Глава 8.

Глава 8. Природа, свободный труд и неволя в поэзии А.В. Кольцова и И.С. Никитина.

«Россия, впуганная в раздумье», - так емко и точно охарактеризовал первые десятилетия царствования Николая I поэт и публицист Н.П. Огарев. Впрочем, такая характеристика могла быть вполне отнесена и к русской литературе 30-х – начала 40-х годов ХIХ столетия. Однако, вместе с тем, важно отметить, что, не смотря на становящийся все более реакционным общероссийский «общественный климат», в литературе этих лет все чаще возникают писательские дарования, прямо связанные с низовыми слоями нации. Явление это, несомненно, свидетельствовало о том, что вопреки государственным тенденциям в самых национальных глубинах шли процессы формировании личностного миросознания. Видны они были и в творчестве русского крестьянского поэта Алексея Васильевича Кольцова (1809 - 1842). Начав печататься с 1830 г., Кольцов выступил в 1835 г. со сборником, состоявшим всего из 18 стихотворений, но среди них уже был ряд стихов из народной жизни - таких как «Сельская пирушка», «Размышление поселянина», «Песня пахаря», «Не шуми ты, рожь». Своего расцвета творчество Кольцова достигает в 1837 - 1842 гг., когда были написаны «Косарь», «Раздумье селянина», «Песни Лихача Кудрявича» и другие.

Надо отметить, что в попытках изобразить крестьянскую жизнь и быт у Кольцова были предшественники. В первые десятилетия XIX в. в русской поэзии один за другим появляются поэты-самоучки, выходцы из крестьянской среды - М. Суханов, Е. Алипанов, Ф. Слепушкин. Конечно, в развитии крестьянской темы их стихи серьезного значения не имели, укладываясь в рамки жанра своеобразной пасторали о патриархальных отношениях барина и мужика. Ближе всех из этих поэтов к Кольцову был Н. Цыганов, создатель знаменитых «Не шей, ты мне, матушка, красный сарафан» и «Лежит во поле дороженька». Однако в отличие от этих крестьянских поэтов, А. Кольцов, по словам Белинского, поэзию крестьянского быта нашел «в самом этом быте, а не в риторике, не в пиитике, не в мечте, даже не в фантазии своей, которая давала ему только образы для выражения уже данного ему действительностью содержания"[1].

Сын воронежского торговца скотом, Кольцов и сам испробовал хлеб прасола и хотя с сохой от зари до зари не ходил, но как выращивается хлеб, знал не со стороны. Занятие прасольством сближало А. Кольцова с природой, и весьма тесно. Эту связь самодеятельного поэта со степной стихией хорошо чувствовал, в частности, В.Г. Белинский, когда писал: «... Его юной душе полюбилось широкое раздолье степи. Не будучи еще в состоянии понять и оценить торговой деятельности, кипевшей на этой степи, он тем лучше понял и оценил степь, и полюбил страстно и восторженно, полюбил ее как друга, как любовницу... ... И потому ремесло прасола не только не было ему неприятно, но еще и нравилось ему: оно познакомило его с степью и давало ему возможность целое лето не расставаться с нею…»[2]

Будучи особенно чутким к талантам, пробивавшимся в литературу из низовой среды, Белинский назвал Кольцова сыном народа в полном значении этого слова: «Быт, среди которого он воспитался и вырос, был тот же крестьянский быт, хотя и несколько выше его. Кольцов рос среди степей и мужиков. Он не для фразы, не для красного словца любил русскую природу и все хорошее и прекрасное, что как возможность живет в натуре русского селянина. Нe на словах, а на деле сочувствовал он простому народу в его горестях, радостях и наслаждениях. Он знал его быт, его нужды, горе и радости, прозу и поэзию его жизни, - знал их не понаслышке, не из книг, не через изучение, а потому, что сам и по своей натуре, и по своему положению был вполне русский человек»[3].

Как «вполне русский человек» в своем творчестве А. Кольцов проявляет мировоззренческие ориентации типичного русского крестьянина того времени. В этой связи отметим лишь две идеи, фундаментальные для миросознания российского земледельца и в полной мере проявляющиеся в кольцовском творчестве – рабскую зависимость благополучия крестьянина от природы и надежду русского человека не на самого себя, а на Бога и на авось.

Конечно, в аграрном труде не следует быть излишне самонадеянным: природная зависимость - одна из неотъемлемых черт сельскохозяйственных занятий в принципе. Однако, как показывает сельскохозяйственная практика, дело - в степени этой зависимости. При низком уровне аграрного производства, когда вся технология сводится к севу и уборке, да и то - с помощью примитивных орудий, такая зависимость огромна. Уменьшение природной зависимости наступает по мере развития аграрного производства, повышения его технологического уровня, что и наблюдается в рациональных хозяйствах.

