АНДРЮША, ДОРОГОЙ…

Татьяна ЕГОРОВА. «Письмо к Андрею МИРОНОВУ»

АНДРЮША, ДОРОГОЙ...

Год назад появление книги «Андрей Миронов и я» произвело эффект взорвавшейся на людной площади бомбы. Ее автор Татьяна Егорова, актриса, известная лишь завсегдатаям Театра сатиры, наплевав на корпоративные интересы, публично заговорила о том, что в приличном театральном обществе позволяется передавать лишь в виде сплетен. О том, что случилось с ней после выхода книги, Татьяна Егорова рассказала в послесловии «Письмо к Андрею Миронову»

Андрюша, дорогой!

Мне предложили написать книгу. Я пишу книгу. Я написала книгу! О нас с тобой, о нашей любви — бурной, нежной, странной, беспощадной, плодотворной, мученической и в конце концов благодатной. О маме, Марии Владимировне, любимой мной «как сорок тысяч братьев»... О благородном и умном отце — Александре Семеновиче, и о многих, кто окружал нас или «кружил над нами» в те далекие счастливые и несчастливые годы нашей жизни. Ты ведь хотел, чтобы я написала эту книгу, ты так хотел! И судьба распорядилась. Андрюша... она вышла! В последних числах июля 1999 года! Издатель И. Захаров назвал ее «Андрей Миронов и я».

Я чувствую, как ты улыбаешься и иронично посмеиваешься, предчувствуя экзальтированную, порой недобрую и бешеную реакцию читателей и обескураженных читательниц, непосредственно и трогательно восклицающих: «Он мой! А как же я?» Но вернемся в июль 1999 г.

Москва. Африканское лето. Зной. Бездождье. Сижу в своей квартире в купальнике — жара. Плавится асфальт, плавятся свечи в подсвечниках, плавятся мозги. Тупо смотрю телевизор в ожидании выхода книги. Изнурительные отсрочки — завтра привезут книгу из типографии... нет, послезавтра... позвоните в понедельник... теперь в пятницу... ой, вы знаете, жара, краска течет, опять в понедельник... может быть, в среду. Китайская пытка, медленная казнь ожиданием. Вентилятор создает иллюзию прибрежного ветра... На ковре — дуршлаги с черешней, абрикосами, в душе — отчаяние. Вот уже 19 июля — телевизор, «Останкино»... Боже мой! День рождения Шармера, заглатывая абрикос, думаю я. Сидит именинник Ширвиндт на сцене... с трубкой. Трубка — обязательное приложение к Маске, как прозвала его Мария Владимировна, маске, которая скрывает его сущность уже несколько десятилетий. Ему бы в «Маскарад» Лермонтова — химичить с мороженым на балу.

Итак, трубка с маской на сцене зыркают по лицам зрительного зала. Настороженность в этих нерыцарских атрибутах: а вдруг провокационный вопрос? Вот и он.

— Скажите, а вы считаете себя красивым? — спрашивает юркая девица из зала.

— Я считаю себя умным! — не отрицая красоты, заметила трубка с маской.

«Ой, ой, ой», — подумала я, вынимая изо рта косточку лопнувшей во рту черешни. «Не говори «стою», а то упадешь», — написано в Священном Писании. А потом шутки-мутки, и вскользь, проверяя общество на память сердца — «Высоцкий с Мироновым», — вставляет он в совсем ничего не значащее предложение два имени... И настороженно ждет реакции... Ни-ка-кой. Вопросов не задают. Ни про Высоцкого, ни, главное, про Миронова! Забыли! Мать умерла, и теперь вспоминать о нем ни по телевидению, ни по радио, ни в газетах — некому. «Значит, можно жить. Я есть здесь, на сцене. Живой». И не только на сцене, он везде: у Патриарха, в синагоге, у Жириновского, у Говорухина, в Доме актера, в Доме кино.

Проверка прошла удачно, а творческий вечер в «Останкино» — очень серо. Он еще не знает, что бумеранг уже запущен и летит! Он еще не знает, что через полтора года, движимый задетой совестью, на бархатном глазу он совершит в театре «бархатную» революцию, сядет в кресло главного режиссера и будет пытаться ретушировать свой имидж, так внезапно прилюдно размазанный правдой, написанной о нем в романе.

Глядя в окно и не видя ничего, кроме обложки своей книги, доедая абрикосы и черешню, шепчу: «Скоро, Андрюша, скоро...» Звонок по телефону из Щелыкова: «Таня, приезжай скорей... У нас в поместье жгут дома!» И не дождавшись выхода своего романа, «лечу» на костромскую землю влиять на несчастных русских людей, одержимых пироманией, чтоб не сожгли всю деревню.

