Дон Жуан и Евгений Базаров: два облика нигилиста (драматическая поэма А. К. Толстого "Дон Жуан" и роман И. С. Тургенева "Отцы и дети")

А.В. Федоров

ДОН ЖУАН И ЕВГЕНИЙ БАЗАРОВ: ДВА ОБЛИКА НИГИЛИСТА

Аннотация. В статье рассматриваются драматическая поэма А.К. Толстого «Дон Жуан» и роман И.С. Тургенева «Отцы и дети»; через сопоставление их главных героев обнаруживается, что оба произведения представляют собой эстетический ответ на острый общественный запрос современности - нигилизм.

Ключевые слова герой; роман; драматическая поэма; финал; проблематика; нигилизм.

Fedorov A.V. Don Juan and Eugene Bazarov: Two types of nihilism

Summary. The article deals with the dramatic poem by A.K. Tolstoy «Don Juan» and the novel by I.S. Turgenev «Fathers and children»; through the comparison of their main characters, it is found that both works represent an aesthetic response to the acute social demand of modernity - nihilism.

Keywords: the hero; roman; a dramatic poem; the final perspective; problematics; nihilism.

Два великих русских писателя-современника были хорошо знакомы1. На одном и том же балу зимой 1851 г. они встретили таинственную женщину в маске, которая заинтересовала обоих, а впоследствии стала супругой А.К. Толстого, - Софью Андреевну

Бахметеву. Толстой принял деятельное участие в облегчении судьбы Тургенева, когда тот оказался в ссылке в Спасском за публикацию статьи о Гоголе в 1852 г. Неоднократно писатели выступали на одних и тех же литературных вечерах, печатались в одних и тех же периодических изданиях, состояли в переписке, следили за творчеством друг друга. Тургенев после смерти Толстого написал сочувственный некролог, помещенный в журнале «Вестник Европы»... Но все же дружескими, близкими назвать эти отношения нельзя - по многим причинам, личностного и эстетического характера. И в историко-литературных трудах их имена редко стоят рядом, судя по всему, из-за сложившейся литературной репутации каждого из них. Иван Сергеевич Тургенев часто воспринимался как писатель, особенно чуткий к современным социальным тенденциям, точно улавливавший малейшие изменения общественного сознания и отражавший их в своих романах (начиная с «Рудина» и заканчивая «Новью»). Алексей Константинович Толстой, напротив, многими считался художником-анахоретом, поклонником «чистого искусства», игнорировавшим злободневные вопросы и обращенным исключительно к вечным темам и образам. Условность такого противопоставления становится очевидной, если сравнить произведения, опубликованные в одном и том же году (1862) и в одном и том же журнале («Русский вестник»).

Для поверхностного взгляда эти произведения как раз подтвердят (и даже подчеркнут) обозначенное принципиальное различие между писателями: драматическая поэма А.К. Толстого «Дон Жуан» представляет интерпретацию вечного (мирового) образа, роман И.С. Тургенева «Отцы и дети» обозначает и художественно анализирует новое явление в отечественной социальной действительности. «Дон Жуан» остался почти незамеченным современной ему критикой2, а «Отцы и дети» оказались в центре ожесточенной полемики почти во всех ведущих журналах. Однако внимательный взгляд на главных героев этих произведений обнаруживает несомненные черты, их сближающие, даже роднящие.

И Дон Жуан, и Базаров противопоставлены окружающим и над ними возвышены незаурядностью и мощью своих натур, умом и волей, богатством своих дарований. При этом они трагически одиноки, их возможности не приносят пользы, таланты не делают их счастливыми. (Даже имена их возлюбленных удивительным

образом совпадают: Анна Сергеевна Одинцова и донна Анна.) Оба героя отрицают духовный смысл человеческой жизни. Базаров убежден, что «порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта», «Рафаэль гроша медного не стоит», отношения между мужчиной и женщиной основаны на физиологическом влечении, а возвышенная любовь - «чепуха, романтизм, гниль, художество»; все люди похожи друг на друга как деревья в лесу, принципов не существует, есть только ощущения, а в небо тургеневский герой глядит лишь тогда, «когда собирается чихнуть» . Дон Жуан после своего разочарования (именно этот период его жизни и находится в центре внимания Толстого) также оказывается последовательным отрицателем, ведь

Когда любовь

Есть ложь, то все понятия и чувства,

Которые она в себе вмещает:

Честь, совесть, состраданье, дружба, верность,

Религия, законов уваженье,

Привязанность к Отечеству - все ложь!

