Мария Николаевна Антоневич

МАРИЯ НИКОЛАЕВНА АНТОНЕВИЧ

Мария Николаевна Антоневич родилась в Ленинграде в 1931 году. В семье Николая Кондратьевича и Елены Спиридонов-ны (урожд. Спиридоновой) она была вторым ребенком, но первый, сын Всеволод, прожил недолго и умер до ее рождения. Семья как раз в те годы перебралась в дом на набережной Адмиралтейского канала, в то время канала Крунштейна.

В 1939 году Мария пошла в школу поблизости, на Галерной улице. Называлась школа «12-я начальная», но на печати в табеле за 2-й класс значится школа №238, к которой, видимо, эта первичная ступень была приписана.

После начала Великой Отечественной войны, 5 июля 1941 года,9-летняя девочка была отправлена в эвакуацию с эшелоном, вывозившим детей в Костромскую об-ласть.Там, в селе Шахово Судиславского района, она жила до осени 1943 года, сначала в детском доме, а потом с мамой — родители были вывезены из Ленинграда в феврале-марте 1942 года, и Елена Спири-доновна, отыскав дочь, сняла в селе комнату и устроилась врачом. Позже Николая Кондратьевича назначили директором фарфорового завода в поселке Песочное Ярославской области, и семья переехала к нему. Но конфликты между родителями привели к их разводу, и Мария с матерью переехали в село Красное, где Елена Спи-ридоновна стала заведующей инфекционной больницей.

В Ленинград мать и дочь вернулись 20 января 1946 года, дождавшись вызова от родственников. Отец был переведен в Подмосковье на Дулевский завод, и его обще-

ние с дочерью прервалось. Их единственная встреча состоялась в 1953 году, во время студенческой экскурсии в Москву.

Мария поступила в восьмилетнюю школу №251, а в последние 2 года вместе со всем классом была переведена в 235-ю, которую окончила с золотой медалью в 1950 году.

После окончания школы обучение продолжилось на химическом факультете Ленинградского университета, но с факультетом пришлось быстро расстаться — из-за лабораторных опытов вновь открылся перенесенный после эвакуации туберкулез, и Мария продолжила обучение на биолого-почвенном.

На последнем курсе предполагалось, что, как отличнице и общественнице, ей будет предоставлено место в аспирантуре, но по неизвестным причинам этого не случилось. Полученное «свободное распределение» и специальность геоботаника привели Марию Николаевну во ВНИ-ИТП — институт торфяной промышленности, где она проработала до выхода на пенсию. В 1964 году поступила в аспирантуру при институте, но доучиться и защитить диссертацию по семейным обстоятельствам не удалось.

11 июля 1964 года Мария Николаевна вышла замуж за Юлия Григорьевича Крамарова, с которым познакомилась тремя годами ранее. В этом браке родилось двое детей — дочь Светлана (1965) и сын Виктор (1967), но союз распался спустя 20 лет.

Мария Николаевна всю жизнь была творческим человеком, хорошо рисовала, писала стихи. Реализовывать эти та-

ланты ей удавалось в основном в рамках ний. Записки были обнаружены и прочи-стенных газет и поздравлений коллегам к таны ее семьей лишь после смерти автоюбилеям. Но, видимо, творчество и бога- ра. В ночь на 1 января 2014 года Мария тый жизненный опыт потребовали выхо- Николаевна умерла от онкологического да, что привело к написанию воспомина- заболевания.

СПИРИДОНОВЫ

Начнем воспоминания, пожалуй, с семейного альбома. Хорошо бы его иметь перед собой для наглядности. На первой странице — групповая фотография семьи Спиридоновых (снимок 1922 года, Петроград). Это — родня «основного автора» по материнской линии. На первом плане — бабушка рядышком с дедушкой. Они в окружении своих подросших детей. На снимке стоят: Александр; Елена, Николай и Иван. Сидит рядом с родителями Анастасия. Еще одной дочери — Олимпиады — на снимке нет, и о ее жизни я ничего не знаю.

ДЕДУШКА

Дедушку моего звали Спиридон Спири-донович Спиридонов. А может он был и не Спиридонов, а просто «сын Спиридона», как раньше записывали мужиков. Родом он был из Тверской губернии. По преданию, из довольно состоятельной семьи. Родился в 1874 году — значит, уже не крепостной. Бабушку он взял за себя из бедной семьи « за красоту». Я их помню уже пожилыми, красотой не блистали, поэтому странно было мамино воспоминание: бабушка называла мужа «ясноглазенький мой». Может быть, это был признак не красоты, а ума: я сама помню, что глаза моих родичей действительно «светились мыслью» (хотя мысли могли быть разные).

Природная лень и равнодушие не позволяли мне своевременно поинтересоваться подробностями старинного деревенского быта, но кое — что помню из маминых рассказов. В этих рассказах упоминается деревня Раменье, находившаяся, по-видимому, недалеко от г. Ржева. Во всяком случае, у деда была поговорка: «что в нашем городе Ржеве в торгу, то пусть будет у тебя в дому». Деревенская семья была многочисленна и строгих правил. Все домочадцы должны были собираться к общему столу и рассаживаться по старшинству. Во главе — хозяин дома. Он читал молитву, делил хлеб и первый зачерпывал еду из общей большой миски. За ним по очереди каждый запускал туда свою ложку. Кто слишком торопился или вылавливал гущу, получал хозяйской ложкой по лбу (формула «ложкой по лбу» сохранилась в потомках). Разговаривать за столом было не принято. Все было «просто и сурово». Такие домостроевские порядки младшим Спиридоновым, которые родились уже в Питере и приезжали в деревню лишь в гости, сильно не нравились. Особенно возмущала их деревенская их бабушка, которая не разрешала им лазить на яблони («Не де-е-ло, Коля, задумал! Ужо тебе! Не дай только мамаше сказать!»). Кто их знает, может, бабка и не была жадной, как казалось детям, а берегла деревья или просто дожи-

далась «яблочного Спаса». Кроме этих отрывочных воспоминаний, о деревенских корнях больше ничего не вспоминается. Дедушкина семья перебралась в Питер где-то «на рубеже веков», и родственные связи постепенно прервались. Причина переезда мне не известна. Может, дедушка подался в столицу на заработки, а может — служил в солдатах. Припоминаю в их питерской квартире фотокарточку каких-то лихих военных и среди них — дед в мундире, бравый, усики вверх.

В молодости дед, видимо, был рыжим, и эта «рыжесть» проявляется у некоторых потомков его (сын Иван, его сын Вячеслав, дочь Елена, ее внучка Светлана и т.д.). На моей памяти дедушка был уже седой, стриженный «Под бобрик», с плотной фигурой и «апоплексическим» красным лицом. Был он не разговорчив дома и постоянно пропадал на работе. Работал он каким-то мелким служащим в психиатрической больнице им. Скворцова — Степанова в Удельной, там и жил, т.к. ездить было, по тем временам, далеко и долго. А когда и наведывался домой, бабушка быстро спроваживала обратно: «Отправляйся к своим судомойкам» (помню, слово «судомойки» меня очень интересовало, но спросить о нем я стеснялась, чувствуя здесь какие-то намеки).

Чтобы рассказать о «месте действия» наших героев, сделаю отступление и опущу жилище семьи Спиридоновых, т.к. это существенно, да и интересно в бытовом смысле.

Жила семья в большом «доходном» доме на Английском проспекте (в советский период — пр. Маклина). Высокий серый дом с угловой башенкой на крыше выходил фасадом на проспект и боком —

на Прядильную улицу. Располагался он почти в конце проспекта, между Покровской площадью (пл. Тургенева) и Фонтанкой. Район этот знаменит как Коломна («Домик в Коломне» Пушкина) или «Коломенская часть» Питера. По словам мамы, до революции дом был очень красив и ухожен. На тумбах у подъездов стояли красивые фонари в виде бронзовых фигур с чашами. В парадных дежурили швейцары, на лестницах лежали ковры (я еще застала металлические колечки на ступенях), на их площадках были камины. В квартирах (По две на этаж) жили «господа». А всякая «шушера» проживала в дворовом флигеле и в подвале. Вот среди этой подвальной публики и жили Спиридоновы.

Когда «настала пора и проснулся народ», т.е. после революции, господа в большинстве своем исчезли, бросив свое имущество и жилье, а в их квартиры вселили нуждающуюся бедноту. Так Спиридоновы оказались жильцами большой и прекрасно обставленной квартиры №13 на 3-м этаже дома №45, что на проспекте Маклина. По рассказам старших и собственным впечатлениям, квартира до революции принадлежала (или сдавалась внаем?) некоей довольно состоятельной семье; судя по надписям на сохранившихся нотах, фамилия хозяев была Булгаковы; Иван Алексеевич и Мария — возможно, отец и дочь. Другие домочадцы автографов не оставили. Любознательный потомок может на эту тему провести интересные изыскания. В этой большой квартире с «парадным» и «черным» ходом было 4 жилых комнаты. Из просторной квадратной прихожей дверь налево вела в большую комнату с двумя