Возможность для рационализации хозяйства была и в конкретных условиях описываемого Кольцовым времени, хотя, конечно, не в собственно крестьянских хозяйствах, а в помещичьих. Вот почему пенять на убогость крестьянского производства - дело бессмысленное. Мы этого и не намерены делать. Мы только говорим о том, что в описываемом феномене аграрного труда одни идеи присутствуют, а другие нет. Так, в частности, в стихах Кольцова о возможном усовершенствовании аграрных работ - не то, что нет речи, нет даже и помысла.

То, что это так, свидетельствует и «агрономическое» мнение самого Кольцова, выраженное в письме Белинскому по поводу затеянного в «Отечественных записках» сельскохозяйственного отдела: «А хуже всего «Сельское хозяйство». Оно вовсе не по журналу, и особенно какого-то дурака напечатана статья о покраже хлеба и мере (?) - гадость гадостью. Да и все статьи не шибкие. Эти господа агрономы напитаны иностранными теориями и принятыми методами тридцатого года, которые во мнении начали упадать, кроме метод: сахарной, машинной и мануфактурной. На сельское русское хозяйство надо смотреть по-русски, а не по-немецки. Немецкие методы нам не годятся, и их орудия - не наши орудия. Наш чернозем любит соху (Выделено нами. – С.Н., В.Ф.), а чтобы улучшить соху, надо улучшить руки людей, которые ею работают. Дело и в орудии; но дело и в умении управлять им. Можно и на одной струне играть хорошо, а глупец и на четырех уши дерет...».[4] То, что «немецкие методы» не годятся русским, а «чернозем любит соху» было успешно опровергнуто на практике спустя несколько десятилетий. Впрочем, в данном случае нам важен не сам этот факт, а так сказать «мировоззренческий настрой» крестьянского поэта, в том числе и его «аргументация»: «любит – не любит». Это свое вполне славянофильское настроение было сохранено в литературе и много позднее. Так, например, его вполне отчетливо обнаруживает Л. Толстой образом Константина Левина, который безуспешно пытается переориентировать мужиков с сохи на плуг. Это настроение как «вполне русский человек» Кольцов отражает в своих текстах. Вспомним строчки из его знаменитой «Песни пахаря»:

Ну, тащися, сивка!

Я сам-друг с тобою,

Слуга и хозяин.

…

Пашенку мы рано

С сивкою распашем,

Зернышку сготовим

Колыбель святую

Его вспоит, вскормит

Мать-земля сырая;[5]

Вторая фундаментальная черта российского земледельческого миросозерцания, также проявляющаяся в творчестве Кольцова, - надежда и расчет не на упорную и последовательную деятельность человека, а на «как бы само собой делание», на то, что «Бог даст» и, разумеется, на русский «авось».

Понятно, что в значительной мере причина этого феномена - рабское существование народа, зажатого тисками крепостного права и немилосердной природы. Однако понимание причин не должно вести к автоматическому оправданию, поскольку, если говорить о «последействии» этих факторов еще и в современную нам эпоху, то правомерно поставить вопрос: до каких же пор эти факторы - ушедшее в прошлое крепостное право и жесткость русской природы[6] все еще будут продолжать действовать на сознание русского земледельца? Судя по тому, как подается этот русский мировоззренческий постулат Кольцовым в «Первой песне Лихача Кудрявича», рассуждать об упорном рациональном труде преждевременно:

По щучью веленью

Все тебе готово.

Чего душа хочет -

Из земли родится;

Со всех сторон прибыль

Ползет и валится.

Что шутя задумал —

Пошла шутка в дело;

А тряхнул кудрями -

В один миг поспело[7].

И еще - в заключительной строфе стихотворения «Песня пахаря»:

С тихою молитвой

Я вспашу, посею.

Уроди мне, боже,

Хлеб — мое богатство[8].

В истории литературы А. Кольцов известен не только как поэт, но и как собиратель народных песен, а также их автор. Да, именно как автор народных песен, поскольку его творения не только были восприняты народом, но и рождались в общении с ним. Один из ранних биографов Кольцова, например, сообщает: «Кольцов становился совсем другим человеком, делался неузнаваемым» рядом и вместе с крестьянами. «Он бывал тогда весел и радостен и возбуждал вокруг себя не скуку, а веселость. Среди народа между крестьянами Кольцов был «свой человек» - «веселый парень», «купчик-душа», но вовсе не литератор, не поэт, брезгливо обходящий грязную действительность, не дилетант-этнограф, платонически издали ее наблюдающий. Он был охоч и «играть (петь) песни», и плясать, и водить хороводы, а при случае – «мастер и погулять»[9].

Эта цепочка цитат призвана показать, что как поэт А. Кольцов был более, чем кто либо до него непосредственным выразителем миросознания и мировоззрения того, кого мы называем земледельцем и, прежде всего, мировоззрения крестьянина. И не только художественным выразителем, но и прямым носителем этого мировоззрения, однако пока в его не индивидуально-конкретном, а схематично-усредненном виде.