<...> Коль нет любви, то нет и убеждений;

Коль нет любви, то знайте: нет и Бога!4

В отличие от Тургенева, лишившего своего нигилиста предыстории, в которой объяснялась бы его приверженность к данной системе ценностей, нигилизм Жуана у Толстого мотивирован его разочарованием (что отчасти сближает его с «демоническими» и «скучающими» героями Пушкина и Лермонтова как предшественниками), которое, в свою очередь, становится закономерным исходом его предельного идеализма и нетерпеливой требовательности воплощения небесного идеала на земле. Так диалектически связанными оказываются ложный идеализм и цинизм в характере испанского максималиста.

Тем не менее, несмотря на свою глубокую убежденность, оба героя сталкиваются с реальным существованием того, что отрицали. Прежде всего это любовь в своем высоком духовном значении. Можно сказать, что они подвергаются своеобразному испытанию любовью, точнее, испытываются и герои, и их нигилизм как «практическое мировоззрение». Разочарованность Дон Жуана и базаровское «научно-физиологическое» объяснение влечения

к противоположному полу проверяются на прочность самым действенным способом: сильной и глубокой женской натурой. К сожалению, и Базаров, и дон Жуан встречают своих возлюбленных слишком поздно, и поэтому (долгое время) не могут и не хотят поверить в искренность и глубину своего чувства.

Базаров скрывает его под напускным цинизмом, пытается объяснить свой интерес к Одинцовой ее «богатым телом», а когда лгать себе больше нет возможности, он признается в любви - но это признание продиктовано «страстью, похожей на злобу и, быть может, сродни ей» (146). Конечно, это злость прежде всего на себя («оставшись наедине, он с негодованием сознавал романтика в самом себе» (129)), но, вполне возможно, и на «причину» возникновения «позорного» чувства - саму Одинцову. Долго сдерживаемое прорвалось с разрушительной силой, что не может не пугать героиню, которая по зрелом размышлении выбирает «спокойствие». Нигилизм и любовь несовместимы, но трагедия в том, что, однажды встретившись, они не ставят героя перед выбором (или откажись от любви и останься нигилистом, или откажись от нигилизма и верь своему чувству), а «взаимоуничтожаются»: полюбивший нигилист обречен - и любовь нигилиста обречена. Характерно, что после неудачи с Одинцовой Базаров словно пытается реабилитироваться в собственных глазах, заигрывая с Фенечкой. Неслучаен и неподдельный упрек, который звучит в словах Фенечки («Грешно вам»), и ироничное поздравление самого себя с «формальным поступлением в селадоны» (211). Базаров здесь особенно неприятен - потому что неискренен, он играет роль соблазнителя -и играет душой другого человека.

Дон Жуан, казалось бы, счастливее: он любим донной Анной, любим горячо и по-настоящему женщиной, которая готова ему простить даже убийство ее отца. Только собственное искреннее чувство герой принимает за похотливое желание, ему кажется, что перед ним - очередная мишень для его неотразимого оружия. Но на этот раз Жуан сам становится жертвой своей же охоты -убедив себя в том, что любви на свете не существует, он наконец-то полюбил по-настоящему, а осознал это, лишь когда потерял возлюбленную. Такое обретение совпадает с потерей, пожалуй, еще более страшной, чем у Базарова: любовь есть, а любить некого (Анна отравилась). В этом смысле тургеневский нигилист честнее

перед собой и Анной Сергеевной, а его самообман не переходит ту трагическую черту, за которой оказался герой Толстого.

Неслучайно тема любви в обоих произведениях сплетается с темой смерти. По точному наблюдению современного исследователя тургеневского творчества, «любовь, требующая от героя самоотдачи не общему, а индивидуальному... дискредитирует героический статус тургеневских персонажей. Одновременно она ставит под сомнение и подлинность того всеобщего, к которому они были обращены. Утративший связи со всеобщим, герой перестает быть героем, а становится тем, кто осознает свою единичность и случайность, а значит, и - свою смертность. Именно поэтому единственным способом сохранения за собой права на "героическое" звание для прошедшего такое испытание тургеневского героя становится достойная смерть»5. Для Базарова именно смерть оказывается единственным настоящим нигилистом, и уход в небытие этого сурового героя сопровождается романтической просьбой: «Дуньте на умирающую лампаду, и пусть она погаснет» (280). Поцелуй Одинцовой и становится последним земным впечатлением Базарова.

