Чилтон П. Э. Метафоры безопасности: дискурс "холодной войны" от сдерживания к общему дому. Chilton p. A. security metaphors: cold war discourse from containment to common house. - N. Y. etc. : Lang, 1996. - VI, 468 p. - bibliogr. : p. 438-461. - (conflict A. consciousness; Vol. 2)

IV. Рефераты

ЧИЛТОН П.Э.

Метафоры безопасности: Дискурс «холодной войны» от сдерживания к общему дому.

CHILTON P.A.

SECURITY METAPHORS: Cold war discourse from containment to common house. - N. Y. etc.: Lang, 1996. - VI, 468 p. - Bibliogr.: p. 438-461. - (Conflict a. consciousness; Vol.2).

Содержание данной книги имеет трансдисциплинарный характер. Основными областями научного анализа, к которым она обращается, являются политика и международные отношения, с одной стороны, и лингвистика с ее дочерней дисциплиной - «критический анализ дискурса» - с другой. Одно из основных убеждений автора состоит в том, что данные области исследования в течение последних нескольких веков искусственно отделялись друг от друга. В лингвистике сравнительно мало внимания уделялось тем аспектам языка и его функционирования, которые определяются социальными и политическими факторами. В политической науке и теории международных отношений зависимость от «вербализации» была столь значимой, что она сознательно камуфлировалась, видимо, из опасения подрубить сук, на котором данные дисциплины располагаются.

В основных текстах современной политической науки, и прежде всего у Т.Гоббса, значительное внимание уделяется философии языка и особенно аспектам его «научности» и «рациональности». При таком подходе к языку метафора интерпретировалась как нечто нерациональное, вводящее в заблуждение, относящееся к эмоциям, абсурдное, отклоняющееся от нормы, примитивное и т.п. В лучшем случае она рассматривалась как образное выражение, используемое для украшения текста. Даже представители романтизма противопоставляли метафору рациональному мышлению. В дискурсах, конституирующих себя как «научные», изгнание метафоры продолжалось вплоть до ХХ в.

Автор утверждает, что метафору не следует рассматривать как нечто подозрительное с научной точки зрения, креативно загадочное или маргинальное. Напротив, она - критический и неотъемлемый компонент и языка, и политики; это мостик, связующий исследования в области языка и исследования в области политики, центральная, а не периферийная особенность языка, организации текста и самого процесса познания. Наиболее заметным предшественником такого подхода был Джамбатиста Вико (16681744), важное значение имеют также исследования 80-90-х годов ХХ в. в области так называемой когнитивной семантики (Ч.Филлмор, Р.Лангакер, Дж.Лакофф и М. Джонсон), а также критического анализа дискурса (ср. работы Н.Фэрклафа, Р.Фаулера, Р.Ходжа и Дж.Кресса).

1. Метафора, мышление и политическая наука

«Когнитивная революция» в общественных науках в целом и в политической науке и теории международных отношений в частности обогатила понимание политических явлений и процессов принятия решений. Так, например, когнитивный подход, поставивший под сомнение предположения реалистов о жесткой рациональности политического выбора, заставил усомниться и в возможности объяснения международных отношений в терминах системы отношений между государствами. Появилось осознание

необходимости исследования процессов, происходящих в недрах «черного ящика» государства, -когнитивных и социальных, относящихся к индивидам и социальным группам.

В рамках когнитивного подхода значительное внимание уделяется языковой деятельности и коммуникации. Изучение метафоры как одного из важнейших когнитивных инструментов коммуникации, позволяющих произвести необходимое упрощение и осмысление чрезвычайно сложных явлений, имеет интересные перспективы. Характерно, что для выражения системы политических убеждений с помощью языка возможно частое использование метафор, относящихся к одному семантическому классу. В речи большевиков, например, особо распространенными были метафоры, принадлежащие к классу «тропа»: дорога к социализму, препятствия на пути, тупиковый путь и др. Следует отметить и то, что концептуальные системы могут быть зависимыми от языков, в которых они выражаются, использование конкретного языка может приводить к существенным концептуальным различиям в соответствующих политических культурах. Одним из средств, обеспечивающих связность естественноязыковых текстов, а также их неразрывность с контекстом, является метафора. Именно поэтому изучение метафоры имеет ключевое значение для понимания не только особенностей мышления политических акторов, но и их политической культуры.

