Творчество Ф. М. Достоевского в идейном пространстве гуманистической антропологии русского экзистенциализма

УДК: 821.161.1.0

А. Н. Кошечко

ТВОРЧЕСТВО Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО В ИДЕЙНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ГУМАНИСТИЧЕСКОЙ АНТРОПОЛОГИИ РУССКОГО ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА

Исследуется восприятие экзистенциального потенциала личности и творчества Достоевского русскими религиозными философами рубежа Х1Х-ХХ вв. Религиозные философы выявили механизм реализации философского потенциала экзистенциальной антропологии Достоевского в его художественных произведениях и эго-документах. Религиозные философы порубежья сосредоточены не на выявлении соответствия воззрений Достоевского нравственно-философской парадигме экзистенциализма, а на поиске экзистенциальных смыслов творчества писателя и соответствующих им экзистенциальных в своей первооснове способов текстопо-рождения. Представители русского космизма впервые подошли к экзистенциальной интерпретации картины мира писателя, как художественной, так и личностной, сформировавшейся под влиянием эмпирических впечатлений и эстетических переживаний. Идеологическая наполненность произведений понималась ими в неразрывном единстве с жизненным опытом самого Достоевского.

Ключевые слова: Ф. М. Достоевский, автор, экзистенциальное сознание, личность, экзистенциальная антропология, идеал, диалог, религиозный опыт, религиозная философия, Н. А. Бердяев, Вл. Соловьев, Г. В. Флоровский, С. Л. Франк, Н. О. Лосский, К. Леонтьев, Л. Шестов.

Первыми экзистенциальный потенциал личности и творчества Достоевского попытались осмыслить представители «русского экзистенциализма» - религиозные философы рубежа Х1Х-ХХ вв., которые почувствовали в идеях писателя нечто со-природное собственным размышлениям о мире и человеке. Их рецепция сделала зримыми многие экзистенциальные смыслы произведений Достоевского, которые не могут быть выявлены и адекватно верифицированы воспринимающим сознанием неэкзистенциальной ориентации.

Русский религиозный ренессанс имел не только философский, но и литературно-эстетический аспект: религиозные философы рубежа Х1Х-ХХ вв. начали переоценку всей литературы и искусства. Религиозные философы, не ставя своей целью собственно литературоведческие изыскания, выявили механизм реализации философского потенциала экзистенциальной антропологии Достоевского в его художественных произведениях и эго-документах. Именно они одними из первых назвали Достоевского родоначальником нового учения о человеке, принципиально по-новому поставившего и предложившего свою версию решения проблемы личности: «Достоевский сделал великие открытия о человеке, и от него начинается новая эра во внутренней истории человека. После него человек уже не тот, что до него. Только Ницше и Кьеркегор могут разделить с Достоевским славу зачинателей этой новой эры. Эта новая антропология учит о человеке как

о существе противоречивом и трагическом, в высшей степени неблагополучном, не только страдающем, но и любящем страдания» [1, с. 181].

Во многом логика видения религиозными философами экзистенциальной специфики творчест-

ва Достоевского основывается на их разочаровании в гуманизме, сконцентрированности на проблеме личности, существующей в «обезбоженно-обездушенном мире», и поиске способов существования в абсурдном мире. Неслучайно русских религиозных философов называют «прямыми1 (курсив мой. - А. К.) духовными наследниками», «духовными детьми Достоевского», который открывает мировой литературе и философии уникально русское видение мира - фундаментально пограничное по своей природе, устремленное к «последним пределам», апокалипсическое. При этом каждый из религиозных философов, обращавшийся к Достоевскому, опирается на какую-либо одну, вполне определенную сторону творчества писателя: «Когда в начале ХХ века в России возникли новые идеалистические и религиозные течения, порвавшие с позитивизмом и материализмом традиционной мысли радикальной русской интеллигенции, то они стали под знак Достоевского. В. Розанов, Мережковский, ”Новый путь“, неохристиане, Булгаков, неоидеалисты, Л. Шестов,

А. Белый, В. Иванов - все связаны с Достоевским, все зачаты в его духе, все решают поставленные им темы» [2, с. 217].

Религиозная составляющая экзистенциального сознания Достоевского становится объектом анализа в речах Вл. Соловьева и работах Г. В. Флоров-ского, в которых мы находим достаточно точное представление о специфике нравственно-философских исканий писателя. По их мнению, Достоевский во всех своих произведениях, художественных и публицистических, стремится к преодолению индивидуализма как неистинного существования и призывает людей к духовному объединению,

1 «Прямыми» здесь имеет значение «непосредственно усвоившими» идеи Достоевского.

