История искусности

В корпусе Бенуа Государственного Русского музея проходит при поддержке ВТБ выставка к 150-летию Игоря Грабаря (1871–1960). В экспозиции представлено более 100 произведений 1880–1950-х годов из коллекции Русского музея, Третьяковской галереи, других музеев России и частных собраний Москвы и Санкт-Петербурга, а также архивные материалы. Юбилейный жанр обязывает к славословию, однако Кира Долинина считает, что герой этой экспозиции не самый для этого подходящий персонаж.

Самая благодарная часть выставки — не живопись Грабаря, а его портреты кисти его коллег, включая Филиппа Малявина

Фото: Евгений Павленко, Коммерсантъ / купить фото

Игорь Эммануилович Грабарь прожил на этом свете 89 лет, из которых более 70 занимался живописью и графикой, немного архитектурой, немного декоративно-прикладным искусством и писал очень много искусствоведческих и критических текстов. Он был академиком всех нужных на его пути академий (даже пожизненным членом парижского Осеннего салона), занимал высокие должности при разных правителях, имел влиятельных покровителей, массу наград. Не обошлось и без Сталинской премии (1941). Представить себе историю русского искусства без Грабаря невозможно. Но вот остался ли он в ней как художник? Или все-таки как историк и высокообразованный администратор? Что важнее — картины или тексты? Членство в «Мире искусства» или посты в советских академиях наук и художеств? Вопросы, конечно, могли бы показаться дурацкими (долгая жизнь — разные периоды), если бы они не были принципиальными для понимания нынешней выставки.

Проблема в том, что Игорь Грабарь был очень средним художником. Всегда таким был, советскую власть в упадке таланта в данном случае не обвинишь. Это, впрочем, совершенно ему не мешало выставляться там, где он хотел; быть принятым в компанию тех, кто ему казался близким и важным; продавать свои работы Третьякову, Морозовым, государственным музеям и частным коллекционерам. Он был идеальной промежуточной фигурой при всех властях и при всех художественных страстях.

Прекрасно образованный (Санкт-Петербургский университет, Императорская академия художеств, класс Репина, знаменитая мюнхенская школа Ашбе, курс архитектуры в мюнхенском Политехникуме), насмотренный в искусстве, старом и новом, по всей Европе, много работавший в архивах для изучения древнерусского искусства, с хорошим литературным стилем и невероятным тщеславием, Грабарь объявился в Петербурге после нескольких лет жизни в Германии в 1901 году. К этому моменту он уже поработал художественным критиком для одного из самых многотиражных иллюстрированных журналов Российской Империи — «Нивы». Был заочно знаком он и мирискусникам — писал «письма»-обзоры по заказу Дягилева для «Мира искусства». В круг Бенуа он и попытается войти сразу по приезде. Скажем прямо, там ему не обрадовались. Александр Бенуа в своих воспоминаниях описывает этот момент очень жестко: «непрерывное хвастовство», «желание играть первую роль», «отсутствие юмора» и, главное, «тон» («…тон Грабаря был (особенно тогда, в первые годы) положительно невыносим. Он все время кого-то чему-то учил, причем в громадном большинстве случаев то были изжитые и уже давно нами пережитые истины») — все это вызывало насмешки у большинства членов кружка. Дягилев откровенно ревновал к «конкуренту» (за Грабарем были огромные деньги его московских приятелей и меценатов князя Сергея Щербатова и Владимира фон Мекка). Практичный Философов насмешничал за спиной, но видел, что новичок «может пригодиться для разных дел». С симпатией к нему отнесся только Серов, хотя это многого стоило. Вопрос о весомости живописи Грабаря встал довольно быстро: многие рецензенты столичных газет набросились на этого европейца и декадента, «свои» же, как раз наоборот, видели в первую очередь вторичность его изобразительного языка. Бенуа будет защищать Грабаря-художника, но как человек с очень тонким глазом не сможет не сформулировать основную его проблему — техницизм: отстаивал оригинальность его творчества, считал, что холсты имеют «огромное значение как школа, как пример технических достижений», обращал внимание на логичность его живописных приемов, которые убеждают, что «эта манера хороша и что посредством ее можно достигать таких эффектов, которых не достичь иным способом».

Выставка Грабаря — это прежде всего пейзажи и натюрморты. Солнце, февральская лазурь неба и снега, васильки, дома с мезонинами, веранды, аллеи, дачный рай. Глазу приятно, сердце радостно отдается ностальгии, голова остается легкой. Формальный сюжет тоже имеется: то самое «декадентство» (то есть ученический импрессионизм, пуантилизм, сезаннизм), за которое Грабаря ругали в 1900-х, проживет ровно до 1931 года, когда невероятно прозорливый художник перековался в суховатые «реалисты» еще даже до того, как был к тому дан приказ партией и правительством. Потом многие годы его живопись будет аккуратной, техничной и бесконечно осторожной; вырастет целый куст неплохих портретов, но ни один из них не сравнится с портретами самого Грабаря кисти Кустодиева и Малявина, от которых глаз не отвести. Не надо быть особым знатоком, чтобы предсказать, когда именно на холстах Грабаря вновь появится воздух — в 1956 году, конечно. Скорее, желание воздуха у очень старого мастера, но все же.

Грустная получается картина. Даже самые знаменитые «инеи», деревья и снега Грабаря — лишь тень тех же, но куда более внятных и сильных приемов у Борисова-Мусатова, Левитана, бубнововалетцев, даже Рериха. За довольно слабой живописью не разглядеть того Грабаря, который и правда был и остается очень важной фигурой отечественного искусства. Директора Третьяковки, который перевесил всю галерею так, чтобы это стал настоящий музей; автора работ о Серове, Андрее Рублеве, Феофане Греке, многие десятилетия двигавшего проект многотомной «Истории русского искусства» редактора; отца-основателя Реставрационного центра, сейчас носящего его имя. Да, он был хитрый, умелый царедворец при всех выпавших на его долгую жизнь правителях, и его живопись от этого сильно пострадала. Но и сделал он много. В конце 1940-х он получит от давно уже жившего в Париже Бенуа письмо, в котором бывший лидер мирискусников позавидует оставшемуся при деле коллеге: «В твои надежные руки поручена вся российская старина». Не зря Дягилев ревновал — Грабарь успеет сделать куда больше. А истории осталось рассудить, чей вклад важнее. Она и рассудила.