Систему политических убеждений трудно отделить от высказываний и текстов, в которых она реализуются. Язык неразрывно связан с человеческим мышлением и познанием - он содействует выработке, укоренению и распространению понятий. Помимо этого интерактивное использование языка представляет собой вид деятельности, сопоставимый по значимости с демонстрацией силы или ее применением. Не обратившись к языку, нельзя вести переговоры, выражать, например, угрозы, которые являются актами, конституируемыми с помощью языка.

Следует подчеркнуть, что, несмотря на особую значимость изучения текстов, созданных политическими лидерами, политический дискурс необходимо анализировать как процесс, имеющий коллективно-деятельностную основу. Политики так или иначе вынуждены обосновывать проводимую ими политику (перед собой, своим ближайшим окружением, законодательной властью, избирателями и др.). Следовательно, они прибегают к дискурсам, функционирующим в рамках данного общества.

Под дискурсом автор понимает определенную форму социальной деятельности, которая может включать в себя как языковые, так и неязыковые элементы. С этой точки зрения имеет смысл выделить религиозный, медицинский, правовой, образовательный, научный и другие виды дискурсов. Образовательный дискурс, например, включает в себя некоторую архитектурную среду, а также ролевые отношения ученика и учителя, выраженные как языковыми, так и неязыковыми средствами - формой одежды, жестами, социальными позициями и др. Такого рода дискурсы представляют собой сложные структуры; это особые дискурсивные образования, в рамках которых язык используется в различных функциях для поддержания всей системы в целом.

2. Метафора и понятие безопасности

Метафорические выражения являются одним из наиболее важных средств, с помощью которых человеческое мышление формирует представления и производит суждения, относящиеся к пространственному и временному контексту своего существования. Это имеет особое значение для концептуализации абстрактных, малознакомых и сложных предметных областей, к которым могут относиться социальные и политические институты, международные отношения, стратегические доктрины и

120

др. Значимость анализа метафорической концептуализации при исследовании политических процессов и международных отношений определяется тем, что в рамках данного подхода рациональность включается в когнитивные процессы, а эти процессы вливаются, в свою очередь, в совокупность явлений физического и культурного взаимодействия. Языки и дискурсы обусловливаются данными процессами и являются их составной частью. Поэтому значение таких слов, как «государство», «суверенитет» и «безопасность», может исследоваться лишь в терминах их использования и понимания в рамках семантических систем конкретных естественных языков (например, английского) и когнитивных процессов, с которыми данная система соотносится.

В основе многих метафорических высказываний лежат образные схемы, основывающиеся на опыте чувственного восприятия. Автор уделяет особое внимание четырем схемам. которые уже долгое время используются для метафорической концептуализации международных отношений, обороны и безопасности.

1. Схема ВМЕСТИЛИЩА (CONTAINER). Эта схема имеет три ключевых элемента -внутренняя часть (с центром и периферией), пограничная поверхность и внешняя среда. Она является основой для нашего понимания «внутреннего» и «внешнего» по отношению как к телу человека, так и к национальным государствам. На данной предконцептуальной схеме основываются, в частности, метафорические выражения, используемые для характеристики международных отношений: вступить во взаимоотношения, вырваться (из конкретных отношений), попасться в ловушку и т.п. Одним из наиболее важных ассоциированных с данной схемой смыслов является оборона, защита или прикрытие.

2. Схема ТРОПЫ (PATH). Эта схема основывается на чувственном восприятии движения. Ее основные структурные элементы - «исходная точка, точка назначения, тропа (путь) и направленность к точке назначения». Представляется весьма вероятным, пишет автор, что некоторые из культур и дискурсов фокусируются на одном из этих структурных элементов. Что касается политической культуры, то в рамках данной схемы значимым становится понятие цели, в том числе и понятие «национальной цели». Так, например, мы можем говорить о долгом пути «к нашим целям», о «препятствиях» на данном «пути», о «достижении» цели и т.п. В некоторых политических дискурсах особое место занимают понятия, соответствующие вариантам ТРОПЫ и ПУТЕШЕСТВИЯ, - «национальное предназначение», «стремление к безопасности», «миссия американского народа» и др. Метафорические выражения этого типа не являются изолированными и случайными риторическими фигурами - они имеют определенную значимость для генерации других высказываний, текстов и действий. Так, понятие «предназначение» подразумевает, что никакие препятствия не могут помешать достижению цели (национального объединения, обретения земли обетованной и т.п.). Понятие «миссия» означает, что конечная точка определена некоторой высшей силой, и, таким образом, любые поступки, ошибки и неудачи могут быть оправданы, если лицо, их совершающее, стремится к достижению данной цели. Политические действия нередко рассматриваются как конкретные воплощения схемы ТРОПЫ, т.е. они метафорически концептуализируются как некий единственный путь, ведущий к определенному и единственному пункту назначения.