к непосредственному восприятию Истины через опыт любви и единения друг с другом в вере. Идеалом, представляющим осуществление подобного стремления к единению и в этом - к преодолению абсурда существования, является Христос как живое воплощение Истины, «живое основание и краеугольный камень всечеловеческой Церкви» [3, с. 42]. В своем движении к всеединству человечество должно пройти через разъединение, распад и вражду. Достижение идеального необходимо предполагает дифференциацию своих элементов как неизбежный этап в движении к полной гармонии. Достоевский понимает свое время как период разобщения, отчуждения, когда люди замкнуты в себе и непроницаемы для Другого, когда только свое, единичное Я признается реально существующим, по-настоящему действительным. Преодолеть индивидуализм и выйти на иной уровень развития человечество может благодаря Любви, которая является условием бессмертия и преодоления абсурда существования человека, потому что только в единении с безусловным и всецелым человек бессмертен и абсолютен по своей сущности.

На этих нравственно-этических основаниях и выстраивается, с точки зрения Вл. Соловьева, глубоко национальный, социально-нравственный характер русской литературы (и русской философии), основанной на вере в достоинство человеческой личности, в непреходящий смысл ее существования. Эти критерии философ применяет для исследования экзистенциальный аспект творчества Достоевского. Не имея возможности подробно остановиться на всех аспектах речей Соловьева о Достоевском, проанализируем важный для понимания специфики экзистенциального сознания писателя вопрос о высшем идеале людей и путях его достижения, которые нашли свое непосредственное отражение в его творчестве.

Для Достоевского неприемлем внешний общественный идеал, который не связан с духовным перерождением человека: «Если задача строительства новой жизни людям навязана, если она для них есть нечто роковое и неотступное, если они соединены слепым инстинктом или внешним принуждением, то, хотя бы такое единство распространялось на все человечество, это не будет истинным человечеством, а только огромным „муравейником“» [3, с. 44].

У Достоевского под влиянием народной религиозной веры формируется положительный идеал служения каждого всем и всех каждому: истинное христианство «не может быть только домашним, как и только храмовым, - оно должно быть вселенским, должно распространяться на все человечество и на все дела человеческие» [3, с. 42]. Истина не может быть индивидуальною, субъективною,

как будут в своих программных манифестах и художественных произведениях утверждать писатели-экзистенциалисты, а может быть «только вселенскою», универсальной, безусловной, не зависящей от эгоистической воли отдельного человека: «Прежде всего, требуется от личности, чтобы она отреклась от своего произвольного мнения, от своей самодельной правды во имя общей всенародной веры и правды. Личность должна преклониться перед народной верой, но не потому, что она народная, а потому, что она истинная» [3, с. 41]. Допуская возможность всеединства, братского согласия на земле, Достоевский тем не менее предполагал, что и в этом совершенном обществе будут развиваться противоречия, будет происходить борьба и цель возлюбить Другого как самого себя не потеряет своей важности и актуальности. По словам Соловьева, когда самопожертвование во имя ближних станет обязательным и всеобщим правилом поведения и любовь к другому человеку станет естественным, непроизвольным движением души, тогда земная действительность потеряет всякий смысл и человек перейдет в другие формы существования, которые будут соответствовать уровню его нравственного сознания: «... наступление этой всемирной гармонии или торжествующей Церкви произойдет вовсе не путем мирного процесса, а в муках и болезнях нового рождения, как это описывается в Апокалипсисе - любимой книге Достоевского в его последние годы» [4, с. 58].

В третьей, заключительной речи Вл. Соловьев раскрывает метафизический смысл жизни и деятельности Достоевского: он показал моральный кризис безрелигиозного сознания - приход человека, не нашедшего Бога, к полному душевному опустошению. Методом «от противного» писатель утверждал веру в то Вечное, Незыблемое, Безусловное, существование которого он же и подвергал сомнению. Эта идея определяет специфику его художественной антропологии - рассмотрение человека в его связях с целым, конечного с бесконечным, бытового, жизненно-событийного с универсальным, сакральным.

