Идеальный слуга

Глава 2. Сквозь толщу воды

Скушает кошка летучую мышку?

Л. Кэрролл «Алиса в Стране Чудес»

Домой я возвращалась уже в сумерках, с гудящей от избытка впечатлений головой и ощутимой слабостью в коленях – увы, не от романтических треволнений. Бутылка мёртвой воды не прошла для меня даром, и о целой ванне я думала с ужасом, проклиная свое неумение торговаться и пробивную наглость Итана. Сочетание оказалось крайне неудачным.

Для меня. Не для Итана. Ради чего бы он ни требовал эту треклятую ванну.

Впрочем, возлагать все надежды на поддатого бугая я в любом случае не собиралась, а потому мысленно уже строила планы на следующий день.

Отчаявшись проследить непосредственно за самими гомункулами и сдружиться с живыми, вынужденными работать бок о бок с ходячими куклами, я подумывала поступить проще и подсунуть одному из гомункулов записку. В идеале бы, конечно, ещё и gps-трекер – на случай, если колдун окажется не слишком падок на любопытных навок, – но я здраво опасалась, что "следилка" уж точно не приведёт его в восторг, и путь к мирному диалогу будет закрыт. Поэтому я набросала текст, старательно изобразив девчачье восхищение, распечатала пару листов, перечитала... И поняла, что откладывать звонок вечно все равно не получится.

В Уфе уже была глубокая ночь. Моё отражение в погасшем моноблоке оставляло желать лучшего: укладка растрепалась, полупрозрачный нюдовый макияж поплыл, и сквозь него начали просвечивать тени под глазами и усталая складка между бровей. Я досадливо покачала головой и в Уфу позвонила только час спустя, когда была уверена, что ни одна черта в моем облике не выдаст последствия безумного темпа московской жизни.

Вызов, вопреки ожиданиям, приняли сразу. Я не успела ни собраться с духом, ни морально подготовиться.

Из экрана ожившего моноблока на меня смотрела женщина мечты. Мягкие очертания плеч, безупречно ровная кожа, огромные тёмные глаза с пушистыми ресницами, волна светло-каштановых волос и пухлые, чувственные нежно-розовые губы – должно быть, именно такого эффекта добивалась Инна Молога, бегая к косметологу, но никакие инъекции не могли сравниться с этой небрежной естественностью.

Я сама показалась себе невзрачной мышью, но быстро встряхнулась и заставила себя улыбаться.

У меня другой тип красоты. Во мне нет этой сочной, мягкой женственности, я не создаю впечатления, будто вся состою из изгибов и изменчивости. Но у меня выразительное скуластое лицо, тёмные брови вразлет и красивая улыбка. Мне идут длинные кошачьи стрелки и ярко-алая губная помада, а тонкие линии ключиц и узкие плечи – это тоже красиво. Пусть и иначе.

И совершенно не за что тут себя грызть!

– Привет, Карин, – заставив уголки губ застыть в улыбке, произнесла я. – Ночные съёмки?

– А ты надеялась, что нет, коза этакая? – вкрадчиво поинтересовалась женщина мечты.

Резковатая, излишне чёткая манера речи настолько не вязалась с округлым лицом и покатыми плечами, что голос казался наложенным на изображение, как при плохой озвучке фильма. Карина была мертва почти сто лет. Она даже вызнала, кто утопил её и за что, – свои же, за внебрачного ребёнка, – но, в отличие от многих навок, не жаждала мстить за свою смерть. Месть означала упокоение.

Карина слишком любила жизнь. Меня – не слишком. Это было вполне взаимно и послужило отличным фундаментом для крепкой женской дружбы.

– Сама коза, почему я вечно звоню первая?! – капризно возмутилась я.

– Потому что ты младшая, и скажи спасибо, что миновали те времена, когда это приравнивало тебя к пульту от телевизора, – немедленно парировала Карина и тут же переключилась на другую тему, не позволив проехаться по своему возрасту: – Курултай начинает нервничать. Половина хочет уничтожить человекоподобных гомункулов, пока они не начали лишать работы их естественную кормовую базу, а вторая спит и видит себя владельцем бригады-другой. Какие настроения в Москве?

– Всем плевать, – предельно честно ответила я.

Помимо всего прочего, Карина Уфимка была представительницей навок в Курултае Нави города Уфы. Строгое воспитание в патриархальной деревенской семье не слишком способствовало скромности и смирению, и Карина могла перегрызть горло любому оппоненту, отстаивая свою точку зрения, как когда-то отстаивала своего нерожденного ребёнка. Только теперь она была вполне способна проделать это в самом прямом смысле, что здорово повышало убедительность её доводов.

Гомункулы в человеческий рост ей не нравились категорически. Неизвестному колдуну можно было только посочувствовать.

– Я хочу изобразить восторженную девицу и попросить интервью, – призналась я. – Потом опубликую на своём канале, глядишь, у нас прибавится сторонников...

– Ты в свой канал давно заглядывала, дива зелёная? – тут же перебила Карина. – От тебя уже человек пятьдесят отписалось, решили, что ты померла и потому ничего не публикуешь!

Я пристыженно оглянулась на фотоаппарат. За те полторы недели, что прошли с момента моего отъезда из Уфы, на карте памяти не прибавилось ни одного снимка, пригодного для публикации. Зато телефон пестрел чрезвычайно концептуальными фотографиями безразличных ко всему кукол в человеческий рост.

Неизвестный колдун даже потрудился, чтобы их состояние не вызывало ни у кого вопросов, любовно обмазав каждого паршивым алкоголем. Любой тест на проходной завода наверняка показывал, что работники трезвы, как стеклышко, но мощный сивушный дух разом объяснял и несфокусированный взгляд, и отупение на одутловатой физиономии. От гомункулов не ждали ничего выдающегося уже просто потому, что они как нельзя лучше воплощали в себе все черты, типичные для запойных пьяниц – ещё не опустившихся, но предельно близких к точке невозврата.