другое -порождения Запада, плоды западной цивилизации и западной философской мысли. 2. Одинаковые внешние признаки государственных систем. Из обеих идей (фашистской и коммунистической) выросли тоталитарные, антидемократические режимы власти (с соответствующими внешними проявлениями: вождизмом, подавлением инакомыслия, мощным репрессивным аппаратом, однопартийной политической системой и т.п.). Но тоталитарных систем власти было в истории сколько угодно. И сейчас они есть, в том числе в странах с вполне конкурентной рыночной экономикой. Они вырастают на самой разной экономической и идеологической основе.

Каковы же принципиальные, фундаментальные различия социализма и фашизма?

1. В экономической основе. Социализм базировался на отмене частной собственности, ее обобществлении до уровня общенародной и плановой. Фашизм - на частной собственности, рыночной экономике, свободной конкуренции.

2. В характере философской базы. И тут, и там у истоков - западные философские концепции. Но марксизм - философия рационалистическая, основанная на теории прогресса и имеющая оптимистический характер. Ее источник - прежде всего классическая немецкая философия, включая гегелевскую диалектику. Фашизм, напротив, философия глубоко пессимистическая и мистическая, представляющая собой сложный идеологических комплекс, в котором соединились идея Гоббса о принципе конкуренции: «блага жизни гораздо успешнее

достигаются подавлением других, чем взаимной помощью» [4], а также идеи Ницше, Шпенглера и ряд мистических учений Востока.

3. В идеологическом фундаменте систем (это главное). В книге В. Шубарта [3] убедительно показано принципиальное различие: коммунизм (социализм) делит общество по горизонтали (на классы); критерий деления -социальный, а сама идеология по духу интернациональная (отсюда лозунг коммунизма «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»). Фашизм же делит общество по вертикали (на расы, низшие и высшие нации); критерий деления - расовый, а идеология по духу расовая. Отсюда лозунг немецкого фашизма «Deutschland über Alles!» («Германия превыше всего!»).

4. В отличие от советского социализма, идеологической основой которого является марксизм, фашизм базируется на идеологии либерализма. В чем же связь либерализма и фашизма? В том, что в их основе - принцип свободной конкуренции (а это главная идея, «священная корова» либерализма). Причем принцип конкуренции фашизм переносит с уровня индивидуума на уровень наций и рас. В этой конкуренции нация едина в борьбе против других наций. Отсюда само слово «фашизм» - от итальянского слова fascis - «сноп». Отсюда и наименование немецкого фашизма -«национал-социализм».

Советский социализм вырос из идеи равенства и взаимопомощи людей и наций. Фашизм

- из идеи расового неравенства, превосходства одних наций над другими. «Фашизм доводит до логического завершения либеральную идею конкуренции. Вот что взял фашизм у Шпенглера: «Человеку придает высший ранг то обстоятельство, что он - хищное животное» [5, с. 345]. Отсюда и представление Шпенглера о народе и расе: «Существуют народы господ-добытчиков, ведущие борьбу против себе подобных, народы, предоставляющие другим возможность вести борьбу с природой с тем, чтобы затем ограбить и подчинить их» [2, с. 454].

Рассмотрим в связи с вышеизложенным вопрос об антисемитизме, столь важный для В. Гроссмана. Германский нацизм официально провозгласил как свою программу «окончательное решение еврейского вопроса», т.е. полное уничтожение евреев. Ничего подобного не было и быть не могло в СССР, особенно учитывая ту большую роль, которую сыграли представители этой нации в революции, и то место, которое они заняли в послереволюционной государственной системе [6]. Это не исключало проявлений антисемитизма на бытовом уровне,

но такие печальные факты не являются приметой именно и только советского социума. В официальной же государственной идеологии и пропаганде СССР царил интернационализм. Кроме того, и для фашизма антисемитизм - не родовой, а видовой признак. Родовой признак

- расизм. А какая нация или раса будет объявлена нацией или расой «недочеловеков» - это уже другой вопрос. Для итальянского или испанского, например, фашизма антисемитизм не был свойственен. В частности, для итальянских фашистов «недочеловеками» были африканцы -абиссинцы, для испанских - баски. Если вернуться к германскому фашизму, то он основан на расовой идеологии, на идее подавления других национальностей ради своей; касается это не только евреев, но и всех других неарийцев, даже арийцев, не являющихся немцами, - скажем, славян. По плану Гитлера к 60-м годам русских, например, должно было остаться 30 миллионов, все остальные подлежали уничтожению. А те, кого планировалось оставить в живых, должны были бы уметь считать до 10 и расписываться - больше никакого образования.