7 августа (судьбоносный месяц) пробираюсь сквозь чащу дикого леса из своей деревни Сергеево в Щелыково — Дом творчества артистов. Галя из издательства приехала в этот день отдыхать на две недели, разыскиваю ее... Стоим посреди дороги, она говорит: «Книга вышла, ее мгновенно смели с прилавков, в «МК» напечатана рецензия о том, что твоя книга произвела эффект разорвавшейся бомбы... Да вот сегодня утром, когда я оформлялась в номер, достала книгу. Рядом стояла артистка вашего театра... Театра сатиры... Увидела... и как вырвет у меня ее, и убежала».

Наконец в руках у меня оказывается «Андрей Миронов и я». Это концентрат, сгусток моей крови, моей души, сердца, моей мысли. Свершилось! Смотрю на эту щемящую мечту моей жизни — в ногах появляется слабость, попытка улыбки выдает внезапно выскользнувшее из тьмы сознания на свет разочарование. Быстро ухожу, чувствую, как во мне киснет кровь и на сцену моей жизни выходит опустошение. Лежит она в доме, на деревянном столе, я к ней даже не притрагиваюсь — синдром усталости, лютой усталости от всего вновь пережитого. От всего вновь пережитого вздрагивает сердце, от неустанной работы — болит рука.

Москва. 16 августа. День твоей памяти, Андрюша. Иду на кладбище. С горечью смотрю на памятник — воры ободрали бронзовые решетки, мраморные стелы качаются, как будто причитают после надругательства над ними. И вдруг медленно и осторожно на меня надвигается толпа молодых людей и барышень. Из невидимых мест — сумок, курток, невесть откуда — у них в руках появляется «Андрей Миронов и я».

— Подпишите! И мне, пожалуйста!

— И мне! И мне! И мне! — просят они...

Кто-то протягивает клочок бумажки:

— Извините, мне больше не на чем!

Руки, руки, авторучки, книги, липа и слова: «Спасибо! Спасибо вам за него, за них за всех... Спасибо за книгу!»

Вот почти бежит Маша Миронова, твоя дочь, Андрюша, с розами. Обнимает меня: «Я приехала из Калуги, со съемок, чтобы положить папе цветы».

— Маша, — произношу я, показываю ей книгу и продолжаю, — я написала книгу о папе, прочти, в любом случае позвони, даже если тебе совсем не понравится!

— Конечно, обязательно, Танечка, — улыбаясь, говорит она, и мы прощаемся, как оказалось навсегда. Но об этом позже.

Проходит неделя, и накатывается «девятый вал» мнений, высказываний, воплей негодования, криков восторга приблизительно такого содержания: «Он бил ее, а любил больше двух своих жен!», «Она его вымазала грязью», «Это не стриптиз — она содрала с себя кожу!», «В царстве лжи написать правду — это подвиг!», «Вы Егорова? Та, которая написала книгу? Я мильон лет не читал ничего подобного... Я рыдал, поверьте!», «Скандал! Скандал! Под суд ее! Не избежать суда!», «Это гимн любви!», «Это памятник Андрею! Мы все умрем, а книга останется!», «Там все вранье, она все врет!», «Там все правда с первой страницы до последней!».

«Да-а, — думаю я, — внезапность — дезинфекция от тления».

В метро на меня прицелилась газета «Комсомольская правда» с убийственным заглавием — «Андрей Миронов бил любовницу, но все равно любил ее больше своих жен. Так утверждает в своей скандальной книге актриса Татьяна Егорова».

Открываю газету — одна полоса занята интервью с Екатериной Градовой под названием «Миронов был тонкий, наивный странник». Конечно, это заказная статья, понимаю я. Дальше следует лживый трафарет, присосавшийся ко всем интервью буквально во всех газетах: «Почему вы от всех прячетесь, почему вы не даете интервью?», несколько слов о тебе, Андрюша, а остальное — о любви... Не ее любви к кому-либо, но любви к ней: народа — как к радистке Кэт, любви ее теперешнего мужа и очень много о любви к ней бывшего генсека Леонида Брежнева.

«Она облила его грязью, — высказывается Градова, — а он был тонкий, наивный странник...»

Конечно, для нее ты был наивным — как ловко она тебя провела и странником тоже она тебя сделала. Помнишь? Осень 1973 года. Сентябрь. День рождения Георгия Менглета в Доме архитектора в Гранатном переулке. У всех на глазах «милая голубоглазая радистка Кэт» в истерике хлопала по лицу тебя, тонкого, наивного странника. Агрессия и неистовая злоба никак уже столько лет не могут преобразиться в смирение у такой религиозной и «верующей» постоянной прихожанки церкви. Недаром Мария Владимировна всегда повторяла: «Утреню и обедню прослушают, а после обедни ближнего скушают». И с горечью вспоминала, как после развода в доме Кати появилась собака, которую она назвала Мирон и била ногами.