3. Схема СИЛЫ (FORCE). Эта схема базируется на чувственном восприятии давления и сопротивления. Например, восприятие силы тяготения, равновесия, приложения или преодоления силы, противодействие силе или устранение такого противодействия. В политическом дискурсе к концептуальному полю, образуемому данной схемой, относятся понятия обороны, сопротивления, нападения, сдерживания, устрашения, давления (на кого-либо), убеждения и т.п. В политическом дискурсе

121

нашего времени при концептуализации государственного устройства и отношений между государствами продолжают широко использоваться метафоры, основывающиеся на понятиях классической физики.

4. Схема СВЯЗИ (LINK). Данная схема основывается на опыте чувственного восприятия взаимосвязей между живыми существами или предметами. Она подходит для описания социальных отношений, а также отношений между государствами (ср.: «дружественные отношения», «союзы», «соглашения, имеющие обязывающий характер» и др.).

Такие термины, как «безопасный» и «безопасность», а также взаимосвязанные с ними -«государство» и «суверенность» следует трактовать как знаки, указывающие на определенные когнитивные структуры. Эти когнитивные структуры позволяют объяснить, почему данные термины используются определенным образом, однако и употребление данных терминов позволяет объяснить, почему определенные когнитивные структуры воспроизводятся людьми в процессе коммуникации. Для понимания данных когнитивных структур на основе языковых свидетельств необходимо рассмотреть все области конкретной культуры, а не только военную и политическую. Термины «безопасный» и «безопасность» употребляются в различных значениях и контекстах - в военном, финансовом, юридическом, психологическом. Концептуальная нагрузка этих терминов в военном и политическом контекстах может быть адекватно установлена лишь в том случае, если во внимание принимаются особенности их употребления и в других контекстах. Автор полагает, что между различными специализированными дискурсами, имеющими отношение к проблемам безопасности, существует преемственность, заданная другими дискурсами и языком данной культуры в целом. Когнитивно-семантический подход подразумеывает, что понимание таких терминов, как «безопасный» и «безопасность», осуществляется на основе ментальных моделей, в которых базисный семантический уровень и предконцептуальные схемы образуют исходную область для процессов метафоризации.

Важнейшими предконцептуальными схемами для когнитивных моделей безопасности являются схемы СВЯЗИ и ВМЕСТИЛИЩА. Схема СВЯЗИ, в частности, объясняет психологическое понятие надежности (certainty). В западной культуре, важными компонентами которой являются предсказуемость будущих событий и возможность стратегического контроля, «безопасность» воспринимается как некий предмет потребления, который может покупаться, продаваться и накапливаться. Вполне вероятно, что схема СВЯЗИ ассоциируется с опытом чувственного восприятия равновесия и пространственной ориентации в терминах ВЫШЕ-НИЖЕ. Так, например, понятие «безопасность» в дискурсе «холодной войны» основывалось на устрашении, а само устрашение предполагало равновесие сил, симметричность и возможность укрепления ядерного равновесия.

Схема ВМЕСТИЛИЩА характеризуется семантическими признаками «недопустимости проникновения чего-либо извне» и/или «недопустимости выхода (утечки) чего-либо во внешнюю среду». Метафоры, основывающиеся на этих признаках, соответствуют организационному устройству и культуре современного суверенного государства, считает автор. Например, важным элементом «службы безопасности» и «национальной безопасности» является надежность границ (ограждающей поверхности). К этой схеме имеет отношение и понятие «щита» (в том числе космического, противоракетного и т.п.). Характерно, что для обозначения дефектов «ограждающей поверхности» существует достаточно развитый комплекс языковых средств (ср. разного рода утечки, дыры и др.).

Метафоры не служат для точного определения чего-либо, правомерность их употребления может оспариваться, они могут переформулироваться. Однако их использование в конкретном дискурсе способствует предпочтительной интерпретации определенной ситуации. Метафоры способны содействовать производству, воспроизводству и разрушению политической действительности.

