Время Обречённых

2

Поезд Казань-Москва, 17 марта 1938 г.

Состав тронулся. За окном спального купе плавно «поехал» перрон, оставляя при себе суету вечно спешащих пассажиров, шустрых носильщиков и крикливых кучек провожающих.

Накрахмаленные оконные занавесочки были раздвинуты, из-за чего эмблема министерства путей сообщения приобрела причудливый узор. Штабс-ротмистр Твердов Елисей Павлович долго и задумчиво смотрел в окно, наблюдая проплывающие виды да поколачивая крепкий горячий чай. В одноместном купе было не то чтобы просторно, но невероятно уютно. Можно наконец-то спокойно обдумать виды на будущее, подремать, не беспокоясь о шумных соседях, да и просто помечтать. Билет, правда, стоил дорого – семь с полтиной, но Твердов, пожалуй, впервые за свои двадцать четыре прожитых года не задумывался о деньгах. Боевые, выплаченные после возвращения из Испании, казались ему целым состоянием. Свой недавний день рождения он отметил с размахом, закатил с друзьями по полку пирушку в «Полуночной» ‒ приличной, по его разумению, харчевне Чистополя, где всем желающим дозволялось исполнять песни под гитару и на сцене музицировать на рояле. «Полуночная» почти не изменилась за полтора года его испанского отсутствия: то же убранство в романском стиле, те же красные дорожки на лестницах, всё тот же швейцар Никодимыч с напыщенными бакенбардами как у английских лордов викторианской эпохи. Только слово «ресторанъ» с вывески исчезло, его почему-то заменили «харчевней». Твердов слыхал, будто в прошлом году началась кампания по борьбе с иностранщиной. Специально этим вопросом он не интересовался, однако поговаривали, что с нововведениями решили не рубить с плеча, а действовать ненавязчиво, но твёрдо и последовательно.

На следующий день после ротных занятий по стрельбе Твердова вызвали в штаб полка и ознакомили с приказом о переводе в Менский Военный Округ, куда-то на приграничье – в Сувальскую губернию. На все его вопросы начальник строевого отдела ответил, что в бригаду, мол, спустили приказ о переводе всех боевых младших офицеров(1) в войсковую часть такую-то, а поскольку в полку он был такой единственный, то извольте-ка, штабс-ротмистр, получить обходную и заняться делом. На сборы дали время до вечернего развода. Однако собираться столько времени ему не понадобилось. Семьёй обзавестись не успел, добра нажить тоже, да и времени на это не было, поэтому сложив в два чемодана все свои пожитки – комплекты обмундирования, книги и личные вещи, оббежал начальников полковых служб, друзей-товарищей, порадовался в душе что избавлен как бронеходчики от необходимости сдавать технику, и после вечернего развода покинул свой полк.

Твердов смотрел в окно. Мимо проплывали никуда не спешащие барышни, бегали вездесущие мальчишки, курили у своих таксомоторов «Руссо-Балт» и «Морозовец» таксисты, стояли под козырьком перрона юнкера. Мальчишки ещё совсем, безусые, с юношеской худобой и счастливыми лицами вырвавшихся за заборы училища сорванцов. Рассматривая их, Твердов невольно вспомнил своё юнкерство и ему впервые показалось, что три года в Орловском воздушно-гренадёрском училище были, пожалуй, беззаботным временем. Родился Елисей в далёком теперь уже марте 1914-го в Забайкалье в семье инженера. Родителей лишился в гражданскую, как и всех родственников, в 1922 году был отловлен в Чите казаками и отправлен в детское поселение. Не репрессивное, как об этих поселениях в захлёб писали западные газеты, часто навешивая ярлык «колония для малолетних преступников», а образовательно-трудовое, созданное специально для беспризорников. В 1922-м указом Верховного правителя Кутепова в стране развернулась программа борьбы с беспризорностью, колонии создавались по всей необъятной России. Одновременно началась программа всеобщей грамотности: в редких сёлах, не успевших при царях обзавестись школами, строились новые или открывались государственные взамен церковно-приходских; в городах создавались новые гимназии и реальные училища, началась разработка программы создания новых высших учебных заведений в губернских, краевых и областных столицах. Церковь, ещё с прошлого века тяготившаяся народным просвещением, лишилась доступа к образованию и её отделение от государства было закреплено законодательно. Она перестала быть структурным подразделением министерства внутренних дел. Но Церковь не протестовала, священники прекрасно понимали, кому обязаны жизнью, им теперь осталась одна забота – сохранить сильно уменьшившиеся приходы. И не лишиться той малой части храмов, что не пустовала без прихожан. Ведь к уже началу тридцатых множество брошенных по всей стране церквей, ветшавших и разрушающихся, государству пришлось либо брать на содержание (то как музеи зодчества, то приспосабливать под иные нужды), либо вообще сносить из-за невозможности восстановления. «Народ-богоносец», как показала Гражданская, немалой своей частью с лёгкостью принялся крушить церкви и монастыри и убивать служителей культа. И в разгуле богоборческих погромов далеко не всегда были виноваты евреи. Просто евреи оказались наиболее удобны для обвинений, однако главными виновниками погромов были сами священнослужители, снискавшие в народе дурную славу шкурников, паразитов и дармоедов. Кроме того, Русская Смута выявила и ещё один неосознаваемый царскими властями фактор, а именно то, что имперская правоверно-христианская вера никоновского обряда – это религия преимущественно элиты. Все немалые для казны расходы, ежегодно уходившие при царской власти на строительство и содержание церквей, монастырей, синагог и мечетей отныне сократились в разы, а высвободившиеся средства были пущены на полезные для страны цели.