окнами во двор и стеной, примыкающей к лестнице. Комната, очевидно, прежде была спальней или комнатой хозяйки. Отличалась изящной обстановкой и диким холодом (лестница-то после революции стала холодной, без каминов). В нашем повествовании будет фигурировать как «комната тети Насти». Из передней направо были двери в огромную, с окном и с «фонарем» гостиную. В «барские» времена там стоял «беккеровский» рояль, на стенах располагались бра, портреты композиторов и картины в золотистых рамах; большой обеденный стол и прочие предметы мебели явно предназначались для приема гостей. Потолок украшала здоровенная хрустальная люстра. Спиридоновы разместили в этих апартаментах своих сыновей. По имени того, кто проживал в них последним, обозначим гостиную как «комнату дяди Шуры». Рядом с гостиной, окнами на улицу, располагалась «столовая» (не как точка «общепита», а как семейная трапезная). В столовой сосредотачивалась основная жизнь семьи. Здесь был «Командный пункт» бабушки, ее кровать за ширмой, в этой же комнате ночевал дедушка. Здесь же, в столовой, собралась и я, когда меня в несмышленые годы подбрасывали стариками на более или менее длительный срок. Эта комната представляла удивительную смесь городского и деревенского обихода. Над большой, с никелированными шарами, кроватью мещанского толка висела на стене роскошная, большая (и, наверно, ценная) картина в золоченой раме: пейзаж — берег моря, парусники, лодки, рыбаки, закаты, волны (прямо Неаполь по Айвазовскому). Под этой роскошью — лоскутный коврик из цветных восьмиугольничков. По левой

стене — огромный, до потолка, красного дерева с резьбой, со стеклянными створками шкаф с полным «Брокгаузом и Ефроном», собраниями сочинений русских классиков. А по правой стене, напротив — двустворчатый крашеный книжный шкафчик с застекленными дверцами, источенный жучком. Вдоль комнаты — мощный обеденный стол с неизмеримой длиной при его раздвижении. Под столом — здоровенный, почти во всю длину и ширину стола деревенский сундук с бабушкиным «приданым» (чего там только не было!). У передней стены, перед окнами — безотказная машина «Зингер» (для тех, кто не знает: ножная швейная машина. Шила все), а также — граммофон (!) с большой блестящей трубой. Обстановку дополняли конторка — комод (для хранения припасов, посуды и, на верхней крышке, что-то вроде письменного стола), бабушкин «иконостас» в переднем углу и дедушкин «антиквариат»: кресло и часы. О них я расскажу позже, а сейчас продолжу экскурсию по квартире. Из столовой дверь налево, вблизи окон, вела в четвертую комнату. Эта узкая, длинная комната с одним окном прежде была, вероятно, кабинетом или спальней хозяина. В торце она имела выход в коридорчик перед кухней (там, очевидно, в прежние времена был угол прислуги, позже переделанный под ванную). Из передней прямо была дверь в вышеназванный коридорчик, имевший налево дверь в кухню, а прямо — дверь в «мини-туалет» (видимо, оборудованный в недалеком прошлом). Кухня — большая, с выходом на «черный» ход, огромной дверной плитой, на которую ставились повседневные в довоенные времена примуса и керосинки. Для вашего сведения,

товарищи потомки: во времена моего детства в квартире не было: газа, телефона, телевизора, холодильника, пылесоса, магнитофона, горячей воды, водяного ото-пления...и т.д. Ванная, туалет (в спальне — канализация) и радио только-только входили в быт. Даже электричество было не так уж старым. В столовой, например, висела «люстра», переделанная из керосиновой лампы. И керосиновые лампы еще стояли в комнатах «на всякий случай». С течением лет интерьер квартиры, конечно, в чем-то менялся, но часть вещей, принадлежавших еще господам Булгаковым, сохранилась и поныне. Изменился старый дом. В семейном альбоме есть фотоснимок 1995 года, где дом уже без башенки; другими стали переплеты окон; внутри также были сделаны «усовершенствования» после капитального ремонта 60-х годов. Даже квартира сменила номер: не 13, а №3. В настоящее время (пишу 1996г.) из всех Спиридоновых в квартире проживает лишь семья внука Спиридоновых — Вячеслава Ивановича, о прочих скажем — «иных уж нет, а те — далече». Квартира стала «коммунальной».

Следует сказать, что переселение дедушкиной семьи в барскую квартиру оказало громадные влияния как на материальную, так и на нравственную жизнь семьи. Хотя и до революции родители стремились дать детям образование, но вряд ли им всем довелось бы окончить институты, если бы не советская власть (что похвалить мы в ней должны). Понятно, что во много раз возросло желание стариков, чтобы в доме было «все, как у людей» (а вот содержание «все» каждый понимал по-своему). Материально семья была обеспечена: постепенно люстры, рояли и

прочие «громоздкие» вещи были проданы или проедены в голодные годы. Подрастающие дети непрочь были воспользоваться частью добра, и на этой почве время от времени возникали фамильные распри. Приходится сказать, что семейство не отличалось христианским смирением (да простят они мне): постоянно кто-то с кем-то был в ссоре и не разговаривал годами. Примиряющим моментом были почему-то похороны. Тогда все собирались, как ни в чем не бывало, провожали дорогого покойника, а на поминках ссорились вновь, часто из-за барахла — кому что принадлежит в доме. Можно сказать, что крестьянская «душа собственника» (а кто не изучал труды В.И. Ленина, может не знать, что у крестьянина две души: душа труженика и душа собственника) была в них еще сильна. Слабее она проявлялась у младших детей. Елена, например, не испытывала жадности к вещам, но ссорилась тоже — просто «из принципа». Кроме «унаследованных» вещей, случались в семье и приобретения. Я уже упоминала, что с дедушкой бывали случаи приобретения «антиквариата». В столовой до последних лет сохранились «дедушкино» дубовое с кожаной обивкой кресло (сидел ли он на нем хоть десяток раз?) и высокие напольные часы с квадратным циферблатом, украшенным солнцем, луной, звездами и прочими чудесами. Запомнился эпизод с этими часами. Году в 1938-39 оставленные без присмотра юные внуки — Спиридоновы очень этими часами заинтересовались, открыли боковую дверцу и попытались спрятаться внутри. В результате тяжеленный блестящий маятник соскочил со своего крючка (или что у них есть еще там) и вонзился острием стерж-

ня в пол внутри часов. Дети не пострадали, но порядком струхнули, закрыли эти изуродованные куранты и сделали невинный вид. На счастье часы не ходили, их еще собирались чинить. Возмездие сразу не последовало, а потом «поезд ушел».

В этой комнате — в «столовой» прошли последние годы дедушки. Во время войны 1941-45 гг. он оставался в Ленинграде и продолжал работать в больнице. В 1946 году, после возвращения из эвакуации, мы с мамой пару раз ездили к нему в Удельную. Дедушка привел нас в какой-то склад, где в углу лежала куча грязной, проросшей картошки. Мы отбирали получше, в сумки, а дедушка смотрел на нас и плакал. Так же помогал он и своим невесткам, муж которой из них умер в блокаду, а у другой находился — на фронте. Через несколько лет (бабушки уже не было в живых) с ним случился инсульт, и он был долго прикован к постели. Разум и речь у дедушки сохранились. Последнее было довольно опасно, так как иногда в патетические моменты, когда по радио звучали здравицы в честь великого вождя всех народов И.В. Сталина, дедушка вдруг восклицал: Йось-ка хулиган! Йоська бандит!.. Старичок, видимо, имел основания так высказываться. Ухаживавшие за ним родственники — семья Ивана — в этих случаях [неразб.] от страха (дедушка не стеснялся и посторонних — медсестры, например). К счастью, дурных последствий не было. Дедушка пережил Йоську на несколько месяцев и умер в 1953 году осенью.

БАБУШКА

На семейной фотокарточке Спиридоновых 1922 года вся семья — «в парадном убранстве». Бабушка — с прической, при

украшениях, и «боа пушистый» на плечах. Такой она бывала крайне редко. Более похожа она на снимке предвоенных лет из Сочи: гладкая прическа, маленькие сережки, платьице х/б в цветочек, натруженные руки. Типичная бабушка.

Мария Ивановна, моя бабушка, родилась в 1875 году, так же, как дедушка, в Тверской губернии. Если дедушка, судя по его «должности», был сколько-то грамотен, то бабушку науки мало испортили. Она умела нарисовать свою фамилию. Кроме того, в моем детстве он рисовала для меня уточку, очень ловко, одним росчерком пера, вроде такой:(рисунок уточки). Уточка почему-то называлась «каль-каль». Других бабушкиных автографов у меня нет. Несмотря на непривычку к письму, бабушка очень энергично и расчетливо вела хозяйство и неплохо вела «бюджет» семьи. Считала она хорошо; насколько я помню, после рейсов на базар или в магазины (об этом можно писать отдельную повесть) все продукты перевешивались на домашних весах, пе-ресчитывалась сдача. В зависимости от результатов бабушка становилась веселой или грустной. Трудная жизнь приучила ее считать копеечки даже в благополучные годы. Когда сыновья и дочери жили еще с родителями, случались общие праздники. Тогда топилась большая плита, пеклось и жарилось всякое угощенье, готовились закуски. Все, нарядные, собирались в гостиной. Я еще помню такие встречи, особенно елку со свечами и старинными, царских времен, игрушками. На пасху по особым рецептам готовились куличи и пасхи, красились яйца. Талантливые сыновья изображали на пасхальных яичках картины — до сих пор в памяти. Потом

