Сказ о Госпоже Зоне Комфорта и рабах её освобождения

Сказ о Госпоже Зоне Комфорта и рабах её освобождения

Госпожа Зона Комфорта шла по улице, раскинувшейся на все стороны света, жуя какой-то невиданный в сих землях деликатес – личинку, али жука. Как бы подкрепляя имидж.

Шла, и ярко светил пред ней дорогу в этом сером, еще не освобожденном городе, знак пацифика, выцарапанный ножом лейтенанта Альдо Рейна на её лбу во времена Холодной войны.

Шла, и расступался пред ней люд, и кланялся. Шапки вскидывали, носами шмыгали, зубами клацали, в восторг по-всякому приходили.

И кричали, кто – что, а всё – одно:

«Я выйду из тебя, о благословенная! »

«I will broaden my horizons, любимая! »

«Я птенцом вспорхну из гнезда твоего, запахом несамостоятельности пьянящего! »

«Я научусь критически мыслить, дабы не терзали меня твои цепи! »

«Я пойду, пойду, – пойду! – и прямо сейчас заведу себе новых друзей! Минимум двух! »

«… А я – четырёх!...»

«… А я – семерых!...»

«… Я – десятерых!...»

«Лот продан! », – закричал, нелепейшей шуткою, какой-то невежда. Ох, и не дотумкал он, что за ересь высказал – а вдогонку еще и крикнул: «Ошейники и поводки прилагаются! ».

Не знал человек, что в мире освобожденных всякая шутка может оказаться плевком в свободу.

Госпожа Зона Комфорта опешила.

Госпожа Зона Комфорта начала стремительно оглядываться.

Госпожа Зона Комфорта искала эту… эту… эту мразь, посмевшую высмеять необходимость необходимости разговора о выходе из неё.

Глаза патрулировали толпу, многострадально ахающую и охающую от невежества крепостной мрази. Госпожа была доброй женщиной, но суровой – и свет пацифика мог покинуть их, карой за невежество одного лишь члена общества.

И она высматривала, высматривала, высматривала, и в самом деле подумывая, покарать ли все-таки этот несчастный, несведущий люд… мысли прервал испуганный взгляд небольшого человечка, озиравшегося вокруг, явно не понимавшего, что он сделал не так.

Нашла. Да, это – какой-то мальчик лет пятнадцати, посреди уже расступившихся стариков и детей, и молодых. И ни одной собаки или кошки.

Дитя, что с него взять.

Но ведь надо что-то взять.

Походкой, сохранившей присущую ей величественность, Госпожа Зона Комфорта приблизилась к еретику.

«Ты что, мелкая консервативная сволота, считаешь, что заведение новых друзей – это рынок какой-то?! Недоносок, закулаченный социопатией! Быть хиккой модно, видите ли, такой особенный-разособенный, против общества потребления, да? »

Мальчуган аж заплакал от столь неожиданной злости, вернее – нет, вернее – доброты, а одна лишь мысль, что он посмел обвинить освобождающий, ведущий его к вечному добру крик – в злости, причинила боль, боль, боль. На колени упал, и глаза его были как раз на уровне колен Госпожи. Увидит ли она в этом ещё какую злую шутку несвободного человека?!

Но, видимо, смилостивилась.

Зона Комфорта развернулась, люди вновь столпились, заслонили мальчугана, и каждый норовил встать впереди толпы – желая сопроводить взглядом то, от чего, наконец, освободился. Как бы Ходынки опять не произошло.

Госпожа побрела дальше, походкой грациозной, почти женской.

Только сейчас мальчуган заметил, глядя сквозь ноги взбешенных, кое-где – уже танцевавших людей, что в каждой шутке – лишь доля шутки.

Из-под шитого разноцветными нитками балахона выскользнул хвост Госпожи, не до боли напоминавший, но являвший собой цепь.

Разнервничалась дамочка; хвост-цепь бешено бился об асфальт. А от этой цепи расходилось много-много других цепей, освободительных цепей, накидываемых на всех расступающихся, кланяющихся, шапки вскидывающих, носами шмыгающих, зубами клацающих, в восторг по-всякому приходящих.

«Да будет славно бесцарствие твоё, о Зона Комфорта! » – неслось ей вслед от людей, навеки скованных освобождением златистым.

«Аминь», – прощальной иронией прошептал мальчик и, подобрав невесть откуда взявшуюся ветку сирени, застрелился ею. Окровавленные лепестки – пулями навылет, и что их, что тело мальчика – затоптали люди, со счастливыми улыбками разбредавшиеся по неизменным своим делам. Позвякивая цепями.