Советский же социализм - идеология не расового, а социального, классового подавления. Это идеология по сути, по духу не национальная, тем более не националистическая, а интернациональная.

Итак, коммунизм и фашизм - идеологии несовместимые. Это смертельные враги. Нобелевский лауреат коммунист Жорес Алферов, выступая в Думе, сказал: «Первый признак фашизма - антикоммунизм». Диссидент и либерал Григорий Померанц, по сути, подтвердил этот тезис в своем комментарии о выборах в Думу в 1993 г.: «Мы знали, что антикоммунизм всегда вызывает к жизни фашизм, знали, но сами развязали антикоммунистическую истерию и получили фашизм» [7, с. 3].

Стоит отметить, что параллель между социализмом и фашизмом в романе Гроссмана является внешней и, в сущности, не главной. Она развивается в основном в публицистическом слое романа. Есть параллель более глубокая и важная для романа, потому что она реализуется в художественной системе, в сюжете произведения.

ПАРАЛЛЕЛЬ ВТОРАЯ (ГЛАВНАЯ, ВНУТРЕННЯЯ): СТАЛИНГРАД = 37-Й ГОД.

Для Гроссмана в один ряд выстраиваются три события: 37-й год, поворот к национальногосударственной идеологии, который наступил после уничтожения троцкистов (сторонников денационализации России), и Сталинград, победа в Сталинградской битве. Для писателя

Сталинград есть победа Сталина не только над немцами, но и над своим народом, момент окончательного удушения мечты о свободе, возродившейся в начале войны. З7-й год был символом удушения свободы, за которую боролись революционеры, а победа в Сталинграде ознаменовала окончательную победу рабства над свободой, «угасание свободы».

Рассмотрим, как реализуется эта параллель художественно. Романы «дилогии» Гроссмана очень многоплановы. В них множество постоянно пересекающихся сюжетных линий. «В сферу изображения вовлечены Советский Союз и фашистская Германия, фронт и тыл, немецкие и советские концлагеря и тюрьмы, наука, искусство, промышленность, экономика, наконец, быт - фронтовой и тыловой, особенно тыловой со всеми его тяготами» [2, с. 100].

Пространственные горизонты романа почти б езбрежны: мы видим то сталинский ГУЛАГ, то гитлеровские лагеря уничтожения, то оккупированные земли, то пятачок, оставшийся до Волги в Сталинграде, который обороняют насмерть солдаты и офицеры, то научные лаборатории и жилища эвакуированных ученых в Казани, то военную Москву. А вот временные рамки почти сведены к одной точке, и все события романа собраны, сконцентрированы в несколько месяцев - время обороны Сталинграда. Все стягивается к этому центру. Главное в романе - Сталинград, изображение и осмысление Сталинградской битвы, её итога. Эта битва и её исход определяют всё в жизни страны и каждого отдельного человека. Василий Гроссман и его герои всё время помнят о революции и знают, что она совершалась ради народной свободы, а потом, в 30-е гг., люди попали в тиски новой несвободы. Но начавшаяся война и в особенности обороняющийся Сталинград возродили дух свободы: «В огне, охватившем городские кварталы, вырос новый город - Сталинград войны... Вторая мировая война была эпохой человечества, и на некоторое время её мировым городом стал Сталинград. Мировой город отличается от других городов тем, что у него есть душа. И в Сталинграде войны была заключена душа. Его душой была свобода» [8, с. 424]. Свобода -именно в Сталинграде осени 1942 года, ещё не победившем, а только обороняющемся.

А кульминацией сталинградских событий и высшим проявлением воли народа к свободе в романе стала оборона «дома Грекова» - «дома 6/1». Имеется в виду знаменитый «дом сержанта Павлова», находившийся на нейтральной полосе и закрывавший немцам путь к Волге. Вокруг него велись самые ожесточенные бои. Существует мнение, что защитники этого дома

уничтожили больше немецких солдат и офицеров, чем вся армия Франции за время Второй мировой войны. И вот в этом доме, который отрезан и от своих, и от немцев линией огня, царит дух свободы.

В чём же смысл Сталинградской битвы, каков её итог? Для Гроссмана эта победа была одновременно поражением, убийством свободы. Это и есть главный, центральный момент его концепции.

