Растительные эпифеномены и их экоморфологическая сущность

ОБЩАЯ ЭКОЛОГИЯ

И. В. Змитрович

РАСТИТЕЛЬНЫЕ ЭПИФЕНОМЕНЫ И ИХ ЭКОМОРФОЛОГИЧЕСКАЯ СУЩНОСТЬ

Рассмотрены существенные особенности растений и проблемы структурной дифференциации и интеграции растительной сомы. Показано, что растительная форма жизни, у истоков которой стоит оксигенный фотосинтез и в основе которой лежит отчуждение вовне ассимилированного материала, сохраняет многие неспецифические для живого закономерности формообразования, главная из которых — регулярное заполнение пространства самоподобными структурами. Мегаэволюцию растительной экоморфы можно представить в виде трехступенчатой схемы «протофиты — кладофиты — телофиты», при этом каждый последующий уровень является результатом агрегации и интеграции структур предыдущего. Все три мегаморфотипа характеризуются открытым ростом (в противоположность замкнутому росту гаструлированных животных); регуляция формообразования варьирует от нецентрализованной (в таких случаях становится затруднительной индивидуализация организма) до квазицентрализованной, причем основным эволюционным трендом во всех группах является усиление интеграции модулей и их необратимой дифференциации, что на уровне организма ведет к усилению индивидуализации, экоморфологической субъектности. Показано также, что анализ растительной структуры целесообразно выстраивать согласно этой трехступенчатой схеме, четко разграничивая три взаимопроникающие сферы морфологических феноменов — плани-, текто- и стиломорфы.

Постановка проблемы

Понятие «растения» со времен Теофраста претерпело циклическую эволюцию. Первоначально оно обозначало габитуально выраженную группу живых существ, противопоставленную «животным». Сущностные отличия между «растениями» и «животными» в этой первоначальной трактовке были оттенены Гегелем:

«Растение находится уже на более высокой ступени, чем кристалл. Оно доходит в своем развитии до зачатков расчленения; в непрерывном и деятельном питании оно поглощает материальное. Но хотя растение органически расчленено, оно не обладает одушевленной жизнью в настоящем смысле, так как его деятельность всегда направлена вовне, на ассимиляцию внешнего материала. Оно прочно укоренено в почве, лишено самостоятельного движения и неспособно менять свое место, оно постоянно растет, и его непрерывная ассимиляция и питание представляют собой не спокойное сохранение завершенного внутри себя организма, а постоянное расширение, направленное во внешнюю среду. Животное, правда, тоже растет, но оно останавливается на определенном размере, и процесс его дальнейшего самовоспроизведения представляет собой самосохранение одного и того же индивида. Растение же растет беспрестанно, лишь с его смертью перестают умножаться его ветви, листья и т. д. ... При этом постоянном размножении самого себя и порождении многих растительных индивидов растению недостает одушевленной субъективности и ее идеального, духовного единства ощущения. Хотя растение и поглощает пищу и деятельно ассимилирует ее в себе. оно по характеру всего своего существования и жизненного процесса лишено субъективной самостоятельности и единства и остается чем-то внешним. Его самосохранение непрерывно отчуждается вовне, и благодаря этому постоянному выхожде-нию за свои пределы во внешнюю среду правильность и симметрия становятся главным моментом структуры растения в качестве единства во внешнем по отношению к самому себе материале.

Хотя правильность и не господствует здесь так строго, как в царстве минералов, и не проявляется больше в форме столь абстрактных линий и углов, она все же остается преобладающей. Ствол большей частью поднимается прямолинейно, кольца высших растений круглы, листья приближаются к кристаллическим формам, и цветки по числу их лепестков, положению, форме носят печать правильной и симметричной определенности.

Наконец, существенным отличием животного организма является двойственный способ формирования членов. Ибо в животном теле, главным образом на высших его ступенях, организм предстает, с одной стороны, как внутренний, замкнутый в себе и соотносящийся с собою организм, который, подобно шару, как бы возвращается в себя (курсив наш.— И. З.), а с другой стороны, как внешний организм, как внешний процесс и как процесс, направленный на внешнее» [Гегель, 1990].

Со времен Линнея понятие «растения» получает таксономический статус царства Plantae. В XIX — первой половине XX в. наблюдается период расцвета systematis Plantarum, а в конце XX в. таксон Plantae вытесняется из систематики, при этом «зеленым растениям» все чаще присваивают более специфические названия, призванные подчеркнуть монофилию группы,— Viri-diplantae [Cavalier-Smith, 1998], Archaeplastida [Adl et al., 2005].

Становится очевидным, что растения — это экоморфологическое понятие и растительная форма жизни возникала в процессе эволюции на разной биохимической, физиологической и цитологической основе [Шафранова, 1990].

В то же время в среде морфологов широко распространяется взгляд на растения как особый — модулярный — тип организации живой материи [Шафранова, 1990; Нотов, 1999]. Это связано с тем, что растительные эпифеномены разложимы обычно на 2-4 уменьшающиеся по масштабам серии гомологичных морфологических явлений. Организмоцентрическая парадигма, доминировавшая в традиционной морфологии, до определенной степени «скрадывала» эти серии, фиксируясь на интерпретациях растительной макроформы. Отказ от процедуры индивидуализации естественным образом произошел в области, изучающей организмы с явной нецентрализованной регуляцией формообразования. По словам Н. Н. Марфенина [1993], «стало очевидным очевидное»: растения, колониальные животные и грибы построены наподобие блочных домов или детского конструктора — они состоят из гомологичных частей, модулей, представляющих их основные морфогенетические блоки. Изучение особенностей, функционирования и взаимодействия этих блоков позволяет выявить общие закономерности организменной интеграции, адаптогенеза и конвергентной эволюции. В морфологию начали входить термины «морфогенетический модуль», «модульная организация», «модульный рост», абстрагирующие исследователя от «растительной» или «животной» специфики изучаемых организмов [Fry, 1979; White, 1979; Chapman, Stebbing, 1980; Ellison, Harvell, 1989].

Однако оборотная сторона модулярной парадигмы все же имеет место, и она достаточно неприятна: за модулями исследователь перестает видеть растение как интегрированное целое, степень этой целостности в различных группах растительных организмов и эволюционные тенденции растений, связанные со становлением модулей, их дифференцировкой, интеграцией и нивелировкой. В связи с этим становится достаточно очевидным: экоморфологическое измерение остается главным в анализе растительной структуры.

Цель данной работы — очерк гипотезы трехэтапной мегаэволюции растительной экоморфы. Это — не альтернативная интерпретация растительных эпифеноменов, а скорее их систематизация; не отрицание модулярной парадигмы, а встраивание ее в более широкий (с точки зрения автора) экоморфологический контекст; не

возрождение организмоцентрических представлений, а обзор разнообразия и специфики организмов, характеризующихся низкой степенью целостности.

Что такое растение?

Ни автотрофное питание, ни модульное строение не могут рассматриваться в качестве достаточных характеристик растительного организма, хотя их четкая взаимосвязь, равно как и связь с «растительными» типами формообразования очевидны.

Kryptoptfidmurn

Рис. 1. Эволюционная история пластид и их «хозяев» по Keeling [2004]

Сегодня можно считать твердо установленным фактом, что различные группы автотрофных эвкариот на клеточном уровне представляют собой химеры, продукт симбиоза автотрофной и гетеротрофной плазмы. Пластиды эвкариот — вероятно, потомки синезеленых водорослей (глаукофитовые водоросли и, возможно, хлорофиты и багрянки)1 либо дегенерировавшие эвка-

1

Этот — базальный — симбиогенез, может быть, в силу своей древности находит намного меньшее подтверждение данными клеточной биологии, нежели достаточно очевидные эвкариот-эвкариотные симбиогенезы. В частности, такая трактовка не объясняет экзон-интронной структуры хлоропластного генома, а также различного кодирования некоторых пластидных энзиматических систем у хлоробионтов и глаукофитов [Gross et al., 1999; Nickol et al., 2000]. Пластиды глау-кофитов — это настоящие цианеллы, не утратившие ни пептидогликан оболочки, ни способность к азотфиксации (!), вторично замещающие здесь настоящие хлоропласты [Голлербах, Седова, 1974; Петров, 1977; Вассер, 1989; Костяев, 2001], происхождение которых остается полем гипотез. Согласно нашей гипотезе, общий предок эвкариотных пластид и цианобионтов,

риотные эндосимбионты — одноклеточные багрянки (криптомонады, хроми-сты, большая часть динофитовых водорослей), хлорофиты (эвгленовые, часть динофитовых водорослей) или хромисты (часть динофитовых водорослей) (рис. 1). Во всех перечисленных линиях развития эвкариот (пожалуй, за исключением криптофитовых) наблюдается тенденция к формированию жгутиконосцами на большем или меньшем отрезке жизненного цикла неподвижной стадии, характеризующейся твердой глюкановой капсулой и формированием нечетких или четких агломераций неподвижных клеток.

Вероятно, способность к формированию глюкановой стенки эти организмы получили за счет ассимиляции соответствующих генов автотрофного эндосимбионта. Нам представляется очень удачной метафора Кавалье-Смита [СауаИег-ЭтМ, 1992], обозначившего взаимоотношение автотрофного эндосимбионта с гетеротрофной нуклеоцитоплазмой как «рабское» подчинение первого последней. Приобретя более энергетически стабильные условия функционирования, предшественники пластид полностью утратили самостоятельность — редукции у них подверглась главная «целеполагающая» структура — цитоскелет, значительно уменьшился геном, биосинтетические функции более чем на 50 % были переданы цитоплазматическим рибосомам. По мнению Кавалье-Смита [СауаИег-БтИИ, 2002], один только красноводорослевый эндосимбионт Chromista делегировал в ядерный геном более 30 генов, кодирующих ключевые протеины. Пластиды стали облигатно зависимы от нуклеоцитоплазмы по фосфату и ацетату. Большинство пластид нуждается также в низкомолекулярных азотных соединениях. Избыток произведенных хлоропластом ассимилянтов, «отчужденный продукт», откладывается растительной клеткой вовне в виде твердой оболочки. В этих условиях актуальными задачами для клетки становятся не совершенствование механизмов фаго-трофии, а создание наиболее эффективно организованных светособирающих комплексов, развитие больших поверхностей. Это ключевой момент, проясняющий взаимосвязь автотрофии и стэкинга клеток по растительному типу (пальмеллы, филаменты и их агрегаты).