То есть, так называемая «русская песня» А. Кольцова, сложившаяся на народной основе, остается на уровне объективности фольклорных переживаний. И не только на уровне фольклорной объективности, но и на уровне фольклорной идеализации. Вот почему Н. Скатов имеет право сказать: «Кольцовская песня - народная песня по характеру своему. Всегда у Кольцова в стихах выступает не этот человек, не этот крестьянин, не эта девушка, как, например, у Некрасова или даже у Никитина, а вообще человек, вообще крестьянин, вообще девушка. Конечно, имеет место и индивидуализация..., и разнообразие положений и ситуаций. Но, даже индивидуализируясь, характеры у Кольцова до индивидуальности никогда не доходят...»[10].

Этой индивидуализации крестьянского быта гораздо больше, например, у А.Н. Радищева, хотя Кольцов знает этот быт куда лучше. Но, как писал Белинский, чтобы изобразить жизнь мужиков, вовсе не требуется знать, как выглядят зипун и армяк; надо уловить идею этой жизни. И, по мнению Скатова, как раз «идею» жизни мужика выразила поэзия Кольцова, оказавшись на границе между фольклором и литературой. К чему же это привело?

К тому, что если у Гоголя во втором томе «Мертвых душ» на авансцене сюжета оказался идеализированный образ свободного помещика - предпринимателя в лице Костанжогло, то Кольцов, следуя за фольклорной формулой, изобразил вольного землепашца.

О том, что в русской литературе А. Кольцов – «поэт земледельческого труда», мы узнали от Г. Успенского. Крестьянский поэт в том смысле, что является выразителем внутреннего содержания этой деятельности, накрепко связанной с природой. «Поэзия земледельческого труда - не пустое слово». В русской литературе есть писатель, которого невозможно иначе назвать, как поэтом земледельческого труда - исключительно. Это – Кольцов»[11]. Цитируя это определение, Скатов подчеркивает, что человек Кольцова – это не реальный крепостной, а свободный человек, в подлинном смысле слова, «землепашец вольный»[12].

Мы уже говорили, что отечественная культура знает такого «оратая» - это былинный Микула Селянинович, без которого, по утверждению Скатова, не было бы кольцовского пахаря. Толкуя «Песню пахаря» Кольцова, литературовед подчеркивает «крестьянскую идеальность» образа: «В «Песне пахаря» не просто поэзия труда вообще, да и вряд ли такая возможна, ибо поэзия абстрактного труда неизбежно должна приобрести абстрактный характер, то есть перестать быть поэзией. Это поэзия труда одухотворенного, органичного, носящего всеобщий, но не отвлеченный характер, включенного в природу, чуть ли не в космос, ощущающего себя в нем и его в себе»[13]. Кольцов воспевает не трагически непосильную и безысходную тяжесть труда. Здесь взаимодействие пахаря с природой носит характер праздничный, пантеистически насыщенный.

Н. Скатов обращает внимание на то, что у Кольцова нет пейзажей, поскольку в его стихах предстает сразу вся земля, весь мир, космос. Так, в стихах «Утро» перед нами не просто сельский вид, а «глобальная жизнь всего колоссального земного организма»:

Красным полымем

Заря вспыхнула;

По лицу земли

Туман стелется...[14]

Естественно, что и лирический герой, переживающий эти вселенские превращения стихий, становится им вровень, как в мифе.

Слиянность трудовой жизни этого лирического героя с годовым кругом природы ярко предстает в знаменитом стихотворении «Урожай», впервые опубликованном А.С. Пушкиным в его «Современнике». Здесь не лишне, кстати говоря, вспомнить и восторженную речь Костанжогло по поводу впаянности человека, живущего в деревне, в разумную логику природного цикла. В «Урожае» мы видим сев, жатву и, наконец, увенчание трудового усилия – урожай. И здесь труд – это праздник естественного взаимодействия с миром вольного труженика. Как и «Песня пахаря» стихотворение заканчивается благодарственным молебном, в котором слышатся элементы пантеического поклонения.

Интересно, что даже стихотворение Кольцова «Что ты спишь, мужичок...», с мягким юмором описывающее ленивого крестьянина, не лишено празднично-космической интонации, свойственной его «русским песням», поскольку и сам мужичок - какой-то богатырский соня, а стихи заканчиваются картиной всеобщего урожайного праздника, как и былина о Микуле:

...Путь снежком порошит,

Под санями хрустит.

Все соседи на них

Хлеб везут, продают,

Собирают казну,

Бражку ковшиком пьют[15].

Н. Скатов вспоминает об одном опыте, проведенном во время пасхальных праздников весной 1860 г. и тогда же описанном. Два интеллигента заводят на улице разговор с подвыпившим мужиком. Они читают мужику процитированное выше стихотворение, и тот, несколько недоумевая, пытается отвечать на них и их, так сказать, комментировать, объяснить свое мужицкое положение. Собеседники обращаются к нему:

На гумне - ни снопа;

В закромах - ни зерна;

На дворе, по траве -

Хоть шаром покати.