На другой полосе крупными буквами: «А меня он бил просто наотмашь». Это, конечно, журналистская беспардонная самодеятельность, в моей книге такого текста нет, а то, что мы дрались, — это действительно было и описано. Но у словца два конца, за какой хочешь, за тот и потянешь. Одно дело — лупить по лицу в бессилии, чтобы оскорбить, отомстить, а другое — драться от избытка молодости, темперамента и любви.

Рядом, на соседней странице, текст о моей книге: «Имя Егоровой сегодня считается в театре табу... От знакомства с актрисой открещиваются кто как может. Не отрицают лишь одного — у Татьяны Егоровой был действительно сложный роман с Андреем Мироновым, который длился с 1966 г. и до последних минут жизни актера — он умер в Риге у нее на руках».

Видишь, Андрюша, шила в мешке не утаишь, это говорят актеры и все, кто прожил с нами бок о бок многие годы в театре.

И на прощание с Катей Градовой хочется вспомнить один эпизод. Уже нет Марии Владимировны. Мы с Машей Мироновой вдвоем под ручку скользим по льду Ваганьковского кладбища. 8 марта. Холодно. Ветер. И опять ее браню за то, что она без платка, может простудиться, снимаю с шеи шарф и закутываю ее голову. Постояли у могилы, подали в церкви записки об упокоении, и Маша предлагает: поедемте ко мне. Я очень настойчиво спрашиваю: а дома кто-нибудь есть (имея в виду ее маму, с которой мне не хотелось бы встречаться). «Нет, Танечка, никого нет, кроме маленького Андрюши и няни». И мы едем. Дверь открывает — Градова. Мы садимся за стол, выпиваем с Машей по тридцать грамм водки со свежим огурцом... За них... Как всегда делали с Марией Владимировной... «Царствие им небесное!» Катя отказывается и, как из плохого фильма, фальшиво произносит: «Я лучше за них помолюсь». Где-то в других сферах слышится голос режиссера: «Стоп! Переснять! Неправда!»

И тут вдруг начинается правда...

— Танюш, ты понимаешь, какой ужас, — говорит Катя, — вышла книга, заказанная Голубкиной... Что она там обо мне наговорила... И о тебе тоже, кстати... Ты не читала?

— Нет, не читала.

— Называется «Биография Миронова». Она там меня такой грязью облила... Я хожу и везде эти книги скупаю.

И показала мне на огромные склады книг у стены.

— Это бесполезно, — сказала я, — ты скупишь весь тираж — выйдет другой.

И добавила:

— Я тоже пишу книгу сейчас... Надеюсь, это будет бестселлер. Там я пишу всю правду. И о себе тоже. До свидания.

Купила книгу «Биография Миронова», прочла надиктованную Голубкиной книгу. Это ее реакция и оправдание на замечательную книгу Ольги Аросевой, в которой та пишет, что Андрей был очень несчастным человеком и что два его брака — это просто фикция. В этой же книге красочно написано о том, как он разбил мне нос, и образ Кати Градовой далеко не лицеприятен, с подробностями ее личной жизни и случайного брака. Так что эту тему начала не я. Книга написана скучно и не имела никакого успеха. Так что, милые обиженные жены, прочтите, не поленитесь, бесчисленное множество своих бездарных публикаций о себе, о «династиях», о сверходаренном Андрее Миронове, и послушайте себя, когда вы говорите: «Я не из тех женщин, которые зарабатывают себе славу на великих мужьях» (Градова) или «Мы никогда не любили друг друга... просто решили создать семью» (Голубкина). ...Во всех средствах массовой информации Маша высказывается: «Я такие глупости не читаю», «Егорова — одинокая несчастная неудачница» или, еще лучше, «Но не избить же мне ее!». И опять: «там все неправда!» Откуда же ей знать, правда или неправда. Первый раз ты исчез из этой семьи, когда ей был год, а второй раз — уже навсегда, когда ей было 14 лет. Ох, как книга ударила по печенке: это мой каравай по фамилии Миронов и никто не смеет отхватывать ни ломтя! Вспоминаю, как после смерти Марии Владимировны, передавая ключи директору Губину в присутствии музейных работников, поверенных Марии Мироновой, я заявила: «Вот комодик, здесь лежат все драгоценности Марии Владимировны, теперь они должны принадлежать Маше Мироновой, внучке Марии Владимировны и дочери Андрея. Сейчас мы все это перепишем на бумагу». Какой стоял крик! «Это все наше, наше!» — кричали музейные дамы. В итоге Маша получила все с моей помощью. Но как говорят у меня в деревне, не кормя, не поя — ворога себе на шею не повесишь. А уж если говорить дальше правду — Маша не выполнила ни одного условия, которые поставила ей Мария Владимировна, оставляя дачу, хотя клялась! С Марией Владимировной шутки плохи — она и с того света достанет.

