Таша

ГЛАВА 1. 2

Он думает, что я маленькая, а может еще – что некрасивая и глупая. Хватаю за руки, как ребенок, в глаза заглядываю… Но я не знаю – что еще сделать, чтобы он посмотрел на меня иначе?

Наше семейное проклятие… оно не даст мне мужа, но даст родить от любимого. И мама, и бабушка любили в свое время и научили меня – хоть и не дано иметь семью, но проживать жизнь пустоцветом не следует. Только нужно полюбить так сильно, чтобы потом всю жизнь в своей дочери видеть его. Так было и со мной - не во всякой полной семье так берегут и нежат дочерей, как берегли и жалели меня. Столько ласковых слов, столько нерастраченной женской любви досталось мне… До смерти своей буду молить Силы небесные о тихой и спокойной пристани для них там – на той стороне.

И вот пришло мое время - я полюбила, а он просто не видит меня. Маленькая… да, для материнства может и рановато, и не нужно спешить с этим. Но мне никто другой не нужен, а он вскоре уедет. Как уезжают все стражники, отстояв в наших глухих степях свою смену. И поэтому нужно спешить, а как? Не видит же… не нравлюсь… не хочет…

Я сама привозила свежеиспеченные хлеба в крепостцу. Каждый раз наряжалась, подводила брови сажей, кусала губы… не помогало, не пускали… Хлебы забирали, расплачивались, а хоть взглянуть на него лишний раз - не давали. Говорили, что не положено бабам туда. Это я понимала и покорно уезжала восвояси. Плакала, правда, по дороге домой. Тихо ступала лошадка, скрипели по снегу полозья, установленные на колеса ради зимы…, а я тоненько выла с горя – опять не увидела, не полюбовалась. Но иногда из-за стен до моего слуха доносился его голос, а раз даже смех услышала и в тот раз тоже улыбалась, отъезжая – ему хорошо и мне радостно от этого.

Уже подходил срок страже меняться, и я не спала ночами, сходила с ума от отчаянья – не успею, уедет же. И тут слух прошел… я и не поверила вначале. Но прибежала Свиря и, захлебываясь, рассказала, что он брал к себе толстую Сташу, и велел ей опять быть к ночи возле крепостной калитки. И я задохнулась от надежды – я же точно не хуже ее. Она толстая – я рябая. Может и меня не прогонит?

Рассказала бабке Мокрее о своей любви, спросила совета - что мне делать? Она плакала… долго плакала и странно – само лицо неподвижное, только слезы тихо плывут из подслеповатых глаз, попадая в морщины, глубоко прорывшие сухую старческую кожу. Потом открыла сундук и стала выкладывать оттуда одежду, раскладывая ее на кровати – вышитую от ворота до пояса сорочку, толстую шерстяную юбку в полосочку, красный пояс из дорогого атласа.

- Посмотри, Ташенька, все почти новое. Мамка твоя укладывала, травами пересыпала… у меня нюха уже не стало, ты нюхни сама – чем пахнет? Я свое когда-то резедой сухой перекладывала.

- Ромашка, кажись. Может, что-то еще…, а что ты вытащила все это, зачем?

- Готовить тебя будем, деточка. Как же невесту да не принарядить?

- Бабушка, ты как скажешь... какая из меня невеста?

- Такая, как и положено, - спокойно перебила она меня, - чистая и нетронутая. Пришла твоя пора, значит. И что же с этим сделаешь?

- Бабушка, он толстую Сташу к себе звал. А я маленькая и худая – не приглянулась ему раньше, хоть и старалась изо всех сил. Так что же ты?

- Ташенька, если прогонит, то просто уйдешь. Хоть будешь знать, что все сделала, что смогла. Чтобы не жалеть потом всю жизнь, - тяжело вздохнула бабка, - заноси корыто. Искупаю тебя с ромашкой, чтобы уж в одно… Пойдешь, девонька, чуть раньше Сташи. В светлых сумерках, а не по ночи. Станешь у калитки и подождешь – ему скажут, что ты уже на месте, а там уже ему решать. Всегда они решают – мужики. Если совсем глаз у него не стало... не захочет тебя, то тут уж ничего не поделаешь... так тому и быть.