Так-то так, батюшка, да тягости-то велики! - включается крестьянин, переступая с ноги на ногу, и все более затрудняясь этими запросами. - Хлеб-то мы покупаем... Промыслов Господь не дал, так кое-как и перебиваемся». И далее крестьянин переводит разговор в план чисто социальных объяснений, толкуя о старосте, о кулаке и т.п.[16]

Этот опыт ясно устанавливает дистанцию между прозой реальной повседневности, хорошо просматриваемой, например, в стихах А.С. Пушкина «Румяный критик мой, насмешник толстопузый...», уже цитированных ранее, и лирическим эпосом А. Кольцова, перенесшим в современность былинную мифологию «поэзии земледельческого труда», исполняемого как божественный акт взаимодействия вольного пахаря с землей, с природой. Эта мифология имеет отношение к крестьянскому земледельческому миросознанию не непосредственно, а в исторической перспективе. Но чтобы не восприниматься утопией в реальной жизни, она все же должна связаться с реальным свободным землепашеством.

В уже цитированном очерке «Поэзия земледельческого труда» (из цикла «Крестьянин и крестьянский труд») Г. Успенский так продолжает свою характеристику кольцовской поэзии: «Никто, не исключая и самого Пушкина, не трогал так поэтических струн народной души, народного миросозерцания, воспитанного исключительно в условиях земледельческого труда, как это мы находим у поэта-прасола. Спрашиваем, что могло бы вдохновить хотя бы и Пушкина при виде пашущего пашню мужика, его клячи и сохи? Пушкин, как человек иного круга, мог бы только скорбеть, как это и было, об этом труженике, «влачащемся по браздам», об ярме, которое он несет и т.д. Придет ли ему в голову, что этот кое-как в отрепья одетый раб, влачащийся по браздам, босиком бредущий за своей клячонкой, чтобы он мог чувствовать в минуту этого тяжкого труда что-либо, кроме сознания его тяжести? А мужик, изображаемый Кольцовым, хотя я влачится по браздам, хоть и босиком плетется за клячей, находит возможным говорить этой кляче такие речи: «Весело (!) на пашне, я сам-друг с тобою, слуга и хозяин. - Весело (!) я лажу борону и соху, телегу готовлю, зерна насыпаю. Весело гляжу я на гумно (Что же тут может быть веселого для нас с вами, читатель?), на скирды, молочу и вею. Ну, тащися, сивка!... Пашенку мы рано с сивкою распашем, зернушку сготовим колыбель святую; его вспоит, вскормит мать-земля сырая. Выйдет в поле травка... Ну, тащися, сивка!.. Выйдет в поле травка, вырастет и колос, станет спеть, рядиться в золотые ткани» и т.д. Сколько тут разлито радости, любви, внимания, и к чему? К гумну, к колосу, к траве, к кляче, с которою человек разговаривает, как с понимающим существом, говоря «мы с сивкою», «я сам-друг с тобою» и т.д. Человек, так своеобразно, полно понимающий, живущий непонятными для меня и вас, образованный читатель, вещами, поймет ли он меня, если я к нему подскочу с разговорами о выгодности ссудо-сберегательных товариществ?...»[17]

Строки Успенского наивно провокационны. Ну, во-первых, вспомним, что человек из высших образованных слоев, а именно Н.В. Гоголь во втором томе «Мертвых душ» устами того же Костанжогло говорил, почти дословно цитируя кольцовского пахаря: «Как бы то ни было, но ведь тут человек идет рядом с природой, с временами года, соучастник и собеседник всего, что совершается в творении. Рассмотрите-ка круговой год работ: как еще прежде, чем наступит весна, все уж настороже и ждет ее; подготовка семян, переборка, перемерка по амбарам хлеба и пересушка; установленье новых тягол. Весь год обсматривается вперед и все рассчитывается вначале. А как взломает лед, да пойдут реки, да просохнет все и пойдет взрываться земля - по огородам и садам работает заступ, по полям соха и бороны: садка, севы и посевы. Понимаете ли, что это? Безделица! грядущий урожай сеют! Блаженство всей земли сеют! Пропитанье миллионов сеют!.. ... Да где вы найдете мне равное наслажденье?.. Да в целом мире не отыщете подобного наслажденья! Здесь, именно здесь подражает Богу человек. Бог предоставил Себе дело творенья, как высшее всех наслажденье, и требует от человека так же, чтобы он был подобным творцом благоденствия вокруг себя»[18].

Легко увидеть, что масштабы и точка видения Гоголя соответствуют кольцовским. В чем же дело? Скатов так «поправляет» Успенского: «... Пушкин и Кольцов пишут о разных мужиках. Пушкин - о крепостном, Кольцов - о свободном. И для того, чтобы тронуть такие струны, какие Кольцов тронул, именно о свободном он мог и должен был написать. И свободным даже не только от крепостного права, не в юридическом лишь смысле, а вообще свободным - от помещика, от чиновника, от города... Кольцов своеобразно выступил против крепостного права: он его игнорировал (Но ведь то же фактически совершил и Гоголь в «Мертвых душах» второго тома! – С.Н., В.Ф.) ...Кольцов сумел увековечить в своих драмах-песнях органические типы нашей народной жизни потому, что сумел, так сказать, «освободить» народ от крепостного права. Именно в качестве певца свободного человека Кольцов был скорее поэтом прошлого... или будущего..., но не буквального настоящего... ...Кольцов не идеализировал народный мир в смысле приукрашивания, то есть искажения реального положения, а вскрывал его идеальную суть...»[19]