Г. В. Флоровский в своей работе «Религиозные темы Достоевского» исследует другой важный аспект экзистенциальной антропологии писателя -понимание свободы и ее пределов. С точки зрения философа, писателю удается выявить и описать ключевые антиномии человеческой свободы: ее огромное значение для становления и развития личности и одновременно ее разрушительность: «Для Достоевского очень характерно, что он не столько моралистически или сентиментально жалеет униженных и угнетенных, сколько показывает метафизическую опасность угнетения для угнетателей. Кто покусится на свободу и на жизнь человека, тот

сам погибнет. <...> Оказывается безвыходное противоречие. Свобода должна быть внутренне ограничена. Иначе она обращается в свое отрицание. Достоевский видит и изображает этот мистический распад самодовлеющего дерзновения, вырождающегося в дерзость и даже в мистическое озорство. И показывает, как пустая свобода делает личность рабом страсти или идеи» [5, с. 387]. Писателя волнует человек в его последней судьбе, предельном заострении этой страсти, которая становится источником возникающих в его произведениях образов небытия, распада духа, падших людей. И эти образы трагичнее и страшнее, чем изображение буйства и ярости человека, вихря его страстей и искушений: «Достоевского часто

и до сих пор называют „жестоким талантом“. И то верно, что страшное и жуткое рассказывает он о человеке. <...> ...Всего страшнее его рассказ тогда, когда с неподражаемой зоркостью он изображает мертвую зыбь распавшегося духа, опустошения падших людей, когда он показывает страшные образы небытия. <...> И тихое беснование и немочь страшнее бури» [5, с. 389].

Эти трагические образы небытия, «метафизической и религиозной» болезни сопряжены у писателя с решением вопроса о свободе и о Боге: «. для Достоевского злой мир открывался в своей окончательной замкнутости, - выйти из него можно только скачком или взлетом. И не потому не соблазнялся Достоевский, что верил в Божие всемогущество и победу Божией силы над черной немочью греха. Он ждал победы не от всемогущества, но от Бо-жией любви» [там же]. Осуществление в любви как наивысшем свободном акте, как способе преодоления абсурда существования возможно только через преодоление безбожия, духовное и физическое перерождение через веру, через Христа: только в нем люди, окружающие нас, становятся ближними, осознающими свою свободу и право на свободу каждого человека.

Проблеме истинного и ложного понимания человека посвящена работа С. Л. Франка «Достоевский и кризис гуманизма (к 50-летию дня смерти Достоевского)». Гуманизм как форма веры в человека как такового, порожденная Ренессансом, переживет кризис, отразившийся в творчестве писателя. Человек в его изображении далек от рационалистической заданности человека эпохи Просвещения и от идеальности «прекрасной души» романтиков. Подлинная сущность человека как раз и проявляется на том пороге сознания, когда он «в своих слепых и разрушительных страстях восстает против требований разума, против всех правил приличия и общепризнанной морали» [6, с. 395]. В этом пункте беспощадное обличение человека переходит у Достоевского в своеобразное

его оправдание. Даже само человеческое зло является для человека свидетельством мучительных размышлений, напряженной духовной жизни: «... иррациональная, неисповедимая, ни в какие нормы добра и разума не вмещающаяся глубина человеческого духа, которая есть источник всего злого, хаотического, слепого и бунтарского в человеке, есть, по Достоевскому, вместе с тем область, в которой одной только может произойти встреча человека с Богом и через которую человек приобщается к благоразумным силам добра, любви и духовного просветления» [6, с. 396]. Достоевский открывает человечеству не умозрительный, а подлинный гуманизм - христианский, в котором «даже в падшем и низменном человеке видит человека как образ Божий».

Религиозный компонент экзистенциальных воззрений Достоевского вызвал не только одобрительные, но и полемические отклики со стороны религиозных философов порубежья. Неприятие христианских идей Достоевского нашло выражение в работах К. Леонтьева «Наши новые христиане Ф. М. Достоевский и гр. Л. Н. Толстой» и «О всемирной любви (по поводу речи Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике)». Он полагает, что Достоевский и Толстой разрушают цельность и истинность христианского учения, выделяя мотивы любви и игнорируя мотивы страха и смирения: «Отчего же г. Достоевский не говорит прямо об этом страхе? Не потому ли, что идея любви привлекательнее? Любовь красит человека, а страх унижает. Но, во-первых, перед христианским учением добровольное унижение о Господе (то есть то самое „смирение“, которое так уважает и г. Достоевский) лучше и вернее для спасения души, чем эта гордая и невозможная претензия ежечасного незлобия и ежеминутной елейности» [7, с. 24]. Леонтьев считает, что любовь к человечеству ведет Достоевского и Толстого к бездне отрицания покорности и смирения и смыкает их с «розовым христианством», т. е. социализмом. Мысль Леонтьева интересна для настоящего исследования фиксацией рельефности индивидуалистического, экзистенциалистского вектора человеческой судьбы (в достаточно близкой исторической перспективе реализованного в творчестве и отчасти судьбах писателей-экзистенциалистов Ж.-П. Сартра,

А. Камю): трактовка смирения как «добровольного унижения о Господе» в данном контексте приобретает характер самовольного акта, основанного на манифестации духовных способностей своего Я, а не на Любви как проявлении универсального духовного свойства каждой человеческой личности, способной видеть не только свою самость, но и личность Другого как равноценную себе (и даже высшую себя).