Жуан не может и не хочет смириться с потерей донны Анны; ее смерть для него означает гибель любви как таковой и крушение целого мира. Казалось бы, Дон Жуан уже привык жить с мыслью о бессмысленности мироздания, но теперь, обретя и вновь потеряв этот смысл, он жить дальше не хочет, бросая обреченный вызов высшим силам, бросаясь на них (в образе Статуи) со своей немощной шпагой. Но ведь и Базаров ополчился фактически против духовной природы человека и мироздания в целом. Он как будто на самом себе ставит чудовищный эксперимент, решив доказать, что человек может обойтись без того, что поколение «отцов» считало незыблемыми основами бытия. Н.Н. Страхов в статье, посвященной роману Тургенева, говорил о том, что Базаров побежден самой жизнью, которая оказалась шире, сложнее, а главное - сильнее его отвлеченной теории. Восстание титанов против тех сил, которые их породили, прочитывается как мифологический предтекст в историях Жуана и Базарова.

Еще один важный момент, сближающий героев-отрицателей Толстого и Тургенева, - гордыня. Это вообще один из психологических первоисточников нигилизма. «И самолюбие какое против-

ное» (63), - замечает Павел Петрович Кирсанов о своем оппоненте. «Бездонная пропасть базаровского самолюбия» (152) открывается его благодарному ученику Аркадию, после чего он едва ли не впервые начинает сомневаться в правильности выбранного пути. Наконец, сам герой признается: «Когда я встречу человека, который не спасовал бы передо мною, тогда я изменю свое мнение о самом себе» (181). (Заметим в скобках, что такой человек по имени Анна нашелся, и Базаров оказался перед очень неприятной необходимостью: «Решился все косить - валяй и себя по ногам!» (182).) Сатана в споре с ангелами за душу Жуана убежден в своей победе:

Ведь черту, говорят, достаточно схватить Кого-нибудь хоть за единый волос, Чтоб душу всю его держать за эту нить И чтобы с ним она уж не боролась; А дон Жуан душой как ни высок И как ни велики в нем правила и твердость, Я у него один подметил волосок, Которому названье - гордость! (81).

Именно гордость в итоге отрезает Жуану пути к покаянию: в тот момент, когда нужно молиться и смиренно принять свою участь, герой не желает покориться очевидному. «И как в безверье я не покорялся, / Так, верящий, теперь не покорюсь!» (224) - восклицает он. Этот абсурдный бунт оказывается для Жуана ценнее бессмертной души.

Бунтарский характер, свойственный Дон Жуану во многих литературных интерпретациях (и у Тирсо де Молины, и у Ж.Б. Мольера), в толстовском варианте приобретает неповторимо-национальный оттенок. Это бунтарство не столько против общественных норм и правил (хотя их Жуан Толстого тоже презирает - достаточно вспомнить его серенаду, исполненную в честь гулящей женщины, на глазах всего города), сколько против мироздания вообще. Дон Жуан - максималист, для него возможны только крайние состояния веры (идеализма) либо безверия (цинизма). Но ведь и Базаров асоциален в общении со «старичками Кирсановыми», нарочито груб с любящими его родителями, небрежен и презрителен со своими «последователями»; он не хочет

играть в какие-то принятые условности, соблюдать нормы этикета и прочие формальности (во всяком случае, пока речь не заходит о дуэли). И в более широком смысле тургеневский персонаж либо горячо (хотя и не слишком многословно) убежден в верности выбранного пути и своей непоколебимой силе, либо (после внутреннего надлома) скептически относится ко всему, сомневается в смысле и цели своего появления на свет, охвачен пессимистическим настроением: «Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет.» (178). Как неоднократно отмечалось в тургеневедении, путь Дон Кихота в судьбе Базарова сменяется путем Гамлета: энтузиазм превращается в сомнение, дело обрывается мыслью, вера (в свое общественное призвание) сменяется безверием.

И тот и другой герой катастрофически одиноки, а их «подобия» или «ученики» лишь подчеркивают это. Дон Цезарь в поэме Толстого ведет себя как верный последователь «учителя и мастера в волокитстве» Дон Жуана: соблазняет несчастную Инесу, бросает ее, после чего она умирает от горя, а сам благодаря родственным связям покупает индульгенцию, чтобы не быть осужденным церковью. И хвастливо обо всем этом рассказывает, невольно пародируя, профанируя «учителя». Омерзительна для Дон Жуана даже не мужская похвальба женской смертью, а хитрая предусмотрительность, расчетливость в вопросе высшего суда, общее самодовольство, отсутствие сомнений и внутренних конфликтов - тех самых «беспокойства и тоски», которые, согласно известному высказыванию Достоевского, являются «признаком великого сердца» Базарова. Сам-то Жуан готов платить по счетам и не собирается просить себе «скидок». Убивая дона Цезаря, он словно пытается избавиться от подобного представления о самом себе - как беспутном и бессовестном соблазнителе, для которого количество жертв - самоцель.