1922 год был насыщен преобразованиями. Только-только завершилась война с Польшей, закончившаяся подписанием 12 января мирным договором, поправшим все старания Антанты раздвинуть границы Польши по Линии Керзона и развеявшим мечты Пилсудского о новой Речи Посполитой от моря до моря. Граница установилась по дореволюционной меже Привислянского края, однако Польша лишилась Сувалького воеводства. Только-только отгремели в конце января последние бои Гражданской в Сибири и на Дальнем Востоке. 14 марта Кутепов издал указ о всеобщей амнистии всех бывших красноармейцев и анархистов, кроме одиозных, запятнавшихся в крови фигур, а также кроме интервентов. Разрозненные остатки интернациональных бывших красных частей уничтожались без жалости. Мало кому из мадьяр, китайцев, красночехов и бундовских евреев удалось удрать за границу. А латышские дивизии, с самого своего создания организованные по принципу корпорации наёмников, были уничтожены полностью. А с апреля начался второй этап земельной реформы, проводимый министром сельского хозяйства Деникиным. Аграрная реформа Деникина так и вошла в историю с именем белого генерала. За основу были взяты некоторые наработки Петра Аркадьевича Столыпина, но уже в новом ключе ‒ с учётом узаконенного в Гражданскую при министре Кривошеине самозахвата земель и сопротивления крестьянских общин средней полосы и северных губерний, Урала, Сибири, Забайкалья. Ломать общины Деникин не стал, наоборот даже, в зонах рискованного земледелия они были признаны наиболее эффективным способом ведения сельского хозяйства. Малороссия, Курская, Орловская, Смоленская губернии, Поволжье и другие регионы, где наиболее проявилась тяга крестьян к крепкому единоличному хозяйству, были включены в программу государственной поддержки развития частных хозяйств. Однако когда по стране прокатились массовые расправы с кулаками (мироедами, как их называли ещё со времён царизма), за самовольные отрубы, положение пришлось исправлять на ходу. Имя Столыпина, весьма одиозное в крестьянской среде, было выведено из документального оборота, а кулакам отныне разрешалось брать отрубы только с одобрения общин. Что резко снизило отчуждение общинных земель, а со временем и догасило расправы. Прокатившиеся погромы Деникин, в отличие от Столыпина, не стал подавлять военно-полевыми судами, казнями и массовыми отправками на каторгу. Деникин посчитал, что хрупкое равновесие между новой властью и народом важней примата законности и потому на погромы официально закрыли глаза. Однако была и ещё одна причина: недоброй памяти событие на реке Лене 1912-го года. Ни Кутепов, ни его сподвижники не желали идти по стопам царского правительства, заполучившего после расстрела рабочих несмываемый одиум кровопийц. Главным вопросом аграрной реформы стало наделение крестьян землёй и развитие сельской инфраструктуры. Под давлением угрозы повальных бунтов введён запрет на коммерческий оборот земли, а сама земля была признана исключительно народной. Это оформилось законодательно в виде запрета на все виды латифундий. Отныне распоряжаться землёй мог только живущий с неё крестьянин. Естественно, поднялась и острая волна недовольства бывших землевладельцев, однако молодая республика не спешила возмещать им ущерб, а потом и вовсе через прессу на них обрушилась ответная волна, напрямую сравнивавшая латифундии с паразитизмом. Между тем в губерниях, уездах и волостях началось поэтапное строительство дорог, мостов, школ, лечебниц и клубов. Постепенно в сёла привлекалось всё больше молодых специалистов, прежде всего полеводов, учителей и врачей, жалование которых, как и всех госслужащих отраслей народного хозяйства, на первых порах велось по карточной системе. Особенно массовый характер привлечение молодых специалистов приобрёл в 1925 году, с началом третьего этапа аграрной реформы. Десятки тысяч выпускников реальных училищ и университетов получили службу в селе по распределению либо поехали туда по зову сердца, следуя сормовскому призыву.