сыновья завели свои семьи, младшая дочь тоже вышла замуж, и со стариками — точнее, с бабушкой — осталась только старшая дочь — Анастасия. Вместе они пережили блокаду и дожили до победы, но силы бабушки были уже на исходе, сердце ее не выдержало. Возвратившись из эвакуации в январе 1946 года, мы с мамой застали бабушку уже «лежачей» больной, а осенью 1946 года она умерла и первой «поселилась» на Серафимовском кладбище, на 2-й Вязовой, где потом к ней присоединились муж и дети. Я многим обязана своей бабушке, которая в детстве часто оставалась мне вместо матери, когда родители были заняты работой и учебой и «подкладывали» меня на «Маклин». Меня и назвали Марией в ее честь, и именины мы отмечали вместе. Бабушка очень меня берегла и заботилась обо мне, как могла. Особенно воспитывать меня ей было некогда, но я была сыта и одета, и под присмотром. По вечерам бабушка раскладывала пасьянс или гадала на картах, или играла со мной «в дурачки». Кроме покупных игрушек мне очень нравились бабушкины всякие коробочки (у нее хранились старинные коробки из-под чая, конфет, кружев и т.д. — попадались очень красивые), ленточки, вышивки, катушки, деревяшки и прочие бытовые мелочи. Все они были какие-то старинные, каких в нашем «советском» доме уже не было. Особенный восторг у меня вызывала ревизия старинного бабушкиного сундука. Изредка бабушка доставала свое «приданное» проветриваться. Какие там были наряды! Вышитый весь женский костюм (по-моему, не русский, а каких-то снежных народов, м.б. поволжский, или южно-русский) на основе красного кумача;

длинные-предлинные полотенца с кружевами, прошивками и вышивками («петухи») крестиком. Какие-то ажурные кофточки и бисером и стеклярусом, шелковые шали, бархатная шуб, подбитая белкой и прочее, и прочее странное и невиданное. Были там и кружевные переднички и «наколки» — униформа для горничной. Но однажды, когда бабушка нарядила меня горничной и показала пришедшей в гости моей маме — та пришла в неописуемую ярость и, помню, был громадный скандал. Вообще бабушкина мечта выдать старшую, умную и симпатичную дочь замуж так и не осуществилась. Зато сыновья женились (официально и не) однократно.

ИВАН СПИРИДОНОВИЧ

На семейной карточке слева изображен молодой человек в форменном пиджаке с петлицами и светлыми пуговицами. Волосы уже жидковаты, на прямой пробор. Лоб упрямый. Глаза внимательные, но несколько томные, слегка навыкате. Маленькие усики свидетельствуют о романтических наклонностях дядюшки. Старший сын Марии Ивановны и Спири-дона Спиридоновича обладал практическим умом, довольно жестким характером, средними способностями и тяготел к «веселой жизни». Родители, не любившие баловства, не одобряли дядиных похождений и почти постоянно находились с ним в состоянии «конфронтации» (как модно теперь выражаться). Очень редко наступали перемирия, и тогда мне разрешалось поиграть в дядиной комнате (бул-гаковский кабинет рядом со столовой) с моим кузеном, но самого дядю я видела редко, побаивалась, как источника скан-

далов, и знаю о нем немного. Во время войны Иван был на фронте, служил на Ораниенбаумском пятачке. Помню фото: дядя в фуражке, в бушлате, при медали и охладистой бороде стоит на фоне стены, сложенной из огромных камней. После войны дядя не расставался с заслуженным бушлатом. И работал все годы он, кажется, на предприятии, связанном с флотом. После нашего с мамой возвращения из эвакуации был краткий период тесного общения нашей и дядиной семьи. Почти каждый выходной (работали тогда 6 дней в неделю по 8 часов, отпуск 2 недели; у служащих месяц) они были у нас в гостях. Появлялась бутыль наидешевейшего плотоядного разливного вина, простейшая закуска (винегрет, селедка) и начинались посиделки. Эти семейные «загулы» со стороны выглядели, наверно, неприглядно. Соседи иногда роптали, т.к. брат с сестрой оба обладали пылким темпераментом и сильными голосовыми связками. В критические моменты в роли ангела-миротворца выступала жена Ивана, страсти укрощались, и семейство отправлялось домой. Семейная идиллия продолжалась недолго. Брат и сестра не умели «поступаться принципами» и вскоре разошлись, но Надежда Федоровна и Слава (жена и сын Ивана) продолжали нас посещать еще несколько лет. Мнение Ивана в семье было «истиной в последней инстанции». Так было, пока не стал подрастать его сын, очень похожий на отца внешне и характером. Папе пришлось внушать «истину» сыну «непопулярными мерами», т.е. кулаком. Когда сын стал взрослым, он «отработал» на папе все, что усвоил. Впрочем, чаще они жили мирно и искали истину вместе («mvmoveritas!»). Дядя Иван в по-

следние годы жизни, - а пережил он всех своих братьев и сестер — стал богомолен, даже ходил в Никольский собор. Это кончилось плачевно. По словам сына, пошел он якобы на торжественную пасхальную службу, в толпе свалился в какую-то яму или траншею (?), получил травмы, отчего и умер.

У тети Нади был неплохой голос и слух, дома мы с ней иногда «музицировали»: пели на два голоса «тонкую рябину» и другие песни. Все вместе играли в карты, домино. К тому же периоду относится знакомство с шахматами. Играли мы с кузеном, пока он меня не «превзошел». Потом нашел более сильных партнеров. Постепенно наши «посиделки» стали реже: я окончила школу и поступила в Университет, Слава поступил в техникум. Свободного времени не стало, появились новые компании. Матери тоже работали в поте лица. А уже в конце 50-х годов у нас стал появляться Слава не с мамой, а с подругой Аллой. 1960-й год мы встречали вместе, и через несколько лет они поженились. Но это уже другая история. А о последних годах тети Нади я знаю мало, т.к. мои контакты со Спиридоновыми прервались с 1964-65 гг., и были очень редки встречи. Тетя Надя сильно болела в конце жизни и умерла осенью 1985 года, ненадолго пережив своего «Жинку».

ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВИЧ

Ныне здравствующий (1996 г) сын Ивана Спиридоновича и Надежды Федоровны был моим приятелем детских лет. С ним мы в «булгаковской» квартире потрошили дедовы часы, строили башни из стульев и горланили песенку про букву «ять», разы-

скивая ее в старинных книгах. В детстве мой кузен был ярко-рыжей масти и в веснушках, за что прозывался «крапчатым мустангом». Кроме того, ему не давалась (и не дается) буква «р». Это его внешние данные. По характеру Вячеслав Иванович пошел в отца. От него же унаследовал ряд привычек, о которых говорилось раньше. Науки в детстве давались ему трудно. Помню, как тетя Надя пересказывала монолог сыновей учительницы (так же не овладевшей буквой «р»): «у вашего сына по гусскому языку шатающаяся тгойка!» Жизнь показала, что блистать в науках совсем не обязательно. Вячеслав Иванович окончил техникум (что-то радиомонтажное) и много лет трудился (да и уйдя на пенсию работает) в каком-то «почтовом ящике». Постепенно вышел в мастера, потом попал вообще в «большие забияки». За доблестный труд имеет орден «Знак почета», чем очень гордился. Руками всегда умел работать. Благодаря своим трудовым успехом зарабатывал прилично, т.к. основной принцип семьи «чтобы было все, как у людей», он унаследовал, то приобрел в свое время и автомашину, и бытовую всякую технику, и т.д. Своих жен Вячеслав Иванович нашел по месту работы. Алла Бубнова — первая жена — была радиомонтажницей. Симпатичная, сдержанная девушка. В альбоме есть карточки ее с мужем. У них родился сын Сашенька (по счету это Спиридонов Александр Третий), очень похожий на отца в детстве, только не рыжий. Но просуществовала молодая семья недолго. Возникли какие-то распри (возможно, не без участия стариков), и с большим скандалом, с разделом имущества через суд супруги разошлись. Чтобы Алла выехала из квартиры. Слава помог

ей купить кооператив. Второй раз Вячеслав Иванович женился на Валентине Ивановне, которая значительно моложе его (на мой взгляд, они повторяют историю Ивана и Надежды). Валя — энергичная, хозяйственная женщина. В 1970 году у них родился сын Игорь. Он окончил школу, отслужил армию в ЗГВ в Германии, вернулся в Питер. В этой семье все «умеют жить». Игорь, кажется, преуспел, занялся коммерцией. По последним сведениям, несколько раз ездил в Германию с деловыми визитами. Живет в Петергофе отдельно от родителей.

ЕЛЕНА СПИРИДОНОВНА (29.05.05-15.11.79).

На семейной фотокарточке рядом с Иваном просматривается девица с голубым покарябанным лицом. Эти «травмы» данная особа нанесла себе сама в порыве самоуничтожения. Уже это указывает на сложность и противоречивость характера. Противоречия начитаются сразу с даты рождения. По документам Елена родилась в 1907 году в деревне Раменье. По словам самой Елены, год рождения по-настоящему был 1908, но при поступлении в ВУЗ она переправила «8» на «7», т.к. не хватало годков по возрастному цензу. Уже в1970-х годах в архиве Анастасии нашлись «самые правдивые» документы с годом рождения 1905 и местом рождения — Питер.

Насколько удастся, используя документы, разные мнения и личные впечатления, постараюсь объективно описать эту очень важную в нашем генеалогическом изыскании фигуру.

Елена — Леля — Аленка (для дедушки) росла в семье младшей дочерью. Была

похожа на отца и, видимо, его любимица. Была резвым, смышленым, но упрямым и капризным ребенком. Большое влияние на нее оказали старшие братья. Малышка легко усваивала школьные премудрости, которые изучали братья, готовя дома уроки. По воспоминаниям Елены, ей навсегда запомнились песенки, при помощи которых брат Иван зазубривал уроки («город Тимбукту находится в Судане», «Котень, возведенный в степень корня, дает подкоренное количество» - последнее даже помогло ей как-то на экзамене — и др.). Главный талант Елены был — желание учиться. Она училась всю жизнь — в Университете, во 2-м мед. институте, в Университете Марксизма-ленинизма, на родных курсах. У нее был хороший музыкальный слух, способности к рисованию, пению, рукоделию, сочинению стихов — масса талантов, не реализованных в жизни, но, вероятно, передающихся в той или иной степени потомкам по наследству. Ко всему этому — прекрасная память, умение логически мыслить и тонкая женская интуиция.