Актомиозиновая составляющая цитоскелета в таких условиях значительно сокращает свое влияние, безвозвратно теряя фаготрофную функцию, хотя и сохраняя ряд важных функций в клеточном морфогенезе. У ряда водорослей и грибов микрофибриллы имеют аксиальную локализацию, концентрируясь в апикальном регионе клетки, где наблюдается скопление везикул, сгружающих полисахаридный материал для надстраивания клеточной стенки [Карпов, 2001; С!етепдюп, 2004]. У ряда зеленых водорослей и высших растений этот процесс получает наивысшую степень упорядоченности — образуется специфическая структура, именуемая фрагмопластом, концентрирующая цитоскелетные функции (микрофиламенты участвуют в активном транспорте везикул) и являющаяся «затравкой» строящейся оболочки: в этой области происходит слияние везикул с образованием вначале тубулярновезикулярной сети, а затем клеточной пластики, ее центробежный рост и превращение в первичную клеточную стенку [01едш, 31аеИе!1п, 2000; Уегта, 2001]. Уже исходя из очерченной морфогенетической функции растительной клеточной стенки, ее весьма трудно интерпретировать лишь как наружное

обладавший способностью к оксигенному фотосинтезу (и стоявший по сути у самых истоков растительной жизни) характеризовался развитой экзон-интронной структурой генома. В дальнейшем в одной из линий развития, представленной бактериями и цианобионтами, в связи с биохимической специализацией, геном существенно «рационализировался» и утратил экзон-интронную структуру, в то время как в другой линии развития («супреклетки» — эвкариоты) эволюция генома пошла по пути наращивания повторов и сателлитной ДНК.

отложение «отчужденного продукта»: например, у лишенного клеточной стенки растительного протопласта сразу же начинается синтез новой клеточной стенки [Mock et al., 1990], а обработанные пектиназами голые растительные протопласты лишены способности к саморепликации [Simmonds, 1992]. Поэтому у большинства растительных организмов (за очень немногими исключениями, связанными со специализацией клеточных оболочек — их окремне-нием или обызвествлением) оболочка рассматривается как метаболически-активная часть клетки [Шарова, 2004], и одновременно, учитывая ее вовлеченность в регуляторные и сигнальные функции, она получает наименование экстраклеточного матрикса [Brownlee, 2002].

Для ряда эвкариот характерно вторичное отсутствие пластид. Со времен Клебса [Klebs, 1883] такого рода явления изучаются на эвгленах, поскольку эти жгутиконосцы обладают уникальным свойством воспроизведения апопла-стидных штаммов при искусственном подавлении функций хроматофоров. Нередки явления вторичной утраты пластид у криптомонад и динофлагеллят, и много примеров апопластидных организмов можно найти в царстве Chromista [Cavalier-Smith, 1995]. Особенный интерес представляет потеря пластид эвкариотами с развитой глюкановой оболочкой. Наличие твердой клеточной стенки является непреодолимой преградой к регенерации у этих организмов фаготрофии, и единственно возможным способом питания в таких условиях остается осмотрофия. Наиболее вероятно, именно таким образом произошли грибы — гетеротрофы с осмотическим питанием. Отсутствие фотозависимости явилось причиной потери грибным морфотипом признаков полярной дифференциации и более выраженной степени взаимозаменяемости его модулей, но существенные черты растительной жизни — адсорбтивное питание, апикальный и непрерывный рост, циклический морфогенез — сохраняются у грибов в полном объеме.

В этой связи представляется интересным также анализ квазирасти-тельных феноменов — симбиозов одноклеточных водорослей с беспозвоночными животными, их которых наиболее ярким является пример с образованием коралловых рифов в результате симбиоза Anthozoa и Dinophyta. Конечно, в создании рифовых построек принимают участие многие морские организмы — красные, зеленые и известковые золотистые водоросли, фора-миниферы, гидроидные полипы, моллюски и мшанки, но именно связка коралловые полипы — зооксантеллы, привела к формированию основы сооружения, нарастающего, как и растения, апикально. Геологи называют такие сооружения биогермами [Леонтьев, 1968], что отражает в определенной степени растительный характер упорядочения отчужденных метаболитов в виде цементирующих известковые и кремниевые отложения биополимерных структур. Эти автотрофные системы функционируют подобно гигантским растениям, развивающимся при очень низких концентрациях органики и биогенных элементов в омывающих их водах [Crossland, 1983; Сорокин, 1990]. Отличия от растений определяются гаструлированной структурой сомы Antho-zoa, ограничивающей тенденцию неограниченного древовидного ветвления метамеров, а также гастральной (а не экстраматрикальной) системой интеграции метамерных структур, но общее оформление деятельности утрачивающих автономность симбионтов у «автотрофных» коралловых полипов и растений весьма сходно.

Рис. 2. Существенные черты растительной формы жизни по Л. М. Шафрановой [1990]:

Уровни морфологической дифференциации: I — одноклеточные, II — низшие надоднок-леточные, III — высшие. Соотношение признаков: признак встречается: 1 — у всех организмов, лишь у части организмов данного уровня дифференциации, 3 — соотношение «целое-часть». Причинно-следственные связи: 4 — обязательная, 5 — необязательная, 6 — взаимообусловленность признаков

Таким образом, сущностной чертой растительной формы жизни являются отчуждение части ассимилированного материала в клеточную оболочку, что определяет ее архитектонические особенности, и тенденция к экстенсивной мультипликации элементарного морфогенетического материала, проявляющейся феноменом «открытого роста» (рис. 2). Оба эти момента глубоко взаимосвязаны, характеризуя по сути одно явление — крупномасштабный морфогенетический эффект пластидно-нуклеоцитоплазматического взаимодействия. При этом жгутиконосцев, несущих пластиды, но лишенных на протяжении всего жизненного цикла глюкановой оболочки, относить к растениям не следует, в то время как рассмотрение в качестве растительных организмов грибов (не миксомицетов!) сомнений у морфологов вызывать не должно [Шафранова, 1990].

Следует подчеркнуть, что только в очерченном выше, сущностном плане целесообразно говорить о «растении в целом». Это связано с тем, что в морфогении растительных организмов отчетливо выделяется ряд вех, каждая из которых требует отдельного анализа. Далее будут рассмотрены наиболее значимые из них.

Таблица 1

Морфологическое разнообразие водорослей-«протофитов»

Тип структуры Морфологическая характеристика Отдельные представители

Пальмеллоидный Вегетативная фаза жизненного цикла представлена агрегацией клеток, погруженных в общий слизистый матрикс, разрастающийся в результате деления клеток в ос-лизненном состоянии Aphanothece, Gloeocapsa, Merismopedia, Microcystis

Тип структуры Морфологическая характеристика Отдельные представители

Коккоидный Вегетативная фаза жизненного цикла представлена одиночными неподвижными клетками, колониями или ценобиями Clastidium, Prochloron

Вольвокальный* Вегетативная фаза представлена своеобразными планирующими шаровидными колониями окрашенных жгутиконосцев; характеризуется замкнутым ростом Gonium, Pandorina, Raciborskiella, Stephanosphaera, Volvox

Сарциноидный Для вегетативной фазы характерно сочетание коккоидного габитуса со способностью к десмос-хизису, происходящему в разных плоскостях и приводящему к образованию

* Данный тип организации фиксирует рубеж «растительного» и «животного» типов формообразования. Не случайно одной из наиболее солидных гипотез происхождения протозойной планулы является «волвокальная» (см. [Шульман, 1974]).

I. Протофиты. Для этой стадии развития растительных экоморф характерна выработка клеткой глюкановой капсулы — слизистого чехла или твердой оболочки, а также тенденция клеток к образованию рыхлых колоний или имеющих замкнутый рост ценобиев, но способность к пролонгации вегетативного деления с образованием многоклеточных структур открытого роста этими организмами еще не выработана. В табл. 1 приведены основные группы организмов, фиксирующих эту стадию развития, и их морфологическое подразделение. Каковы же наиболее общие черты обсуждаемого типа растительной организации?

1. Тенденция к открытому росту просматривается здесь достаточно четко, но рост как таковой еще не получает подлинно растительного оформления. В макроскопическом плане протофиты представляют собой нейстонные пленки, планирующие в толще воды ценобии, слизистые или порошащие налеты на погруженных или надземных поверхностях.

2. Ввиду отсутствия у протофитов регулярно повторяющейся надклеточной структуры, очевидно, некорректно говорить о наличии у них морфогенетических модулей; единственным «модулем» в данном случае является сама клетка.

3. Понятие организма (особи) в данной группе не было предметом внимательного рассмотрения и унификации. У одноклеточных жгутиконосцев организмом обычно называют монадную стадию, в то время как пальмеллоидный «растительный» отрезок онтогенеза именуют колонией. Здесь применение достаточно многозначного термина «колония» наиболее безобидно и, в отличие от случая с истинными модулярными организмами, вполне оправданно. Наиболее дифференцированными являются слизистые колонии, которые мо-

гут быть глеоцистоидными (с концентрической слоистостью) или дендроидными. Экоморфологическая субъектность выражена у протофитов на клеточном уровне, поскольку именно на этом уровне оказываются совмещенными вегетативная и генеративная функции, при том что ни одна из функций регуляции жизнедеятельности не вынесена на супрацеллюлярный уровень.