Останавливаясь на этой мысли, вернемся к биографии Кольцова, к его, так сказать, народному происхождению. Кольцов хорошо знал реальное положение дел в реальном селе. Но, поднимаясь из этой реально закрепощенной среды (вспомним хотя бы о том, что его отец продал его возлюбленную, когда узнал об их отношениях), поэт в духе, личностно преодолел эту несвободу социальной крепи индивидуально добытой свободой поэтической души. И когда мы вчитываемся в помеченные народной поэзией стихи Кольцова, мы вступаем в контакт именно с лирическим «Я» поэта, с его миропониманием, корнями уходящем в народную почву.

Кольцов как совершенно уникальное явление в нашей литературе ставит миросознание крестьянина на грань утопии и реальности. Здесь нужно согласиться с Белинским, который говорил, что поэзия Кольцова - это произведения народной поэзии, которая уже перешла через себя и коснулась высших сфер жизни и мысли. И в этом отношении, добавим мы, вошла с контакт с миропониманием Гоголя, Гончарова, Толстого.

Справедливости ради, мы должны отметить, что предлагаемый нами взгляд на поэзию А. Кольцова как на песню лично свободной души поэта-крестьянина, равно как и на предлагаемые им акценты в содержании русского земледельческого миросознания, не всегда совпадает с оценками Кольцова, имеющимися в отечественном литературоведении. Так, например, В.В. Огарков в своем очерке о Кольцове всерьез полагал, что его поэзия играла существенную роль в «плодотворном стремлении нашей интеллигенции к изучению народа». Что творчество Кольцова внесло «богатый вклад в сокровищницу знаний о народе… А светлые образы пахаря и жницы, этих кормильцев и поильцев земли русской, вырастающие из каждой строчки кольцовских песен, служили правдивым ответом на …представления о народе как о «холопе» и стаде баранов…»[20].

Последнее десятилетие первой половины XIX в., а точнее - период с середины 1840-х до средины следующего десятилетия - в отечественном литературоведении называли «гоголевским», с появлением и утверждением в литературе так называемой «натуральной школы». В 1844 г. Белинский констатировал кризисное состояние отечественной литературы. Но уже в своих обозрениях за 1846-й и 1847-й годы он связывал прогресс в нашей словесности с указанным направлением, отмечая, что именно «натуральная школа» стоит теперь на первом плане русской литературы.

Целый ряд авторитетных авторов упрекали направление в критической односторонности. Белинский спорит с ними. Так, в письме к Кавелину от 7 декабря 1847 г., написанном как раз в пору ожесточенной полемики со славянофилами по вопросу о положительном содержании русской жизни, Белинский пытался разъяснить, почему «натуральная школа» в настоящее время ограничивается изображением только отрицательных типов. «Что хорошие люди есть везде, - писал Белинский, - об этом и говорить нечего, что их на Руси, по сущности народа русского, должно быть гораздо больше, нежели как думают сами славянофилы (т.е. истинно хороших людей, а не мелодраматических героев) и что, наконец, Русь по преимуществу страна крайностей и чудных, странных, непонятных исключений, - все это для меня аксиома... Но вот горе-то: литература все-таки не может пользоваться этими хорошими людьми, не впадая в идеализацию, риторику и мелодраму, т.е. не может представлять их художественно такими, как они есть на самом деле, по той простой причине, что их тогда не пропустит цензурная таможня. А по чему? Потому именно, что в них человеческое в прямом противоречии с тою общественною средою, в которой они живут»[21].

Литературная ситуация была, вероятно, еще сложнее и с точки зрения изображения миросознания земледельца, если учитывать, что к той же «натуральной школе» причисляли, кроме, например, В. Даля и В. Соллогуба, также Д. Григоровича, И. Тургенева, А. Гончарова, Ф. Достоевского, А. Герцена, М. Щедрина, Н. Огарева и Н. Некрасова. Всех их объединяло, может быть, лишь одно - ясное и бескомпромиссное неприятие крепостного права.

Впервые в русской поэзии голос землепашца, как мы отмечали, зазвучал, пожалуй, лишь в стихах А. Кольцова. Позаимствовав фольклорную всеобщность звучания, голос лирического героя поэзии Кольцова преломился сквозь опыт человека, вышедшего из анонимных народных низов, человека со своей, индивидуальной, не заемной судьбой. Так возникла уникальная мирообъемность и свобода как лирического героя, так и персонажа, равная той мирообъемности и свободе, которыми характеризуется мифологическое божество или былинный персонаж, вроде Микулы Селяниновича. В поэзии Кольцова на фольклорной основе проявилось миросознание вольного землепашца, хотя и не имеющее аналогов в реальной жизни,но указывающее на потенции народного мироощущения в его историческом становлении.