Победа в Сталинграде, если судить объективно, была победой во всей войне: всему миру уже тогда был ясен смысл Сталинградской битвы как поворотного пункта в мировом противостоянии - недаром только во Франции, например, со Сталинградом связаны названия 40 улиц и площадей. Но для В. Гроссмана победа в Сталинграде - это окончательная победа Сталина над собственным народом, рабства над свободой, государства над человеком, национализма над интернационализмом, сталинизма над ленинизмом и идеалами Октябрьской революции. Победа в Сталинграде в контексте символики романа В. Гроссмана означает победу СУДЬБЫ (рабства) над ЖИЗНЬЮ (свободой). Сталинград потерял душу - душу свободы. Поэтому В. Гроссман ставит Сталинградскую победу в один ряд с 37-м годом: в 1937 г. Сталин победил оппозицию, в 1943 - всю страну. Сталинград для В. Гроссмана - не только победа, но и беда народа, который, побеждая фашизм, одновременно укрепляет власть Сталина, освобождает его от ответственности за прошлое: «Гуще станет трава над деревенскими могилами тридцатого года. Лед, снеговые холмы Заполярья сохранят спокойную немоту. Сталин знал лучше всех в мире - победителей не судят» [8, с. 427].

Не случайно сюжетной кульминацией романа становится описание начала контрнаступления под Сталинградом: именно это событие является центральным в судьбе Сталина, Сталинграда и всей страны. Сталин в нетерпении и ярости, он торопит войска, ему нужна победа. Но ведь она достигается ценой жертв. Вот почему столь важны в романе те 8 минут, на которые полковник Новиков задерживает наступление своего танкового корпуса, чтобы артиллерия подавила огневые точки: за эти 8 минут будут спасены тысячи жизней, которые неважны для Сталина, но столь значимы для Новикова. Но они прошли, Новиков отдал приказ, началось наступление, и вот - победа (для автора романа победа рабства над свободой).

При всей многоплановости романа, при всем многообразии образующих его сюжетных линий, он чрезвычайно целеустремлен. Все в романе стягивается к организующим его смысло-

вую структуру внешней и внутренней параллелям, о которых сказано выше, и все работает на главный вывод, главную идею В. Гроссмана: в Сталинграде и в войне в целом народ не столько отстоял свою страну, сколько увековечил свое рабство. Гроссмановская идея глобальна. Но верна ли она? Прав ли писатель, как он спрашивал сам себя в письме к другу? С нашей точки зрения, она неверна, потому что строится на вторичных признаках сходства социализма и фашизма и упускает из виду главные, фундаментальные различия двух идеологий и систем. Мысль о том, что победа в Сталинграле убила пробудившуюся было свободу, тоже, на наш взгляд, неверна. Ведь война стала не только апофеозом, но и кризисной точкой в развитии созданной Сталиным тоталитарной системы. Послевоенное десятилетие - при всех внешних признаках усиления тоталитарной власти Сталина - было - по внутренней сущности - продолжением того процесса развития свободной мысли, который был порожден войной. Лучше всего это выразила литература о войне. Прав не Гроссман как автор «Жизни и судьбы», а Гроссман как автор повести «Народ бессмертен» и надписи на памятнике героям Сталинграда на Мамаевом кургане, правы В. Некрасов, В. Панова, Э. Казакевич. Прав Б. Пастернак, написавший в эпилоге к роману «Доктор Живаго»: «Хотя освобождение, которого ждали после войны, - не наступило с победой, но предвестие свободы носилось в воздухе все послевоенные годы, составляя их единственное историческое содержание» [9, с. 603]. И правы многие другие поэты и писатели, пережившие войну и участвовавшие в ней. И больше всех прав автор «Василия Тёркина», поэмы о свободном русском человеке на войне.

Война всё-таки стала победой не рабства, а свободы. Этот вопрос решила сама жизнь - и «предоттепельным» послевоенным десятилетием, и ХХ съездом, и последовавшей «оттепелью». Поэтому можно сказать, что пессимистическая концептуальная идея, организующая роман «Жизнь и судьба», не выдержала проверки ходом истории.

Что же касается двух других вопросов, которые задавал себе В. Горссман: справился ли автор, смог ли создать настоящее художественное произведение, и какова будет его судьба, насколько оно долговечно, то ответ на них можно дать только в комплексе: ведь долговечность зависит от художественного качества произведения, а не только от степени истинности, надежности его концепции.