Рис. 3. Еид1епа caudata НиЬпег (по: [Змитрович, 2003]):

А — трофозоит; В — клетка, потерявшая жгутик перед образованием пальмеллы;

С — пальмелла; й — циста

В ряде таксонов жгутиконосцев, прежде всего у эвгленовых и криптофи-товых, «растительный эксперимент» не пошел далее безжгутикового состояния и непродолжительного периода «вегетации» в состоянии пальмеллы (рис. 3). Основная эволюционная тенденция этих организмов — совершенствование монадной организации:

«Интересное ответвление от Еид1епа представляет богатый видами род ТгасЬеОтопаэ, тело которых, хотя и обладает сильной метаболией, но выработало твердую скорлупку вроде домика, так что движение обусловливается только жгутом, выходящим из отверстия скорлупки» [Еленкин, 1924].

Следует отметить, что другие «ответвления от Еид1епа» еще более специализированы по линии совершенствования монадной организации — многие жгутиконосцы этой группы вторично потеряли пластиды и перешли к ос-мотрофии (АрЬадеа), приобретя конвергентное сходство с исконно гетеротрофными эвгленидами РегапетаМа [ОауаИег-БтИИ, 1993; ЕтИгоуюИ, 2003; А^ е! а1., 2005]. В этой связи отнесение данных организмов к растениям вряд ли оправданно, так же как и присоединение к названию соответствующих фи-лумов водорослевых окончаний -рЬ^а и -рЬусеае.

Если гемимонадные формы протофитов морфогенетически связаны с мо-надными, то часть коккоидных форм, например водоросль Тге^ероЬНа, дрожжевые грибы, несомненно, являются продуктом симплификации более развитых растительных форм [Саитапп, 1964; Бегау1п, 2001; Змитрович, 2006].

II. Кладофиты. Более в сторону «растительной» трансформации продвинулись формы, характеризующиеся десмосхизисом, ведущим к образованию линейных клеточных агрегатов — филаментов, их систем и производных, иногда неклеточных, структур. Встраивание систем филаментов в конкретные про-

странственные контуры, характеризующиеся более или менее выраженной анизотропией, является причиной известной морфологической дифференциации: прежде всего формируются базальные структуры — осевые фи-ламенты, или кладомы, и системы придаточных филаментов — плевридиев.

Первоначально термины «кладом» и «плевридий» использовались лишь в морфологии красных водорослей [L’Hardy-Halos, 1966, 1970], но затем Шадфо [Chadefaud, 1968, 1975] вполне оправданно распространил их намного шире, охватив ими по сути все филаментозные таллофиты, включая грибы.

Разнообразие морфотипов кладофитов и их морфогенетические взаимо-отношениия, а также связь с соответствующими группами протофитов представлены в табл. 2 и на рис. 4.

Таблица 2

Морфологическое разнообразие водорослей и грибов — «кладофитов»

Тип структуры Морфологическая характеристика Отдельные представители

Нитчатый* Таллом состоит из простых или ветвящихся слабо дифференцированных нитей, происходящих в результате вегетативного деления клеток в одной плоскости Hapalosiphon, Mastigocladus, Rivu-laria, Scytonema

Разнонитчатый Таллом состоит из ветвящихся дифференцированных плагиотроп-ных и ортотропных нитей Fischerellopsis

Псевдопарен- химатозный Результат срастания нитей сильно разветвленной разнонитчатой структуры Chorda, Ralfsia, Lithoderma

Паренхима- тозный Результат деления клеток первичных нитей в разных плоскостях с образованием настоящей паренхимы, выполняющей основные объемы таллома Fucus, Laminaria, Lessonia, Macro-cystis, Postelsia

Сифональный Нитевидный, пузыревидный, грибоподобный или пластинчатый таллом, лишенный большей части перегородок между клетками Botrydium, Vaucheria

* Отдельной строкой должны идти специализированные эпизойные гетеротрофные формы, характеризующиеся нитчатой (одноосевой кладомной) структурой ограниченного роста — Ьа-boulbeniomycetes, Tгichomycetes р. р. и Floгideophyceae р. р.

Тип структуры Морфологическая характеристика Отдельные представители

Сифонокла- дальный Разветвленные нитевидные или пузыревидные слоевища, составленные многоядерными сегментами, образовавшимися в результате сегрегативного деления изначально сифонального таллома Anadyomene, Chaetomorpha, Clado-phora, Dictyospaheria, Spongomor-pha, Siphonocladus, Valonia

Ценоцитный грибной = Апопластидный сифональный Gonapodya, Endogone, Ento-mophthora, Mucor, Rhizopus

Голоцитный грибной Продукт симплификации эндоби-онтного ценоцитного таллома Blastocladiella, Chytridium, Endochy-trium, Nowakowskiella, Rhizidium

Сегментоцит-ный грибной = Апопластидный сифонокладаль-ный Gilbertella, Powellomyces

Общими их чертами являются апикальный рост и наиболее ярко выраженные феномены модулярного строения, обозначенные Л. М. Шафрановой, Л. Е. Гатцук [1994] и А. А. Нотовым [1999] как циклический морфогенез, динамизм макроструктуры, варьирование модулей, пассивное взаимодействие с окружающей средой, неадресованный тип передачи информации. В силу перечисленных особенностей роста кладофитов проблема индивидуума (организма) в этой группе стоит наиболее остро. Ряд авторов склонны рассматривать талломы модулярных организмов в качестве колоний. Действительно, структуры, образовавшиеся в результате нерасхождения клеток и затем мультипликации, циклично-стохастичного самоповторения модулей рассматривать в качестве организма, особенно под спудом его зооцентрического понимания, достаточно сложно. Однако и термин «колония» нам представляется не вполне удачным, поскольку, прежде всего, охватываемый им здесь круг явлений существенно отличается от того, что мы наблюдали у протофитов.

В своей интерпретации понятия колонии мы придерживаемся определения, данного в Словаре грибов Айнсворта и Бисби по отношению к колонии бактерий или дрожжей: «... масса индивидуумов, обычно одного вида, живущих вместе» [Kirk et al., 2001]. Пространственная ассоциация кобионтов, без существования централизованной или квазицентрализованной интеграционно-регуляционных систем, в таком понимании является наиболее существенным моментом и делает, кстати, термин «колония» универсальным — пригодным для обозначения как «рыхлых» клеточных ассоциаций, так и ассоциаций унитарных организмов (например, «колония пингвинов»). Называть колониями культуры грибов, растущие в чашках Петри, конечно, можно, но здесь следует различать метафорическое и общебиологическое звучания термина.

Рис. 4. Гипотетическая схема наиболее крупных арогенезов и идиогенезов в эволюции вегетативного тела эвкариотических водорослей (/-X/; по: [Масюк, 1985]) и грибов (УНа, 1Ха, б; по: [Змитрович, 2006]):

Типы структуры (базовые морфотипы): / — монадный, // — амебоидный, /// — гемимо-надный, /V — коккоидный, V — сарциноидный, V/ — нитчатый, V// — разнонитчатый, V/// — сифонокладальный, У///а — сегментоцитный грибной, /X — сифональный,

/Ха — ценоцитный грибной, /Хб — голоцитный грибной, X — псевдопаренхиматозный, X/ — паренхиматозный. Подчиненные морфотипы: 1 — одноклеточные, 2 — колониальные, 3 — ценобиальные, 4 — плазмодиальные, 5 — неприкрепленные, свободноплавающие, 6 — прикрепленные, 7 — простая нить, 8 — ветвящаяся нить, 9 — многорядная нить, 10 — тип БИдеосОтит, 11 — тип Coleochaete, 12 — тип Dгapamaldia,

13 — тип ^ага, 14 — тип Fпtschiella, 15 — одноосевой таллом; 16 — многоосевой таллом, 17 — пластинчатый таллом, 18 — тип Sphacelaгia, 19 — тип Dictyota, 20 — тип Fucus, 21 — тип 1.аттапа, 22 — грибной симпластический (тип Митг), 23, 24 — грибной полисифонный (тип Powellomyces), 25 — грибной гемисегментоцитный (тип А11о-myces), 26 — ризомицелиальный (тип Blastocladiella), 27 — грибной долипоровый,

28 — аскомицетный

Очевидно, в поиске адекватного понятия в приложении к кладофитам необходимо четко разграничивать аспекты рассмотрения этого феномена. В кариологическом плане имеет смысл говорить о клоне, или клональной популяции. В общеморфологическом аспекте здесь наиболее уместным нам кажется термин симподий, к которому могут быть сведены все базальные и надстраивающиеся на них структуры. Более конкретно, на наш взгляд, особенности этой структуры могут быть выражены термином мультикла-дом, учитывающим существенную ее особенность — мультипликацию кла-домов. Выделенность мультикладома определяется выраженностью его эко-морфологической субъектности и существенно варьирует в зависимости от условий развития. Здесь имеет смысл рассмотреть лишь два предельных случая.

1. Мультикладом в квазиизотропных условиях. Анизотропию среды можно частично снять, поместив, например, шарообразный мультикладом Cladophora glomerata из зоны прибоя в водоем со стоячей водой или аквариум. С течением времени мы будем наблюдать восходящее разрастание кладофоры от «затравочного» мультикладома по всему объему в виде рыхлой сети. Закономерности развертывания этой, в общем принципиально не ограниченной, структуры по сути те же, что и при стохастической итерации фрактальной структуры «дерева Пифагора» в различных плоскостях. Стохастическая составляющая роста мультикладома связана с локальными неоднородностями среды, которые не удалось снять в условиях опыта. Экоморфо-логической субъектностью (= индивидуальностью) в данном случае обладает лишь структура как целое, а ее «границы» должны в общем случае совпадать с границами пространственного контура с локальным экологическим режимом.