После того как я добилась от архитектора восстановления решетки на могиле Андрея и Марии Владимировны, ни одна из «горячо любящих» дочерей не позвонила и не сказала «спасибо». Так что от папы только внешняя оболочка, а внутри — пустота и алчность. Вероятно, больные «страницы» жизни их матерей притягивают больше, чем правда об их отце. Ну что ж, подобное тянется к подобному.

Начинается совершенно новая жизнь. В моей квартире постоянно софиты, операторы, режиссеры, корреспонденты, фотокоры, как они себя называют.

— Алле, — слышу незнакомый голос. — А вы не подумали, что могли обидеть Ларису Голубкину?

— Я написала истинную правду... Если моя книга задевает совесть, в этом ее ценность.

Вот молодая корреспондентка, опять из «Комсомольской правды»! Теперь она хочет взять интервью у меня. Меланхоличным, низким, безразличным голосом спрашивает: а какой он был мужчина? И не боюсь ли я физической расправы?

Наконец выходит интервью в «Комсомолке». Как обычно, лживый трафарет: «Татьяна Егорова скрылась от всех, но для нашей газеты сделала исключение». Ни от кого я не скрывалась и исключений для газеты не делала!

Дальше комплимент: «Первое, в чем я убедилась, она и сегодня очень хороша. Стильная, с модной стрижкой, громадными глазами». Ниже — интервью. На этой же полосе отзывы читателей. Ольга Аросева: «Я ничего не читала, ничего не знаю. Таня Егорова? Не помню такую актрису».

А я помню вас, Ольга Александровна, помню нашу дружбу, веселые финские бани на гастролях в Ленинграде, прогулки по льду Финского залива, далеко-далеко... березовый сок, вашу незабвенную собаку Чапочку, которая, может быть, и спасла вас своей любовью в страшные для вас годы плучековских репрессий. Как узок был в то время круг людей, которые любили и ценили вас!

Рядом рецензия Валентины Титовой, известной актрисы:

— Я считаю, что Таня Егорова сделала главное дело своей жизни. Она поставила монумент замечательному актеру Андрею Миронову. То, что Таня написала об Андрее, не мог бы написать никто. Ни одна женщина, которая общалась с этим актером, не смогла бы так полно описать, скольких же трудов стоит «то легкое, изящное прикосновение Бога». Она показала яркий кусок из жизни, когда люди, которые сейчас кумиры миллионов, были еще молодыми и только формировались как личности. Конечно, кому-то это может не понравиться. Кто-то считал, что он — другой человек. Что делать? Со стороны мы выглядим иначе!

Мнения диаметрально противоположные, а это значит — успех! Наш с тобой успех, Андрюша. Мы опять вместе, и публика нас любит.

Страна живет своей жизнью, пережила за сто лет три революции, не один десяток смен правительства, как в калейдоскопе менялись лица премьеров. У нас новый президент, а на площади Маяковского все по-прежнему. Как у Высоцкого: «...а на кладбище все спокойненько!» Уже несколько десятилетий подряд сезон открывается 4 сентября, в день рождения главного режиссера Плучека. Это уже принудительное жертвоприношение — с пустыми руками в этот день не придешь... и принудительное падение — кто физически на коленочках поползет поздравить, лобызнуть ручку, кто психологически, нравственно упадет, восклицая в экстазе: Поздравляем! Как вы хорошо выглядите! Нет, подумать только — юноша! А ум-то какой светлый! Ой, лучший режиссер мира! Вам только ставить, ставить и ставить... грелки, клизмы... ой, извините, спектакли! И, отвернувшись, в сердцах шепнет — чтоб ты сдох!

Но это обычное явление не только для человека театра, вообще для русского человека. («Чтоб ты сдох!» — это как утренняя или вечерняя молитва.) 75 лет не прошли бесследно — за что боролись, на то и напоролись!

Итак, театр. У кого-то праздник: «Ну-у-у-у Егорова!» У кого-то горе: «Вот сволочь, ссс-у-ука!» И почти все уязвлены. Наша любовь вновь вернулась в театр и мешает им жить. Наступил самый интересный момент — персонажи книги начинают высказываться.

Вот на экране телевизора сам Ширвиндт-Шармер. Ему задают вопрос: «Вы читали книгу Егоровой «Андрей Миронов и я»?»

— Нет, не читал, — быстренько смахивая тему, отвечает Ширвиндт.

— Там все вранье. Не читайте эту книгу. Это плохая книга. Есть другие, получше... чего там читать!

