За краем земли и неба

Глава 22

Из лазарета Ачаду вышел новым человеком. Во всяком случае, внешне. На нем – правда, несколько мешковато – висел серый мундир, такие же брюки были заправлены в черные сапоги. Никогда не носившему одежды Учителю она доставляла дикие неудобства. Казалось, что его заковали в броню, перекрыли доступ воздуху, запретили свободно двигаться. Особенно досаждали сапоги. В них ноги казались чужими, ужасно тяжелыми. Ачаду то и дело опускал голову, боясь запнуться.

А еще Ачаду был коротко пострижен и лишился бороды. Это изменило его лицо до полной неузнаваемости. Если бы его сейчас увидел Хепсу, он бы ни за что не узнал своего Учителя! Этот худощавый чернобровый парень вряд ли годился бы ему по возрасту даже в отцы. А Учитель – это же человек намного старше отца, это умудренный знаниями и опытом… пусть не старик, но солидный, пожилой мужчина!..

Ачаду и старался всегда выглядеть старше. Он и знаменитую свою пышную бороду отпустил как раз для солидности. Он сознательно хмурился, собирая на лбу морщины, неспешно двигался, степенно разговаривал…

На самом же деле он был молод. И теперь, когда открылись гладкие щеки, когда исчезли со лба «нахмуренные» морщины, это стало отчетливо видно.

Разумеется, в бой новобранцев сразу не бросили. Начались бессонницы учебы. Учитель сам стал неопытным учеником. Да он, по правде говоря, уже и забыл, что был когда-то Учителем. Говорят, что про Учителя нельзя сказать «был». Если ты настоящий Учитель – ты останешься им навсегда. Даже после твоей смерти люди будут учиться на твоем опыте, будут вспоминать твои слова, твои измышления.

Но Ачаду почти забыл прошлое. Прозвище Беляк стало ему куда роднее и ближе, чем малопонятное Учитель. Он постарался выбросить из головы прошлое, словно ненужный хлам. Единственное, кого он помнил всегда – это был Хепсу. Его Ачаду забывать не собирался. О нем всегда помнил даже Беляк. Хепсу был ноющей болью, острой занозой, застрявшей в сердце. Но Ачаду ни за что на свете не согласился бы, чтобы эту занозу выдернул даже самый-самый главный лекарь на свете!

Дусос мальчика ему вернули, и теперь, касаясь груди против сердца, тот словно защищал это сердце от посягательств чужих рук.

Учеба отнимала много сил. Приходилось много бегать, драться, стрелять, бросать гранаты, управлять бронетранспортером… После отбоя Ачаду валился на тюфяк в шестиместной палатке и вырубался сразу, словно его каждый раз били по голове дубиной. Он давно забыл про какие бы то ни было измышления и мечты – во время учебы на них не оставалось свободного времени, а время сна он свято отдавал именно сну. Последнее – вовсе безо всяких усилий со своей стороны.

Из учебы Ачаду больше всего нравилась стрельба. Их учили стрелять из автоматов по мишеням, на которых были изображены отурки. Вряд ли тот, кто рисовал врага, встречался с ним хотя бы раз лично. Но выглядели отурки даже на фанере отвратительно и ужасно: у них не было как таковой головы – все их тело, казалось, представляло собой вытянутую уродливую голову, запакованную в черную броню; сверху, на манер рогов, торчали две скрюченные лапы с тремя когтистыми пальцами, снизу «голова» опиралась на короткие мощные тумбы – разумеется, тоже с когтями, – по бокам свисали две коротенькие недоразвитые ручки с очень человеческими ладошками; там, где у человека располагались соски, в броне отурков были проделаны две узкие прорези, сквозь которые сияли зеленоватым светом глаза; снизу же, на уровне человеческого живота, броню разрывало зазубренное широкое отверстие. Чтобы в его предназначении ни у кого не осталось сомнений, художник нарисовал текущую из рваной зубастой дыры кровь.

Беляк так наловчился стрелять, что распределял десять зачетных выстрелов следующим образом: две пули он засаживал в зеленые глаза отурка, еще шесть – в каждую из конечностей, одну – в окровавленный рот, а последнюю – точно по центру.

Через сорок бессонниц учебы новобранцев посадили в широченные транспортные корабли и отправили на остров Окелад. Армия отурков к тому времени заняла почти весь остров, воинские части Содоса с большим трудом удерживала лишь два крупных города на побережье. По непонятной логике врага, отурки почему-то не нападали на Авонсо, решив сначала разделаться с Океладом. И это у них неплохо получалось.

Пехотная дивизия, в которую входил и взвод Ачаду, расположилась в пригороде Гереба – одного из двух удерживаемых городов. Город вытянулся вдоль черного «озера», с противоположной стороны вздувались пологие щеки холмов, поросшие негустым лесом. Ожидалось, что из-за этих холмов враг и нападет, поэтому на их склонах и разбили лагерь, выставив на вершинах дозорных. Разумеется, не забывали и про гладь основы, откуда также мог высадиться десант противника.

Напали отурки с «озера». Но на сей раз это случилось совсем необычно. Ачаду стоял в карауле на вершине холма. Между дозорными было такое расстояние, чтобы каждый из них мог видеть соседей слева и справа и, в случае необходимости, мог предупредить их голосом. Конечно, у каждого был при себе приемопередатчик, но командование и аудиовизуальный контакт посчитало не лишним. Выйди в самый ответственный момент передатчик из строя – можешь не успеть предупредить своих об опасности. К тому же, наблюдение за соседями также входило в обязанности дозорных. Если кто-то пропадал из поля зрения – это могло означать, что его «снял» вражеский лазутчик. В таком случае с «пропавшим» необходимо было срочно выйти на связь, а если бы тот не ответил – немедленно объявлять тревогу.