Но, к сожалению, жизнь свою Елена строила не по голосу разума, а по произволу чувств. А чувства в ней кипели, бурлили, были противоречивы и непостоянны. Отсюда — склонность к анархии, взбалмошность, неорганизованность, непредсказуемость поступков. Если учесть еще черты времени, на которое пришлось ее формирование как человека (война 1-я мировая, революции, война гражданская, голод, разруха и т.д.), идейный кризис, вольные нравы того поколения, то можно представить, какой продукт получился из всего этого. Елена начинала учиться в Коломенской женской гимназии, а окончила

31-ю Советскую Единую трудовую школу Центрального района (о чем есть подлинное удостоверение в семейном архиве). В школе она подружилась с Ольгой Соц-ковой (Андреевой по мужу) и ее семьей. Эта дружба сопровождала ее всю жизнь (Ольга и Елена умерли в один год). У Ольги старшая сестра была стоматологом, м.б. поэтому она тоже хотела стать врачом. Ольга и Елена после окончания школы подали документы в медицинский институт, но Ольгу приняли (она была дочь рабочего), а Елену — нет (дедушка числился служащим): ее документы предложили перевести в Университет. Так Елена стала студенткой естественного отделения физико-математического факультета Петроградского Университета. К веселой компании братьев и школьных приятелей прибавились новые друзья и подруги из университетского общежития. О Леле тех лет вспоминают как о девице в кепке, с папиросой в зубах. Она была довольно полная (прозвище- «тетка») и курением, вероятно, хотела от полноты избавиться. Что ей и удалось. Но курить продолжала всю жизнь. Веселые студенческие компании собирались или у Ольги, или в общежитии: дома у Спиридоновых буйные демократические замашки молодежи шокировали благонравную Анастасию, да и бабушка не жаловала «босяков». Воспоминаний о тогдашней студенческой жизни много, но всего не описать. В Университете еще преподавали профессора «старой закалки». В Еленином матрикуле (зачетке) можно разобрать подписи акад. Комарова, Ухтомского, Виноградова и других. Работал еще И.П. Павлов. Елена специализировалась, по-видимому, на кафедре физиологии человека, т.к. впоследствии работала

на заводе им. К. Маркса по специальности «физиолог труда» (тогда было модно: «научная организация труда», «хронометраж» и прочая забота о пролетариате). Из друзей тех лет всю жизнь она помнила (и встречалась по мере возможности) Тасю (Анастасию Яковлевну Шулятикову), Эсю (Эсфирь Зиновьевну Маргулес), Аню (Анну Васильевну Козловскую), Наташу (Наталью Константиновну Валдайскую), знала их семьи. В то время появилась счастливая возможность для молодежи из рабочих и крестьян получить хорошее образование. Многие молодые стремились в науку. Учились охотно, упорно, весело. Много было талантливых, трудолюбивых, ставших впоследствии известными учеными. Характерный пример — Тася. Она приехала из далекой Вятки. Говорила на «о» и вместо «ш» произносила «щ»: щляпа, галощи, нащи вячкие. Эта провинциальная девочка окончила университет, стала сотрудником ВИЭМ (Всесоюзный Ин-т Экспериментальной медицины в Москве), защитила диссертацию и сделала много полезного в своей отрасли. Много лет она была депутатом Моссовета и вечно за кого-то хлопо-

тала. Ее муж, Дмитрий, тоже провинциал, огромный, добродушный и добрый человек (сосватала их Елена) был химиком и занимал какие-то посты. Они жили долго и дружно, вырастили двух прекрасных дочерей (Нора - химик, Таня - искусствовед), а сейчас их потомков мне и не сосчитать. Фотографии Таси, Дмитрия и некоторых других друзей сохранились. Молодежь не только «грызла гранит науки», но и активно занималась общественной работой. Елена не была комсомолкой, но принимала участие во всех «мероприятиях»: тогда процветала самодеятельность, «синяя блуза» (агитки и сатира в стихах), антирелигиозная пропаганда. Последнее мне помнится особенно ярко. Если в детстве я была бабушкой тайком окрещена, бывала с ней у причастия в Никольском соборе, то последующее семейное воспитание прямо-таки пропитывало меня ядом атеизма. Отец был большевиком, а мать — воинствующая безбожница. Я наслушалась таких песенок и притч, каких больше нигде не слышала. Да и вы вряд ли услышите. Поэтому «для истории» приведу некоторые из тех, что помню.

Вот песенка на мотив «Хасбулата удалого»:

Поп ты мой удалой, помолись так и сяк, И на твой аналой положу я пятак. Помолись ты Христу ,чтоб унял мою боль, Исцелил мне глисту, ревматизм и мозоль. А еще помолись за алтын ты сейчас, Отелились бы чтоб две коровы зараз...

Дальше не помню. Или такая «молитва»:

Ехал крестьянин на мельницу. У него кляча сбесишася. И возэвахом «Господи! Укроти клячу мою!» И бысть глас с небеси: «Тпру-у!».

А вот прямо-таки баллада:

Неизвестного прихода жил такой сердитый поп, Что четыре к ряду года бил дьячка кадилом в лоб.

Он писания Пророка без внимания читал, А не сбиться чтоб с урока в книгу ленту закладал. Раз дьячок перед обедней эту ленту с книги взял, Чтобы поп при крайней нужде той страницы не сыскал. Взявши книжки поп подмышки к алтарю прямо идет. Пальцы скачут по страницам — поп страницы не найдет1 И при каждой он странице говорит: «Господь речет....» А дьячок тогда с амвона к алтарю прямо идет, И с улыбкой вопрошает «что ж,-де,-батя, он речет?» «Он речет, что ты — скотина»! Разбродяга, сущий вор! Распремерзка образина и всех демонов собор! Почто ленту мою спрятал? Я святого потерял! Чтобы черт тебя упрятал!!! — Тем обедню он кончал.

Эту балладу я пела своим детям. И вот совсем недавно моя вновь обращенная к религии дочь Светлана на службе в церкви увидела. «ленту» в книге. Она рассказала, что еле удержалась от непристойного хохота в священном месте, вспомнив вышеприведенное произведение. Вот как живуче зло!

А вот еще что-то вроде считалки. Тут кощунства никакого нет. Эту длинную считалку, наверно, пели школяры, чтобы яснее представить и затвердить некие религиозные каноны. По форме это нечто вроде «вот дом, который построил Джек»: повторяется все предыдущее плюс еще строчка. Повторы я переписывать не буду, заменю многоточием.

Ой вы люди добрые, люди вы ученые, Не колом написаны, над попом поставлены! Повествуйте, что есть «три»! - В трех лицах един бог, У Марии сын Господь Над землею властвует! —\\\—\\\—\\\—\\\ что есть «четыре»? -Четыре Евангеля, В трех лицах един бог — и т.д. ---\\\---\\\---\\\---\\\ что есть «пять»? -Пять ран на Христе, Столько ж пальцев на руке, Четыре Евангеля... ---\\\---\\\---\\\\---\\\ что есть «шесть»? -Шестикрылый Серафим,

Пять ран на Христе. —\\\—\\\—\\\—\\\ что есть «семь»? -Семь соборов праведных, Шестикрылый Серафим. ---\\\---\\\---\\\---\\\ что есть «восемь»? -Восемь концов у креста Восемь у звезды лучей? ---\\\---\\\---\\\---\\\ что есть «девять»? -Девять чинов ангельских, Столько же архангельских. ---\\\---\\\---\\\---\\\ что есть «десять»? - Десять заповедей божьих, Девять чинов ангельских. ---\\\---\\\---\\\---\\\ что есть «одиннадцать»? -Одиннадцать звездочек, Десять заповедей божьих. ---\\\---\\\---\\\---\\\ что есть «двенадцать»?

-Двенадцать апостолов, Одиннадцать звездочек. и т.д., и т.д.

Наряду с этим безобразием Елена назубок знала и всю «церковную классику», много молитв, церковные службы и вообще все то, что полагалось изучать по «закону божьему» в гимназии. Училась она всегда легко и хорошо. Успехи в науках, однако, привели к некоему зазнайству. И в школе, и позже Елена ехидно издевалась над лентяями или просто менее способными товарищами, а за словом в карман она никогда не лезла. За это определенный «контингент» соучеников прозвал ее «корнем зла». Что касается своей компании, то тут Лелька была «своя в доску». В голодные годы таскала еду из дому девчонкам в общежитие, помогала, чем могла. Могла отдать последнее. За это «девчонки» всю жизнь ее нежно любили.

Из школьно-студенческих маминых воспоминаний мне запомнились ее рассказы о том, как школьные подруги за-

нимались спиритизмом (это гадание на блюдечке — вызывание духов). Примета смутного времени и доказательство противоречивости Лелькиного характера (закон божий, атеизм и мистика одновременно в одной голове!). У Лели и Оли была подруга, оказавшаяся «в прошлой жизни» женой некоего египетского фараона. И этот фараон по знакомству предсказывал девицам будущее. Конечно, самый актуальный вопрос был «когда и за кого выйду замуж». Ольге было отвечено: «чего спрашиваешь, если уже вышла!». - Общий шок! «За кого?!» - «За Петьку своего!» И это было правда. Елене предсказали: «Выйдешь замуж за Николая, который живет у Николая». Это сбылось. А другое — Николай убьет тебя из-за Николая» — не сбылось. Убил Елену «Кондрашка», т.е. инсульт. Вызывали девицы на беседу дух Пушкина, но тот все время неприлично ругался.