100 мш

Фракции радиуса мицелия

Suillus sp. D - 2.0

II

Amanita rubescens D внутр. зоны - 1.8 D внеш. зоны - 1.1

Tricholoma sp.

D внутр. зоны “ 2.3 D внеш. зоны - 1.7

Рис. 5. Распределение плотности мицелия по радиальным фракциям при выращивании некоторых базидиомицетов in vitro (по: [Clemengon, 2004]):

I — Coprinus sterquilinus и фрактальные размерности различных зон его мицелия;

II — распределения плотности нарастающего мицелия некоторых других базидиаль-

ных грибов

Рассмотрим теперь развитие субстратного мицелия гриба. Вследствие отсутствия фотозависимости с ее поляризующим морфогенетическим эф-

фектом, а также более плотной среды развития, смягчающей морфогенетические эффекты гравитации, вегетативное тело грибов характеризуется еще меньшей степенью целостности. Прорастающий из споры мицелий характеризуется радиальным ростом (рис. 5). Плотность радиально растущего мицелия (D) распределена в пространстве неравномерно. Она связана с биомассой соотношением

M = krD,

где M — биомасса; r — радиус; k — коэффициент, отражающий фрактальную размерность [Locquin, 1984; Ritz, Crawford, 1990; Clemengon, 2004]. Как видно на рис. 5, внутренняя зона нарастающего мицелия может быть значительно плотнее внешней, но у ряда видов распределение плотности еще сложнее. Е. Ю. Быстровой и соавт. [2001] показано, что при культивировании несовершенных мицелиальных грибов на твердых питательных средах разного состава и толщины могут возникать различные формообразования: «сплошной газон» (оптимальные среды и обедненные среды высокой толщины), фрактальные разветвленные структуры (тонкие, обедненные углеродом среды) и периодические зональные структуры. Последние образуются в строго определенных условиях начальных концентраций субстрата. Этими же авторами показано, что культивирование мицелиальных грибов в анизотропных условиях, в частности, при наличии значительного градиента концентрации источника углерода, может приводить как к нарушению симметричности колонии, так и к появлению смешанных типов колоний, совмещающих, например, кольцевые и фрактальные структуры.

Дихотомия «кладом-плевридий» в условиях обитания вегетативного тела гриба подвижна и ситуационна. Если принять за кладомы радиально нарастающие лучи, а за плевридии — их придатки, то можно констатировать сто-хастичность траектории «главных» осей в зависимости от топологии и мобилизационных характеристик субстрата. C течением времени скорость образования новых ветвлений мицелия тормозится вследствие «перенаселения» фрагмента субстрата мультикладомами, развившими запредельную площадь поверхности, и соответствующей ингибиции верхушек роста с параллельным отмиранием части гиф. Описанные процессы лежат в основе рассмотренных выше феноменов «фрактальности»2 и зональности мицелия грибов.

Сложности приложения понятия организма (особи, индивидуума) в отношении вегетативного мицелия анализировались в ряде работ Рэйнера [Todd, Rayner, 1980; Rayner, 1991] и не были окончательно разрешены; завершился данный анализ констатацией факта, что грибная сома представляет собой «мицелиальный лабиринт, заселенный популяциями ядер и митохондрий» [Rayner, 1991]. Понимание особи у высших грибов (аскомицетов и базидио-мицетов) затруднено еще тем фактом, что их субстратный мицелий эквивалентен понятию спорофита (споронта), тогда как в структурах воздушного мицелия совмещены структуры спорофита и «гаметофита» (гамонта) — проас-ки-аски, пробазидии-базидии. Критерий генетической гомогенности [Dahlberg, 1997] здесь вряд ли может быть полезен — ведь мицелий внутри субстрата стохастически фрагментируется, и каждый фрагмент (в таком контексте) имеет полное право быть признанным «особью»; вполне может иметь место и обратная ситуация «мицелиального континуума» [Бондарцева, 2001], когда понятие «особи» может быть распространено на ценопопуляцию. В таких об-

2

Кавычки связаны с тем обстоятельством, что на самом деле все структуры, наблюдавшиеся Е. Ю. Быстровой и соавт., являются фракталами — просто различного масштаба.

стоятельствах чуть ли не наиболее приемлемым выходом оказывается задаться вопросом о грибных пропагулах (спорах) как кандидатах на роль «особи» [Плотников, 1979]. Однако, как будет показано несколько ниже, вопрос об особи у грибов тесно связан с развитием структур воздушного мицелия в резко анизотропных условиях.

2. Мультикладом в анизотропных условиях. Поляризующий морфогенетический эффект можно рассмотреть на примере автотрофных багрянок, испытывающих, как правило, некоторый дефицит света. Здесь дифференциация кладомы / плевридиии поддерживается всем строем растения и регулируется посредством ауксинов. По мере развертывания фотосин-тетической структуры растения и его аксиальных элементов рост части придаточных ветвей ингибируется — они превращаются в плевридии, формирующие структуры усложняющегося слоевища — коровую и подкоровую зоны, концептакулы и т. д. Ингибирующее влияние оси может быть снято при изменении ее ориентации в ходе, например, перестройки формы роста — тогда плевридий превращается в кладом. Здесь проявляется правило, четко сформулированное Л. П. Перестенко [1972]: «плевридии являются абортивными кладомами» (или, в нашей формулировке,— угнетенными кладома-ми.— И. З.).

Рис. 6. Явление гаптоморфоза при развитии плодового тела базидиомицета Ро!урогиз здиэтозиз: обтекание ксеносомы (вертикальной спицы) гифазмой

Вернемся теперь к высшим грибам и рассмотрим принципиальную схему формирования ими плодовых тел (карпогенез). Процесс этот хорошо изучен [Ре^егБ, 1977; С!етепдюп, 2004], а применение сканирующего электронного микроскопа [МаББЮоИе е! а1., 2005], несомненно, добавит новых данных, касающихся реконструкции трехмерной картины этого процесса, в частности, позволит оценить масштаб явлений спиральной симметрии у грибов. Поэтому здесь мы ограничимся лишь наиболее существенными замечаниями. — Рост плодового тела происходит уже в резко анизотропных условиях, среди которых выделяются 2 ведущих фактора — инсоляция и гравитация. — Воздействие инсоляции осуществляется, по-видимому, по нескольким каналам, важнейшим из которых является температурный. В это воздействие оказыва-

ются включенными ряд протеинов клеточной стенки (в последнее время в связи с этим все чаще упоминаются гидрофобины — Wessels [1997]), хит-шоковые белки цитоплазмы и низкомолекулярные факторы внутриклеточной сигнализации, активизирующие цитоскелет, направляющий в свою очередь ростовые процессы. Результатом пока еще до конца не расшифрованных взаимодействий между грибными филаментами оказываются четко (термически) определенные контуры экспансии их эмерджентного агрегата — ги-фазмы. Изучение феномена гаптоморфоза у трутовых грибов [Nuss, 1980] позволяет проследить потоки гифазмы по температурному градиенту с обтеканием «теплой» (отражающей солнечную радиацию) ксеносомы по индивидуально выработавшимся у каждого вида в конкретных условиях инсоляции траекториям (рис. 6). — Воздействие гравитации выражается в дифференциации воздушного мицелия на две основные — отрицательно и положительно геотропичную — модификации. Отрицательно геотропичный мицелий представляет менее экономичную — ортотропную — форму роста, первичную в морфогенетическом плане. Филаменты гифазмы характеризуются фонтанным ростом, осложненным феноменами суперупаковки, спирального закручивания и в некоторых случаях тургорного вздутия клеток сердцевинных филаментов. Положительно геотропичный воздушный мицелий характеризуется разновидностями простратной (плагиотропной) формы роста, в общем хорошо соответствующими таковым у ряда автотроф-ных таллофитов [Змитрович, 2005]. Влияние сил гравитации снимается здесь за счет формирования осевыми филаментами простирающейся по субстрату и закрепленной на нем структуры, в которую встраивается плевридиальный матрикс генеративной сферы. Имеются также переходные между ортотроп-ными и плагиотропными формами роста феномены, когда осевые филаменты получают гемисферическую или вееровидную укладку — так называемые плевротоидные, тиромицетоидные, фомитоидные плодовые тела. Гифы обеих модификаций воздушного мицелия имеют тенденцию к необратимой дифференциации (табл. 3) — в итоге плодовое тело гриба утрачивает основной атрибут модулярности — взаимозаменяемость модулей, и получает достаточно высокую степень целостности. Несмотря на кажущийся с первого взгляда «примитивизм» интерпретации плодового тела гриба в качестве особи, следует отметить, что эта структура является средоточием действующих на грибной организм факторов отбора, а каждому плодовому телу энергетически соответствует определенное количество субстратного мицелия,— эта связка как раз и обладает экоморфологической (и эволюционной) субъектностью [Змитрович и др., 2003].

Лихенизированные грибы, вместе со вторичным приобретением фотозависимости, полностью восстанавливают характерную для растения макроструктуру, являя блестящий пример ретроконвергенции — повторения рецентными таксонами утраченных некогда свойств архетипических форм [Krassilov, 2004]. Гипоталлий лишайников, в отличие от нелихенизированных грибов, вынесен над субстратом в виде подслоевища, а кладоталлий выстроен, как у автотрофных псевдопаренхиматозных водорослей [Chadefaud, 1975; Змитрович, 2006].

