Хранитель актуальностей

       В Государственной Третьяковской галерее ожидается пополнение. Не исключено, что скоро в национальной сокровищнице России можно будет увидеть, например, расписанный холодильник "ЗИЛ", наклеенный на картонку мусор с ближайшей помойки или художественно изображенное слово из трех букв. Дело в том, что в Третьяковку переходит Государственная коллекция современного искусства. Корреспондент "Власти" Александр Панов встретился с автором-хранителем коллекции Андреем Ерофеевым.

       Заведующий сектором новейших течений при музее-заповеднике "Царицыно" Андрей Ерофеев и его коллеги начали собирать Государственную коллекцию современного искусства в 1989 году. Сегодня в ней две тысячи единиц — живопись, графика, фотография, скульптура, инсталляции. Коллекция хранится в принадлежащем "Царицыну" противоатомном бункере у МКАД и показывается только на временных выставках в России и за рубежом. В ближайшее время должен появиться приказ Минкульта о передаче коллекции в Третьяковку; туда же перейдет на работу и сам Ерофеев.

Ассамбляж Бориса Турецкого "Мусорная свалка" (1974), безусловно, украсит экспозицию Третьяковской галереи

       — С каким настроением вы меняете "царицынскую" прописку на "третьяковскую"?
       — Сложился очень удачный момент. Консервативная Третьяковская галерея готова работать с современным искусством. Вообще, в начале своей истории Третьяковка была музеем современной культуры, и она может вернуть себе это положение. Музей должен уметь отбирать важные работы именно сегодняшнего дня. Хотя понятно, что точное попадание невозможно: работы должны отлежаться, чтобы потом стало ясно, где выбор правильный, а где ошибочный.
       — То есть вы сами не уверены в стопроцентной ценности своего собрания?
       — Нет, я уверен. Я считаю, царицынская коллекция уже отлежалась. Я подбирал каждую работу, начав с абсолютного нуля, и это мой личный выбор, который я готов защищать. Все две тысячи единиц хранения — вполне достойные вещи. Может быть, их качество неочевидно для всех. Но критерий "неочевидности" — вообще родовая черта живого искусства.

Деревянная "Купальщица" (1974) соц-артиста Александра Косолапова отлично смотрелась бы и в старой Третьяковке рядом с кустодиевскими бабами

       — Выбор коллекционера субъективен. Вы не исключение. Отказываете в праве на место в собрании, например, Александру Бренеру, знаковой фигуре 90-х. Бренер какал в Пушкинском музее, совокуплялся у памятника Пушкину, вызывал на боксерский поединок Ельцина прямо на Красной площади.
       — Создание коллекции не означает, что мы должны подбирать все подряд, все, имеющее... м-м-м исторический интерес. Мы же не этнографическая коллекция. Я считаю, что Бренер — это фигура, находящаяся за рамками художественного процесса. Я не осуждаю его морально, но считаю, что он занимается не искусством. И не только Бренер, но и множество фигур искусства сегодняшнего, вчерашнего, позавчерашнего у нас в коллекции отсутствует. Отбор — обычное музейное право.
       — Право власти, цензуры, подавления неугодных и поддержки своих?
       — Это тоже надо уметь. Мы привыкли говорить "будущее покажет". Будущее ничего не покажет. Покажет только наш отбор, на который будут ориентироваться те, для кого сегодняшнее искусство будет историей.

Знаменитый мастер переодевания Владислав Мамышев-Монро, оказывается, еще и рисует. Вот, например, картина "Гитлер и Монро" (1992)

Отбор уже классического теперь искусства 1900-х, 1910-х, 1920-х годов и был сделан тогда же — появились музеи, коллекции, книги. А потом в какой-то момент все потеряли умение и смелость выбирать. Например, беда западной арт-критики, на мой взгляд, в том, что она не может осудить; она повязана общей солидарностью развитой среды. Там ситуация расслабленная и комфортная, есть фонды, стипендии, бесчисленные центры современного искусства, зато нет жесткой критики — и там очень много плохих художников. А у наших современных художников нет поддержки, мало галерей современного искусства, отсутствуют налаженные рыночные механизмы в этой сфере, нет интереса широкой публики. И слабый художник просто тонет.