Я очень хорошо знаю Шуру, видать, мои страницы очень сильно задели его совесть и произвели тротиловый взрыв в области самолюбия. Иначе со свойственным ему юмором он бы ответил: «Читал! Страницы, написанные обо мне, заучиваю наизусть». Он опять ощутил себя твоим конкурентом, Андрюша, и, видимо, чтобы поддержать свой имидж после твоего неожиданного выхода на «сцену жизни», он пригласил на открытие сезона тучу своих друзей: Магистра — Захарова, известных писателей-юмористов, критиков — как оправдание своих поступков.

«Плучеку книгу читать не дают, говорят — жалеют. Он с женой в санатории «Сосны».

И вдруг звонки, непрекращающиеся звонки! «Таня! Плучек с Зинкой книгу прочитали... Кто-то из театра вместе с почтой послал ему в «Сосны» запечатанный экземпляр твоей книги! И все места о нем подчеркнули карандашом! Тань, это не ты?»

— Нет уж, — отвечаю я, — достаточно с меня того, что я пишу, а уж отсылать — на совести театра. И я вообще за ним не слежу и не знаю, где он. По логике юриспруденции, это сделал тот, кому выгодно.

Звонок по телефону:

— Здравствуйте, я Садальский. Вы не могли бы сегодня прийти? Час будете в эфире... Расскажете о вашей книге.

Я соглашаюсь. Я не знаю, кто такой Садальский, и подумала, что это телевидение. Навела марафет и в 6 часов пришла на Калининский проспект. Когда вошла в студию, то поняла, что это не телевидение, а радио под названием «Рокс». Садальский оказался Скандальским, заявив мне, что книгу мою он не читал. И начал звонить по телефону артистам Театра сатиры. Он меня подставил, я попала в ловушку. Но это была дуэль! Артистка Корниенко — Акробатка не говорила, а рычала, как злая собака, — как я смела такое написать! Какие только мерзости и гадости не неслись в мой адрес! Я очень чувствовала, что Садальскому важно было угодить Акробатке, уж из каких соображений, это знают только они вдвоем. Он был на стороне тех и смаковал эти неприличные звуки, которые неслись на всю страну. Но меня голыми руками не взять, и я несъедобная... У меня нет абсолютного слуха, но целый час в эфире я отстреливалась от стаи «товарищей» с такими знакомыми мне по театру голосами. Я твердо держала удар, для всех нашла ответ и в награду за стойкость получила последний телефонный звонок, который Садальский, потеряв бдительность, не проконтролировал:

— Таня, — раздался глухой голос молодого человека. — Я детский писатель... Не слушайте все эти гадости, не слушайте никого — вы написали гениальный роман!

Передача окончилась. Садальский сказал, что у него никогда не было такого классного эфира. Мы вышли на улицу, было уже темно, холодно. Он пригласил меня в кафе, которое находилось в пяти метрах от нас. Я согласилась. Мы сели за один-единственный стол на улице, в темноте кто-то принес нам по ледяной рюмке водки... Мы тянули эту водку медленно, как ликер, и я чувствовала, как расслабляются сжатые в комок нервы. «Я победила!» — отчеканилось в моем сознании, а вслух произнесла:

— Вы меня подставили... Это нехорошо... непорядочно.

На этом эксперимент Садальского закончился. Я благодарна ему за испытание, которое с блеском выдержала.

Дорогой Андрюша, мы с тобой опять вместе, опять шумим, только уже не на страницах жизни, а на страницах книги. Шумим, да как!

— Плучек вышел в театр! — кричат артисты. — Представляете! 10 лет не ходил ногами, а тут пришел сам своими ножками... И это после прочтения Танькиной книги. Невероятно! Великая сила искусства!

Звонок из Петербурга:

— Таня, все ленинградские родственники в бешенстве!

«Господи, — думаю, — и они тоже... Не могут простить, наверное, разницу между больным воображением о себе и действительностью. Хотя писала о них с любовью, не желая причинить вреда. Вероятно, книга вызывает у «близких» еще одну причину, бессознательную причину для негодования: в жизни ты был любимцем, баловнем публики и, конечно, женщин, которые компенсировали за счет твоего таланта, обаяния, удачливости не встреченный в жизни идеал, невстреченную любовь. Им и в голову не приходило, что ты можешь плакать, уткнувшись в дерево, и повторять: «Как мне не удалась моя жизнь!» Очевидно, в жизни счастье не измеряется бешеной популярностью в кино и на сцене. Как говорили древние: «Мы есть то, о чем мы думаем, и то, что нас окружает». «Как мне не удалась моя жизнь!» — наверное, компромиссы привели тебя к такому трагическому признанию. И это не отменяет любви к тебе. Ведь ты так хотел все изменить. И книга, которая появилась, вновь вызвала шквал любви к тебе. И опять ты в центре жизни, и опять любим мной, и я тобой любима так, как они не знали и не догадывались. Это тоже причиняет «близким» страдания, негодование вспыхивает в завистливых сердцах, и они кричат на всех поворотах: «Она все врет!»