2. Судьба романа

Роман «Жизнь и судьба» попал как бы прямо из начала 60-х годов в конец 80-х: в то самое

время, когда его идеи оказались как никогда востребованными в стране, расстававшейся с социалистической системой. «Очень своевременная книга»! После публикации в 1988 году роман оказал большое воздействие на читательское и писательское сознание (хотя и в то время, не говоря уже о 60-х гг., далеко не все разделяли позицию автора).

Но вот что касается его будущей судьбы, того, насколько долго он останется в литературе, насколько активно будет читаться и какое место в иерархии литературных ценностей займет на литературной карте ХХ века, то здесь нужно сказать следующее. На наш взгляд, это произведение не обладает достаточным «запасом прочности», чтобы войти в «Большое время». Оно останется серьёзным фактом истории литературы 2-й половины ХХ века, но вряд ли далеко перешагнет этот рубеж. Время и «гамбургский счёт» не в его пользу. Роман стремительно устаревает, и это происходит по нескольким причинам.

Причины ИДЕЙНЫЕ: роман устаревает

концептуально. Главная его идея весьма спорна

и, по сути, уже опровергнута жизнью, судьбой самой системы: никакого вечного рабства в результате победы в Сталинграде и в войне не получилось - как раз наоборот.

Кроме этого, главного момента, есть и еще кое-что весьма существенное. На романе лежит печать времени его создания и давно устаревшее, поверхностное «детско-арбатское» представление

о сталинизме как культе одной личности. В нём ясно выражена та «либеральная» модель истории, которая формировалась в 60-е годы в «новоми-ровском» крыле духовной оппозиции: главной болью Гроссмана, как и диссидентов 60-х гг., остается 37-й г. тогда как понятие свободы связывается с революцией, с ленинской эпохой. И в романе реализовано противопоставление Ленина и Сталина, «ленинских демократических норм» и «сталинской диктатуры». Сталинизм для автора - извращение светлой идеи. Вина в том, что случилось, лежит на конкретных людях: на Сталине и таких фанатиках, как Крымов, Мостовской, Абарчук, не говоря уже о корыстных прислужниках системы, таких как Гетманов, Не-удобнов или таких как певец и идеолог ГУЛАГА Каценеленбоген (вероятно, имеется в виду главный идеолог, проектировщик и создатель ГУЛАГА Френкель), мечтающий превратить в ГУЛАГ всю страну.

«Жизнь и судьбу» Гроссмана буквально убивает современная пропаганда. Для сегодняшнего читателя, особенно молодого, который впервые познакомится с этим романом, в нём не будет никаких концептуальных открытий. Он

увидит в тексте иллюстрацию самых расхожих пропагандистских тезисов, которые ежедневно слышит по радио, по телевидению: что Сталин подобен Гитлеру, что социализм подобен фашизму, что победа - подобна поражению. Тогда роман предстанет пропагандистским рупором сегодняшнего либерального официоза.

То, что для читателей 60-х годов было бы новизной и даже шоком, то, что заинтересовало читателей середины 80-х неожиданностью, нестандартностью идеи (для тех времён), - уже в 90-е годы стало пропагандистским трюизмом, который известен каждому и который повторяют по радио и телевидению все кому не лень. Но ведь нет ничего страшнее для художественного произведения, чем его превращение в иллюстрацию очередного учебника политграмоты. От этого роман могло бы спасти только высочайшее художественное мастерство. Как спасло, например, «Поднятую целину» Шолохова. Но что касается гроссмановского романа, то здесь художественное мастерство, на наш взгляд, относительно: «Жизнь и судьба» - произведение «маловысокохудожественное» (окказионализм Ю. Трифонова).

