Время Обречённых

23

Подмосковье, дача Верховного правителя. 19 мая 1938 г.

— Мамочка! — вбежала на веранду Настенька. — Мамочка, Ирка брыськает! К фоно(1) не пускает!

— Ах ты, Боже мой! — рассердилась Глафира Юрьевна, поправляя дочери заплетённый в косу жёлтый бант. — Сколько тебе говорено: ябедничать дурно!

— Но мамочка! — Настенька топнула ножкой и попунцовела от негодования. — Так не честно! Она скоро час как играет.

— Прошу извинить, Никита Андреич, — покинула застолье Глафира Юрьевна, беря младшую дочь за руку. И прежде чем удалиться в дом, сказала мужу: — Александр, до первой звезды…

Они удалились.

Расщепеев Никита Андреевич задумчиво смотрел на опустевший стул. К манере хозяев называть при посторонних друг друга полными именами он так и не привык, хорошо хоть не на «вы», как в том веке в дворянской среде было принято.

Александр Павлович Кутепов допивал чай на веранде в компании личного секретаря – статского советника Расщепеева, почти ежедневно приезжавшего из Москвы по вечерам. Чаёвничать на закате давненько стало своего рода ритуалом. За самоваром шли долгие беседы, как правило, о мелочах, коим в столице, как это часто бывает, не уделялось должного внимания за отсутствием времени. Здесь в Подмосковье вечера казались длинными, не сравнить со столичными. Возможно, это было сугубо личное восприятие, навеянное деревенским «воздухом глуши», а может виновницами этому были изредка навещающие воспоминания детства, неразрывно связанные с провинциальным Череповцом и походами в угодья отца-лесника.

Погода в эти дни стояла тёплая и безветренная. Закатное солнце будто ленилось покинуть небосвод, расцветив синеву красновато-оранжевыми красками. Зрелище порождало ощущение неправдоподобности, словно смотришь на выполненную акварелью картину талантливого пейзажиста.

Старая, но всё ещё плодоносящая вишня, что росла у самой веранды, днём давала спасительную тень. Теперь же, с наступлением вечера, веранда из-за неё погрузилась в полусумрак. На ветках вишни зеленели маленькие ягодки. Скоро будет урожай. Жаль, что не довелось в этом году созерцать её цветения ‒ не привычного белого, а розово-алого.

Накрахмаленная скатерть заставлена всякой всячиной. Вазочка с земляничным вареньем, выставленная специально для Расщепеева, каждый раз выдумывающего новые комплементы хозяйке. К варенью он питал слабость словно в детстве. Чашки с большими жёлто-голубыми цветами снаружи и маленькими цветочками внутри, блюдца с такими же цветами – любимый сервиз Глашеньки. Пузатый, сверкающий медью в лучах солнца самовар с вычурным краником. Сахарница из синего стекла и овальная тарелка для хлеба с нарезанными белыми ломтями. Рядом в такой же тарелке тонко нарезанный сыр и фарфоровая маслёнка с подтаявшим маслом.

Из дома доносилась игра пианино, супруга занималась музыцированием с дочерьми. Здесь на даче настроение у Кутепова неизменно благодушное. Подходил к концу семидневный отпуск, когда можно, наконец, побыть с семьёй и до известного предела отвлечься от дел государственных. Однако полностью отстраниться никогда не удавалось, отпуск отпуском, но жизнь в огромной России от этого не останавливалась.

Разговор прервался как-то сам собою. Кутепов думал о личном.

Во второй раз Александр Павлович женился поздно – в сорок три года. В Глашеньке, дочери погибшего под Новороссийском капитана из его полка, он души не чаял. Познакомились они в двадцать пятом, всё началось с наивного письма на имя Верховного правителя, в котором двадцатилетняя девушка просила сообщить о месте захоронения папеньки и обстоятельствах его гибели. Единственное, что было ей известно, это то, что её отец воевал в одной из офицерских рот Корниловской Ударной бригады 1-й дивизии, которой в ту пору командовал Кутепов. Письмо дошло до адресата, хоть и с большим запозданием. Александр Павлович прочитал его не сразу, всё откладывал на потом, подозревая, что письмо из разряда прошений за какого-нибудь родственника, которому, конечно же, «незаслуженно» и «по недоразумению» в очередной раз отказано во въезде в Россию. А когда прочитал, был откровенно растроган его наивностью и долго думал как поступить. В общем-то, капитана Порфирьева он не помнил совершенно, ведь за всю Гражданскую в Корниловском полку, развёрнутом позже в бригаду, а затем в дивизию, в боях пало или выбыло из строя по ранению свыше сорока восьми тысяч ударников. Капитан Порфирьев скорее всего записался в бригаду перед самым штурмом Новороссийска и возможно сложил голову в первом же бою. Тем не менее, Кутепов ответил. И получил второе письмо, с которого завязалась переписка. А спустя четыре месяца он навестил её в Брянске. Потом состоялась скромная свадьба, в двадцать шестом родился первенец Пашенька, названный так в честь отца. За сыном родились и две дочери Иринка и Настенька.

Нынче Павлику исполнилось двенадцать, пора определяться в жизни. Сын, как и многие мальчишки в его годы, серьёзен и рассудителен. Мечтает о военной службе. Правда не совсем по отцовским стопам пойти решил, о пехоте и слушать не хочет. Безмерно любит лошадей и наездником уже стал неплохим, однако о кавалерии тоже не помышляет. Паша мечтает о небе, в июле готовится сдавать экзамены в Екатеринодарский Авиационный Кадетский Корпус. ЕАКК был сформирован в 1931-м, в него, как и во все прочие Кадетские Корпуса, зачисляют в первую очередь сирот (мужского пола), конкурс для которых состоит лишь из физики, математики и физической культуры. Прочим же детям, хоть даже и генеральским, приходится выдерживать экзамены по многим дисциплинам и отсев на порядок выше. Родительского волнения за Павлика Кутепов почти не испытывал, в способностях сына он был уверен. Но если не поступит, что ж, лет через пять он всегда может выбрать по душе любое юнкерское училище. Однако сын настроен решительно, усердно занимается по школьным дисциплинам, желая за этот год получить в гимназии только высокие отметки. Физкультуру любит да с прилежанием постигает премудрости владения шашкой и верховой ездой. Парфорс(2) ему, конечно, рановато давать, ребёнок ведь ещё, но в седле чувствует себя уверенно.