Позже к этой проблеме обратится Н. О. Лос-ский в работе «О природе сатанинского (по Достоевскому)» и даст характеристику одной из атрибутивных черт его экзистенциального сознания: писатель акцентирует внимание на переломных моментах бытия, в которых скрещиваются религиозные, нравственно-этические и социальные проблемы, когда мировое зло обнажается во всей своей неприглядности и «проедает душу человека насквозь» [8, с. 294]. В этой ситуации разворачиваются, по мысли философа, процессы отчуждения Я от личности Другого: самолюбие снимает с человека чувство ответственности по отношению к Другому и позволяет себялюбцу причинять страдания близким только лишь из любопытства.

Наиболее показательным в рамках данной методологической стратегии является сопоставление рецепции экзистенциальных идей Достоевского Бердяевым и Шестовым. Несмотря на то, что два ведущих представителя русского экзистенциализма не совпадают в трактовке основных идей творчества писателя и категорически отвергают позицию друг друга, их объединяет отношение к Достоевскому как самому значимому писателю, без которого и для них лично, и для всей мировой культуры «остается в тени еще не востребованный серьезно уникальный пласт русской философии» [9, с. 48].

Н. А. Бердяев, которого называют идейным учеником писателя, в своем труде 1923 г. «Миросозерцание Достоевского» предпринимает попытку подробного и целостного изложения его философских воззрений. Концептуальным центром его размышлений является утверждение, что Достоевский в полемике с просветительски-гуманистическими теориями создает собственную, экзистенциальную, антропологию. Достоевскому свойственно исступленное чувство человеческой личности, о судьбе которой он и «ведет процесс» с Богом. Человек и его судьба, «глубина бытия, уходящая в недра божественной жизни» [2, с. 60], составляет главный пафос его творчества: писатель раскрывает через них иные миры, которым нет предела.

Достоевский совершает эксперименты над человеческой душой, раскрывая вечные стихии человеческого духа, которые не поддаются полному описанию и «овнешняющему определению» (М. М. Бахтин). По мнению философа, Достоевский не принимает безликого единства (когда в древнем дионисическом экстазе снимался принцип человеческой индивидуальности), для него важна эта «множественность ликов, плюральность и сложность бытия» [2, с. 61]. Этим определяется устремленность героев Достоевского как личностей экзистенциальной мироориентации к преодолению «последних пределов»: «Лучше ад для че-

ловеческой личности, чем безличное и бесчеловечное блаженство». Даже интерес к преступлению у Достоевского - сугубо антропологический: человек изображается в «пограничной ситуации», на пороге бытия, в состоянии исступления, через которое он приходит к утверждению и возрождению своей личности. Писатель доверяет своим героям право выбора собственного пути, поэтому выход из кризисных ситуаций, в которых оказывается человек, дается в произведениях без проповедей и нравоучений, через озарение, пробуждение нравственного сознания.

Формой выражения экзистенциального сознания в творчестве Достоевского, по мысли Бердяева, становится вихревая, полярная, острая «мысль», идейное содержание произведений. «Расплавленная» атмосфера романов писателя максимально соответствует экзистенциально-антропологической установке на эксперимент и держит чувства на пределе эмоционального и нравственного накала. Человек в этой атмосфере находится в состоянии безвыходного трагизма, в противоречиях, идущих до самой глубины его души.

Вопрос о взаимодействии в сознании Достоевского и проблемном поле его романов категорий добра и зла получает в работах Бердяева важную для понимания специфики экзистенциального сознания писателя трактовку. Философ полагает, что соотношение между Богом и дьяволом не совпадает у Достоевского с традиционным различением между добром и злом. Сердце человеческое по своей природе полярно, это и рождает постоянное внутреннее движение личности, обретение опыта существования. Полярность, переход души за все возможные грани и пределы, путь падения и возрождения наделяет человека сакральным знанием тайны бытия, выводит его сознание на экзистенциальный уровень. Это движение, вечное стремление к совершенству составляет предпосылку интереса Достоевского к образу русского скитальца.

Бердяев обращается и к экзистенциальным смыслам диалога в произведениях Достоевского. Взаимоотношения людей, их притяжения и отталкивания являются важнейшим делом героев романа Достоевского. По сути, диалогическая организация текста позволяет автору осмыслить проблему взаимодействия с сознанием Другого, который позволяет определить границы собственной личности и выстроить уровни и условия «активного взаимопроникновения сознаний», как впоследствии скажет М. М. Бахтин.

