Ишма. Ночная ведьма

3.8

Кшетти казалось, что такого позора она еще никогда не испытывала. Это был крах. Крах ее репутации, да и самой жизни. Абсолютный и сокрушительный.

Может, именно поэтому она залпом, сходу выпила бокал белого «Шато о Лафит», надо сказать, под немного удивленным, но одобрительным взглядом Веселова, и мило поддержала беседу на тему проблем послевоенного времени, и современной нравственности (предложенную, конечно, стером Маем), и космической биоэтики – где она, к восторгу Веселова проявила завидную осведомленность.

Роман делал над собой усилия, чтобы совсем уж откровенно не есть девушку глазами. Истинная королева! Утонченная, грациозная, невероятно изящная и потрясающе красивая. В этом сдержанного цвета платье ее светло-рыжие волосы вспыхнули, как пламя свечи, озаряя четкие и трогательные черты лица волшебным светом. Длинные пальцы, тонкие кисти, поворот головы, осанка, улыбка… Невероятна! И, похоже, совсем не кичится собственным совершенством, как цветок, который не осознает своей красоты и от этого становится в сотни, в тысячи раз красивее! Еще и умна, и начитана… И, как будто не замечает, что способна с легкостью вскружить голову известному гало-следователю и профессору. Уже вскружила.

Кшетти и вправду не замечала взглядов, которые бросал на нее Роман. Она просто то отчаянно страдала и стыдилась себя и сложившейся ситуации в целом, то понимала, что никогда, ну вот ни разу в жизни не чувствовала себя настолько свободной и настолько счастливой. «Шато о Лафит» не в счет, хотя определенную роль в состоянии Кшетти и оно сыграло…

Зато взгляды Веселова на мисс Веровири, чтоб ее черти съели, не укрылись от Ишмы. Она сегодня как никогда чувствовала себя ненужной на этом празднике жизни. Но это было однобокое ощущение, и Ишма покривила бы душой, если бы сказала, что ей было совсем уж плохо. Точнее, что это плохо не прерывалось. Случались и пробелы. Обаятельная улыбка Веселова. Озорная, мальчишеская. И эта светлая, практически белая прядь, спадающая на загорелый лоб и то и дело, лезущая в глаза. А еще… он оказался потрясающим рассказчиком! Под низкие, бархатные звуки его голоса окружающий мир как будто замирал и тоже прислушивался. Никогда бы не подумала, что можно вот так запросто, так интересно говорить о пустяках, умело уходя обсуждения своей славы и научных достижений… Но вот когда Кшетти начинала изобиловать познаниями в области космической биоэтики, с легкостью приводить примеры, как из документальных первоисточников, так и из сводок новостей и научных работ известных ученых, Ишме хотелось провалиться сквозь пол, пробить ногами, обутыми в армейские бутсы, прошивку и оказаться в безвоздушном пространстве. Без скафандра.

Ишма была достаточно умна и наблюдательна, чтобы понять, какие чувства испытывает Веселов к этой ощипанной курице, которая хлещет вино как заправский мичман в увольнении. И тем более Ишма понимала, что самой ей никогда не быть такой утонченной, изящной… Невыносимо естественной в этом изяществе и… красивой.

Это совершенно невозможно понять, но удивительно красивая Ишма, красотой яркой и экзотичной, хоть и далекой от общепризнанных стандартов, чувствовала себя дурнушкой на фоне хрупкой и беспомощной Кшетти. Почему-то именно рядом с Кшетти ей все в себе казалось отвратительным: нежная, смуглая, оттенка меди, кожа, широко распахнутые, оленьего разреза глаза с приопущенными ресницами, персиковый румянец на пухлых детских щеках и очаровательные ямочки на них же… Не смотря на маленький рост Ишма была очень женственно сложена – полную высокую грудь и крутые бедра не скрывала даже графитного цвета форма офицера ВС Солнечной Системы. Сколько себя помнит, Ишма всегда стеснялась своих чересчур женственных форм, точнее, стесняться начала очень рано. На Зиккурате вообще взрослеют рано.

Сейчас, рядом с тонкой, высокой, с едва обозначенными признаками женственности, Кшетти, Ишма чувствовала себя бесформенной чугунной тумбой – тяжелой, неуклюжей, неповоротливой. Хуже всего, что Ишма отчетливо видела, какое впечатление на Веселова оказывает эта сдержанная, аристократичная, немного даже холодная красота. И в такие моменты ей почему-то просто хотелось выть. И плевать, что Назар не сводил с нее взгляда, откровенно говоря, Ишма вообще то и дело забывала о его присутствии – вспоминала, только когда он попадал в поле зрения. Не замечала и довольно искренних комплиментов стера Мая Полонски. Для нее сейчас вообще не существовало никого кроме Романа. И этой ощипанной курицы, чтоб ее разорвало.

Что там этот профессор говорит? О каких-то женских архетипах?