3. Метафора и парадигма политического реализма

Представители теории политического реализма (прежде всего Х.Дж.Моргентау) и неореалисты (К.Вальтц и др.) полагали, что они занимаются конструированием научных гипотез. Подобно Гоббсу, они декларировали стремление избегать языковых ловушек и метафорических языковых средств. Однако их аргументация изобиловала метафорами, отбираемыми и формулируемыми в соответствии с конкретными задачами. Так, например, Х.Дж.Моргентау уподоблял государства индивидам, поведение которых продиктовано борьбой за власть. Двойственность в концептуализации международных отношений (как у Моргентау, так и у Уолтса) отражена в используемых ими метафорах, в одних случаях отражающих понимание международных отношений как области, в которой действуют объективные закономерности (силы механики), в других случаях - как области, в которой осуществляется целенаправленная человеческая деятельность (теория игр). Дискурс политического реализма не был продуктом абстрактного теоретизирования, так как его представители активно взаимодействовали со средой, принимающей политические решения. Так, например, работы Моргентау содействовали формированию дискурсивной среды, в которой сформировались представления о политике сдерживания, работы Уолтса объясняли проводимую государствами стратегию «доминирующего союза» во избежание перевеса сил у какой-либо страны. Реалисты и неореалисты не могут восприниматься в отрыве от действительности, они проецировали определенное понимание международных отношений и обосновывали соответствующие понятия.

4. В поисках определяющего понятия

После 1945 г. категории политического дискурса, используемые в довоенное время и в годы войны, утратили свою адекватность. В новых условиях требовалось переосмысление международных отношений. Характерно, что до 40-х годов словосочетание «национальная безопасность» (national security) в Соединенных Штатах практически не использовалось. Оно закрепилось после удара японской авиации по Перл-Харбору (07.12. 1941 г.) и в преддверии атомных ударов по Японии. Новое осмысление безопасности во многом определялось стремлением адекватно отразить важнейшую особенность возникшей военнополитической ситуации - никакое государство не может считать себя неуязвимым в век стратегических бомбардировщиков и оружия массового уничтожения. В этих условиях «оборона» в ее традиционном понимании теряла свой смысл.

Термины defence (оборона) и security (безопасность) сопрягаются в английском языке с двумя достаточно сложными и различными концептуальными системами, которые лишь частично пересекаются. Оборона имеет антоним - нападение, безопасность его не имеет. Слово оборона используется преимущественно в военной (и спортивной) лексике, а слово безопасность имеет давние традиции «гражданского» употребления. В то же время оба эти слова соотносятся с предконцептуальной схемой ВМЕСТИЛИЩА. Два элемента этой схемы объясняют использование слова «безопасность» в дискурсе «холодной войны» - разграничение внутренней и внешней части ВМЕСТИЛИЩА, с одной стороны, и наличие границы или периметра - с другой. При этом последние вовсе не должны были пониматься как геополитические границы государства - они проводятся там, где того требуют национальные интересы.

123

Безопасность является некоторой ментальной структурой (state of the mind), т.е. целостной системой понятий, которая познается на основе свидетельств языкового употребления.

Американское предвоенное понимание обороны, основывающейся на географической изолированности и индустриальной мощи, было связано с представлением об «открытости» глобальной торговли. В американском политическом дискурсе того времени сочетались понятия, базирующиеся на схеме ВМЕСТИЛИЩА (Америка как изолированный континент), и понятия, формирующиеся на ее отрицании (другие государства должны открыть двери для американской торговли). К концу Второй мировой войны американская открытость и советская закрытость стали регулярно подчеркиваться. Нет сомнений в том, что для сталинской концепции безопасности схема закрытого ВМЕСТИЛИЩА имела важнейшее значение, это представляется вполне естественным в силу исторического опыта иностранной интервенции. Однако та же схема являлась релевантной и для американского политического дискурса, свидетельством чего являются многочисленные ссылки на возможность советского проникновения (penetration).

Возможный выход из сложившегося концептуального конфликта виделся в признании значимости разграничения «сфер влияния», которое позволяло обращаться к схеме ВМЕСТИЛИЩА избирательно, уменьшая ее значимость в области торговли и усиливая ее вес при анализе политических и военных проблем. В некотором смысле этот подход соответствовал имплицитным представлениям американских политиков о национальной безопасности. Однако для сталинской концепции, в которой безопасность обеспечивалась герметичной закрытостью на всех уровнях, рассуждения о возможном разграничении сфер влияния означали опасность проникновения западного влияния.