Бердяев называет Достоевского «самым христианским писателем», выделяя религиозную доминанту в качестве важнейшей составляющей его экзистенциального сознания: «...в центре у него стоит человек, человеческая любовь и откровение че-

ловеческой души. Он весь - откровение сердца бытия человеческого, сердца Иисусова» [2, с. 75].

Л. Шестов в своей книге «Достоевский и Ницше» высказывает принципиально иную позицию. Пореформенная эпоха воспринимается им как время краха гуманистической философии, «философии веры в человека»: «Философия же Достоевского - философия резкого неприятия мира, неверия в его будущее, - философия трагедии, философия жестокости» [10, с. 217]. При всей спорности и неоднозначности этого утверждения, она обозначает принципиальную мировоззренческую позицию, на которую опирается творчество Достоевского: Шестова привлекает «диалектика идей» писателя, которая «от осознания несостоятельности гуманизма и бессмысленности прославления гуманности приводит к Богу» [10, с. 217].

Шестов говорит об отчетливой эволюции творчества Достоевского от гуманистической морали ранних романов «Бедные люди» и «Униженные и оскорбленные» до диалектики «подпольного человека», которая обусловлена крушением идей гуманизма как неэффективной антропологической системы, отчетливым осознанием ужаса человеческого существования и неустранимости «бед человеческих», ставших очевидными в пореформенную эпоху. По мысли Шестова, Достоевский показывает, что гуманистическая мораль бессильна перед трагизмом человеческого существования и единственным выходом личности, осознавшей свое бессилие, становится обращение к Истине, к Откровению о живом Боге.

Философ ставит под сомнение восприятие Достоевского как пророка. Пророком становится не духовно одаренный художник, не гений, а тот, кто целиком и полностью покорился действительности и ее законам, кто обрек себя на механический труд расчета грядущих и подсчета свершившихся фактов, который не требует глубокого внутреннего озарения, неимоверного напряжения душевных сил. Кроме того, Шестов говорит о Достоевском как о писателе, чьи суждения не имеют реальной силы в обществе и лишь потому они столь решительно и убедительно произносятся. При этом Шестов выделяет в творческой судьбе Достоевского особый период проповедничества, который совпал с самым «светлым периодом» его жизни: на каторге он открывает стремление к великой Истине, его захватывает жажда Бога, открывается идея внутренней борьбы в человеческой личности добра и зла, pro et contra, но писатель так и остается в начале пути, «накануне» Истины. Это происходит потому, что Достоевский, как считает Шестов, боялся признать Евангелие источником познания и больше доверял своему житейскому опыту, чем словам Христа. С этим утверждением

сложно согласиться хотя бы потому, что сам Достоевский, давая характеристику своему «символу веры», говорит о неразделимости для своего сознания Истины и Христа, о Христе как воплощенной Истине. Само стремление Достоевского пропускать все через «горнило сомнений», после которого только и возможна истинная вера, т. е. несомненное убеждение в необъяснимом и несомнение в невидимом, оценивается Шестовым как отказ от обязательств веры, требующей беспрекословного подчинения.

Шестов настаивал, что Достоевский высказывал свое истинное мнение устами нигилистических героев романов, но сам напрямую никогда не выражал истинных устремлений своей натуры из-за страха перед религией и собственной совестью. «Добрые» люди у Достоевского выглядят банально, потому что писатель по сути своей натуры тяготеет к «дурным» героям. В связи с этим во Франции Достоевский заслужил характеристику лицемера и нигилиста, который отвергает авторитеты государства и Церкви под видом смиренного уничижения. Наличие и постоянно противоборство в структуре личности добра и зла, pro et contra, предельно заостренных в текстовой практике, позволяет Шестову рассматривать творчество Достоевского как трибуну и злого, и доброго начал в человеке.

Шестов, разделяя точку зрения писателя по ключевым проблемам человеческого существования, принимает откровенное признание в своих сомнениях и колебаниях за его действительную позицию, удачно замаскированную «положительным» идеалом добра и красоты. Такая интерпретация личности и творчества Достоевского значительно сужает (и даже во многом искажает!) специфику творческого сознания в его индивидуально-авторском, личностном проявлении, как будто писатель не имеет черт обыкновенного человека и лишен права на вечное сомнение. По этому поводу А. Любак в работе «Драма атеистического гуманизма», имея в виду Данте, писал: «Рай труднее описывать, чем преисподнюю; но это не документ, автор такого описания больше верит в преисподнюю, чем в небеса» [11]. Вечная боль Достоевского о «своем собственном подполье» находит свое выражение в вечном стремлении от зла к добру, гармонии (если она возможна на земле), красоте.