А во дух В.И. Ленина оказался находчив и остроумен. На вопрос: «Владимир Ильич, как же вы живете на том свете без мозгов?» (мозг Ленина был передан медикам для изучения) дух ответил: «Живете же вы без мозгов на этом свете!» В общем, контакт с потусторонним миром был плодотворным. А «жена фараона» впоследствии попала в психушку.

Здесь мы подходим к важному периоду нашей летописи. В 1924 году прибыл в Питер некто Николай Антоневич, за которого впоследствии Елена вышла замуж (разумеется, свойственным ей оригинальным способом). Но это уже другая глава повествования — о другой семье.

Нй месте Колонны, лежащей за Крюковым «лнмом между Мойкой, Фонтанкой и Пряж кой, 9 начале XVIII века были лшл. Но на плане Петербурга 1737 гида, 1: оста пленном главным архитектором Комиссии о санкт-петербургском строении П. М. Еропкиным,уже значат* сЛ просеки, прорубавшиеся в 30-е годы под руководством Д. Трезини. Первой иг них была нынешняя улица Декабристов - безымянная просека, получившая свое первое название -Морская улица - лишь в 1739 году.

Л сяучшгь это так, В 1736 - 1737 года« в глрЩе умастились пожары. Сначала выгорел квартал от Мойки (угол Невского) до церкви Вознесении, находившейся на Вознесенской проспекте, э затем огонь уничтожил дома от церкви Вознесения до нынешнего Крюкова канала. В этой же году пламя превратило в пепелище часть города от истока Мойки до Зеленого моста {на Невском пр. через Мойку, последующие названия. - Полицейский мост, Народный мост). Последние два пожара произошли в результате умышленного поджога, что вынудило правительство принять меры для выявления .поджигателей, Для этого город разделили на несколько частей, и затем а течение трех

Район Коломны

I

дней в каждой была произведена перепись жителей. И злоумышленников нашли. А в итоге город оказался разделенным на пять частей» и впервые петербургские улицы получили официальные названия. Так, первая просека в Коломне стала Морской улицей (позже Офицерской, в наше время -Декабристов).

Откуда же произошло название Коломна? Существует несколько версий. Первая говорит о том, что Д. Трезини называл прорубавшиеся просеки колоннами, от которых и произошло название этой части города. Согласно второй версии во вновь осваиваемой районе переселенцы из других губерний России жили колонией, которая и дала название месту ик поселения, наконец третья версия, едва ли не самая вероятная: название Коломна происходит от названия села Коломенского под Москвой, а возможно -от Коломны, древнего русского города, стоящего не Оке и известного с XII века, К тому же этимология этого слова не имеет ничего общего ни со сло~ в ом "колонна", ни со еловой "коло-

ния'", Скорее всего она связана с названием судна - коломенка, 8 словаре Даля читаем: "Коломенка - судно, подымающее от 7 т, до 12 т. пудов: длина 15 - 20 саж., ширина 2-4 саж.; более употр. по Волге, Каме, Мариин-скому водному пути".

Итак, третья версия гласит, что в этом районе столицы жили переселенцы из села Коломенского или города Коломны.

Район Коломны обустраивался согласно общему плану развития города, В 1769 году А, В, Квасов, главный архитектор Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга, разработал проект планировки кварталов, прилегающих к Фонтанке, и предмостных площадей в местах пересечения с главными улицами города. До нашего времени сохранились предмостные площади (по обоим берегам Фонтанки) у Семеновского моста - на оси Гороховой улицы,у Обуховского - на оси Московского проспекта и, наконец, а районе бывшей Коломны - площадь Репина, называвшаяся прежде Калинкинской, у Старо-Калиикина моста.

Облик ее сформировался ранее других. Здесь начиналась дорога на Петергоф, о чем напоминает установленный в 1782 году по проекту архитектора А, Ринальди верстовой столб у сквера, разбитого на средства купца и домовладельца Ландрина, основателя крупнейшей в Петербурге кондитерской фабрики. Ко времени установки верстового столба относится и возведение Старо-Кал инкина моста, одного из семи однотипных мостов, сооруженных через Фонтанку в 80-е годы XVIII века. Они были разводные - в четырех башнях, служащих одновременно украшением, находились подъемные механизмы. К сожалению, до наших дней сохранились лишь два моста: Ломоносова (Чернышев) и Старо-Калинким.

Вблизи Старо-Кал инкина моста находится бывшее (перестроенное) здание съезжего дои а (полицейский участок) с пожарной каланчой. Такие съезжие дома возводились и в других частях города: на Садовой, на Съезжинской улице (Петроградская сторона}, — все с каланчой, ибо пожарная часть нахо-

дилась при полицейском участке. Пол му в народе бытовало выражение:"Б^Г дешь ночевать под каланчой". Это о: щ 1 чало: заберут в участок за появлеж-г • пьяном виде или непристойное пове.у ние на улице. Впоследствии эда-иц съезжих частей перестраивались, но ии можно узнать по характерной каланче. Главной площадью Коломны бь--м Покровская (пл. Тургенева),на которой в начале XIX века на средства пра жан возвели храм Покрова богороди цы, освященный в 1812 году. Автор проекта - И, Е, Старое, строивший Таврический дворец. Эта церковь стала его последним творением. На Покровской площади располагался "толкучий" рынок - еще один (и последний) на Садовой, образующей площадь в месте ее пересечения с бывшей Покровской улицей (Английский пр.). Церковь Покрои снесли в 1934 году,

В начале XX века Коломна превр^ тилась в промышленный район Петербурга, В ее западной части, обращен ной к Финскому заливу, строились суда, здесь располагались различные склады промышленного назначения, в Фонтанку со стороны Финского эалми заходили небольшие торговые суда.

Татьяна ПОДРЕЗОВ А

Ч

J

то г

... дрМС ЛЛСЛ^на IL vxqj/V*.

ßlbi. «л* ч а t п.\\ллмы*~*лл, И> фш-ïuHCèi jVbie ОПвК^

\>П

Д(не cWo-m лскл^т^' rvk 0

клчсмД. ^o^ot

J^, И/ttcwwvo vu iHLicaovCv^

Oica.

U П^'ЛПг^

a tue. ? Жажа ! ¡^^

ОЧ&Щ МШЪЪ Ъйм . jI

cD-0 cXi

U^v-vwJH

K' à:

? Ufo^ui

ПОЧТ9ЭАЯ

СА^Ш ij

Куда.

Jh

PCUf

Наименование место, где находится почта, к обла

Т,

Район, село

Кому

^O^f TCmLL;

/ Ул&д(а, ¿4удо 'S 'Подробное

mi

стадий—наименование железной дороги.

¿и.......

Адрес отправителя

Adresse de l'expéditeur J

€ OuA

UL tJûèno^tf* \£и<ЛО GVH

ci 6<о/.

Л ««

d л

НО /ft Р m ¿(Гц tíícc^\^0т*ЛЪО ц/ине ¿se г? ¿yuj/s / я ¿ LOUJ ßo >u писА>*/иа ti3ct*u>i

У ЯШ еМЬ/ С WO ¿y &t>9üo4U

/3о fe*** о™

//4 баз су кое <+!/,.

Xítf* //tyytper * *&оч

/habo-iuQ CJHU ^DrftOp.^iM/) Ю

4UV»Jb, CUf jfqk/ 2/xt/S шм

ЧепакоО/. oAltнинй"^ ста К (KM . /5¿f<4Q tWQKMt

н^ч. ht ль ш4. нцъеъо

СссЪа hhvijo на <fci л (Г .

ТГькч yo C¿u

/А ^ Лб/п?

•у

л —

m

О Накым /ВЬЗ гадам !

Carte postale - Postkante ^artolina postale^D<^>i

ttsfc

/ Jy4-i¿U U 5'ft tnC-U./* oj

¿ tv'

4

\1 г

i ¡oP I* V^jf^ ' _

f

f

?

o o (Jäbtf

l. JlùH/WH/bjWQ „

Уоси ыолА/ Ji/ivuH/Uv me U/H fo :> a

QCbtO tú? ЩШ, ' . V

Wmibc-utiub

V : 1 S; 4 - Ч> V

% J/ecebfrtt к/эЪъъоЦ

псе- Sale x

^ еГх/ J

3-yjVlícni I íji liUjOi ! ULuh «t tatúe npuïtm и, жсиаю mtxí tjtn.<xo^ ( i I Liu жи^ла и, ¿tfâcfe.,*

tc^lurHulo-tt t II то* тСго He

J», -Лс. * tbutttua. à item utKieia, . tí e^"- <

bti^CLUltMl 0U<' ÍCÍi.t IjtHt . ^»Íotító 5 Ibjií'jílíel'^^'t:

русским »J niítítK. M tjtln- (Lfiucptueni. rtueh.*. U tjl* utnojtuv . Л cífCUi- t-e'c H-Oj S mo<¿tKO о у на.

H 1тл jïliC- tí ' t viltjuí «»ijhm«*, кал mico,

«jíiíc ж« к, как щк oiciilZuH. Tta tyrcm ^сс<с

njiUC^Ü, Ц ЩС C'-t Л Uto íleo КС tUOilj CíUijü/ní HQ-HzuiWljtlM) tXf IjCyXCCclP ( Hut-Hijt/CKUC UO/lifM. , а. llvjlVbUu t<. f><rjlií IntblélíO fi^i IbVitjlj (v К -

CiutMj. :fouvyuita Ctilmc tc-cinum t CyxoCíj -

ï</<jHOM . *Мм CHxtC HlCÛy ' :jíXü.fi7i-С—tttt',

niCLK чая tt tyuifat.. элjotícb'í'« UíyítX Ii и.te.и, t паи эмсШп , embuta, ха ( vUljUMUi) vtiKi С JojubKC-tn щ iwù> ее с ntj-lUbLUCt. Jítj le in Uj til Ka .tccütit¡s

u/u«iíituKCW Me Ч^'СС te.