Объект Юрия Лейдермана "Вам звонят из Кении" (1989) — не просто шутка, а образец концептуализма

       — Значит, бедность и сиротливость нашего искусства — не порок, но благодать?
       — Нет, настоящее современное искусство респектабельно, оно открыто для широкой публики и работает на нее. Мы же находимся в узком кругу. И сегодня надо раскрыть этот круг. Поэтому я считаю, что наше объединение с Третьяковской галереей — при всей его неожиданности, странности и случайности — вполне логично.
       — Вы полагаете, что легко вписаться в музей, так долго боявшийся всего современного?
       — Во всем мире заканчивается эра музеев современного искусства. Они создавались как музеи альтернативные, для людей, идущих на разрыв с музейной традицией и обществом в целом. Эта авангардная ситуация себя исчерпала. Музеи традиционные стали музеями современного искусства, и наоборот. Музейная коллекция теперь — не поле битвы художника с публикой и историей, а академическое место сбора и хранения вещей, самых разных вещей и разного искусства, плохого и хорошего. В музеях современного искусства появились и реализм, и салонная живопись, даже выставки мотоциклов с пылесосами — они стали музеями искусства и культуры прошедшего XX века. В этом смысле Третьяковская галерея с ее изначальной всеядностью и дурным вкусом оказалась впереди планеты всей. Здесь можно выстроить очень интересную, зрелищную, драматичную экспозицию смены эпох в русской культуре XX века. Можно создать познавательные инсталляции с одновременным использованием кино, музыки, архитектуры, традиционного советского искусства из фондов Третьяковки и работ андерграунда из царицынской коллекции.

Сергей Волков "Культура" (1987). Такой видят культуру многие будущие авторы Третьяковки

       — Но кто вам даст переделывать музейные экспозиции?
       — Я не думаю, что их нужно как-то радикально менять. Их нужно дополнять. Главное сделано — в Третьяковке сосуществуют правые и левые, архаисты и новаторы. Это в самой галерее еще недавно считали, что я как раз буду требовать перемен. Директор Валентин Родионов мне так и говорил: "Андрей, знаете, я вас немножко побаиваюсь". Ведь моя коллекция начиналась как довольно агрессивная альтернатива — мы собирали музей, противостоящий официозу. Но теперь появилась возможность взаимодействия с прежним противником.
       — Вы стали так толерантны только к Третьяковке? А если бы вас позвал в свой музей современного искусства, например, Зураб Церетели?
       — Мы с ним разговаривали о судьбе моей коллекции. С этим человеком общаться трудно — он недиалогичный человек. Он может что-то покупать, что-то предлагать, но он недиалогичен. Но вообще-то, люди старшего поколения, прежде отгороженные от нас, теперь, наоборот, открылись.

Это не хулиганство, а фотодокументация акции "Слово" (1978), которую провела группа "Мухомор"

       — С чего бы вдруг?
       — Если говорить о музейных директорах, то они теперь стали очень прагматичными, а значит, чувствующими дух времени. Тот же директор Родионов сделал очень много, чтобы продвинуть идею перехода царицынской коллекции к ним. Он же заинтересован в обновлении музея — понимает, что в коллекции Третьяковки мало работ художников авангардного направления, признанных на Западе. Иностранные туристы прибывают в Москву и спрашивают в Третьяковке: "Где у вас Булатов, где Кабаков?" Раньше можно было говорить: "Нет таких художников". А теперь туристские вопросы звучат упреком. Дирекция ГТГ даже готова дать два зала под сменные выставки современного искусства.
       — И безо всякого давления со стороны?
       — Честно говоря, ничего не получилось бы без Михал Ефимыча Швыдкого. Он первым предложил перейти в Третьяковку — только после его предложения я отправился на переговоры с Родионовым. Сколько я за двенадцать лет повидал министров — это первый настоящий министр, который принимает волевые решения, у которого есть определенная политика. И определенные вкусы, очень современные. Лоббирование им перехода нашей коллекции в Третьяковку — это один из его политических шагов, мне кажется. Он этого решения хотел, он этого добился.
       — Вы думаете, он был прав?
       — Главный русский музей — место оптимальное для коллекции русского искусства 60-90-х годов. Даже если меня выгонят из Третьяковки — ну, не вживусь я в коллектив,— буду знать, что вещи попали в профессиональные руки.