Поднятая философом проблема сопряженности в личности Достоевского добра и зла, интереса к «отрицательным» (хотя сам писатель их так не определял) характерам требует уточнения в связи со спецификой экзистенциального сознания. Мы считаем, что в творчестве Достоевского разворачивается многоуровневый ценностно-мировоз-

зренческий конфликт добра и зла, которые для писателя являются неравнозначными величинами.

Принципиальные различия в трактовке экзистенциальных смыслов творчества Достоевского в работах Н. А. Бердяева и Л. Шестова можно обозначить следующим образом. По мнению Бердяева, свою главную мысль о человеке Достоевский воплощает в романе «Братья Карамазовы» в «Легенде о Великом Инквизиторе». В образе Великого Инквизитора писатель ставит проблему свободы личности и ее уничтожения властью, которая под маской борьбы за счастье человечества фактически уничтожает его. Шестов считает, что средоточием идей экзистенциальной антропологии писателя являются «Записки из подполья», в которых проблема человеческой свободы приобретает совершенно другие масштабы: человек утрачивает способность и право на свободное осуществление собственной экзистенции не под влиянием внешних факторов, а благодаря свойствам и качествам собственной личности. В частности, человека порабощает разум, рациональные конструкции, из которых он не может вырваться и, как «подпольный человек», решается на бунт, единственно возможный путь реализации своего «не-алиби в бытии».

Несмотря на разность в понимании и интерпретации текстуального проявления феномена экзистенциального сознания в творчестве Достоевского, общим для религиозных философов рубежа Х1Х - начала ХХ вв. стало рассмотрение центрального для писателя вопроса о человеке, аксиологических основаниях его сознания. В процессе спора были выявлены следующие художественнофилософские основания экзистенциально-гуманистической антропологии Достоевского:

1. Достоевский - величайший и «наиболее экзистенциальный» [1, с. 161] русский метафизик: «. и в своих исторических размышлениях Достоевский оставался метафизиком. И разрешал не социальный вопрос, но вопрос о последней судьбе человека. История открывалась ему как непрерывный Апокалипсис, как решение вопроса о Христе» [5, с. 388]. И он сам, и его герои-идеологи - философы нового склада. Отталкиваясь от гегелевской метафизики и материализма, они устанавливают свои понятия о духовных началах Бытия, идя от самосознания личности как силы миросозидательной. Они - предтечи неклассической философии, возникшей на рубеже Х1Х-ХХ вв., когда самые различные ее течения (неокантианство, позитивизм и феноменология и т. д.) апеллируют к человеческому опыту и стремятся к единению трансцендентного и имманентного именно в сознании и опыте человека: «...они не были историческими деятелями и строителями. Но именно они, в вос-

приятии Достоевского, осуществляли и любовь, и свободу, и братство до конца» [5, с. 388].

2. Понимание писателем ценности человеческой личности как самодостаточной величины.

3. Критика разума как инструмента познания человека и реальности: «Русская религиозная философия особенно настаивает на том, что философское познание есть познание целостным духом, в котором разум соединяется с волей и чувством и в котором нет рационалистической рассеченно-сти. <. > Употребляя современное выражение, можно было бы сказать, что русская философия, религиозно окрашенная, хотела быть экзистенциальной, в ней сам познающий и философствующий был экзистенциален, выражал свой духовный и моральный опыт, целостный, а не разорванный опыт» [1, с. 160-161].

4. Требование решать философские вопросы не в процессе мышления (т. е. дистанциированно, отстраненно), а в процессе своего собственного существования, через «проживание», обретение непосредственного опыта.

5. Утверждение высшей ценности религиозного опыта человека. Именно религиозный опыт сообщает человеческому существованию «подлинность» (православие как религия Другого).

6. Понимание творчества Достоевского как вечного диалога добра и зла, которые являются в сознании писателя равнозначными величинами.

7. Культ страдания как формы «отрицательного», а потому наиболее эффективного опыта для развития духовной сферы личности. Здесь также очевидна связь с религиозной традицией православия.

8. Возникновение предположений о полифо-ничности романов Достоевского как одной из специфических, индивидуально-авторских в случае Достоевского форм выражения проблемы Я и Другой/Другие, выполняющей в его произведениях миромоделирующую функцию и структурирующей сознание личности на этапе самоосознания и определения своих границ.

9. Вихревая, экстатическая атмосфера романов, держащая читателя в постоянном напряжении и требующая активного «проживания» заложенных в тексте экзистенциальных смыслов.

10. Сложность организации романов Достоевского как величины онтологической, постигнуть смысл которой можно только в контексте мироздания. Несмотря на противоречивость трактовок творческого гения Достоевского, представители русского космизма впервые подошли к экзистенциальной интерпретации картины мира писателя, как художественной, так и личностной, сформировавшейся под влиянием эмпирических впечатлений и эстетических переживаний. Идеологическая на-

полненность произведений понималась ими в неразрывном единстве с жизненным опытом самого Достоевского.