£ъ 11 икание.. Цилук . ОН ¿о-й nc<j¡ tjiA- 3%<.<.b u^ou (jlo- Hcae-uctí/it феи - ¿¡не. Ctt^ chic uícic фан. ne ho-H,utmK.

•Ч С^ t^-Cbíi ^í И Mit wc í сьх njuiltn.

сии, iautUtu.

Mi

yiCtjtj cmictrzù.^ nan ecticfu' tUncüy I

' J

ijM с им ncKt nbjujijho с- книги*!«-.

КНИГА КАНЦЕЛЯРСКАЯ _ли_

Г-се с иу куц/и/л (¡ч/тгу гщ х\

(¿,•1 ¿ш->ч-/ии< гсао/ео сиии и.^

АНТОНЕВИЧИ

БУРМАГИНЫ

КРАМАРОВЫ

СПИРИДОНОВ

Кондрат

Константин

Сгтиэидсн

Моисей

Анастасия Иван

Александр

Николаи

Олимпиада

Зинаида Евгения Петр Кузьма

Юлия

Виктор

двгени

Павел

Валентин

Клара

Лев

Сарра

Белла

Соломон

Эфроим

Рахиль

Николай Мария

Всеволс

Николай

Елена

Григорий

Капитолина

Мария

Юлий

Светлана

Николай

АНТОНЕВИЧИ

НИКОЛАЙ КОНДРАТЬЕВИЧ АНТОНЕВИЧ

Родился в 1903 году в Белоруссии, предположительно в г. Полоцке Витебской губ. Население тех мест представляет сложную смесь разных народов: белорусов, русских, поляков, евреев, украинцев и пр. Возможно, наша фамилия имела белорусские или польские корни, но по паспорту отец был русским, был православного вероисповедания (по рождению и воспитанию) и никаким языком, кроме русского, не видел. Правда, в речи вместо твердого «г» иногда проскакивало южное «х».

Отец его, а мой дед, Кондратий (Кондрат, по-старинному), Кузьмич Антоневич (1862-1914гг) происходил из крестьянской многодетной семьи (еще одна «мужицкая» династия). Он окончил сельскую школу и поступил в Витебскую духовную семинарию. Жил в интернате при семинарии. Закончив обучение, он не пошел в священники, а стал народным учителем в каком-то белорусском местечке. Так как жалование педагога и в те годы было нищенским, дедушка должен был содержать подсобное хозяйство. Как сельский житель, он хорошо знал и любил сельский труд. Имел огород, домашний скот и птицу, завел пасеку. Отец писал в своих воспоминаниях: «В сельские учителя, шли энтузиасты, которые, жертвуя собой, готовы были нести народу «светлое, доброе, вечное»... При всем этом для крестьян учитель был «голый барин», а для интеллигенции — полуграмотный мужик». Кроме сельского хозяйства, дедушка хорошо знал переплетное и столярное дело. Вся мебель в доме была сделана его

руками. «Для души» он играл на скрипке и любил петь (голос его мой отец называл «козлетоном»); был религиозен, посещал все церковные службы и пел в церковном хоре. Внешне дедушка был брюнет, небольшого роста, носил усы и «козлиную» бородку. Старался всегда одеваться по форме, которой очень гордился. Он имел самый низкий чиновничий чин. За время своей педагогической деятельности был награжден медалями за участие во Всероссийской переписи населения (1900 г) и «За усердие». В 1912 году дедушку наградили орденом Станислава Шстепени. В1902 году Кондратий Кузьмич женился. Его жена была помощницей акушерки (повивальной бабкой) в больнице того местечка, где жил и работал дедушка. О бабушке я почти ничего не знаю, даже имя ее не сохранилось в «архиве». По воспоминаниям отца, это была энергичная, хозяйственная женщина, труженица и рукодельница. Она была на 15 лет моложе мужа. Семья жила в согласии, без ссор и скандалов. В 1903 году родился старший сын -Николай. В том же году семья переехала на жительство В Пятигорск (Северный Кавказ, Ставропольский край), куда ранее перебрался приятель Кондра-тия Кузьмича, сманивший его в «теплые края». В Пятигорске дедушка продолжал учительствовать. Он стал заведующим только что открывшимся 2-х классным приходским училищем на окраине города, семья жила в казенной квартире при школе. Вновь завели домашний скот и птицу, пасеку, получили в пригороде участок под огород. Школа постепенно расширялась, увеличивался штат учителей. А в семье

дедушки увеличивался «штат» детей: кроме Николая, на свет появились Зинаида, Евгения, Петр и Кузьма. Мать занималась хозяйством и детьми. В доме был строгий порядок. Все дети приучались к самообслуживанию и к работе по дому, умели ухаживать за огородом, скотом. Девочки умели рукодельничать. Даже Николай научился вышивать и штопать. Все воспитывались в вере, соблюдали церковные православные обряды. Дети -школьники довольно много читали. Жизнь только начинала налаживаться, как вдруг заболел отец — глава семьи. По болезни он был вынужден уйти в отставку и вскоре — в 1914 году — умер. Вдова осталась с пятерыми детьми, старшему из которых было всего 11 лет. С тех пор семья стала сильно бедствовать. Пенсия была очень мала. Казенную квартиру пришлось освободить. Часть вещей, скот, пасеку, отцовы инструменты пришлось продать. Семья несколько раз переезжала с квартиры на квартиру, и жилье становилось все дешевле — и хуже. Учительские дети имели право на бесплатное начальное образование, поэтому из гимназии юных Анто-невичей не выгнали. Но прилично одеть их, чтобы были «не хуже других», матери было уже трудно. Сколько могли, помогали белорусские родственники (в записках отца упоминается дядя Витя, дядя Костя, дядя Прокоша, тетя Оля, тетя Фима, бабушка). В 1915 году в Пятигорск приезжала бабушка (не знаю, чья мать), брала старшего внука погостить в Белоруссию: Фотография семьи, сделанная в 1915 году, есть в семейном альбоме. Жизнь становилась все труднее. Шла первая мировая война. Начались всякие «политические» брожения. Порядка становилось все

меньше. Спасал семью маленький пригородный огородик. На нем летом работали старшие дети. Они же должны были заниматься заготовкой топлива (сушняк, пеньки) на зиму. Мать безуспешно пыталась устроиться на работу. Несмотря на все трудности, она хотела дать детям образование, и по мере «подрастания» юные Антоневичи отправлялись в школу. Николай ходил в гимназию в перешитых обносках, в чужих сапогах. Чтобы избежать насмешек, он старался быть не заметным, стал замкнутым и молчаливым. Самолюбие мальчика страдало, он постоянно готовился «дать отпор» возможным обидчикам. Нужда и жестокие события периода детства и юности наложили отпечаток на характер Николая. Он нелегко сходился с товарищами, общался только с близкими друзьями семьи. Дружить старался с интересными, многознающими людьми. По натуре любознательный и не без способностей, он благоговейно относился к науке и к тем, кто в ней преуспел. Учился Николай неровно, т.к. был неусидчив и в младшие школьные годы ленив, а подрос — появились заботы и нагрузки помимо ученья. Любимыми предметами мальчика были природоведение и география. Он любил путешествовать, ходил с товарищами в походы по окрестностям, охотно выполнял школьные летние задания по сбору коллекций. Увлекался чтением книг о путешествиях, приключениях, а позже на всю жизнь полюбил энциклопедии, словари и т.п. литературу. Она-то и помогла ему в последствии ликвидировать пробелы в школьном образовании. Нелюбимыми школьными предметами были латынь и математика (приходилось даже нанимать репетитора). Слабые зна-

ния иностранного языка и математики (особенно) сыграли драматическую роль в жизни недальновидного Николая, в чем он впоследствии сам признавался и о чем всегда сожалел. Хорошенько учите ненавистную математику, дети! Она необходима человеку любой специальности! Могу это подтвердить на своем личном опыте. Был у Николая и кое-какой литературный дар. Правда, грамотность несколько хромала. Со школьных лет он вел дневник, куда записывал выдержки из книг, собственные мысли, сведения о событиях. В 1937 году он, опасаясь арестов, сжег 10 тетрадей своих дневников, о чем впоследствии очень жалел.

Наступил 1917 год, и жизнь «пошла веселая». Гимназию то закрывали, то открывали вновь, в зависимости от того, чья власть устанавливалась в городе. В городе шла стрельба: «победители» отстреливали «побежденных»; население вооружалось, т.к. свирепстовали банды. И, конечно, «белые пришли — грабют, и красные пришли.» Продукты были дороже и достать их было трудно. На огород ездить стало опасно. Чтобы помочь семье, Николай записался на биржу труда. Там ему перепадали время от времени случайные заработки. Детство кончилось.