III. Телофиты. Этот термин обозначает высшие, или побеговые, растения, среди которых встречаются как бессосудистые (мохообразные), так и сосудистые, составляющие основу наземной растительности (рис. 7). Этот гигантский пул оформился в недрах зеленых водорослей (наиболее близкими из сохранившихся групп Chlorophycophyta являются Coleochaetales и Charales — см. McCourt et al. [2000]; Lewis, McCourt [2004]), при этом трансформации водорослевого

морфотипа были радикальны. Согласно гипотезе Этсетта [Atsatt, 1988], возникновение сосудистой и опорно-механической систем у гипотетического предка сосудистых растений произошло в результате рекомбинации геномов зеленой водоросли (отвечает за формирование паренхимных тканей) и внедрившегося в нее паразита из аскомицетов или багрянок (отвечает за развитие гетеротрофных фунгоидных тканей). Другие авторы [Jeffrey, 1962; Каратыгин, 1993] на рекомбинации геномов не настаивали, но указывали на важное морфогенетическое значение микобионта в принципиальном обновлении архитектоники первенцев суши. В нашей работе трехлетней давности мы отмечали, что фунгоидные ткани высших растений появились в результате функциональной дифференциации и получили конвергентное сходство с грибами [Zmitrovich, 2003].

Таблица 3

Типы гифальных систем плодовых тел представителей порядка Polyporales

Тип гифальной системы Разновидности гиф, присутствующих в плодовом теле Автор термина

1 2 3 4

1. Мономитическая + Corner [1932]

2. Псевдодимитическая + + Пармасто [1970] как подтип мономитической; Змитрович и др. [2004] как самостоятельный тип

3. Субдимитическая (семиди-митическая) + + + Zmitrovich et al. [2006]

4. Димитическая + + Corner [1932]

5. Амфимитическая + + Kreisel [1960]

6. Субтримитическая (семи-тримитическая) + + + + Змитрович и др. [2007]

7. Тримитическая + + + Corner [1932]

Примечание: 1 — генеративные, 2 — псевдоскелетные, 3 — скелетные, 4 — связывающие.

Следует согласиться с исследователями, указывающими на разнонитчатый таллом в качестве исходного для формирования супракладомной структуры высшего растения. Паренхима возникает независимо у бурых, красных и зеленых гетеротрихальных водорослей в результате приобретения клетками первичных нитей способности делиться в различных плоскостях. Ее формирование «по-видимому, стало возможным лишь при наличии некоторого “запаса” специализации, “накопленного” эволюционировавшей нитью» [Пере-стенко, 1972]. Сочетание паренхиматозных и филаментозных структур оказалось перспективным для создания новой растительной архитектоники. Французский морфолог Шадфо [Chadefaud, 1968] оставил замечательный очерк, позволяющий просматривать останцы кладомов в теле высшего растения любой степени сложности: параллели и гомологии просматриваются в работе апикальных клеток, формировании кортикальных и васкулярных структур, интегрируемых паренхимами, придаточных стуктур типа «филлидиев», а у ряда групп также в формировании — помимо апикальных — вставочных и пазушных меристематических зон.

Супракладомная растительная структура на новом уровне повторяет поведение кладомной — для нее характерны открытый рост, симподиальность, явления модулярности (которые мы в приложении к данному случаю назовем метамерией). Устойчивость супракладомной структуры в условиях суши достигается во многом за счет отложения в растительной оболочке лигнина. Этот отсутствующий у водорослей гидрофобный полифенольный биополимер

цементирует фибриллы целлюлозы и, отлагаясь во вторичной оболочке клеток проводящих, механических и покровных тканей, делает ее прочной и устойчивой к внешним воздействиям, а массивные сомы наземных растений — способными к ортотропному росту. Следует, однако, отметить, что Н-раз-новидность лигнина (гидрофенильный лигнин) встречается не только в клетках одревесневших растений, но также у трав, в вайях папоротников и листьях мхов [Манская, Кодина, 1975], что, кстати, делает «регрессивные» интерпретации морфологами некоторых из перечисленных групп [Church, 1919; Тахтаджян, 1950; Chadefaud, 1950, 1979] не только умозрительными.

Лептоспорангиатные

папоротники

Хвощи

Мараттиоидные

папоротники

Офиоглоссоидные

папоротники

Ботрихиоидные

папоротники

Г нетофиты Хвойные

Ginkgo

Цикадовые

Покрытосеменные

Изоэтовые

Селягинелловые

Плауновые

Рис. 7. Филогенетические взаимоотношения между основными группами сосудистых растений по Pryer et al. [2004]:

Т — сосудистые растения

Попытка свести разнообразнейшие феномены, демонстрируемые суп-ракладомной структурой, к некоторым инвариантам была предпринята Циммерманом и его последователями [Zimmermann, 1930, 1956; Thomas, 1932; Wilson, 1953; Jeffrey, 1967]; эти взгляды получили название «новой», или те-ломной, морфологии. Согласно данным представлениям, все системы органов высшего растения происходят из слабо морфологически расчлененных структур, известных у ряда девонских псилофитовых,— так называемых те-ломов (конечных отрогов дихотомического ветвления) в результате серии типовых преобразований, таких как перевершинивание, планация, срастание, редукция и рекурвация. Уже у ископаемых Rhyniaceae намечаются стерильные (филлоиды) и фертильные (спорангии) теломы. В результате объединения теломов образуются синтеломы, при этом из симфиллоидов возникают листья и осевые побеги, тогда как фертильные синтеломы трансформируются в спорофиллы. Цветок возникает как структура, объединяющая спорангии и филлоиды, т. е. представляет смешанный синтелом, развивавшийся параллельно структурам «вегетативного побега».

Теломные представления в процессе своего развития вызвали несколько «волн» морфологических дискуссий, которые оказались в конечном итоге полезными и в целом не смогли существенно размыть теоретический базис новой морфологии. А. Л. Тахтаджян [1952] противопоставил теломной морфологии собственные, развивающие теорию «каулоидов, филлоидов и ризоидов» Линье [Lignier, 1908] и в целом близкие к теломным, представления. Те-ломную морфологию он обвинял в идеализме (за стремление к поиску прообраза или архетипа) и, соответственно, критиковал за смешение «вторично упрощенных псевдотеломных структур» с «настоящими теломами». В заключение А. Л. Тахтаджян констатирует:

«...“Псилопсид-центрированная” морфология не менее опасна, чем “ангиосперм-центрированная”, и первая даже опаснее, чем вторая. Она мешает видеть то качественно новое, что возникло в процессе длительной эволюции у высших форм. Исследователь должен идти от низшего к высшему, от простого к сложному, раскрывая при этом каждый раз то новое, что возникло в процессе качественных преобразований.».

Корнер [Corner, 1966], критикуя новую морфологию, развивал примерно ту же тему: «старая» морфология реконструирует пути морфогении, опираясь на рецентные формы, в то время как «новая» морфология «открывает в ископаемых концепции. и переносит их на современные растения». Далее он пишет, что хорошо представляет себе листья (= дорзивентральные придатки стебля) — какими бы видоизмененными они ни были, и может безошибочно распознать их в любой форме, в отличие от «филломов», «гонофиллов» и «гинокладов» теломной морфологии, ибо «они (листья.— И. З.) являются не постулатами или концепциями, но вещами, которые можно отрезать и показать другим».

На это можно заметить следующее. По-видимому, теоретическая морфология не должна быть «центрированной» вовсе, поскольку изначально направлена на поиск неких морфогенетических инвариант — рефренов в понимании С. В. Мейена [Meyen, 1978; Мейен, 1990],— которые нельзя «отрезать и показать другим». Не подлежит какому-либо сомнению, что теломная морфология внесла существенный вклад в формирование представлений о морфогении осевых и придаточных органов высших растений и, сняв дихотомию «стебель-лист» традиционной морфологии, открыла дорогу для прогрессивных представлений о структурах высшего растения как метаморфизирован-ных побегах (лист — неполный побег, или филлом — Arber [1950]). Именно на этой основе состоялся синтез теломных и фитонистических представлений [Цвелев, 2005]. В качестве современного обобщения прежних дискуссий можно указать на работу Н. Н. Цвелева [1997], в которой, в частности, отмечается:

«Ведь на побег высших растений можно смотреть с позиций настоящего времени, и тогда он. выглядит целостным, и с позиций филогенетических, и тогда нетрудно убедиться, что такой “целостный” побег в далеком прошлом сформировался из когда-то обособленных друг от друга структурных единиц-фитомеров.

С нашей точки зрения, в ходе эволюции простого, фотосинтезирующего и спороносящего побега — эволюционно первичного фитомера — сначала произошло разделение его на вегетативные (стерильные) и репродуктивные (фертильные) фитомеры, что и определило в дальнейшем возможность полимеризации этих фитомеров, как многоярусной, так и в пределах одного яруса (в одном узле). Вегетативные фитомеры специализировались на фотосинтезе, и их основной частью стали листья (филломы), а репродуктивные — на формировании репродуктивных органов при потере способности к фотосинтезу. В ходе эволюции происходил процесс все большей интеграции стеблевых частей фитомеров и все большей обособленности их от листовых частей, вплоть до появления мощных одревесневающих стволов и листопадности у таких высокоспециализированных жизненных форм, как деревья и кустарники».