Чтобы явственнее стала уникальность образа земледельца в поэзии А.В. Кольцова, имеет смысл сопоставить его с тем образом, который сформировался несколько позднее в лирике И.С. Никитина, явно воспринявшего не только кольцовскую, но, прежде всего, некрасовскую традицию.

* * *

Иван Саввич Никитин (1824 - 1861) вышел из социальной среды, близкой той, в которой формировался и А.В. Кольцов. Его отец - воронежский торговец, вначале владелец свечного завода, а потом постоялого двора. Надо думать, поэту хорошо были знакомы «низовые» слои общества, в том числе и крестьяне. Во всяком случае, известны его серьезные размышления о судьбе крестьянства в пореформенный период. Так, в письме к главе кружка воронежской интеллигенции, куда входил и Никитин, советнику губернского правления, историку и этнографу Н.И. Второву читаем: «10 марта у нас был объявлен ожидаемый так давно и с таким нетерпением высочайший манифест об освобождении крестьян. Вы, без сомнения, спросите: ну, что, какое впечатление произвел он на народ? Ровно никакого. Мужички поняли из него только то, что им еще остается два года ожидания. В эти годы, - говорят они, - много утечет воды... Большая часть дворовых будто бы горюет, что им некуда будет деваться без земли, что ремеслам они не обучались, стало быть положение их в будущем ничем не обеспечивается. Это равнодушие народа в такую минуту весьма понятно по двум причинам: во-первых, он еще не знает, как он устроится, станет ли ему легче в этом положении, которое ему представляется, с теми средствами, которые он имеет в руках в настоящее время. Во-вторых, он до того привык к тому воздуху, которым дышал доселе, что теперь, когда пахнул на него новый, более свежий, не чувствует живительной силы, не успел даже и понять, есть ли в нем, этом новом воздухе, живительная сила»[22].

А вот строки из другого письма, написанного несколько позднее Н. А. Матвеевой, дочери отставного генерала, командовавшего в Крымскую войну Воронежским ополчением, к которой поэт питал сильное чувство: «Вас удивляет теперь неразвитость сельского населения; Вы даже находите ее более между государственными крестьянами, нежели между крепостными, и потому заключаете, что уничтожение крепостного права не принесет таких плодов, на которые надеются передовые люди нашего времени и вообще все те, кому дорога наша родимая сторона. Ясно, что Вы не давали себе труда поглубже вникнуть в причины, которые стали непроходимою стеною на нашем пути. Из Ваших слов выходит, что народ наш не способен к развитию. Нет, Вы подумайте сперва о том, что над ним тяготело и тяготеет, о том, какое окружает его чиновничество, каковы его наставники - духовенство, как бьется он из-за насущного куска, таскал во всю жизнь на плечах своих зипун, а на ногах лапти...»[23]

Согласимся, что перед нами свидетельство не только искренней озабоченности поэта судьбами крестьян, сочувствия к ним, но и немалой наблюдательности, внимания к жизни крестьянства, что, кстати говоря, нашло отражение в своеобразных стихотворных новеллах, особом поэтическом жанре Никитина, изображающих жизнь народа.

В целом поэзия Никитина не знает той праздничности, которой живет лирика Кольцова, в свою очередь, не избегающего некой философской элегичности, горестных размышлений о жизни, как, например, в его знаменитых «Думах». Современники Никитина воспринимали его поэзию в интонациях скорбного смирения, безропотного и смиренного «печальника народного горя». В этом смысле хрестоматийной стала своеобразная самохарактеристика поэта из стихов «Портной»:

Пали на долю мне песни унылые,

Песни печальные, песни постылые,

Рад бы не петь их, да грудь надрывается.

Слышу я, слышу, чей плач разливается:

Бедность голодная, грязью покрытая,

Бедность несмелая, бедность забытая...

В советское время в противовес этим мотивам в лирике Никитина находили мотивы протеста, особо часто вспоминая при этом стихотворение «Мщение», в котором поэт рассказывает о том, как крестьянин поджигает барскую усадьбу и убивает помещика из чувства мести за обесчещенную дочь. В нелегальных стихах поэта, например, из цензурных соображений опубликованных только в 1906 г., находили апологию крестьянской революции:

Падет презренное тиранство,

И цепи с пахарей спадут,

И ты, изнеженное барство,

Возьмешься нехотя за труд...

... Уж всходит солнце земледельца!

Забитый, он на месть не скор!

Но знай: на своего владельца

Давно уж точит он топор...[24]

Однако самобытность Никитина проявилась, конечно, не столько здесь, сколько в культивировании своеобразного жанра бытовых поэтических зарисовок, новелл, где часто повествование передается самому герою новеллы, как это происходит в «Рассказе моего знакомого», «Рассказе крестьянки», «Рассказе ямщика» и других стихах. Причем более всего поэта привлекает в таких новеллах едва ли не очерковая объективность описания образа жизни того или иного персонажа в рамках его сословия. Таким образом, выразительная поэтическая картинка остается абсолютно в пределах ее социально-бытового контекста, что и насыщает ее особой печальной безысходностью, поскольку выход из наличной ситуации «бедности» возможен только в смерть.