11. Влияние культурного и духовного опыта нации на осмысление и изображение окружающей действительности. Имея в своем основании архе-типические черты, созданные Достоевским образы оказываются не только органичными для русской ментальности, но и получают особую символическую наполненность, ассоциативную многоплановость, своего рода эстетический код, прочтение которого требует свободного владения понятийными и образными компонентами той или иной культуры: «Всякое подлинное искусство символично -оно есть мост между двумя мирами, оно ознаменовывает более глубокую деятельность, которая и есть подлинная реальность» [1, с. 115].

Все сказанное выше требует уточнения высказывания А. Н. Латыниной о том, что «точка зрения на Достоевского как на мыслителя экзистенциалистского типа (курсив мой. - А. К.) была уже подробно разработана в работах Бердяева и Шестова, как посвященных специально творчеству Достоевского, так и касающихся некоторых аспектов проблемы человеческого существования» [10, с. 218-219]. Думается, что в данном случае мы наблюдаем пример терминологического коллапса, когда происходит смешение понятий «экзистенциалистский» и «экзи-

стенциальный» и тем самым утрачивается представление о специфике экзистенциального сознания Достоевского и способов его воплощения в творчестве писателя [12]. Религиозные философы порубежья сосредоточены не на выявлении соответствия воззрений Достоевского нравственно-философской парадигме экзистенциализма, а на поиске именно экзистенциальных смыслов творчества писателя и соответствующих им экзистенциальных в своей первооснове способов текстопорождения. Существенным аргументом в пользу подобного утверждения служит сама специфика феномена экзистенциального сознания Достоевского и специфика его текстуальной манифестации в слове.

Представление о доминантных особенностях экзистенциального сознания Достоевского, оформившееся в начале ХХ в., оказалось невостребованным литературоведением в течение достаточно длительного времени по нескольким причинам, наиболее значимыми из которых являются: идеологическое несовпадение с установками советской науки; аресты, ссылки и расстрелы религиозных философов порубежья; позднее знакомство исследователей с полнотекстовыми версиями их работ. Тем не менее работы Н. А. Бердяева, Л. Шестова, Г. В. Флоровского и других философов определили дальнейшее изучение феномена экзистенциального сознания в науке о Достоевском.

Список литературы

1. Бердяев Н. А. Русская идея. Париж, 1946.

2. Бердяев Н. А. Миросозерцание Достоевского // Бердяев Н. А. О русских классиках. М.: Высшая школа,1993. 386 с.

3. Соловьев В. С. Три речи в память Достоевского // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов / сост.

В. М. Борисов, А. Б. Рогинский. М.: Книга, 1990. С. 32-54.

4. Соловьев В. С. Заметка в защиту Достоевского от обвинения в «новом» христианстве // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов / сост. В. М. Борисов, А. Б. Рогинский. М.: Книга, 1990. С. 55-58.

5. Флоровский Г. В. Религиозные темы Достоевского // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов / сост.

В. М. Борисов, А. Б. Рогинский. М.: Книга, 1990. С. 386-390.

6. Франк С. Л. Достоевский и кризис гуманизма // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов / сост.

В. М. Борисов, А. Б. Рогинский. М.: Книга, 1990. С. 391-397.

7. Леонтьев К. О всемирной любви, по поводу речи Ф. М. Достоевского на Пушкинском празднике // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов / сост. В. М. Борисов, А. Б. Рогинский. М.: Книга, 1990. С. 9-31.

8. Лосский Н. О. О природе сатанинского (По Достоевскому) // О Достоевском: Творчество Достоевского в русской мысли 1881-1931 годов / сост. В. М. Борисов, А. Б. Рогинский. М.: Книга, 1990. С. 294-315.

9. Солодкий Б. С. Философия человека - философия образования. Краснодар, 1992.

10. Латынина А. Н. Достоевский и экзистенциализм // Достоевский - художник и мыслитель: сб. ст. М.: Худож. лит., 1972. С. 210-259.

11. Любак А. де. Драма атеистического гуманизма. URL: http://libooks.org/book_208_glava_2_PREDISLOVIE.html (дата обращения: 12.05.2013).

12. Кошечко А. Н. Формы экзистенциального сознания в творчестве Ф. М. Достоевского (к постановке проблемы) // Вестн. Томского гос. пед. ун-та (Tomsk State Pedagogical University Bulletin). 2011. Вып. 7 (109). С. 192-199.

Кошечко А. Н., кандидат филологических наук, доцент, доцент кафедры.