Перед нами писатель, наделённый дарованием, и у него есть замечательные художественные взлёты. Им надо отдать должное, поэтому для начала скажем о достоинствах гроссмановской прозы. Есть в ней эпизоды, в которых изображение достигает высокой степени эмоциональной напряженности, что признано критиками, как превозносившими роман, так и не принявшими его в целом [10]. В «Жизни и судьбе» к таким замечательным в художественном отношении местам можно отнести, например, письмо матери Штрума из гетто и сцену в газовой камере, где Софья Левинтон в предсмертные мгновения прижимает к себе мальчика Давида с мыслью оберечь его от ужаса смерти, которая настигнет его на мгновение раньше, чем ее. Эти страницы - из самых пронзительных в романе. Такова же сцена на кладбище и передача переживаний матери на могиле сына: «Скажи ей кто-нибудь, что кончилась война, она бы не шевельнулась... Стоят ли все люди, сколько их есть, молодой крови (ее сына. - С.С.), которой куплена эта радость» [8, с. 77-79]. Вопрос о ценности отдельной человеческой жизни заострен здесь с небывалой смелостью (хотя незадолго до этого Гроссман резко осуждал Б. Пастернака за индивидуалистичность его философской концепции и эгоизм героя в «Докторе Живаго»). К таким эпизодам относится, безусловно, и описание начала контрнаступления в Сталинграде. В нём передано потрясающее напряжение тех 8 минут, на которые вопре-

ки приказу Ставки, вопреки воле Сталина полковник Новиков задерживает начало наступления танкового корпуса. Такие «вершины» были и в 1-й книге романа - «За правое дело» (1952): к ним можно отнести страницы, описывающие, как собирается и идёт на войну солдат Вавилов, описание первой бомбардировки Сталинграда, когда в конце августа 1942 г. город был буквально стёрт с лица земли; сцена гибели батальона капитана Филяшкина в бою за Сталинградский вокзал, когда погибли все солдаты и офицеры батальона, до последнего человека.

Но это отдельные вершины. Не надо перечитывать роман несколько раз, чтобы понять: у

В. Гроссмана нет дара пластического изображения жизни [11, с. 370], как нет и ярких, самодостаточных характеров, без которых эпопей не бывает, а бывают псевдоэпопеи. В этом смысле

В. Гроссман не может соперничать ни с Львом Толстым, ни с Шолоховым, ни с Алексеем Толстым, ни с Горьким, а быть на равных с Эрен-бургом и Чаковским или даже Симоновым-прозаиком - совсем не тот масштаб. Роман в гораздо большей степени держится на авторских философско-публицистических размышлениях, чем на судьбах и характерах героев. К тому же здесь недостаёт яркого, индивидуального стиля, а есть некий усредненный, невыразительный язык. Толстого, Шолохова, Платонова, Бунина можно узнать по одной фразе, одному абзацу. А этого автора - Гроссмана -узнаешь в первую очередь «по мысли, а не по слову» [11, с. 376].

Причиной «художественной недостаточности» романа «Жизнь и судьба» стало и то, что он конструктивно представляет собой не самостоятельный роман, а продолжение романа «За правое дело», вторую часть романной дилогии, хотя Л. Аннинский, к примеру, воспринимает дилогию «как единое целое» [12, с. 468]. Это очень неубедительная позиция. Ведь вторая часть продолжает развитие многих сюжетных линий, завязки и даже значительная часть действия которых приходятся на первый роман. Некоторые характеры в первой части были даже ярче, чем во второй. Очень многое для читателя, не знающего «За правое дело», в «Жизни и судьбе» непонятно, не мотивировано. Но, с другой стороны, и соединить «За правое дело» с «Жизнью и судьбой» под одной обложкой или хотя бы в двухтомнике совершенно невозможно

- недаром ни одному издателю до сих пор не приходила в голову такая мысль. Концептуально это совершенно разные романы, это как позитив и негатив в фотографии, как «да» и «нет» в ответ на один и тот же вопрос. И если первый роман называется «За правое дело», то

второй по логике (и по праву) мог бы называться «За неправое дело». Писатель, на наш взгляд, совершил большую ошибку, когда, кардинально изменив свой взгляд на историю войны, на Сталинград и Сталинградскую битву, решил продолжить ранее написанный и опубликованный роман, вместо того чтобы написать совершенно новое произведение, с другими героями и другими сюжетными линиями.

Приведём очень резкое и, возможно, несправедливое по форме, но по сути имеющее под собой основания суждение А. Твардовского (оно относится к 60-м годам), прочитавшего «Жизнь и судьбу» еще в рукописи. Он тогда весьма негативно (прежде всего за художественную слабость) оценил роман В. Гроссмана, «... с его глупым названием «Жизнь и судьба», с его прежней претенциознейшей манерой эпопеи, мазней научно-философских отступлений, надменностью и беспомощностью описаний в части топора и лопаты» [13, с. 201]. И хотя либеральная критика выражает восторг, ставя роман В. Гроссмана в один ряд с «Войной и миром» Л. Толстого, но всё же «Жизнь и судьба» -не эпопея, а, скорее, публицистический роман, причём с весьма спорной концепцией. Не случайно А. Казинцев характеризует жанр «Жизни и судьбы» как «антиэпопею», как «разросшееся до циклопических размеров эссе» [10, с. 285, 290].