Не случайно, что наиболее значимым в сфере «национальной безопасности» в ее новом понимании стал термин «сдерживание», введенный Дж.Кеннаном в 1947 г., когда он призывал к сдерживанию экспансионистских устремлений русских. Понятие сдерживания хорошо согласуется с базисной схемой ВМЕСТИЛИЩА.

Политика сдерживания в различных своих проявлениях подразумевала не только метод «кнута и пряника» в отношениях с Советским Союзом, но и амбициозную перестройку геополитического пространства, продиктованную убеждением в наличии угрозы, исходящей от СССР.

Особое значение для выработки американской администрацией новой концепции международной политики имела так называемая «Длинная телеграмма» Дж.Кеннана. В этом важнейшем советологическом документе эпохи «холодной войны» конструируется интерпретация поведения СССР и даются политические рекомендации, базирующиеся на метафорической аргументации. Используемые Кеннаном метафоры соотносятся с базисными схемами ВМЕСТИЛИЩА, СИЛЫ и ФИЗИЧЕСКОГО ЛИЦА (PERSON). Из «логики» этих схем следует, что Советский Союз всеми силами стремится к экспансии и, следовательно, должен быть остановлен.

Предлагаемые в тексте данной телеграммы объяснения и оценки производят впечатление естественности и убедительности именно потому, что рассуждения базируются на знакомых и конвенциализированных метафорах, соотносимых с базисными предконцептуальными схемами. Так, например, схема ВМЕСТИЛИЩА, на которой строится значительная часть аргументации Кеннана, предполагает понятия включенности, нахождения вовне (exclusion) и проведения границ, понимаемых в

географическом и/или идеологическом смысле. Однако эти понятия и в особенности средства предотвращения экспансии остались недоопределенными.

5. От концепции к политике

В 1946-1947 гг. мир оказался поделенным на Восток и Запад; и этот процесс определялся не географическими, а политико-дискурсивными факторами. События и высказывания интерпретировались, эти интерпретации служили основой для политических действий, в том числе и вербального характера. Американская сторона трактовала советские действия и высказывания на основе концепции, предоставленной американской политической элите Дж.Кеннаном.

Можно считать, что США и СССР участвовали в некотором диалоге, который способствовал разделению мира на Запад и Восток. Для этого диалога была характерна неопределенность в отношении интерпретаций, действий и высказываний противоположной стороны. Советское поведение интерпретировалось американской стороной в контексте понятий изоляции (separation) и экспансии. Подобные толкования приводили к сокращению взаимодействия и сотрудничества (например, в области совместно создаваемых структур безопасности). Американское поведение во многих случаях расценивалось советской стороной как враждебное, что не только приводило к непримиримости во взаимоотношениях с Западом, но и помогало обоснованию репрессий и преследований внутри страны. Возникающая целостность политических концептуализаций находила свое выражение в многочисленных высказываниях и речах политических деятелей (например, У.Черчилля в Фултоне, Г.Трумэна в конгрессе), в докладах экспертов (К.Клиффорда и Дж.Элси) и в выдвигаемых политических доктринах. Доктрина Трумэна, в частности, представляла собой некоторый кластер взаимосвязанных понятий, выраженных в политическом дискурсе и легитимизирующих расширение сферы национальной безопасности.

6.Сдерживание и разделенность

Термина «сдерживание» нет в «длинной телеграмме» Дж.Кеннана и в речи Г.Трумэна в конгрессе (27 февраля 1947 г.), однако можно считать, что это понятие было имплицитно представлено в метафорическом звучании этих ключевых текстов. Характерна, например, соответствующая интерпретация содержания проведенной Трумэном встречи в конгрессе, отраженная в названии передовой статьи в журнале «Ньюсуик» от 17.03.47 - «Политика: Сдерживание коммунизма». Можно считать, что ментальная модель, представленная в «длинной телеграмме», стала жить собственной жизнью. Уже упоминавшаяся статья Дж.Кеннана 1947 г. просто ознакомила с данным термином широкую общественность.