В этой связи вспомним еще раз кольцовского пахаря, космичность его землепашеского деяния, начало которого связано с пробуждением природы («Из большого леса Солнышко выходит») и тесно связано с самою природой, с логикою ее годового цикла, превращающегося в некую празднично - трудовую мистерию творения:

Пашенку мы рано

С сивкою распашем,

Зернышку сготовим

Колыбель святую.

Его вспоит, вскормит

Мать-земля сырая;

Выйдет в поле травка -.

Ну! тащися, сивка![25]

Тут и пахарь, и соха, и сивка - все вплетено в процесс круговращения жизни, отчего и весело пахарю, чем, собственно, и вдохновляется его вольная песня:

... С тихою молитвой

Я вспашу, посею;

Уроди мне, Боже,

Хлеб - мое богатство![26]

Важно, что этот контакт с мирозданием есть личное («мое») дело кольцовского пахаря, преодолевающее все социальные препоны, которые у Никитина и формируют конфликт лирического сюжета„

В никитинском же «Пахаре» сюжет с самого начала открывается не пробуждением - обновлением природы, а закатом («Солнце за день нагулялося, За кудрявый лес спускается...»), уходом в сон-смерть:

Не слыхать-то в поле голоса,

Молча ворон на меже сидит...[27]

И в этой нечеловеческой, безголосой тишине

Только слышен голос пахаря, -

За сохой он на коня кричит...[28]

Для никитинского пахаря конь - не «сивка», не единое с ним тело, как у Кольцова («Я сам-друг с тобою, Слуга и хозяин...»), а отделенное от человека, но такое же как и он сам изнуренное орудие труда, с которым беседовать просто невозможно, а возможно только понукать криком. Годовой цикл здесь - не символ торжества жизни, а символ безысходности и страдания:

Зреет рожь - тебе заботушка:

Как бы градом не побилася,

Без дождей в жары не высохла,

От дождей не положилася.

Хлеб поспел - тебе кручинушка:

Убирать ты не управишься,

На корню-то он осыплется,

Без куска-то ты останешься.

Урожай - купцы спесивятся;

Год плохой - в семье все мучатся;

Все твой двор не поправляется,

Детки грамоте не учатся...[29]

В Никитинском «Пахаре» природа не сотрудничает с крестьянином, а противостоит ему, как и социум, и это притом, что и этот пахарь, кажется, свободен, работает для себя и на себя. Никитин абсолютизирует тяготы наличного существования своего персонажа, исчерпывает ими не только его быт, но и его миросознание именно в силу тесной спаянности крестьянина с социальной ситуацией его существования.

То же происходит и с крестьянкой Никитина, у которой и «овин сгорел», и «муж заболел», а потом и скончался, и «дети просят хлебушка, покою не дают», «и лошади голодные стоят и корму ждут». В конце концов, крестьянка вынуждена выйти замуж за богатого, но «взбалмошного и причудливого старика». Словом, всякий раз на небольшом пространстве социально-бытовой сценки Никитин концентрирует все «классовое» зло, обрушивающееся на его бедных, «униженных и оскорбленных» персонажей.

Очень важно при этом и еще одно обстоятельство. Кольцовское стихотворение, процитированное выше, называется «Песня пахаря», и оно вполне отвечает этому жанру, являясь восторженным приятием лирическим героем (а именно он и есть пахарь) мироздания как пространства сотрудничества с природой, естественного и вольного. Таким образом, в конечном счете эти стихи мы можем воспринимать как художественно превращенный голос крестьянства, в вольном труде осваивающего природу.

Другое дело, «Пахарь» И.С. Никитина. Он персонаж, но не лирический герой стихотворения. Он увиден со стороны, как был увиден, скажем, и крестьянин в радищевском «Путешествии». Ноувиден взглядом сострадающим, взглядом образованного и «чувствительного» человека. Поэтому и возникает он вначале не крупным планом, как у Кольцова, а на плане общем, панорамой:

Конь идет - понурил голову,

Мужичок идет - шатается...[30]

В конечном счете, все это фокусируется в сострадательных восклицаниях лирического героя-поэта:

Уж когда же ты, кормилец наш,

Возьмешь верх над долей горькою?

Из земли ты роешь золото,

Сам-то сыт сухою коркою!..

...Где же клад твой заколдованный,

Где талант твой, пахарь, спрятался?

На труды твои да на-горе

Вдоволь вчуже я наплакался![31]

Здесь явно слышится некрасовский голос с его «Ты проснешься ль, исполненный сил?..», еще более скрепляющий лирический сюжет с реальной социальной ситуацией. Так происходит даже там, где все пространство стихотворения занимает, на первый взгляд, исповедь лирического героя-крестьянина. В конечном счете, крестьянский голос тонет в видении лирического героя как «альтер эго» поэта, подводя итог, может быть, и в стихах «Ночлег в деревне»:

Душный воздух, дым лучины,

Под ногами сор,

Сор на лавках, паутины

По углам узор;

Закоптелые полати,

Черствый хлеб, вода,

Кашель пряхи, плач дитяти...

