Анаморфоз

Анаморфоз

Посредством глаза, а не глазом

Смотреть на мир умеет разум.

Уильям Блейк

Посреди бескрайней пустыни возвышался огромный маяк. Когда-то пустыня была морем, а маяк напоминал башню из слоновой кости, обитель доброго волшебника. Теперь же вода иссохла, а маяк потемнел от пылевых бурь. Но и сейчас, ржавый и грязный, он был полон какого-то жалкого величия. На многие мили вокруг ещё встречались пожелтевшие скелеты китов и гнилые остовы кораблей. Да и те рано или поздно должны были окончательно скрыться под напором песчаных дюн.

Лишь иногда, по ночам или поздним вечером, когда лунный свет оплакивал погибший край, казалось, что всё вдруг стало как прежде: морские млекопитающие извергнут фонтаны, а суда благополучно вернутся в родную гавань. Но этого не происходило.

Наполовину утонувший в сером месиве город был заброшен. По его улицам гулял лишь ветер, разгоняя непроглядные облака и скрипя выцветшими вывесками. Все, кто мог уехать отсюда, давно уже сделал это, а кто не смог, — остался погребённым. Это место не представляло ни малейшего интереса даже для стервятников и мародёров.

Необходимость в маяке давно отпала. Он не выполнял (да и не мог выполнять) той цели, ради которой когда-то был создан. Теперь он стал предметом культурного наследия. Подобный статус закрепили за ним в соответствующих нормативных документах. И в соответствии с этим статусом маяк был взят властями под охрану.

В нём проживали смотрители, в обязанности которых входило поддержание порядка и защита маяка от посягательств вандалов. Возможности смотрителей были весьма ограничены, но уже сам факт того, что в маяке кто-то обитал, заметно мешал упадку, идущему рука об руку с запустением. Да, маяк обветшал и требовал капитального ремонта, но по сравнению с окружающим миром — это был настоящий островок жизни.

Многие называли смотрителей безумными. Согласиться на добровольное заточение, лишиться всех благ цивилизации и радости общения было под силу немногим. Скудный оклад не мог служить в этом деле определяющим мотивом. Тем более что это была та ещё «зарплата Шрёдингера»: она вроде бы и есть, и в то же время её как будто и нет. Квантовые деньги. Но даже если кто-нибудь сильно в них нуждался, да ещё и проникся глубоким чувством ответственности, этого тоже было недостаточно. Для того чтобы постоянно находиться в этом жутком, оторванном от мира месте, мало было обладать особым складом характера. Нужно было иметь профессиональную подготовку.

Жизнь на маяке подразумевала постоянную работу, в особенности — постоянный ремонт и поддержание многочисленных механизмов в исправности. Когда маяк накрывали бури высотой в полтора километра, на фоне которых он казался крошечной спичкой, — любая трещинка могла привести к катастрофе.

Помимо смелости и аскетической самодостаточности необходимо быть мастером на все руки, знать специфику работы, разбираться в медицине и технике.

В ситуации гнетущего одиночества, когда от дизельного генератора зависит не только работа, но и жизнь, смотрители начали относиться к нему как к живому существу, зачастую заводя с ним беседы на разнообразные темы. Надо отметить, что дизельный генератор был очень внимательным слушателем и никогда не перебивал. Этого у него было не отнять. Но поддерживать беседу он явно был не мастак.

Самостоятельно покинуть эти места было достаточно проблематично. Да и сюда, в общем-то, мало кто стремился. Лишь снаряды-капсулы, выпущенные из большой пушки, прилетали точно по расписанию. Они доставляли запрошенные с Большой Земли посылки со всем необходимым, а иногда — подарки или письма по случаю. Но это бывало достаточно редко.

Со связью дела обстояли не очень хорошо. Она была, но работала с перебоями. Постоянно стрелять из пушки было накладно, поэтому время от времени приходили голубеграммы, из-за чего на маяке имелся колумбарий.

Между маяком и Большой Землёй была натянута бельевая верёвка: развешанное на ней бельё то и дело приходилось стирать из-за пылевых бурь. Но иногда по ней доставлялись записки, подарки — или забредали канатоходцы.

Смотрители сильно отличались.

Северини в прошлом был морским офицером, в то время как Мориано был блондином. Северини был высокого роста, а Мориано увлекался нумизматикой. Северини разговаривал раскатистым басом, а Мориано немного прихрамывал. Северини давно уже не курил, но любил по старой памяти закусить трубку, а в роду у Мориано было немного восточной крови. Северини любил классическую музыку, а Мориано являлся сторонником социал-демократии. Но, несмотря на всё это, Северини был предан памяти жены, а Мориано в свободное время разводил виноградных улиток: естественно, не прямо на маяке, потому что на маяке он разводил ручных микробов в пробирках у микроскопа, и даже пытался их дрессировать, хотя и без особого успеха.

И вот однажды они готовились заступить на очередную вахту.

Северини в этот день зашёл к зубному. Причиной послужило то, что вот уже долгое время у него изо рта раздавались нацистские гимны. Стоматолог попросил его открыть рот и посветил внутрь фонариком. И действительно, внутри находился нацистский бункер с мрачными тёмными катакомбами, в которых несколько фашистов в жёстких кепи, с моноклями, стэками и в галифе, распевали весёлые песни, наигрывая их на губной гармошке и распивая шнапс.