Три ведьмы в коммуналке

Глава 33. Предатель

За окнами Трибунала в столице северян, в пику наступившей весне, шёл поздний снег. Не густой, но крупный и мягкий. Несколько витязей великокняжеской дружины, что стерегли вход, от скуки перебрасывались загадками да частушками. То и дело их дружный хохот рассыпался по людным улицам града, и какая-нибудь бегущая к торговищу девица на выданье останавливалась, заглядываясь на заезжих молодцев. Рядом под пушистыми хлопьями служки тащили большие котлы и длинные скамьи — вечерний пир в честь Игоря готовили. Суетились, смеялись, роняли лавки. Огибали празднично разодетый люд, что спешил мимо Трибунала. И такая радость в воздухе разлилась-раззвенелась — хоть на гусли накладывай. Где-то уже доехали домой освобожденные молодцы, те, что когда-то излишне яростно против Прави выступали — великий князь помиловал. Один взмах руки, и вместо трёх лет в рудниках — родные тебя обнимают. В их домах особенное счастье сегодня. Пироги пекут, Игоря славят. И ни в ком не сомневаются.

По другую сторону улицы мимо Трибунала прошёл высокий стриженный душегуб, на голову выше всех остальных. По-волчьи улыбнулся кому-то и свернул в проулок. Огняна Решетовская, ныне Глинская, стоя у окна судейской светлицы и глядя в спину уходящему Любомиру, дернула головой, да так сильно, что держащая косы шпилька вылетела и тихо звякнула о деревянный пол. Елисей, что над бумаги сидел, поднял глаза на жену, подождал. Кивнул сам себе, поднялся сам и шпильку с пола поднял. На подоконник рядом с тонкой ладонью положил. Сжал плечи юной воеводы, обнял, даже через кольчугу теплом согревая.

— Среди душегубов нет предателей, — прошептала Огняна, беспомощно ударяя кулаком в расписанный птицами переплёт окна.

— Потому что их убивают на месте, — ответил Елисей строго. — А нам только предстоит.

Огняна Елизаровна дёрнулась, отбрасывая руки мужа со своих плеч. Елисей раздраженно дёрнул уголком губ, но перечить не стал. К столу вернулся, посыпал песком чернила на свежей бумаге по осужденным за поношение Прави. Последнее время они с Огней спорили чаще, нежели целовались, и предмет их споров был один — славный воевода и наставник Громыка Любомир Волкович.

Любомир, пожалуй, единственный, кто во всей истории с древлянами ничего для себя не выгадал. Скорее даже прогадал — работу у ненашей пришлось спешно бросить, и вернуться к ней больше не было ни малейшей возможности. За это Вервь его едва под Трибунал не отдала, да Елисей вовремя вмешался, Игоря попросил заступиться. Едва выслушав друга, не дожидаясь просьб, Громыка бросил под ноги Глинскому всё — службу свою, все мыслимые и немыслимые связи, чуть было не отдал свободу, не говоря уже о жизни, а взамен его даже не поставили воеводой княжеской дружины — душегубами и витязями командовали Глинские. Елисей как-то раз под чарку медовухи спросил у Любомира — может, заберёшь людей, мне потом не с руки будет и советником и воеводой служить, а Игорь требует ещё хотя бы года два при нём пробыть. Любомир Волкович только отмахнулся тогда досадливо — скучно, друже, скучно. Княжая дружина ежедневными подвигами не избалована. Да и исчез куда-то. Он то и дело исчезал, порой на несколько дней. Говорил — к Зоряне мотается, когда есть возможность. Вот только только сам всё за Есенией таскался, однозначно и упорно, а Лешак передавала через Ясну — Громыка всего дважды приходил, в первую неделю ещё, пока слишком далеко не уехали. Карниз приладил да нового соседа припугнул, чтобы к Зореньке пьяный не лез, а больше не появлялся.

Веских доказательств против него не было, но Любомир Волкович Громыка был изворотливее сотни лисов: он целый год провел в самом логове ненашей, и те не вывели чужака на чисту воду. Он был старше, хитрее и ещё — никогда ничего не забывал. Потому, был бы виновен — неоспоримых доказательств о том ни за что бы не оставил. А отлучки, полутайны, мелкая ложь, две, да хоть пять девиц — это ничего не доказывает. Ничего, когда странность случается один раз. Но когда два, пять, дюжину — он? Не он? Один, вдвоем? Глупость, подлость? Нет ответов.

Елисей Иванович уже сорок раз проклял себя, что не оставил Огню дома вместе с невестой Мирослава — от всей этой грязи подальше.

Огняне было плохо, а он понятия не имел, что с этим делать. Не сказать ей о предателе Елисей не мог — он уже как-то однажды промолчал, и чем это закончилось! Но сказав — бросил любимую в полымя, для неё чересчурное. Это ему, многое повидавшему, многое преодолевшему, было хоть и тяжко, а всё ж под силу в тысячный раз с осени всех друзей-товарищей в голове перебирать, выискивая, который виновен. Ему, убивавшему и своих, и чужих, и виновных, и невинных, было не впервой думать, что придется меч обнажить против своего. Елисей в думах своих тяжёлых много раз уж тот меч обнажал. Против каждого, кроме Огни. Каждого! Да только Елисей Иванович живёт в казармах едва ли не с рождения, его, вопреки обычаю, учили душегубскому делу с трех лет, да так славно научили, что в тринадцать уже и дружину под воеводство отдали. Пятнадцать лет назад, подумать только! Он три жизни с тех пор прожить успел и такое повидать, что иному воину и за век не случится. Он не хочет верить, не хочет подозревать, а только надо будет — рука у него не дрогнет. Но Огня — маленькая, переломанная войной Огня — была к такому не готова. Думать о своих как о врагах она не могла. Подозревать — не способна. Улыбаться с камнем на душе — почти не умела. Не справлялась, и чем дальше, тем заметнее. Она то радовалась поцелуям и гостинцам Елисея, несложному, но весёлому походу, то уходила в какую-то глухую, беспробудную тоску. Поначалу — мимолетную, а к весне уже долгую, на целые дни. Дивный подарок на свадьбу красной девице ты преподнёс, Елисей Иванович! Умеешь выбрать, нечего сказать. Как только ей жить с этим прикажешь? Она за этих душегубов держалась все месяцы в каземате. А ты хочешь убить, и все никак не решишь — одного или двух. И времени мало — силки на предателя уже раскинуты, уже стягивается невидимая петля, и только от Елисея зависит, попадёт в неё невиновный или нет.