Андрюша, вот позвонила Наташа... Наташа Фатеева:

— Таня, я нашла ваш телефон... Прочитала книгу... Это удивительная книга... Там все правда, и Андрей такой живой, и просто лесковская Мария Владимировна... Я все помню... Я хорошо знала их семью, Таня, и я хочу в эти трудные дни быть вам другом... У вас будет очень много врагов, главным образом из-за вашего таланта...

А Марк Анатольевич на четвертом месяце празднования дня рождения Ширвиндта высказался: «Эта книга — энциклопедия театральной жизни!» Подозреваю, что мужской шовинизм пышным цветом цветет в определенной части общества, которую Мария Владимировна называла элитенкой. И несмотря на такое количество врагов и супостатов, я не одна. Со мной вся страна. У меня уже несколько мешков писем. Они летят изо всех уголков нашей страны и даже из Америки, Германии, Израиля, Австралии, Греции...

А через несколько дней в театре будут праздновать юбилей Театра сатиры и самого Плучека, ведь ему — 90! А вечером, чтоб никто не видел, накануне юбилея прикажут снять твой, Андрюша, портрет и портрет Папанова. О! Отомстили! Им больно видеть, невыносимо. А вам с Анатолием Дмитриевичем совершенно безразлично. Вы уже живете в мире других ценностей. Это косвенным образом подтверждает то, что этот театр недостоин ваших портретов! Но что интересно, Маша Миронова пойдет на этот вечер, хотя клялась Марии Владимировне не переступать его порог.

В одном из интервью меня спросили: не думала ли я, что людям, о которых написала, будет больно? Ответ: «Почему же им должно быть больно? Ведь они это все о себе знают, с этим всем и прожили 90 лет. Я написала просто правду, для них это не новость».

Москва. Ноябрь 2000 г. Жизнь сама пишет заключительную главу моей театральной истории. В газете «МК» вдруг появляется статья М. Райкиной, где она гневно обрушивается на стариков-режиссеров, которыми, мол, засижены все наши театры и которые управляют труппой из постели по телефону. «Ага, — думаю я, — статья инспирирована, наверняка, Александром Анатольевичем». Ширвиндт наконец решил захватить Театр сатиры. Все давно продумано, подготовлено, осталось только взять «почту и телеграф». В подтверждение моим догадкам получаю еще одну статью — из газеты «Новые известия», А. Филиппова, под названием «Корректная рокировка». «Валентину Плучеку предложено оставить руководство Театром сатиры».

«В последние годы Валентин Николаевич сильно сдал: он нечасто приезжал на работу, и дело катилось само по себе. Но театр — это большое, сложное производство, и сильный, энергичный лидер ему необходим. Александр Ширвиндт — наиболее вероятный претендент на роль главного, но что он представляет из себя в качестве организатора театрального дела, пока неизвестно. Неясно, что он вообще хочет от своего театра, какова его художественная платформа и чего от него нужно ждать».

Валентин Плучек так прокомментировал ситуацию:

«У нас был разговор с председателем Комитета по культуре Бугаевым — он позвонил мне и предложил оставить театр. Скорее всего, я никогда больше в нем не появлюсь. Коллектив не знает о том, что происходит, вся интрига — дело рук Александра Ширвиндта. Я не верю в то, что Ширвиндт может быть хорошим руководителем театра, это несерьезно, ведь он по своей природе эстрадник».

Ширвиндта в Москве в это время нет. Он в Израиле, дает концерты и ничего об этом не знает. Это его прием — шекспировский Клавдий за ковром. На этот оскорбительный выпад в направлении Ширвиндта немедленно появляется статья-мордобой, опять в «МК», под названием «Заповедная зона «совка». О Плучеке.

И что он недееспособный, и что разрушенный, и как смело оскорбляет самого Ширвиндта, написав, что он эстрадник и интриган. «Да и в Москве осталось несколько таких заповедных «совковых» зон, в которых худруки и главрежи государственный театр рассматривают как частный. Может быть, их обнести высокими заборами и водить туда туристов, за деньги, показывая мастодонтов с их прошлыми заслугами и женами?»

Нет сомнения, эта статья — месть 90-летнему старику Плучеку за оскорбление самого Ширвиндта. И во время этих газетных дуэлей Александра Анатольевича опять нет в Москве. Он отсутствует и ничего не знает, он в Израиле или в Вильнюсе, и, как Клавдий, всегда за ковром.