О, нужда, нужда!

Мыкать горе, век трудиться,

Нищим умереть...

Вот где нужно бы учиться

Верить и терпеть![32]

Среди свойств таланта И. Никитина исследователи справедливо отмечают реализм, трезвое и правдивое, без идеализаций и фантазий, отношение к жизни. «У него нет той приторной идеализации, к которой часто прибегают даже лучшие из наших писателей -_народников, - отмечал, например, Ф.Е. Савицкий. – Несмотря на свои симпатии к народу, Никитин не закрывает глаз на его дурные и дикие стороны, которые как неизбежное зло будут существовать до тех пор, пока над этой темной массой «не блеснут лучи рассвета». И тем не менее, несмотря на отсутствие идеализации, этот бедный серенький люд, так тихо и безропотно переносящий свою долю, вызывает глубокое участие к себе благодаря правдивому изображению Никитина»[33].

Как народный поэт Никитин по праву считался преемником Кольцова, оставаясь, между тем поэтом, обладающим собственным видением мира. В известном смысле его поэзия может рассматриваться как дополнение к поэзии Кольцова, в том числе и в том, что касается изображения миросознания русского земледельца.

В заключение отметим, что сопоставление лирического видения русского крестьянина в поэзии А.В. Кольцова и И.С. Никитина еще раз демонстрирует две, обозначенные Гоголем магистральные тенденции в изображении отечественной словесностью фигуры и миросознания русского землепашца. Это, напомним, во-первых, тягостное положение крестьянина в его теперешнем бытии и отсутствие возможности, а также неумение ни его, ни помещика что-либо в этой реальности изменить. И, во-вторых, апелляция к будущему внеземному существованию, надеждой на которое силен человек. В рамках этих двух тенденций, но в то же время следя и за развитием их вариаций, мы собираемся взглянуть на творчество еще нескольких крупных русских писателей, начало творчества которых датируется сороковыми годами XIX века.

[1] Белинский В. Г. Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М, АН СССР, 1959. Т. 9, с. 534.

[2] Цит. по кн.: Скатов Н.Н. Кольцов. М., Молодая гвардия, 1889, с. 22 - 23.

[3] Там же, с. 26.

[4] Кольцов А.В. Сочинения в 2-х томах. М., Советская Россия, 1956. Т. 2, с. 97-98.

[5] Кольцов A.B. Сочинения, М., Художественная литература, 1966, с. 96 – 97.

[6] Говоря об «ушедшей в прошлое жесткой природе», мы имеем ввиду, конечно, не то, что человек якобы со временем научается изменять внешнюю природу, а то, что по мере научного прогресса он все больше научается приспосабливаться к ней и, тем самым, получает все большую степень свободы от природной зависимости: у него появляются, например, сорта, позволяющие растению вызревать в более короткие временные периоды с максимальным использованием малого количества тепла и короткого светового дня, а также более устойчивые к колебаниям температуры, болезням, вредителям и т.д.

[7] Там же, с, 150.

[8] Там же, с. 97..

[9] Скатов Н.Н. А.В. Кольцов. М., Молодая гвардия, 1889, с.26.

[10] Там же, с.66.

[11] Успенский Г.И. Избранные произведения. М., ГИДЛ, 1958, с.319.

[12] Скатов Н.Н. А.В. Кольцов. М., Молодая гвардия, 1889, с. 68.

[13] Там же, с. 72.

[14] Кольцов А.В. Там же, т.1, с. 127.

[15] Там же, с. 204.

[16] Скатов Н.Н. А.В. Кольцов. М., Молодая гвардия, 1889, с. 93.

[17] Успенский Г. Цит соч., с. 319 – 320.

[18] Гоголь Н.В. . Собр. соч., т. 5, с. 406, 407.

[19] Скатов Н.Н. Цит. соч., с. 78 – 79.

[20] Огарков В.В. Алексей Кольцов. Его жизнь и деятельность. В кн.: «Фонвизин. Крылов. Кольцов. Шевченко. Никитин. Биографические повествования». ЖЗЛ. Биографическая библиотека Ф. Павленкова. Челябинск, Урал, 1998, с. 271.

[21] Белинский В. Г. Полное собрание сочинений, т. 12, с. 460.

[22] Цит. по: Никитин И.С. Стихотворения. М., Советский писатель, 1947, с.XXXIV-XXXV.

[23] Там же, сс. XXXVI-XXXVII.

[24] Там же, с.320.

[25] Кольцов А. Т. 1, с. 112-113.

[26] Там же, с. 113.

[27] Там же, с. 199.

[28]Там же.

[29] Там же, с. 200.

[30] Там же, с. 199.

[31] Там же, с. 199-200.

[32] Там же, с. 239.

[33] Савицкий Ф.Е. Иван Никитин. Его жизнь и литературная деятельность.В кн.: «Фонвизин. Крылов. Кольцов. Шевченко. Никитин. Биографические повествования». ЖЗЛ. Биографическая библиотека Ф. Павленкова. Челябинск, Урал, 1998, с. 453.