Женщине здесь не место

33

Приняв решение о побеге, Элизабет резко перестала бояться всего остального. У нее была всего неделя на раскрытие дела, нельзя было тормозить, надо было действовать.

Поэтому она пришла ночью к сгоревшему дому семьи Мёльн. Как она и предполагала, консервирующее оцепление было уже снято, у двери никто не дежурил. Дом все еще был окружен специальными знаками, сообщавшими о том, что внутрь проход запещен. Правда, на этом все предостережения заканчивались, и пролезшую в окно Кроуфорд никто не задержал.

Она постаралась максимально смешаться с толпой, пока ехала сюда. Снова влезла в простое платье, убрала волосы под шляпку. Но, когда за ней никто не наблюдал, на заднем дворе дома свое платье и головной убор прикопала в кустах, а сама осталась в облегающих черных брюках и такой же кофте с длинным рукавом. У женщин было не принято так одеваться, поэтому наряд она однажды купила у гимнастки бродячего цирка.

В пустом доме было абсолютно темно. Пришлось подождать некоторое время, пока глаза привыкнут, но от этого стало лишь немногим легче. Комната, в которую она залезла, скорее всего была одной из гостинных. Здесь было не слишком много предметов мебели, и Лиззи тут же припомнила слова брюнетки с красивым профилем: Томас почти все продал, пытаясь вылечить жену. Похоже, все эти кресла и диваны ничего не стоили, раз остались в доме.

Прислушиваясь к звукам дома, стараясь сдерживать свои желание магически ощупывать пространство, Элизабет направилась на поиски библиотеки. Ведь где еще храниться важным записям, как не там?

Под мягкими подошвами поскрипывал рассохшийся паркет. Этот звук периодически отражался от стен и поэтому казалось, что за девушкой кто-то следует. Она замирала, оглядывалась, но рядом, конечно, никого не было. Но сердце, тем не менее, трепетало в предвкушении опасности.

Элизабет заглядывала во все комнаты. Она не освещала себе путь фонариком, опасаясь, что кто-то может заметить, поэтому передвигалась практически на ощупь. Она действительно касалась почти каждого предмета в комнате, чтобы подробнее его изучить, но так и не нашла ничего занимательного.

Не обнаружив библиотеки на первом этаже, она поднялась на следующий. Уже на лестнице ее начало подташнивать от одних только воспоминаний о запахе сгоревших тел. Пострадавшую больше всего спальню она решила осмотреть в последнюю очередь, и то, если не найдет ничего другого. А помимо спальни на этаже были еще две комнаты. Одна использовалась как огромная кладовка. Там удалось найти несколько наборов столовых приборов, посуду, какие-то веники, бесчисленное количество вёдер и тазов, а также старые платья Ванессы.

Вторая же была совершенно пуста. Там не то, что не было мебели, кое-где даже обои отслоились и поникли. Но тут стоял мольберт. Скорее всего, Ванесса писала картины, когда была еще в силах. Присмотревшись, вдоль стен Элизабет обнаружила несколько десятков завершенных работ. Скорее из художественной солидарности, чем по каким-то другим причинам, девушка начала рассматривать их.

“Интересно”, — думала рыжая, перебирая работы. — “А видела ли Ванесса когда-нибудь места, которые писала? Или это был ее личный способ путешествовать?”

Бедная женщина даже из дома-то выйти не могла, а писала горы, моря, великолепные закаты. Странно, что распродавая имущество, Томас не стал продавать картины жены. Возможно, он смог бы выручить за это хорошую сумму. Лиззи вздохнула.

Было грустно видеть, как запертая в четырех стенах женщина мечтала о свободе. Еще грустнее было наблюдать, как менялось настроение работ. С каждым годом они становились все мрачнее, несколько раз Ванесса изобразила кладбище, на одном из надгробий даже написала свое имя. Правда, только на одной работе.

А вот портреты женщине не удавались. Или у нее просто был специфический стиль изображения людей: бледными, с темными синяками под глазами, впалыми скулами, безжизненным цветом губ. Она их будто мертвыми рисовала, и это по-настоящему пугало. Стало интересно посмотреть на этих людей вне представлений больной женщины. Как они выглядят на самом деле?

К сожалению, портреты не были подписаны. Только портрет Томаса содержал надпись: “Мой спаситель”. Элизабет поднесла его к окну, желая рассмотреть внимательнее в оранжевом свете уличных фонарей, но это было плохой идеей. Том стал выглядеть еще более жутко.

Закончив в мастерской, Лиззи задумалась. Не было библиотеки на первом этаже, не было и на втором. Ладно, можно было допустить, что ввиду бедности Мёльн вообще не имел собственного книгохранилища, но чтобы преподаватель Императорского Института еще и кабинета своего не имел? Да не могло такого быть!

Хотя, похоже, все-таки могло. Кроуфорд даже на чердак заглянула, и там уже позволила себе обшарить все с фонариком. Там и вовсе содержался всякий хлам: доски, старые расколотые кристаллы, сломанные бытовые артефакты. Нашлись также старые работы студентов, сложенные в деревянные ящики, где Томас тоже, не стесняясь в выражениях, советовал студентам учиться прилежнее. Но ни книг, ни каких-нибудь еще подозрительных вещей, способных пролить свет на то, что пытался изучать преподаватель в последний год своей жизни.

Никаких дополнительных пристроек у дома не было.

Разочарованная неудачными поисками, Элизабет вернулась к окну, в которое залезала, но выпрыгнуть не успела.

— Я видел, — послышался грубый мужской голос прямо под окном. — Баба здесь какая-то ошивалась. Смотри!