А вот, наконец, и сам претендент на «кресло». Появился в газете «МК», с большим его портретом и большим интервью под названием «Я не собираюсь быть киллером». Что бы об этом названии сказал Фрейд...

Вопрос интервьюера:

«-- Вы разговаривали с Плучеком?

— Я был у него. Когда ему стало известно про его интервью обо мне в одной из газет, которого он на самом деле никогда не давал, он сильно удивился, написал мне письмо, чтобы обсудить создавшееся положение».

И дальше: «В общем, мне не очень хочется, но придется стать главным режиссером Театра сатиры».

А вот что на самом деле произошло за кулисами газетных статей. Прочитав о себе в газете нелицеприятные высказывания Плучека, «очаровательный» Ширвиндт сильно разгневался и стал действовать методом «цель оправдывает средства». 90-летнему старику просто выкрутили руки. Пригрозили: либо он пишет извинительное письмо Ширвиндту, либо... в театре о нем немедленно забывают. Ни денег, ни машины, ни врачей... ни-че-го! Собралась труппа театра, на которую претендент не явился (как он выразился, «не хотел давить своим авторитетом»). «Клавдий» опять за ковром! На сцену вышла Вера Васильева и прочла уничижительное письмо Валентина Николаевича с глубочайшими извинениями перед Ширвиндтом и уверениями, что он-де, Плучек, никаких статей никогда не писал. Все довольны. Ширвиндт — в кресле. Плучек — в постели, весь в пожизненных извинениях перед Ширвиндтом. Мне звонят по телефону читатели: «Татьяна Николаевна! Как вы, оказывается, были прозорливы в своей книге! Шармер действительно метил в это кресло». А мне грустно, оттого что Шура оказался хуже, чем я предполагала. И я думаю, Андрюша, как бы ты поступил в таком случае? Ты непременно вступился бы за Плучека. Есть правила — «защищай обиженного» и «лежачего не бьют». Когда я прочла слова Плучека: «Мне позвонил по телефону Бугаев, председатель Комитета по культуре, и предложил по телефону закончить свою деятельность, остаться дома», — я подумала, какая же у нас некультурная культура, ведь Плучек уже не год и не два недееспособен, а больше десяти лет. Почему бы раньше не подумать и о режиссере, и о труппе, а не тогда, когда вздумается Ширвиндту? Почему бы не взять корзину цветов, именные часы, двух делегатов и не отправиться к главному режиссеру с «бывшими заслугами»? Надеть часы на руку, посмотреть на них и сказать: «Время! Пора, Валентин Николаевич!» — побеседовать, поговорить о преемнике, а не доводить все до такой «Чечни». Но в любом случае, Андрюша, ты никогда бы не переступил через Плучека, в каких бы отношениях с ним ни находился. Марк Захаров нашел себе театр и сделал его самым популярным в Москве. И тебе предлагали Театр комедии в Санкт-Петербурге. Поставил бы ты еще два спектакля — и был бы у тебя театр в Москве. Но дело в том, что Ширвиндту никто никакого театра не предлагал и предлагать не собирается. Не по Сеньке шапка! Кончился XX век, кончился век культа личностей: гитлеров, сталиных и главных режиссеров. В стране давно назрела театральная реформа. Институт репертуарного театра давно умер. Сейчас театру нужны молодые, энергичные, образованные люди, занимающиеся только репертуарной политикой. А какой режиссер хуже или лучше — решит публика.

17 декабря я была на премьере у Людмилы Максаковой — Антурии, в спектакле «Сон» в театре, что на Покровке, в очень интересной постановке Арцыбашева. Недалеко стоял и Ширвиндт. После спектакля и поздравления артистов за кулисами я оказалась на лестничной площадке и лестнице, которая вела вниз. Прямо передо мной — Ширвиндт.

— Здравствуйте, Александр Анатольевич! — громко сказала я.

— Зд-д-д-равствуйте, — ответил он испуганно.

Прохожу мимо него. Делаю шаг вниз по лестнице и продолжаю, не глядя на него:

— Поздравляю! — Еще шаг вниз.

— Наконец-то! — Еще одна ступенька.

— Лучше поздно, чем никогда! — через две ступеньки. И на выходе, громко:

— Цель оправдывает средства!

Спасла Антурия — Максакова. Она так великолепно играла, что послевкусие от встречи с нетопырем совершенно исчезло.

Перед Новым годом Люда Максакова позвонила по телефону Плучеку:

— Валя, я вас поздравляю с наступающим Новым годом! Я понимаю, как вам сейчас трудно.

— Людочка! Ты не представляешь, что они со мной сделали! Ты очаровательная женщина и прекрасная актриса. Желаю тебе всего самого доброго. Больше не могу говорить.