Осевым побегам принадлежит ведущая роль в освоении растением пространства и выработке жизненных стратегий — этот аспект находит отражение в работах И. Г. Серебрякова [1962] и А. П. Хохрякова [1975, 1979, 1982]. Здесь мы вновь возвращаемся к проблеме экоморфологической субъектно-сти и вопросу об особи в приложении теперь уже к телофитам. По мнению Н. Г. Рытовой [1984], метамерия побеговых растений сравнима с колониаль-ностью морских животных, следовательно, отдельные метамеры («фитои-ды») могут рассматриваться в качестве особей. Относительно этого Н. Н. Цве-лев [1997] совершенно справедливо замечает:

«Для такой точки зрения действительно имеются основания (она собственно и не является новой), однако, гомологизируя вегетативный фитомер со стерилизованной первичной особью, нельзя забывать и о том, что в ходе длительной эволюции состоящий из фитомеров побег стал целостной структурой, и в настоящее время он уже никак не может быть принят за простую колонию фитомеров. С появлением в ходе эволюции геммаксиллярности, пазушных боковых почек и ветвления побегов возникла эволюционно более молодая колониальность второго порядка [Цвелев, 1993], так как каждый боковой побег вполне гомологичен первичному побегу, формирующемуся из зародышевой почки [Рытова, Цвелев, 1982]. В этом случае многократно повторяющейся структурой является уже не фитомер, а сложный (состоящий из фитомеров) побег. Таким образом, особь какого-нибудь лептокаульного дерева (например, дуба) оказывается очень сложной системой, состоящей из многочисленных побегов, которые в свою очередь состоят из многих фитомеров. Отсюда введение в настоящее время представления об особи растения как о “модульном” организме [White, 1979], состоящем из повторяющихся и сходных между собой структурных элементов разных порядков — “модулей”. Мы не считаем удачным введение техногенного термина “модуль” (лат. “modulus” — мера) в биологию, хотя принятие общего термина для повторяющихся структур разных порядков (как для фитомеров, так и для побегов при ветвлении) достаточно удобно».

Из этого высказывания становится ясным, что особь у побеговых растений является «очень сложной системой», характеризующейся свойствами «целостной структуры» (в нашей терминологии экоморфологической субъ-ектностью), которые не могут быть сведены к свойствам отдельных составляющих ее «модулей» (= метамеров). На наш взгляд, продолжая линию «клетка — колония — мультикладом», особь побегового растения следовало бы именовать полителомом (термин Б. М. Козо-Полянского [1937]), распространив это понятие не только на разнообразие спорофитов сосудистых растений, но также на гаметофит мохообразных и понимая под ним систему побегов, происходящих из одного зачатка (униризом), характеризующуюся более или менее выраженной степенью дискретности, оформившуюся в качестве определенной биоморфы и проявляющую себя в процессе освоения и удержания жизненного пространства в качестве единого целого или, иными словами, биоморфологическую отдельность. Не игнорируя объективно существующих трудностей с установлением границ этих отдельностей, связанных с широко распространенными в группе явлениями вегетативного размножения3, мы предлагаем, как и в случае с вычленением особей у грибов, концентрировать внимание на соответствующих ризом-теломному сочленению, более или менее выраженных «ядрах» вегетативной сферы, «очагах» вегетативной экспансии, являющихся реально действующим на уровне ценопопуляций субъектом и средоточием сил отбора. В такой трактовке понятие «неограниченного роста» в приложении к полителому относи-

3

Как и в случае с высшими грибами, генетический критерий особи здесь может не действовать — достаточно указать на такие растения, как черника или серая ольха, «генетическая особь» которых может порой соответствовать значительной части черничника или сероольшаника.

тельно. Сенильная особь многолетника, например дерева, вопреки максиме Гегеля, все же «останавливается на определенном размере», его биоморфа поддерживается в течение длительного (хотя и конечного!) периода онтогенеза тонкими экзогенными и эндогенными регуляционными механизмами, включающими самоизреживание кроны, появление новых точек роста, сложно организованную во времени периодическую активизацию очагов вторичных меристем. Здесь, как и в примере с плодовым телом высшего гриба, мы видим, что четкой, и проявляющейся в параллельных линиях развития, тенденцией растительных экоморф является сужение ареала влияния явлений модулярности системы за счет усиления степени интеграции и координации ее метамерных элементов. Конечно, механизмы регуляции целостности у растительных организмов отличаются от таковых у гаструлированных животных, в связи с чем зооцентрические представления вряд ли могут быть распространены на растения,— именно поэтому мы акцентируем внимание на трехуровневой схеме интеграции этих организмов, анализ которой помогает хотя бы наметить подходы к индивидуализации в каждой конкретной группе.

Заключение

В 2006 г. исполнилось двадцать лет со дня выхода в свет работы Ю. Г. Алеева «Экоморфология» [1986]. По оценке С. А. Дыренкова и И. Н. Дроздовой [1988], к которой хотелось бы присоединиться, эта книга представляет «незаурядное событие в биологической науке. .Налицо крупная новая общебиологическая концепция, которая привлечет внимание биологов самых разных профилей». В этой работе впервые предпринят системный подход к поиску «морфогенетических первоначал» и биоморфологических инвариант с привлечением количественных данных и математических моделей. Методологически важным признан также сформулированный Алеевым «периодический закон развития живых систем» [Арефьев, 2003], который, как можно убедиться из вышеизложенного, вполне универсален и приложим, в частности, к эволюции растительной структуры (кладом как полицитоид; таллом как мультикладом; телом как синкладом; кормус как полисинтелом).

Исчерпание феноменов макроформы оказалось пределом анализа Ю. Г. Алеева и одновременно отправной точкой дальнейших исследований. Одной из линий таких исследований нам [Змитрович, 2006] представляется упорядочение морфологических феноменов в рамках категорий планиморфы (односторонние конвергентные морфообразования у организмов принципиально различной структуры), тектоморфы (конвергентные феномены, связанные с единообразием морфогенетических модулей) и стиломорфы (односторонних конвергентных «планиморфных» образований, наложенных на единую тектоморфоло-гическую основу — примерно то, что биоморфологи называют экотипом).

Планиморфные феномены связаны с самыми общими закономерностями формообразования. Общее для всего живого и неживого гравитационное поле Земли является причиной ряда «удивительных аналогий» [Франтов, 1994]. У растительных организмов с этим связаны тенденция к спиральноконической укладке аксиальных структур с формированием устойчивой и максимально заполненной суперструктуры, что находит особенное выражение у наземных форм. Общая закономерность роста — регулярное заполнение пространства и взаимоотталкивание новых отчуждающихся вовне структур является причиной нарастающей дихотомизации, просматривающейся в структуре растений, почкующихся животных и кристаллов. Эта чисто геометрическая закономерность («Пифагоровы штаны на все стороны равны») ста-

новится важным инструментом анализа структуры в каждом конкретном случае — в приложении к автотрофным растениям, где поляризующим морфогенетическим фактором является солнечный свет, и к грибам, где «разбегание» конкурирующих кладомов происходит внутри питательного субстрата,— во всех случаях, структура Пифагорова древа искажается за счет «обдувания стохастическим ветром» — перспективным объектом анализа для математи-ков-экоморфологов.

Тектоморфный анализ позволяет четко вычленить морфогенетический материал, который не является «пластилином, из которого среда может лепить все что угодно» [Мамкаев, 2003], и который определяет лимиты формообразования — то, что обычно не учитывается при абсолютизации абстрактной «экоморфы». Этот факт объясняет, например, почему, несмотря на множественные параллелизмы в мире водорослей, освоение суши стало возможным только зелеными водорослями, обладающими фрагмопластом.

Стиломорфа — это «планиморфа, снятая в тектоморфе»,— очень показательный объект экоморфологии, позволяющий проанализировать трансформацию тектоморфы под действием отдельных экологических факторов и их серий. В частности, С. П. Арефьев, проанализировав ординированные по гидротермическому и трофическому градиентам стиломорфы трутовых грибов, пришел к выводу, что «собственно сочетание 5-членного транскорти-кально-раневого полуцикла с 4-членным гидротермическим циклом и является той качественной фрактальной структурой, элементарной матрицей, на воспроизводстве которой разными экоморфами грибов строится матрица, отражающая всю полноту ксиломикокомплекса» [Арефьев, 2004].

Каким образом можно обобщить все вышеизложенное? Растительная форма жизни, у истоков которой стоит оксигенный фотосинтез и в основе которой лежит отчуждение вовне ассимилированного материала, сохраняет многие неспецифические для живого закономерности формообразования, главная из которых — регулярное заполнение пространства самоподобными структурами. Самоподобные структуры этой формы жизни характеризуются различной размерностью: клетки ^ колонии клеток ^ кладомы и их производные, и, наконец, в единственной линии развития возникают теломы. В этой связи мегаэволюцию растительной экоморфы можно представить в виде трехступенчатой схемы «протофиты — кладофиты — телофиты», при этом каждый последующий уровень является результатом агрегации и интеграции структур предыдущего. Все три мегаморфотипа характеризуются открытым ростом (в противоположность замкнутому росту гаструлированных животных); регуляция формообразования варьирует от нецентрализованной (в таких случаях становится затруднительной индивидуализация организма) до квази-централизованной, причем основным эволюционным трендом во всех группах является усиление интеграции модулей и их необратимой дифференциации, что на уровне организма ведет к усилению индивидуализации, экоморфологической субъектности. Анализ растительной структуры целесообразно выстраивать согласно этой трехступенчатой схеме, четко разграничивая три взаимопроникающие сферы морфологических феноменов — планиморфы, тектоморфы и стиломорфы.

Автор благодарен проф. В. И. Василевичу (БИН РАН) и к. б. н. С. П. Арефьеву (ИПОС СО РАН) за критический просмотр рукописи и ценные советы.

Алеев Ю. Г. Экоморфология. Киев: Наук. думка, 1986. 424 с.

Арефьев С. П. Система афиллофороидных грибов в зеркале экологии // Мусепа. 2003. РаБС. 3. Р. 4-46.

Арефьев С. П. О фрактальной организации грибной биоты (на примере ксиломикокомплекса березы) // Вестн. экологии, лесоведения и ландшафтоведения. 2004. Вып. 5. С. 41-64.

Бондарцева М. А. Стратегии адаптации и функции афиллофороидных базидио-мицетов в лесных экосистемах // Купревичские чтения III. Минск: Техналогия, 2001. С. 5-49.