В марте 1920 года власть в городе перешла к Советам. Обстановка стала стабилизироваться. Был открыт Народный Университет, и Николай записался на химический факультет этого Университета. В своих воспоминаниях отец честно признавался, что поступил на химический факультет из корыстных интересов. Он видел, как знакомые химики варят мыло, изготавливают лекарства и прочий дефицит на продажу и этим неплохо кормят-

ся. Голодный Николай тоже захотел подкормиться и стал химиком. Возможно, это мудрое решение спасло ему жизнь в блокадном Ленинграде 1941 года, когда он пытался путем гидролиза чего-то несъедобное получить нечто, что можно съесть. Итак, с 1920 года началась самостоятельная жизнь Николая Антоневича. Он учился и работал. Так как дома было тесно (младшие подросли), Николай поселился отдельно от семьи. Народный Университет вскоре был преобразован в Рабочий Политехникум, а в последствии — в Индустриальный Техникум. В нем мой отец учился и одновременно подрабатывал (курьером, снабженцем и т.д.). Кроме политехникума, подрабатывал в конторе под названием Гублестоп. Вместе со своим школьным (и на всю жизнь) другом Шурой Осмером отец мечтал поехать учиться в Бакинский политехнический институт, но перед самым отъездом тяжело заболел тифом. Осмер позже уехал, Антоневич остался в Пятигорске. В архиве Н.К. Антоневича есть групповые фотографии преподавателей и студентов политехникума, там оба друга в почетном центре.

Летом 1921 года семья Антоневичей (мать с детьми) решила возвратиться в Белоруссию, ближе к родственникам. Николай решил остаться и продолжать учебу. Первые годы его самостоятельной жизни были очень тяжелыми. Разруха, голод, холод. Как-то в отчаянии Николай решился на кражу (об этом он сам писал в воспоминаниях): украл в лаборатории старые весы и ведро отходов мыловарения. Сотрудники догадались, кто вор, но не наказали его — наверное, пожалели. На работе Николай постепенно «продвигался в

гору», но в техникуме учеба шла средне. Успешнее он занимался общественной работой: был председателем студенческого комитета, в 1922 году вступил в комсомол (это, потомки, - коммунистический союз молодежи сокращенно) и в ЧОН (а это — части особого назначения — нечто вроде народной милиции, чтоб вы знали). Впервые наесться и одеться Николай смог в 1923 году, когда, бросив прежние «халтуры», устроился на частное мыловаренное предприятие. Там он впервые в жизни (не в последний раз) применил «рационализацию» и хорошо заработал.

Весной 1924 года Н. принял активное участие в организации Доброхима. До-брохим — это добровольное общество содействия развитию химии. В те времена было создано много подобных обществ (содействие армии, авиации и т.д.), которые должны были привлекать молодежь в армию, в промышленность, популяризировать знания в разных областях науки и техники. Позже из нескольких обществ образовалось одно — Осоавиахим. Оно просуществовало до самой Великой Отечественной войны и сыграло важную роль в подготовке населения к службе в армии, к освоению техники. В Добро-хим из центра присылали учебную и научно-популярную литературу по химии, пособия и журналы. Николай сразу «окунулся» в эти источники информации. Так как тиражи изданий были маленькие, а желающих просвещаться много, Николай как ответственный секретарь общества начал на основе поступавшей литературы составлять брошюры для населения, стал публиковаться в местной печати и сделался в какой-то степени известной личностью пятигорского масштаба.

Осенью 1924 года Н. встретил товарища, который учился в Ленинграде, в Политехническом институте. Товарищ посоветовал ему поехать учиться в Питер. Доброхим и Губкан комсомола дали. Николаю ходатайство и персональную стипендию для учебы в Ленинградском политехе, и в ноябре 1924 г. Н. Антоневич покинул любимый Пятигорск. Начался «Ленинградский период» его жизни.

ЛЕНИНГРАДСКИЕ АНТОНЕВИЧИ

«Ленинградский период» жизни Н.К. Антоневича продолжается с 1924 по 1942 год и еще четыре года после окончания Великой Отечественной войны. По приезде в Питер в 1924 г. Н. был принят сразу на 2-й курс Политехнического института. Поселился он неподалеку, на частной квартире. Подробностей о его жизни до женитьбы я не знаю. Но вот роковые события, приведшие к созданию нашей семьи, сохранились в преданиях.

Некая юная особа, студентка университета Елена Спиридонова, по прозвищу «тетка», она же «корень зла», отправилась с однокурсниками на производственную практику. Практика происходила на цементном заводе в городе Брянске. В тоже время на том же заводе оказался некий молодой химик Николай Антоневич (то ли стажировался, то ли практиковался — не знаю), за угрюмый и нелюдимый нрав и требовательность прозванный «Сатане-вичем». Студенты вообще сомневались в наличии у Сатаневича добрых человеческих чувств. Но отважная Елена поспорила с товарищами на пирожное (количество уже не помню точно), что ничто человеческое Станевичу не чуждо и он в нее влюбился. Долго ли, коротко ли, но «про-

цесс пошел», и однажды кто-то из студентов увидел, что «Станевич держит в объятиях корень зла». Он оповестил об увиденном товарищей, и пари окончилось. Но процесс вышел из-под контроля, продолжился уже в Ленинграде и закончился регистрацией брака в 1928 году. После регистрации брака пошел уже другой процесс, более бурный. Трудно представить себе более разных людей, чем мои отец и мать. Общей чертой у них было только упрямство. Непохожесть характеров в начале знакомств, вероятно, и вызвала их интерес друг к другу, но долговременный мир вряд ли был возможен. Конечно, замкнутый характер и «угрюмство» Николая были не сахар, но главным разрушителем отношений, по-моему, был бурный темперамент Елены, ее нежелание «поступаться принципами». А самое неприятное, о чем больно писать, - пристрастие Елены к спиртному и агрессивность во хмелю. В начале совместной жизни все было хорошо. Отец и мать закончили учебу и устроились на работу. Жили они сначала у Спиридоновых, на пр. Маклина. Вскоре у молодых родился сын, названный Всеволодом (Вовочкой). Мальчик прожил недолго и умер от какой-то желудочной болезни. В 1931 году родился второй ребенок, и это оказалась я. В честь бабушки меня назвали Марией. Уменьшительное имя «Муся» было тогда в моде, но оно стало наказанием моих детства и юности (все кошки и козы были «Муськами»), и я его стеснялась. Поэтому в университете я откликалась на «Марину», а позже стала Машей. Отец учил меня на вопрос «как тебя зовут» отвечать «Муся — Маруся — Марочка Антоневич». Ему больше нравилось имя Мара. С рождения я была хилым

ребенком, и мои первые воспоминания связаны с болезнями. В начале 30-х годов родители поступили на работу в ГИКИ (гос. Исследовательский керамический институт), и там же им предоставили жилье. Институт находился в доме №17 по каналу Крунштейна (так писалось его название до 70-хгодов, когда оказалось, что комиссара, имя которого хотели увековечить, звали Карл Круштейн) — канал этот теперь вновь, как при царизме, называется Адмиралтейским.

Во внутренней жизни 30-х годов главной сложностью была я. Тогда было принято, что все должны трудиться, а детей должны были воспитывать государственные ясли, собственные бабушки или нанятые няни. Ясли отпали ввиду моей хилости, с «собственной бабушкой» что-то не ладилось. Были испробованы няни. Однако и с ними вышло фиаско. Одна няня пережгла манную кашу, после чего я эту кашу отказалась есть навсегда. Няня стала есть кашу сама, и маме это не понравилось. Другая няня, взятая по рекомендации Ольгиной семьи, оказалась «несколько пьющей», т.е. «при исполнении служебных обязанностей», она не пила, но в выходной день ходила в гости и возвращалась, держась за стенки. Пока мама ее встречала и тихо укладывала спать, все было хорошо. Но однажды няню встретил папа, и я осталась без няни. В 1935 году мама решила осуществить свою мечту и получить медицинскую образование. Меня стали «подкидывать» бабушке, о чем уже я писала. Мама училась во II медицинском институте. Появились новые друзья, подруги. Многих я знала. Иногда мама брала меня в институт. Я сидела тихо, как мышка, в лабораториях и ауди-

ториях, а иногда меня «сдавали в гардероб». Занятия в институте очень расширяли мой кругозор. Там я узнала первые латинские слова, там впервые заглянула в микроскоп. Отец иногда по вечерам тоже брал меня в свою лабораторию. Мне там очень нравилось: было тихо, таинственно, блестели разные колбочки, стаканчики (лаборатория была физико-химическая); особенно нравились мне технические весы с маленькими блестящими разновесками. И дома среди игрушек у меня были фарфоровые гирьки. Я привыкла сидеть дома одна. Рано научилась читать, любила рисовать. Почему-то рисовала кошек в человеческой одежде. Воспитывало мой вкус радио. В те годы было много хороших образовательных музыкальных и литературных передач. Многое запомнилось на всю жизнь. Особенно любила я оперы, а легкая музыка не правилась (тогда подспудно внушалось, что это пошло — видимо, подействовало). Мама любила «шокировать» меня дома какими-нибудь полублатными произведениями (вроде «Шумит ночной Марсель в притоне «Трех бродяг» или «пей, гуляй, гуляй, моя душа») или жестокими романсами. Репертуар у нее был богатый. В студенческие годы прибавились «Там, где Крюков канал», «Птичья свадьба», «Пошел купаться Уверлей» и т.п. Отец напевал редко и мало. К нам приезжали его родственники (мать, сестра, братья), но маме они не понравились. Поэтому об отцовой родне разговоров почти не было (кроме маминых «шпилек»).

