Растения Северной Америки

Российский читатель уже не в первый раз пожал плечами: Нобелевская премия по литературе присуждена автору, имя которого почти никому ничего здесь не говорит, в 2020 году это американская поэтесса Луиза Глюк. Чем более привычным жестом становится это пожимание плечами, тем это печальнее. В действительности выбор Нобелевского комитета выглядит безупречно точным: то, что большинство в мире на самом деле ищет в культуре США, от Голливуда до искусства фотографии, Луиза Глюк отдает в чистой, природной форме. Если это разглядеть, то оторваться невозможно, уверен Дмитрий Бутрин.

Наградив Луизу Глюк, Нобелевский комитет отдал должное «строгой красоте узнаваемого поэтического голоса»

Фото: EPA-EFE / Vostock Photo

Формулировка Нобелевского комитета при присуждении Луизе Глюк премии по литературе 2020 года очень похожа на формулировку другой премии, которая присуждена ей в феврале этого года,— премии Тумаса Транстрёмера. Оба упоминают «поэтический голос» Глюк: Нобелевский комитет — как «безошибочный», комитет премии Транстрёмера, поэта-нобелиата 2011 года,— как «точный и контрастный». В оценке предмета творчества Глюк обе формулировки практически сходятся: это «человек», «индивидуальное существование человека»; способ действия Глюк Нобелевский комитет определяет как «суровую красоту», транстрёмеровский — как «резонанс с мифологическим и культурным фоном». В реальности это одна и та же формула, и в этом смысле творчество Глюк сопоставимо не только с точной и скупой эстетикой Рильке, о влиянии которого на себя она пишет открыто, но и с поэтикой самого Транстрёмера, а также еще одного поэта-нобелиата Виславы Шимборской. За двумя исключениями. Луиза Глюк, как кажется, еще более точна (но не резка) в образах, чем Транстрёмер и Шимборска. Кроме того, она представляет одну из самых загадочных для мира (а мы, будучи европейцами, понимаем его как расширенную Европу) культур — культуру США.

Для современной неевропейской поэзии Глюк переводят в России относительно много, но изредка; не касаясь качества перевода англоязычного верлибра на русский, эти переводы мало кого впечатляют. Сквозной образ Луизы Глюк — человек как растение, как цветы в саду, «Дикий ирис» 1992 года — один из самых известных ее сборников, менее известны «Триумф Ахилла» 1985 года, «Луга» 1996 года и «Vita Nova» 1999 года, довольно часто это поэмы, в современном русском стихосложении нечастые. То, о чем пишет Глюк, в общем расходится с обыденным представлением российского общества о том, как должны действовать гениальные поэтические тексты и о чем они могут повествовать. Это тексты о том, как ощущает себя человек, который испытывает боль, утрату, гнев, ревность, который устал, у которого кто-то умер, который злится или который счастлив. Часто из текстов Глюк неясно, что это за человек: это мужчина или женщина, он стар или молод, он наш современник или он вне времени, просто человек? Как и большую часть великих поэтов последних двух веков, Луизу Глюк интересует человек внутри себя самого, но в самых обыденных, рядовых его проявлениях, не требующих силы иной, чем сила максимальной ясности и простоты. Опишите свою утрату так же, как вы описываете цветы в собственном саду, но сделайте это описание таким же отчетливым, как вы видите соцветие,— ведь, правда же, это почти невозможно? Нет, это возможно: Глюк показывает, как это сделать, и становится яснее, чем мы являемся.

И это очень-очень американский взгляд на вещи; хотя Луиза Глюк избегает определять себя как американского поэта (равно как и потомка венгерских евреев, эмигрировавших в США, как поэтессу-феминистку, как представителя университетской культуры, вообще как кого-либо, к кому стоит применять определения), лучшее, что она может делать,— демонстрировать, чем сейчас повседневно и занята американская культура в целом. И это чрезвычайно важно. Большая часть невероятной (и в этом не стыдно признаваться миллиардам людей на этой планете) привлекательности этой культуры совсем не в материальном богатстве и не в геополитическом влиянии. В американских психоанализе и прикладной психологии, в сериалах и мелодрамах, в дизайне и эстетике, в науке, даже в устройстве собственного сада — во всем этом американском мир ищет то самое, что, если цитировать Нобелевский комитет, делает «индивидуальное существование универсальным». Луиза Глюк в 2017 году в сборнике эссе о поэзии «Американская оригинальность» попыталась рассказать об этом прозой, но эта книга, изданная Йельским университетом, где работает Глюк, не имела успеха вне академии — поэтический язык на порядок более точный инструмент для выражения мыслей о природе человека.

Но разве это все можно перевести на современный русский язык? Безусловно, можно, мало того, необходимо перевести, поскольку, возможно, это именно то, чего российской культуре в самом широком смысле не хватает. Мы постоянно настаиваем на том, что поэзия (которая из-за органической неспособности действовать по общественному принуждению здесь занимает место, схожее с садовыми растениями,— ей почти не придается значения, хотя она и радует глаз) должна быть эмоционально мощной, действовать подобно пиротехническим средствам, возрождать в нас дионисийские ощущения. Зачем нужна спокойная точность современной американской культуры, если Бог на стороне больших батальонов и не ограниченных в выражениях эмоций?

Возможно, все это ощущается так только потому, что здесь мало у кого есть собственный сад.