Быстрова Е. Ю., Богомолова Е. В., Буляница А. Л., Курочкин В. Е., Панина Л. К. Исследование формирования зональности в колониях гифомицетов // Микология и фитопатология. 2001. Т. 35, вып. 3. С. 13-20.

Вассер С. П. (ред.) Водоросли: Справ. Киев: Наук. думка, 1989. 608 с.

Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Т. 1. СПб.: Наука, 1990. С. 202-203.

Голлербах М. М., Седова Т. В. Симбиоз у водорослей // Ботан. журн. 1974. Т. 59,

№ 9. С. 1359-1374.

Дыренков С. А., Дроздова И. Н. Рец. на кн.: Ю. Г. Алеев. Экоморфология. Киев, «Наук. думка», 1986. 424 с. // Журн. общ. биологии. 1988. Т. 49, № 5. С. 709-711.

Еленкин А. А. О новой группе безжгутиковых эвглен // Ботан. материалы Ин-та

спор. раст. ГБС РСФСР. 1924. Т. 3, вып. 10. С. 145-160.

Змитрович И. В. К морфологии Euglena caudata ИйЬпег // Актуальные проблемы биологии и экологии. Сыктывкар, 2003. С. 88-89.

Змитрович И. В. Формы роста кортициоидных грибов // Грибы в природных и антропогенных экосистемах: Тр. междунар. конф., посвященной 100-летию начала работы проф. А. С. Бондарцева в Ботан. ин-те им. В. Л. Комарова РАН. СПб., 2005. Т. 1. С. 214-219.

Змитрович И. В. Вопросы эволюционной и экологической морфологии высших грибов. СПб., 2006. 150 с. (В печати).

Змитрович И. В., Малышева В. Ф., Малышева Е. Ф. Гифальные системы Polypo-

и некоторых близких таксонов // Микология и фитопатолгия. 2007. (В печати).

Змитрович И. В., Малышева В. Ф., Малышева Е. Ф., Спирин В. А. Плевротоидные грибы Ленинградской области (с заметками о редких и интересных восточноевропейских таксонах) / Под ред. О. В. Морозовой. СПб.: Изд-во ВИЗР, 2004. 124 с.

Змитрович И. В., Малышева Е. Ф., Малышева В. Ф. Некоторые понятия и термины микогеографии: Критический обзор // Вестн. экологии, лесоведения и ландшафтоведения. 2003. Вып. 4. С. 173-188.

Каратыгин И. В. Коэволюция грибов и растений. СПб.: Гидрометеоиздат, 1993. 118 с.

Карпов С. А. Строение клетки протистов. СПб.: ТЕССА, 2001. 384 с.

Козо-Полянский Б. М. Основной биогенетический закон с ботанической точки зрения. Воронеж, 1937. 255 с.

Костяев В. Я. Синезеленые водоросли и эволюция эукариотных организмов. М.: Наука, 2001. 126 с.

Леонтьев О. К. Дно океана. М.: Мысль, 1968. 319 с.

Мамкаев Ю. В. О планах строения: Специфика формирования, ступени интегрированности, эволюционные перспективы и ограничения // Одиннадцатое Международ. совещ. по филогении растений: Тез. докл. (Москва, 28-31 янв. 2003 г.) / Под ред. В. С. Новикова, А. К. Тимонина и А. В. Щербакова. М.: Изд-во Центра охраны дикой природы,

2003. С. 62-64.

Манская С. М., Кодина Л. А. Геохимия лигнина. М.: Наука, 1975. 229 с.

Марфенин Н. Н. Феномен колониальности. М.: Моск. ун-т, 1993. 239 с.

Масюк Н. П. О типах морфологической структуры тела водорослей и основных направлениях их эволюции // Ботан. журн. 1985. Т. 70, № 8. С. 1009-1017.

Мейен С. В. Нетривиальная биология: (Заметки о.) // Журн. общ. биологии. 1990. Т. 51, № 1. С. 4-14.

Нотов А. А. О специфике функциональной организации и индивидуального развития модульных объектов // Журн. общ. биологии. 1999. Т. 69, № 1.

Пармасто Э. Лахнокладиевые грибы Советского Союза. (Parmasto E. The Lachno-cladiaceae of the Soviet Union). Тарту: Ин-т зоол. и ботан. 197Q. 168 с.

Перестенко Л. П. Индивидуальное развитие бурых водорослей и онтогенетический принцип построения филогенетических систем // Ботан. журн. 1972. Т. 57. С. 75Q-764.

Петров Ю. Е. Происхождение, родственные связи и эволюция водорослей // Жизнь растений. М.: Просвещение, 1977. Т. 3. C. 351-354.

Плотников В. В. Эволюция структуры растительных сообществ. М.: Наука, 1979. 276 с.

Рытова Н. Г. Пазушная меристема и ее производные у видов рода Cleistogenes (Poaceae) по данным СЭМ: (Колониальный и организменный уровни организации тела растения) // Ботан. журн. 1984. Т. 69, № 2. С. 17Q-179.

Рытова Н. Г., Цвелев Н. Н. О гомологии зародышевых и боковых почек у злаков (Poaceae) и природе односемядольности // Бюл. МОИП. Отд. биол. 1982. Т. 83, вып. 4. С. 123-133.

Серебряков И. Г. Экологическая морфология растений: Жизненные формы покрытосеменных и хвойных. М.: Высш. шк., 1962. 378 с.

Сорокин Ю. И. Динамика минерального фосфата в донных биотопах кораллового рифа // Журн. общ. биологии. 199Q. Т. 51, № 1. С. 61-71.

Тахтаджян А. Л. Филогенетические основы системы высших растений // Ботан. журн. 195Q. Т. 35, № 2. С. 113-139.

Тахтаджян А. Л. Теломная теория и «новая морфология»: (К вопросу об историческом методе в морфологии растений) // Ботан. журн. 1952. Т. 37, № 5. С. 647-658.

Франтов Г. С. Занимательные аналогии в мире природы. СПб.: Наука, 1994. 192 с.

Хохряков А. П. Закономерности эволюции растений. Новосибирск: Наука, 1975. 2Q2 с.

Хохряков А. П. Принципы классификации жизненных форм растений // Изв. АН СССР. Сер. Биол. 1979. № 4. С. 586-598.

Хохряков А. П. Уровни полимеризации в эволюции растений // Изв. АН СССР. Сер. Биол. 1982. № 5. С. 722-737.

Цвелев Н. Н. Эволюция фитомера у высших растений // Бюл. МОИП. 1993. Т. 98, вып. 2. С. 53.

Цвелев Н. Н. Фитомеры и профиллы как составные части побегов сосудистых растений // Бюл. МОИП. Отд. биол. 1997. Т. 1Q2, вып. 5. С. 54-57.

Цвелев Н. Н. О концепции фитонизма и ее значении для морфологии растений // Ботан. журн. 2QQ5. Т. 9Q, № 3. С. 297-3Q2.

Шарова Е. И. Клеточная стенка растений. СПб.: Изд-во С.-Петербург. ун-та, 2QQ4. 156 с.

Шафранова Л. М. Растение как жизненная форма: (К вопросу о содержании понятия «растение») // Журн. общ. биологии. 199Q. Т. 51, № 1. С. 72-88.

Шафранова Л. М., Гатцук Л. Е. Растение как пространственно-временная мета-мерная (модульная) система // Успехи экологической морфологии растений и ее влияние на смежные науки. М., 1994. С. 6-7.

Шульман С. С. Проблема происхождения Metazoa // Тр. Зоол. ин-та АН СССР. 1974. Т. 53. С. 47-82.

Adl S., Simpson A. G. B., Farmer M. A. et al. The new higher level classification of eukaryotes with emphasis on the taxonomy of protests // J. Eukaryot. Microbiol. 2QQ5. Vol. 52, N 5. P. 399-432.

Arber A. The natural philosophy of plant form. L.: Cambridge Univ. Press, 195Q. 246 p.

Atsatt P. R. Are vascular plants “inside out” lichens? // Ecology. 1988. Vol. 69. P. 17-23.

Brownlee C. Role of the extracellular matrix in cell-cell signaling: Paracrine paradigms // Curr. Op. Pl. Biol. 2QQ2. Vol. 5. P. 396-4Q1.

Cavalier-Smith T. Helotism, symbioses and evolution // Trends Ecol. Evol. 1992. Vol. 7, N 12. P. 422-423.

Cavalier-Smith T. Kingdom Protozoa and its 18 phyla // Microbiol. Rev. 1993. Vol. 57. P. 953-994.

Cavalier-Smith T. Zooflagellate phylogeny and classification // Cytology. 1995. Vol. 37. P. 1010-1029.

Cavalier-Smith T. A revised six-kingdom system of life // Biol. Rev. Camb. Phil. Soc. 1998. Vol. 73, N 3. P. 203-266.

Cavalier-Smith T. Chloroplast evolution: Secondary symbiogenesis and multiple losses // Current Biology. 2002. Vol. 12. R. 62-64.

Chadefaud M. Les Psilotinees et revolution des Archegoniates // Bull. Soc. Bot. France. 1950. T. 97. P. 99-100.

Chadefaud M. La Morphologie des Vegetaux inferieurs: donnees foundamentales et problemes // Bull. Soc. Bot. France. 1968. T. 115. P. 5-41.

Chadefaud M. L'origine “para-florideenne” des eumycetes et l'archetype ancestral de ces champignons // Ann. Sci. Nat. 1975. Ser. 12(16). P. 217-247.

Chadefaud M. L'origine algale de Plantes superieures // Bull. Soc. bot. France. 1979. T. 126. P. 337-347.

Chapman G., Stebbing A. R. D. The modular habit — a recurring strategy // Devel. Cell. Biol. Coelenterates. Amsterdam, 1980. P. 157-162.

Church A. H. Thalassiophyta and the subaerial transmigration // Bot. Mem. 1919. N 3. P. 1-95.