Базаров тоже прекрасно знает цену своим «ученикам»6, презирая их и обходясь с ними пренебрежительно. Но «эти олухи» нужны ему, ведь «не богам же, в самом деле, горшки обжигать» (152), т.е. своим мнимым последователям нигилист отводит роль «массовки», которая сформирует общественное мнение, распространит «моду» на нигилизм со всеми ее уродливыми передерж-

ками7. Если по таким, как Дон Цезарь, будут судить о том, что такое донжуанство, то и по таким, как Ситников, будут судить о том, что такое нигилизм. Оба отражения ложные, но один герой разбивает свое кривое зеркало «за ненадобностью», а другому нужно «отражаться», чтобы создать эффект «распространенности» своего учения, пусть и в искаженных подобиях, в мнимых адептах.

Но не только отсутствием учеников определяется одиночество Дон Жуана и Евгения Базарова. Оба они - антиотцы и антидети, если можно так выразиться. Картина, нарисованная Лепо-релло, комична именно из-за своей абсурдности:

Вы были бы теперь отцом семейства И жили б смирно, тихо, хорошо, Как Бог велит, и прыгали б вкруг вас Без счета и числа мал мала меньше. Все маленькие дон Жуаны (143).

Жуан начисто лишен важнейшего из отцовских качеств -чувства ответственности за кого-то, кроме себя. И про отца (родителей) его мы ничего не знаем - как будто он появился вне семьи, как первый человек, был создан непосредственно Господом и щедро одарен Им. В прологе Сатана ведет речь о 15-летнем Дон Жуане, но его характер через 10 лет практически не изменится. Юноша-подросток с годами обретет опыт, но не мудрость. И его бунт против Господа становится своеобразным бунтом против отца.

С Базаровым сложнее: во-первых, ребенок Фенечки и Николая Петровича, маленький Митя, сидит у него на руках тихо и послушно (Аркадию в подобном детском доверии отказано). И мальчишки, которых «дохтур» посылал в пруд за лягушками, привязались к Базарову. Во-вторых, о родителях его известно немало - об их любви к своему «Енюшке», и о его любви, которую он скрывает за небрежностью. При этом он понимает и ценит их -особенно это очевидно перед смертью, когда он обращается к Одинцовой со словами: «И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать...» (280). И все-таки: родители его. боятся! Радости отцовства ему не дано, Базаров - бобыль по определению, не случайно он так иронично указывает своему молодому (и уже бывшему) другу Аркадию на

галку - как самую почтенную, семейную птицу. Сближение Аркадия с Катей (а в будущем и женитьба героев) - один из признаков того, что Аркадий больше не нигилист. Женатый нигилист, семейный нигилист - такой же нонсенс, как и Дон Жуан - многодетный отец, поскольку сама семья как «традиционная ценность» (и церковный брак, естественно) подлежит самому беспощадному развенчанию и отрицанию.

Получается, что «безвоздушное пространство» (слова Павла Петровича Кирсанова), в котором оказался нигилист, сродни той зияющей вселенской, космической пустоте, в которой обитает Жуан. Причем оба героя этот вакуум (nihil) создали сами, убедив себя в его существовании. И в итоге поглощены им, т.е. они оба - жертвы самих себя.

Оба варианта финала толстовской драматической поэмы обнаруживают новые смыслы при сопоставлении с концовкой романа Тургенева. Напомним, что в журнальной редакции (1862) произведение А.К. Толстого имело «пасхальное» завершение: Жуан оставался жив благодаря вмешательству ангелов и становился послушником в севильском монастыре, изумляя святых отцов аскетизмом и самоотречением. Еще до публикации поэт читал свою драму нескольким знакомым, и с одним из них - Б.М. Маркевичем -у него разгорелась своеобразная дискуссия в письмах8, в том числе и по поводу финала драмы, который Маркевич считал неудачным и предлагал собственный план переработки сюжетной канвы произведения и другой эпилог. Толстой готов принять критику, но отказывается от кардинальной переработки концовки своей драмы, поскольку понимает, что финал должен быть естественно связан с художественной правдой созданного характера и переделка эпилога предполагает по сути создание нового произведения. Однако через пять лет при подготовке поэмы к отдельному изданию (1867) поэт снял сцены в монастыре, тем самым превратив Маранья9 в Тенорио - нераскаявшегося грешника, взятого нечистой силой. В популярных изданиях советского периода (например, в Собраниях сочинений, составленных И.Г. Ямпольским, - М., 1964, 1969) драматическая поэма Толстого публиковалась именно так - с «отрезанными» монастырскими сценами (которые приводились в разделе «Редакции и варианты» или в «Примечаниях»). Логика составителей в данном случае понятна - издание 1867 г. явилось