Взаимоотношения родителей обострились настолько, что они перешли к «конфронтации» (по-нынешнему), т.е. к разводу. Кажется, это было в 1938 году, и пом-

нится смутно. В каком-то собрании меня спрашивали, кого я больше люблю, и я наклонилась к маме (девчонка!). Затем, в один «прекрасный» день, наши с мамой вещи оказались в большой комнате, дверь в маленькую комнату была заперта. Мама немедленно со своей стороны набила на дверь здоровенную щеколду. И стали жить с мамой вдвоем. Правда, недолго. Потом меня опять отправили к бабушке, летом с тетей Настей в Крым. Время одиночества для папы оказалось плодотворным: он закончил работу по составлению рецептуры отечественного розового фарфора (за границей такой делали, а у нас -нет). Были сделали опытные образцы изделий: вазочки, пудреницы. Одна такая вазочка, росписи знаменитого Во-робьевского, пока еще цела. Если я ничего не путаю, эта работа была папиной диссертацией .На работе были успехи, в личном плане — драма. По непроверенным источникам, папа пытался покончить с собой, но остался жив. Состоялось примирение, и мы опять были вместе. В 1939 году меня отдали в школу. Школа находилась на Красной улице (Галерной), в доме №64 (наб. Кр.Флота), называлась 12-я начальная. Сохранился мой табель за 2-й класс, полный «успехов, примерного поведения» и пропусков занятий. Мое домашнее заточение привело к тому, что ко мне приставала любая зараза, и я без конца хворала. Тем не менее мама требовала, чтобы я училась только на «отлично». И это было ужасно. И все свои школьные годы я провела под гнетом чувства долга.

Сейчас в литературе, да и в народе утверждается, что о репрессиях все знали. Это не совсем так. Знали те, кто «ждал своей очереди»: всякие «бывшие»,

партийные оппозиционеры, противники большевиков. Но они молчали, тем более не говорили ни о чем с детьми (мало ли кому ребенок что скажет). И очередь их подходила. А те, кто не знал ничего, думали: «этих забрали — значит, за дело». Позже, когда аресты стали уже массовыми (врагов выловили, а как же доказать необходимость своей «кипучей деятельности» дальше?) стали «органы» соревноваться, кто больше отловит врагов. Пошли вход ложные доносы на соседей, сослуживцев, чьим имуществом можно поживиться, и т. д. Вот эти-то невиновные арестанты и вправду ничего не знали, исчезали внезапно. Их дети либо попадали в интернаты, либо к родственникам, которые, естественно, скрывали правду, чтобы не навредить детям. И все должны были невольно покрывать это страшное зло, не зная масштабов репрессий. Как не странно, Сталину верили почти все (даже в лагерях многие). Ничего не скажешь, система работала четко: надо же устроить такую «рабовладельческую систему», где самый тяжкий труд — почти дармовой. Промышленность быстро развивалась. Еще заблуждение — что война началась внезапно. К войне готовились изначально. Задача построения социализма в одной стране исходит из того, что «республика — кольце врагов». Все государства вокруг — враги. Мы должны их уничтожить и освободить ихнее угнетенное население, пролетариат. А пролетариат будет рад и нам поможет. Поэтому надо нам всем готовится к грядущим боям (читайте А. Гайдара). Поэтому проводились учения. Работали военные кружки и общества. Строились бомбы — и газоубежища. Населению раздавали противогазы (даже

у меня был — маленький). Помню, на этом боевом настроении спросила отца: «папа, а что пуля пробить не может?» и он ответил: «толстую железную доску». Мама моя в мед. институте была «ворошиловским стрелком», у нее был значок. Тренировалась она дома, стреляла по сковородке, висевшей на стене (бедные соседи!). О папиных успехах не знаю. Зрение у него было неважное (один глаз поврежден с детства). В государственном масштабе проводились более серьезные «мероприятия»: помощь республиканцам Испании, стычки с Японией (Ханко, Халхин-Гол), «мирное освобождение» Западной Украины, Западной Белоруссии, Прибалтики... Наконец - война с белофинами. Зима. Мороз. Затемнение. Везде синие лампы. По улицам идут танки. Было беспокойно. В магазине хватали макароны (почему-то). Появились новые слова: «дот», «дзот», «надолбы», «кукушки» (снайперы на деревьях). К весне 1941 года закончили войну с большими потерями. Приобрели кусок Карельского перешейка (от Бело-острова до Выборга). И последнее было важно. Иначе вряд ли Питер устоял бы в блокаду. Возможно, если бы финская война не выявила нашу военную неподготовленность, Сталин первый напал на Германию, обвинив ее в подготовке к агрессии (доказательств у него было достаточно). Но получилось иначе.

22 июня 1941 г все изменилось. Был отличный солнечный день. По случаю воскресенья мы встали поздно. Услышали по радио выступление наркома иностранных дел Молотова о «вероломном нападении». Помню, что немедленно заревела. Потом родители были заняты. Мы с папой ходили в магазин за продуктами. В сберкас-

сы стояли очереди. Все куда-то спешили. Дома клеили на стекла окон бумажные кресты. Опять ввернули синие лампы и наладили светомаскировку. Начались тревоги (учебные или настоящие — не понять). Мы спускались вниз, в подвал ГИКИ, после отбоя возвращались. Тревогу (противная, страшная сирена) и отбой (фанфары) объявляли по радио. Папа следил по карте за продвижением линии фронта.

3 июля, наконец, выступил Сталин. Стало ясно, что положение очень серьезное. Объявили эвакуацию детей. Родители решили меня отправить (спасибо им еще раз!), хотя у меня в то время был очередная хворь-коклюш. Мама, умница, быстро собрала мои вещички, не забыла

и зимнее. Были у меня с собой и почтовые открытки. Некоторые лежат в нашем архиве и свидетельствуют о моей дурости в девятилетнем возрасте. Детей отправляли по железной дороге. В нашем эшелоне были дети разных возрастов, из разных школ района; нашлось несколько знакомых. Начальником эшелона была энергичная парт. дама Роза Марковна Юрчак, коллега отца по ГИКИ. Считалось, что она за мной «присмотрит». В основном она присматривала за своим сыном Вовой, да и не до меня ей, было. 5 июля я уехала из Ленинграда будто бы «на дачу» и вернулась 20 января 1946 года. Родители остались в Ленинграде. Их вывезли в феврале (или марте?) 1942 г по Ладоге уже в состоянии дистрофии.

Пояснения к заполнению ведомости оценки знаний и поведения ученика

1. Ведомость составляется классным руководителем. Записи в ведомости должны производиться четко, аккуратно и только чераклши. Все помарки и испра г ления — оговариваются.

2. tí конце каждой четверти ведомость выдается классным руководителем учащемуся, обязательно за своей подписью, для щ едъявлевия родителям или заменяющим их липам. В первый день ja вит:! fl в следующей четверти, ведомость должна быть учащимся воззрящеь классному руководителю с подписью родителей.

i учо/ька

3. Пропуски уроков и опозданий отмечаются t;u основе записей с классном журнале.

4. Оценки (отменен) успеваемости и поведения ог >• значить,'по возможности, о > iuoc.iÍid, избегая го крещений.

5. В конце учебного года, в графе .Итоги учебного года" классныл [уководитель полно и точке записывает решение Педагогического Совета о пс е-воде, оставлении учащегося h;i второй год или о повторных .аннях oct ою. В последней случае указывае тся предметы, по который ученик должен быть подвергнут повторным испи.танкиы. Запись итогов года оРнзатально скрепляется подписью классного руко водителя и печатью школы.

Ленобл орлчт l/X-ЗЭ г T.m. ¡yi .Со». Печ.*. 3*ufTW. Тир.ИОЭОО

НАРКОМПРОС РСФСР

Ленинградский Городской Отдел Народного Образования

Для I—IV классов

ЧЕТЗЕРТНАЯ

ВЕДОМОСТЬ

ОЦЕНКИ ЗНАНИЙ И ПОВЕДЕНИЯ учениц класса

< У, ^///>//' ШКОЛЫ

города Ленин1'рада

^/?И fñ't

« I.

ШЛ

I

(Фамили» ны> и отчество ученика;

за 19Ж./19__учебн. год.

.района

ш

предметы

Оценки (отметь » усиеьаечеят

1!0 Ч"4 ПСрГ ИМ___

Русский ял.

устный

[ письмен»1,

Арифметика......

Естествоаманне .... Истори« .......

География.......

...............

Чистописяпно.....

Пепнв .........

Фнзичсскаа нудиуря Пропущено поли. уч. ди. Вт. ч. по уважит, прнч. Пропущено уроков -

MiU

£tt¿¿-

\л

Онеич-< ,1. »сим-11HMHS

tlilíl ШШл

<hn¡

МП,i

a-nw

Mil. t-trlS №

ппм

PtfUL— .¿MJjJ.

Mnn

'ilUí &УИМ

&АЖ- /& i tt. 1А-ЛЧ-Л ñ

в т. ч. поуважнг. прич. Бнчо всех опозданий . Поясдеиие ......

Подян» класен. рукоз, Подпись родит» •

RJL

№ ÍL п т -г

Л О Ш

t)!U<

'и! Vlf

£М-

Головач

о цент

/kffUL.

арм-

2//—

11.

torbi-

Итого учебного года (переведен п следующий класс, оставлен на 2-Й год, окончил шкояу, получил повторное испытание un осям', исключен из шхо-яы, испытание перенесены иа осень N т. л.).

По иоелмовлонию Педагогического Солен

укАв школу 8 новом учебно« году pjftZá^- г

. __<г__

tCf^Nii руководитель Лепись родителе¡2

/Cû\ЦШ&Ьх '¿gcc-vù. ¿kt. r^'püttíz ! -.¿fygXH/UjHtl Á»^

MötK^U&W ù>.M л, ? , ,, „

PpiJbj ß*<f'\

ÊjjUHA^ ¿i : А*

Jfñ.ue-Mih > ÙLUÎ ЬыЖк^

Ja у* ЦК* НА, Quáj ^Uí /tu-ъА..

оемгбл. (Шмл t ЛШчф^л

¿Z, ; ux ÛU К 4. 4f y

Дихкгог

ШУСЛОб» ¡Г J).

»piki SptojLAoSd К К HoMA¿tí!ÍÚv С.

МлтШЬНС

¿¿werft