3. Заключение

Итак, в опубликованном в конце 80-х гг. романе Василий Гроссман - еще из 60-х годов - дал свой ответ на вопрос о том, чем была для России, для русского народа Великая Отечественная война. Эта война, по его мнению, - война за неправое дело, война, в которой русский народ погубил свою свободу и увековечил свое рабство.

А ответ самому Гроссману дали уже давно, ещё задолго до того, как он написал своё произведение, другие писатели и поэты, многие из которых фронтовики. Зимой 1942 года в Ленинграде Ольга Берггольц в самую страшную, глухую пору блокады написала:

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

Где смерть, как тень, тащилась

по пятам, Такими мы свободными бывали.

Такою мы свободою дышали,

Что внуки позавидовали б нам.

А вот выраженное поэтически впечатление участника Сталинградской битвы о том прорыве, которым началось наступление под Сталинградом и которое В. Гроссман показал как «8 минут полковника Новикова» и счёл началом «гибели свободы». Автор стихотворения, Александр Ревич, был в том бою командиром стрелковой роты.

Когда вперёд рванули танки,

Кроша пространство, как стекло,

А в орудийной перебранке Под снегом землю затрясло,

Когда в бреду или, вернее,

Перегорев душой дотла,

На белом, чёрных строк чернее,

Пехота встала и пошла,

Нещадно матерясь и воя,

Под взрыв, под пули, под картечь,

Кто думал, что над полем боя Незримый ангел вскинул меч?

Но всякий раз - не наяву ли? -Сквозь сон который год подряд Снега белеют, свищут пули,

А в небе ангелы летят [14, с. 12].

Можно привести ещё множество примеров произведений, в которых война в целом и Сталинградская битва в частности понимаются как торжество свободы. И написаны они не по «социальному заказу», в них выражена та правда, которую видели авторы и которая противоположна правде В. Гроссмана.

Спосок лотературы

1. Липкин С. Жизнь и судьба Василия Гроссмана // С разных точек зрения. «Жизнь и судьба».

В. Гроссмана. М., 1991. С. 14.

2. Кара-Мурза С. Советская цивилизация: в 2 кн. Кн. 1. М.: Алгоритм, 2002. 528 с.

3. Шубарт В. Европа и душа Востока. М.: Русская идея, 2000 г. 444 с.

4. Гоббс. Левиафан, или Материя, форма и власть государства, церковного и гражданского [Электронный ресурс]. Режим доступа: http// lib.ru/FILOSOF/ GOBBS/ Leviafan.text/.

5. Шпенглер О. Закат Европы: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1993. 663 с.

6. Солженицын А. Двести лет вместе: В 2 т. Т. 2. М.: Русский путь, 2002. 512 с.

7. Померанц Г. Интервью // Известия, 1993.20.12.

С. 3.

8. Гроссман В. Жизнь и судьба. Таллинн: Ээсти раамат. 1990. 476 с.

9. Пастернак Б. Доктор Живаго. М.: Советская Россия, 1989. 603 с.

10. С разных точек зрения. «Жизнь и судьба»

B. Гроссмана. М.: Советский писатель, 1991. 400 с.

11. Из выступлений за «круглым столом» журнала «Литературное обозрение» // С разных точек зрения. «Жизнь и судьба» В. Гроссмана. М., 1991.

C. 370-397.

12. Аннинский Л. Мироздание Василия Гроссмана // Гроссман В. Жизнь и судьба, Таллинн, 1990.

С. 465-476.

13. Твардовский А. Из рабочих тетрадей // Знамя. 1989. № 9. С. 200-201.

1 4. Анкета «Литературной газеты» // Литературная газета. 2004.15-21.12. № 50. С. 12.

THREE QUESTIONS OF V. GROSSMAN

S. I Sukhikh

In his analysis of the novel «Life and Fate» by V.Grossman, the author of the article answers three questions, which plagued the writer when he was finishing his novel: whether his concept was true, whether the esthetic embodiment of his ideas was successful, whether his novel was going to be long-lived.

Keywords: socialism, fascism, concentration camp, battle of Stalingrad, freedom, slavery, epic, anti-epic, social and political journalism, level of artistry.