Мне снится сон. Я, такая красивая, в необычных огромных серьгах, смотрю на себя в зеркало, а там на фоне моего лица — мост через Десну, в Пахре, где мы когда-то танцевали с Андрюшей... летает редкий снег... вода в реке еще не замерзла... Я хочу повернуть голову в сторону моста, но не могу — серьги тяжелые, не позволяют и позвякивают... Не оборачиваясь — вижу в зеркале — стоит на мосту человек. Седой. Перегнулся через парапет и смотрит в воду. Проснулась. Озарение! Это Андрей, сцена, как у меня в финале книги. Так... Зеркало, серьги, седой Андрей на мосту... Надо ехать немедленно! Это — знак.

Днем я была уже в Пахре. Прошла знакомым путем мимо дачи. Спустилась с горки, иду к мосту. И вдруг... вижу... опершись на перила, стоит человек с совершенно седой головой.

— Андрюша! — почти уже вырвалось из меня. Подошла. Человек повернулся и посмотрел прямо в глаза.

— Что вы тут делаете? — требовательно спросила я.

— Стою на мосту... смотрю. А вы?

— Я? И я стою на мосту.

— Красиво, — улыбнулся он.

— Да-а-а, — протянула я. — Лед, как каша, вода не течет... А почему вы сюда пришли? — спрашиваю я в упор.

— Я тут гуляю.

— Ну хорошо. До свидания, — сказала я, а сама стою.

— Что ж вы не идете?

— Мне в Москву. Пойду к автобусу, километров пять пешком.

— Я тоже в Москву.

Мы пошли. Прошли метров пятьсот. Стоит джип, большой, японский, серебристый. Он открывает дверь: «Садитесь!» Я села. И мы поехали. Едем молча, вдруг он говорит, очень четко:

— Таня, вы самая главная не встреченная мною женщина.

Я посмотрела на него с изумлением.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Вы верите в чудеса? Два часа назад меня на этот мост привели вы сами. Вы же Таня Егорова? Да? Вчера я закончил читать вашу книгу. Вы писали об Андрее, а написали обо мне. Мне не удалась жизнь. У меня убывает душа... усыхает сердце, а должно быть наоборот. И в вашей книге я прочел всю свою жизнь. И на мосту я не гулял, я ждал вас. Знаете, такое бывает. Понимаешь, что немыслимо, а вдруг. Есть предложение — поедемте куда-нибудь, выпьем кофе?

Въехали в город. Стоим на светофоре. Ждем. И вдруг он читает стихи:

«Ветром, шпаною отчаянной,
Сдернут твой красный шарф.
И прикоснусь нечаянно,
Память твою взорвав.
Промыслом Божьим гонимые,
Всех параллельностей суть,
Кто-то еще, любимая,
Наш продолжает путь.
Но, параллельностью брошены,
Где-то сойдутся пути.
Волосы нежно взъерошены,
Шарфик, небрежно наброшенный.
Все... дорогая... Летим?»

— Что это вы читаете и чей там красный шарф?

— Ваш. Тот самый, из книги, и который сейчас на вас.

Его зовут Сергей. Пьем кофе.

Дорогой Андрюша! Теперь я за одну ночь оказалась в новом, XXI веке. И наша любовь и наша книга тоже перешли этот порог в новый век, в новое тысячелетие. Милый мой! Ничего не изменилось. Ты мне так же снишься во сне. Я ощущаю тебя наяву. Я не знаю, что там у вас в посмертии, но я остро чувствую, когда тебе нужна моя помощь. И ты знаешь точно, когда помочь мне. Прошло столько лет, лет или времен — и ничего не изменилось, — ты так же любим мной, я — любима тобой. Туманы, реки, небеса всегда несут весточку о тебе... За время разлуки мы стали ближе, роднее, нужнее. Скоро весна, твой день рождения, — твой, как у нас на земле выражаются, юбилей. Тебе исполнится 60 лет. Ты что-нибудь споешь, будешь острить, расскажешь веселую историю и будешь заразительно смеяться. Распустятся цветы на земле, и я все их тебе дарю в твой день рождения! 8 марта 2001 года люди придут на то место, к тебе, и у оградки будет стоять кладбищенский поэт Потоцкий и опять прочтет:

«Здесь люди глубже ощущают
Глазурной рифмы изразец
И светлой грустью очищают
Часовенки своих сердец».
Обнимаю, Андрюша. Бог даст, встретимся.
Таня.

Полностью продолжение бестселлера «Андрей Миронов и я» скоро выйдет в издательстве «Захаров».

В материале использованы фотографии: Валерия ПЛОТНИКОВА, Льва ШЕРСТЕННИКОВА, из семейного архива