последней из прижизненных публикацией поэмы и, соответственно, отражает окончательную волю автора. Однако это верно, только если забыть о том, что автор принимал участие в подготовке Полного собрания стихотворений, но не успел увидеть его изданным (1876). Для этого собрания А.К. Толстой восстановил журнальный вариант финала с небольшими переделками. Герой спасен вмешательством Божественных сил, а в эпилоге становится известно, что он готовится к смерти в монастыре и просит похоронить себя на кладбище, где нашли последний приют Командор и донна Анна. Именно в таком виде поэма опубликована в Полном собрании стихотворений издания Стасюлевича (СПб., 1876); так она представлена и в научных изданиях: Полном собрании стихотворений (Л., 1984), Полном собрании стихотворений (СПб., 2016), Полном собрании сочинений и писем (М., 2017-2018). Эту текстологическую коллизию следует иметь в виду, обращаясь к сопоставлению финалов произведений А.К. Толстого и И.С. Тургенева.

Трагическая развязка судьбы Дон Жуана (издание 1867 г.): разоблачение самообмана, признание в любви и понимание невозвратной потери любимой, наконец, гордость толкают героя на обреченный бунт, который завершается приговором: «погибни ж, червь». Базаров, убедившись, что любовь не «чепуха, романтизм, гниль, художество», начав сомневаться - «может быть, точно каждый человек загадка», - так и не находит в себе силы признать, что шел по ложному пути. Для этого ему надо отказаться от себя, совершить метанойю (изменение сознания), без которой невозможно покаяние. Но гордость не даст - ни пресмыкаться перед лицом смерти, ни покаяться. Может быть, поэтому последнее выражение на лице Базарова во время соборования - «содрогание ужаса» (281). Оба героя смотрят в лицо смерти, не пытаясь отвернуться. Оба мужественны и сильны духом. И в то же время смерть сигнализирует об их поражении. И становится уроком для читателя.

Но и «монастырский» финал толстовской поэмы (журнальный и окончательный варианты) также интересен в данном контексте. Ангелы спасают Жуана в тот самый момент, когда он, казалось бы, должен стать добычей Сатаны. Все-таки он любил -за это нельзя наказывать. И если он сам не в силах преобразовать свою любовь из страсти в духовное воскресение, то ему помогает бесконечное милосердие Божие. Так у Жуана появляется время,

чтобы успеть подготовиться к смерти. Чтобы в итоге уйти в мир иной не с горделивым вызовом, а со смиренным упованием, освободившись от страстей и тревог неутоленности, попрощавшись со своим напускным цинизмом и безверием. В этом смысле антитезой последнему слову «темного» финала поэмы - «червь» - становится слово «раб», которым завершается «светлый» вариант произведения («В вечный мир от мира бренного / Отходящего раба»)10. Первое - обозначение возомнившего о себе бессильного гордеца, достойного только погибнуть под пятой неизбежного. Второе же предполагает постоянный эпитет «Божий» и означает человека: смиренного, предавшегося на волю Господа, осознавшего свою «малость» и тем самым обретшего величие. Неслучайно герой умирает за сценой, не появляясь перед зрителем-читателем, ведь прежнего Жуана больше нет, финал просветлен и торжествен: нигилизм побежден. Но и финал тургеневского романа звучит похожим аккордом. Не ужас преждевременной смерти, не лопух из могилы - умиротворенная природа и человеческая любовная память осеняют последний приют Базарова. Родительская горячая молитва, слезы матери и отца - чем не ангельская помощь «страстному, грешному, бунтующему сердцу»? Бунт усмирен, нигилизм побежден, жизнь бесконечна, а любовь неистребима.