В исторической перспективе становится ясно, что значимость рассмотренных работ Кеннана состоит в проведении границы между Востоком и Западом. Советология определила «Восток» в соответствии с условиям «холодной войны», подобно тому, как востоковеды в XIX в. дали определение «Востока» в соответствии с условиям империалистической экспансии того времени. Метафорическая структура этих текстов позволила упорядочить существовавший концептуальный хаос на основе понятий, характеризующих международные отношения.

Предконцептуальная схема ВМЕСТИЛИЩА, лежащая в основе данного дискурса, имела в данном случае особое значение. Долговременная вовлеченность американцев в европейские дела могла

планироваться и обосновываться в терминах удержания линии обороны (defensive perimeter), т.е. понятия, во многом созвучного с доктриной Монро. На основе этой концепции оказался возможным план Маршалла, разработанный с целью исключения Востока из программы экономической помощи. Вслед за экономической дефиницией границы между двумя мирами последовала военно-политическая, связанная с созданием НАТО. Разделение Германии и последующее вхождение Западной Германии в НАТО завершили разделение Европы.

7. Пределы сдерживания

Дальнейшее развитие понятие «сдерживание» получило в документе, который принято называть NSC 68, т.е. в докладе Национальному совету безопасности о задачах и программах национальной безопасности, подготовленном под руководством П.Нитце в первой половине 1950 г. В этом фундаментальном сверхсекретном документе были представлены концептуальные основы, а также риторические средства обоснования дальнейшего расширения американского ВМЕСТИЛИЩА безопасности и укрепления окружающей его поверхности с помощью военной мощи. Влияние NSC 68 ощущалось в период Корейской войны, а также во время установления американской линии обороны в Восточной и Юго-Восточной Азии. Основывающееся на данном документе мышление подтолкнуло к вмешательству во Вьетнам, результатом которого стало крушение концепции надежного и расширяющегося военного сдерживания.

Выход из Вьетнама ознаменовал собой сокращение периметра американского ВМЕСТИЛИЩА безопасности и начало поисков альтернативных форм взаимоотношений между Соединенными Штатами и СССР. Разрядка снизила антагонизм между двумя блоками, однако не разрушила ту концепцию, на которой базировалась американская внешняя политика. Более того, представления о сдерживании коммунизма и создании защитных стен ВМЕСТИЛИЩА были реконструированы при администрации Рейгана.

В 80-е годы обнаружилось, что попытки обеспечить безопасность в ядерный век опираются на противоречивую концепцию: взаимное устрашение, с одной стороны, и создание прикрывающего щита - с другой. Возникающие концепции приобретали все более изощренный характер, кульминацией чего можно считать практически недостижимые характеристики СОИ. Нереализуемость СОИ, а также «барокковые» версии концепции устрашения серьезно критиковались как политическими экспертами, так и представителями гражданского общества.

Историю «холодной войны» и военно-политические доктрины того времени принято описывать в терминах метафор ВМЕСТИЛИЩА, РАВНОВЕСИЯ и ДАВЛЕНИЯ. Отчасти это связано с тем, что после Второй мировой войны дискурс, относящийся к проблемам международных отношений, значительно конвенционализировался, его семантические особенности стали менее заметными, а лексические метафоры воспринимались как объективные дескрипторы. Это объясняется и тем, что дискурс политического реализма по существу не только описывал, но и создавал новую политическую реальность.

8. Европейский дом

Понятие « Европа» не вполне соответствует образу ВМЕСТИЛИЩА. В течение многих веков в политическом дискурсе оспаривалась принадлежность к «Европе» России, а затем и СССР. Конец «холодной войны» частично был обусловлен попытками Горбачёва вестернизировать свою страну. Внутренняя «перестройка» не предполагала усвоения капиталистических норм и ценностей Запада, однако Горбачёвым предпринимались определенные внешнеполитические усилия для вовлечения Советского

126

Союза в дискурс Запада по проблемам международных отношений. Подобные действия можно рассматривать как продолжение политики разрядки и, в особенности, процесса СБСЕ, основывающегося на более целостном понимании Европы.

Метафора ДОМА была важна для встраивания в политический дискурс Запада. Ее семантический потенциал представлял собой серьезный концептуальный и политический вызов для Запада, в особенности для понимания западными элитами «Европы» как разделенного мира, в терминах «холодной войны». В центре происходящих концептуальных перемен, несомненно, находилась проблема Германии.