Томский государственный педагогический университет.

Ул. Киевская, 60, Томск, Россия, 634061.

Национальный исследовательский Томский государственный университет.

Пр. Ленина, 36, Томск, Россия, 634050.

E-mail: Nastyk78@mail.ru

Материал поступил в редакцию 20.06.2014.

A. N. Koshechko

F. M. DOSTOYEVSKY'S CREATIVITY IN IDEOLOGICAL SPACE OF HUMANISTIC ANTHROPOLOGY OF THE RUSSIAN

EXISTENTIALISM

The article is devoted to the research of perception of existential potential of the personality and Dostoyevsky's creativity by the Russian religious philosophers of the turn of the XIX-XX centuries. Religious philosophers revealed the mechanism of realization of philosophical potential of existential anthropology of Dostoyevsky in his works of art and an ego-documents. Religious philosophers are concentrated not on detection of compliance of views of Dostoyevsky to a moral and philosophical paradigm of existentialism, and on the search of existential meanings of creativity of the writer and corresponding to them existential in the fundamental principle of ways of a text creation. Representatives of the Russian kosmizm for the first time approached to existential interpretation of the worldview of the writer, both artistic and personal, created under the influence of empirical impressions and esthetic experiences. Ideological fullness of works was understood by them in indissoluble unity with Dostoyevsky's life experience.

Key words: F.M. Dostoyevsky, author, existential consciousness, personality, existential anthropology, ideal, dialogue, religious experience, religious philosophy, N. A. Berdyaev, Vl. Solovyov, G. V. Florovsky, S. L. Frank,

N. O. Lossky, K. Leontyev, L. Shestov.

References

1. Berdyaev N. A. Russian idea. Paris, 1946 (in Russian).

2. Berdyaev N. A. World view of Dostoyevsky. About the Russian classics. Moscow, Vysshaya shkola Publ., 1993. 386 p. (in Russian).

3. Solovyov V. S. Three speeches in Dostoyevsky's memory. About Dostoyevsky: Dostoyevsky's creativity in the Russian thought of 1881-1931. Moscow, Kniga Publ., 1990. Pp. 32-54. (in Russian).

4. Solovyov V. S. Mark in Dostoyevsky's protection against the charge of “new” Christianity. About Dostoyevsky: Dostoyevsky's creativity in the Russian thought of 1881-1931. Org. V. M. Borisov, A. B. Roginsky. Moscow, Kniga Publ., 1990. Pp. 55-58 (in Russian).

5. Florovsky G. V. Dostoyevsky's religious subjects. About Dostoyevsky: Dostoyevsky's creativity in the Russian thought of 1881-1931. Org. V. M. Borisov, A. B. Roginsky. Moscow, Kniga Publ., 1990. Pp. 386-390 (in Russian).

6. Frank S. L. Dostoyevsky and humanity crisis. About Dostoyevsky: Dostoyevsky's creativity in the Russian thought of 1881-1931. Org. V. M. Borisov, A. B. Roginsky. Moscow, Kniga Publ., 1990. Pp. 391-397 (in Russian).

7. Leontyev K. About the world love, concerning F. M. Dostoyevsky's speech on the Pushkin holiday. About Dostoyevsky: Dostoyevsky's creativity in the Russian of 1881-1931. Org. V. M. Borisov, A. B. Roginsky. Moscow, Kniga Publ., 1990. Pp. 9-31 (in Russian).

8. Lossky N. O. About the nature of devilish (According to Dostoyevsky). About Dostoyevsky: Dostoyevsky's creativity in the Russian thought of 1881-1931. Org. V. M. Borisov, A. B. Roginsky. Moscow, Kniga Publ., 1990. Pp. 294-315 (in Russian).

9. Solodky B. S. Philosophy of the person - education philosophy. Krasknodar, 1992 (in Russian).

10. Latynina A. N. Dostoyevsky and existentialism. Dostoyevsky - the artist and the thinker: Collection of articles. Moscow, Khudozhestvennaya literatura Publ., 1972. Pp. 210-259 (in Russian).

11. Lyubak A. Drama of atheistic humanism. URL: http://libooks.org/book_208_glava_2_PREDISLOVIE.html (Accessed: 12 May 2013) (in Russian).

12. Koshechko A. N. The forms of existential consciousness in F.M. Dostoyevsky's works (statement of the problem). Tomsk State Pedagogical University Bulletin, 2011, no. 7 (109), pp. 192-199 (in Russian).

Tomsk State Pedagogical University.

Ul. Kievskaya, 60, Tomsk, 634061.

National Research Tomsk State University.

Pr. Lenina, 36, Tomsk, Russia, 634050.

E-mail: Nastyk78@mail.ru