Сам Толстой к главному герою романа Тургенева испытывал симпатию - в одном из писем он признается: «Какие звери - те, которые обиделись на Базарова! Они должны были бы поставить свечку Тургеневу за то, что он выставил их в таком прекрасном виде. Если бы я встретился с Базаровым, я уверен, что мы стали бы друзьями, несмотря на то, что мы продолжали бы спорить» (письмо к С. А. Толстой от 11.12.1871и). Дружить можно с сильной, масштабной, незаурядной и глубокой личностью, а спорить - с той неправдой, с той теорией, которая эту личность пленила. Примерно то же самое происходит с Жуаном: он явно симпатичен своему автору, высказывает многие его мысли (Толстой даже несколько раз цитирует своего героя в письмах к Маркевичу, поясняя собственную позицию по проблеме русификации западных окраин Российской империи). Но Жуан охвачен сатанинским наваждением, слепой гордыней, цинизмом. Оба они - Базаров и Дон Жуан -и виновники, и жертвы. К тому же их богатые дары фактически пропали даром. Поэтому они заслуживают участия и сочувствия

(в отличие от Ситниковых, показанных Тургеневым как нечто комическое и несерьезное, а Толстым сатирически осмысленных как главная движущая и разрушительная сила русского нигилизма12).

Итак, соотнесение Дон Жуана с Базаровым дает возможность осмыслить драматическую поэму А.К. Толстого не только как сознательный уход от «злобы дня» в область вечных тем и образов, но и как своеобразный художественный ответ на тот же запрос современности, что вызвал к жизни и тургеневского героя. Если Тургенев в «злободневном» образе раскрывает вечные проблемы (см. его статью «Гамлет и Дон Кихот»), то Толстой словно идет обратным путем: в вечном образе обнаруживает весьма актуальные для своего времени черты, что не снижает этот образ и не профанирует философскую проблематику (гордость, бунт, вера и неверие, земное и небесное, любовь и смысл бытия), а показывает, насколько условным может оказаться традиционное разделение и противопоставление вечного и современного в литературном произведении.

См.: Данилевский Р.Ю. Два таланта. И.С. Тургенев и А.К. Толстой: Отношения личные и творческие // Спасский вестник. 2005. № 12. Те отзывы, которые все-таки появились, были резко отрицательными, см., напр.: [Хвощинская (Зайончковская) Н.Д.] Провинциальные письма о нашей литературе. Письмо 4, Письмо 5 // Отечественные записки. 1862. № 7-8, 9-10. Подпись: Поречников В.; Литературная летопись // Отечественные записки. 1863. № 7-8. С. 113. Без подписи.

Тургенев И.С. Отцы и дети. М., 2016. С. 36, 75, 185. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием страницы.

Толстой А.К. Полное собрание стихотворений: в 2 ч. СПб., 2016. Ч. 1. С. 101, 102. Далее ссылки на это издание в тексте с указанием страницы. Николаенко Н.В. Герой и проблема героизации в романном творчестве И.С. Тургенева: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Воронеж, 2010. С. 13. Речь не идет об Аркадии, для образа которого не находится прямых параллелей в системе образов драматической поэмы А.К. Толстого, - верный спутник-слуга Лепорелло слишком отстранен от системы ценностей своего барина, скорее напоминая не последователя-ученика, а добродушного и здравомыслящего Санчо Пансу из романа М. де Сервантеса.

Ср. с пассажем на ту же тему в романе Н.Г. Чернышевского «Пролог»: «И пустые люди в искусных руках бывают полезны, лишь были бы усердны. Он умел заставить ее усердствовать, и будет польза, потому что она скачет по

2

3

4

5

6

его команде, - по глупости оступится, кинется в сторону, он поднял, повернул на дорогу, - и скачет опять, как ему надобно. Нельзя-с, умных людей не наберешь столько, сколько надобно орудий агитатору, он должен нянчиться и с глупыми» (Чернышевский Н.Г. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 2. М., 1974. С. 160).

См. письма от 21.03.1861; 10.06.1861; 11.06.1861 (ТолстойА.К. Собрание сочинений: в 4 т. М., 1963-1964. Т. 4. С. 128-139).

См. слова Сатаны в Прологе: «Есть юноша в Севилье, дон Жуан, / А по фами-льи - де Маранья» (77).

Можно предположить, что здесь художественно интерпретируется «нижняя» составляющая знаменитой державинской антитезы «Я царь - я раб - я червь -я Бог!» (ода «Бог»).

Толстой А.К. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 4. С. 388.

См., напр., баллады «Пантелей целитель», «Поток-богатырь», «Порой веселой

8

9

10

мая...».