Советское понимание ДОМА, вероятно, допускало существование различных социальнополитических систем, в том числе и двух Германий. Однако данная метафора стала важнейшей составляющей тех когнитивных и коммуникационных процессов, которые привели к распаду представлений о Европе времен «холодной войны». Эта метафора превратилась в одно из концептуальных орудий, используемых оппозиционными движениями в странах социалистического лагеря, прежде всего, в ГДР. В Западной Германии она использовалась как средство анализа германской проблемы как таковой.

Культура, политическая культура в том числе и язык неразрывно связаны. Трансъязыковая и транскультурная миграция метафоры ДОМА имела любопытные и непредсказуемые последствия. Так, например, ДОМ в переводе на другие языки часто не соотносился с коммунальным жилищем. Именно горбачёвская метафора, трансформированная в концепцию единого дома, в которой проживает одна семья, стала использоваться в качестве инструмента для концептуализации возможных форм объединения Германии.

9. Немецкий дом

Использование метафор, базирующихся на архитектурных образах, имеет давние традиции в европейском политическом мышлении. Так, например, они сыграли свою роль в деле объединения Германии в XIX в. Бисмарк неоднократно говорил об опасности разрушения фундамента, сравнивал армию с крышей здания. После Первой мировой войны конституция Веймарской республики уподоблялась временной крыше (Notdach). Аденауэр говорил о Европе в целом как «о великом общем доме всех европейцев, доме свободы».

Нельзя, конечно, утверждать, что метафоры привели к окончанию «холодной войны» и объединению Германии. Тем не менее способы концептуализации и коммуникации являются неотъемлемой частью политики и деятельности, т. е. тем компонентом, который нельзя игнорировать ни политической науке, ни теории международных отношений. Метафора Горбачёва была важной составляющей в переориентации его внешней политики. В советском политическом дискурсе времен Горбачёва под ДОМОМ подразумевались отдельные квартиры в общем здании с общими правилами безопасности и сотрудничества. Перенесенная в немецкий политический дискурс метафора ДОМА означала прежде всего

единое место проживания и подразумевала возможные рассуждения о стенах (реальных или воображаемых), а также о крыше (немецкой или европейской).

10. За пределами сдерживания

По мере разрушения дискурса «холодной войны», основывавшегося на понятиях безопасности, суверенитета и сдерживания, усилия языка направлялись на выработку новой концептуальной системы и нового комплекса политических реалий. Поворотный 1989 год был предзнаменован горбачёвской метафорой ДОМА, адресованной европейской безопасности, которая косвенно затрагивала и вопрос о роли Соединенных Штатов в европейских делах. Этот весьма деликатный вопрос получил в 1946 г. разрешение в концепции сдерживания.

В целом к числу основных проблем политического дискурса в период завершения «холодной войны» можно отнести следующие - как построить европейскую систему безопасности, как определить понятие «Европа» таким образом, чтобы не исключить из него США, как сохранить всю Германию в пределах Запада. Выбранное решение во многом опиралось на возможности НАТО - эта организация превращалась в основную структуру, обеспечивающую безопасность в Европе; главным образом с ее помощью США обеспечивался статус «европейской державы»; она же служила главным средством (наряду с ЕС) для «пристегивания» Германии к Западу.

В некотором смысле конструирование и использование метафор делалось политическими деятелями сознательно. Во внешнеполитическом дискурсе администрации Буша, например, предконцептуальная схема ВМЕСТИЛИЩА не была заменена какой-либо другой схемой, скорее, она подверглась переформулировке, направленной на акцентирование западного стремления к «открытости». Формула «за пределами сдерживания» позволяла спичрайтерам выражать пресуппозицию о реально достигнутых целях в отношении сдерживания и о том, что оно действенно. В рамках альтернативных интерпретаций могли акцентироваться такие факторы, как создание барьеров для взаимопонимания и сотрудничества между Востоком и Западом, усиление преследований и репрессий в странах социалистического лагеря, наращивание опасной гонки вооружений и др.

С осени 1989 г. начавшийся процесс объединения Германии сделал актуальными вопросы, относящиеся к будущему НАТО и к будущей роли Соединенных Штатов в Европе. Ведущей метафорой в этих дискуссиях стала метафора архитектуры, вытеснившая в политическом дискурсе метафору «общего дома».

В.И.Герасимов