Clemengon H. Cytology and plectology of the hymenomycetes / With assistance of V. Emmett and E. E. Emmett // Bibl. Mycol. 2004. Vol. 199. P. 1-488.

Corner E. J. H. The fruit-body of Polystictus xanthopus Fr. // Ann. Bot. 1932. Vol. 46. P. 71-111.

Corner E. J. H. Debunking the new morphology // New Phytol. 1966. Vol. 65, N 3. P. 398-404.

Crossland C. J. Dissolved nutrients in coral reef waters // Perspectives on coral reefs. Townswille, 1983. P. 56-68.

Dahlberg A. Population ecology of Suillus variegatus in old Swedish Scots pine forests // Mycol. Res. 1997. Vol. 101, pt. 1. P. 47-54.

Ellison M., Harvell C. D. Size hierarchies in Membranipora membranacea: Do colonial animals follow the same rules as plants? // Oikos. 1989. Vol. 55, N 3. P. 349-355.

Fry W. G. Taxonomy, the individual and the sponge // Biol. Systematics colon. organisms. L., 1979. P. 39-80.

Gaumann E. Die Pilze. Basel; Stuttgart: Birkauser Verl., 1964. 541 S.

Gross W., Lenze D., Nowitzki U., Weiske J., Schnarrenberger C. Characterization, cloning, and evolutionary history of the chloroplast and cytosolic class I aldolases of the red alga Galdieria sulphuraria // Gene. 1999. Vol. 230. P. 7-14.

Jeffrey C. The origin and differentiation of the archegoniate land plants // Bot. Notiser. 1962. Vol. 115, N 4. P. 446-456.

Jeffrey C. The origin and differentiation of the archegoniate land plants: A second contribution // Kew Bull. 1967. Vol. 21, N 2. P. 335-349.

Jeffries P., Young T. W. K. Ultrastructure of septa in Dimargaris cristalligena R.K. Benjamin // J. Gen. Microbiology. 1979. Vol. 111. P. 303-311.

Keeling P. J. Diversity and evolutionary history of plastids and their hosts // Amer. J. Bot. 2004. Vol. 91, N 10. P. 1481-1493.

Kirk P. M., Cannon P. F., David J. C., Stalpers J. A. Ainsworth and Bisby's Dictionary of the Fungi. N. Y. etc.: Oxford Univ. Press, 2001. 672 p.

Klebs G. Uber die Organisation einiger Flagellatengruppen und ihre Beziehungen zu Algen und Infusorien // Untersuch. Bot. Inst. Tubingen. 1883. H. 1. S. 233-360.

Krassilov V. A. Macroevolutionary events and the origin of higher taxa // Wasser S. P. (ed.) Evolutionary theory and processes: Modern Horizons. Dordrecht, Boston, L.: Kluwer Academic Publishers, 2004. P. 265-289.

Kreger-van Rij N. J. W., Veenhuis M. Some features of vegetative and sexual reproduction in Endomyces species // Can. J. Bot. 1972. Vol. 50. P. 1691-1695.

Kreisel H. Die systematische Stellung der Gattung Polyporus // Z. Pilzk. 1960. Bd. 26, H 2/3. S. 44-47.

Lewis L. A., McCourt R. M. Green algae and the origin of land plants // Amer. J. Bot.

2004. Vol. 91, N 10. P. 1535-1556.

L’Hardy-Halos M.-Th. Sur le developpement experimental des pleuridies chez quelques Anthithamnion carpospores (Rhodophycees — Ceramiacees) // C. r. Acad. Sci. 1966. T. 263. P. 3.

L’Hardy-Halos M.-Th. Recherches sur les Ceramiacees (Rhodophycees — Ceramiales) et leur morphogenese. I. Structure d'appareil vegetatif et des organs reproducteurs // Rev. Gen. Bot. 1970. T. 77. P. 911-913.

Lignier O. Essai sur l'evolution morphologique du regne vegetale // Bull. Soc. Linn. Norm. 1908. T. 6., ser. 3. P. 34-62.

Locquin M. Mycologie generale et structurale. Paris: Masson, 1984. 552 p.

Massicotte H. B., Melville L. H., Peterson R. L. Building a basidiocarp: a case study of Laccaria spp. Fruitbodies in the extraradical mycelium of Pinus ectomycorrhizas // Mycologist. 2005. Vol. 19, pt. 4. P. 141-149.

McCourt R. M., Karol K. G., Bell J., Helm-Bychowski K. M., Grajewska A., Wo-jciechowski M. F., Hoshaw R. W. Phylogeny of conjugating green algae (Zygnemophyceae) based on rbcL sequences // J. Phycol. 2000. Vol. 31. P. 747-758.

Meyen S. V. Nomothetical plant morphology and the nomothetical theory of evolution: the need for cross-pollination // Acta Biotheor. 1978. Vol. 27, N 7. P. 21-36.

Mock H.-P., Emmerling M., Seiz H. U. Cell wall synthesis in carrot cells: Comparison of suspension-cultured cells and regenerating protoplasts // Physiol. Plant. 1990. Vol. 79. P. 347-353.

Moore R. T. An alternative concept of fungi based on their ultrastructure // Recent Adv. Microbiol. 1971. Vol. 10. P. 49-64.

Nickol A. A, Muller N. E., Bausenwein U., Bayer M. G., Maier T. L., Schenk H. E. Cyanophora paradoxa: nucleotide sequence and phylogeny of the nucleus encoded muro-plast fructose-1,6-biphosphate aldolase // Z. Naturf. 2000. Vol. 55. P. 991-1003.

Nuss I. Untersuchungen zur systematischen Stellung der Gattung Polyporus // Hoppea. 1980. Bd. 39. S. 127-198.

Otegui M., Staehelin L. A. Cytokinesis in flowering plants: more than one way to divide a cell // Curr. Op. Pl. Biol. 2000. Vol. 3. P. 493-502.

Powell M. J. Fine structure of plasmodesmata in a chytrid // Mycologia. 1974. Vol. 66. P. 606-614.

Pryer K. M., Schuettpelz E., Wolf P. G., Schneider H., Smith A. R., Cranfill R. Phylogeny and evolution of ferns (monilophytes) with a focus on the early leptosporangiate divergences // Amer. J. Bot. 2004. Vol. 91, N 10. P. 1582-1598.

Rayner A. D. M. The challenge of the individualistic mycelium // Mycologia. 1991. Vol. 83, N 1. P. 48-71.

Rejnders A. F. M. The histogenesis of bulb- and trama tissue of the higher Basidiomy-cetes and its phylogenetic implications // Persoonia. 1977. Vol. 9. P. 329-361.

Ritz K., Crawford J. Quantification of the fractal nature of colonies of Trichoderma viride // Mycol. Res. 1990. Vol. 94. P. 1138-1152.

Seravin L. N. The principle of counter-directional morphological evolution and its significance for construction the megasystem of protists and other eukaryotes // Protistology. 2001. Vol. 2, N 1. P. 6-14.

Simmonds D. H. Plant cell removal: cause for microtubule instability and division abnormalities in protoplast cultures? // Physiol. Plant. 1992. Vol. 85. P. 387-390.

Thomas H. H. The old morphology and the new // Proc. Linn. Soc. 1932. Vol. 145. P. 17-32.

Todd N. K., Rayner A. D. Fungal individualism // Sci. Prog. 1980. Vol. 60, N 263. P. 331-354.

Verma D. P. S. Cytokinesis and building of the cell plate in plants // Ann. Rev. Plant Physiol. Plant Mol. Biol. 2001. Vol. 52. P. 751-784.

Wessels J. G. H. Hydrophobins: proteins that change the nature of fungal surface // Adv. Microb. Physiol. 1997. Vol. 38. P. 1-45.

White J. The plant as a metapopulation // Ann. Rev. Ecol. Syst. 1979. Vol. 10. P. 109-145. Wilson C. The telome theory // Bot. Rev. 1953. Vol. 19, N 7. P. 417-437.

Zimmermann W. Die Phylogenie der Pflanzen. Jena: Fischer, 1930. 452 S.

Zimmermann W. On the phylogeny of the stele // Bot. Magazine. 1956. Vol. 69. P. 401-409.

Zmitrovich I. V. A revised eukaryote tree: the case for a euglenozoan root // Int. J. Algae. 2003. Vol. 5, N 2. P. 1-38.

Zmitrovich I. V., Malysheva V. F., Spirin W. A. A new morphological arrangement of the Polyporales. I. Phanerochaetineae // Mycena. 2006. Vol. 6. P. 4-56.

Ботанический институт РАН, г. Санкт-Петербург

I. V. Zmitrovich

PHYTO EPIPHENOMENA AND THEIR ECOMORPHOLOGICAL NATURE

The article investigates basic phytocharacteristics together with questions of structural differentiation and integration of phytosoma. It is shown that phytolife with oxygenic photosynthesis at its outset, and out-alienation of assimilated material as its basis, preserves many regularities of form-building to be non-specific of living matter, the main of which being a regular space-filling with self-similar structures. Megaevolution of phytoecomorph could be viewed as a three-staged pattern of “protophytes — cladophytes — telophytes”, with each subsequent level resulting from structural aggregation and integration of the previous one. All the three megamorphotypes are distinguished by an open-type growth (in contrast with a closed-type growth of gastrulated animals); with a regulation of form-building varying from non-decentralized (in which cases organism individualization getting difficult) to quasicentralized, while a basic evolutionary trend in all the groups being integration strengthening of modules and irreversible differentiation thereof, which on organism level leads to individualization strengthening of ecomorphological subjectivity. It is also shown that it is advisable to describe phytostructure in accordance with the said three-staged pattern, clearly delimiting three interpenetrating spheres of morphological phenomena, i.e. planimorphs, tecto-morphs, and stylomorphs.