Интриги императорского двора

Глава 28. Музыка Филиберто Эбеллино

У незнакомца были короткие светлый кудряшки, зачесанные немного назад. И темные «коровьи» глаза, совсем не похожие на две сияющие звезды, принадлежащие Алю. Оба мальчика были примерно одного возраста, но их поведение разительно отличалось. Паренек из трущоб не доверял Альберту даже тогда, когда он помог его подруге, и все время их знакомства пытался держать аристократа на расстоянии от себя. Неизвестный мальчик же, напротив, схватил юношу за руку и отпускать ее, по-видимому, не собирался никогда.
– Мне нужно идти, – произнес Эктор, чувствуя, что здесь ему не место.
Огромная сакура под стеклянным сводом непрерывным потоком роняла на каменные дорожки сада розовые лепестки. Ее явно не волновало, что на дворе сейчас стоит зима.
– Но ты должен быть здесь! – произнес мальчик. – Без тебя у меня совсем-совсем ничего не получается! Пожалуйста, останься!
– Меня ждут, – терпеливо повторил Альберт и погладил его по голове.
– Не уходи!
Маленькие руки ухватили юношу за предплечье. Лицо мальчика исказила гримаса отчаяния.
– Не уходи… А то я, я… Я нажалуюсь маме, и она запрет тебя! И тогда ты никогда не сможешь меня покинуть!
В глазах мальчика стояли слезы. Альберт присел на корточки и ущипнул его щеки.
– Ты не должен говорить таких страшных вещей, – произнес он. – Иначе я не захочу возвращаться назад.
– А ты… вернешься?
– Как только закончу с делами. Вернусь и потом еще долго никуда не уеду.
Мальчик вытер рукавом слезы, довольно улыбнулся брату, а потом вдруг взял и облизал его лицо…
Шокированный Альберт открыл глаза и увидел милую мордочку, утопающую в золотых кудряшках. Щенок еще раз лизнул его в нос и звонко гавкнул, возвещая тем самым начало нового дня.
Ольфсгайнер открыл плотные шторы и посмотрел на молодого господина.
– Он все время скулил и отказывался есть, сэр. Его Светлость поговорил с лордом Мицухидэ, и тот посоветовал отправить Ичиро к вам. Кома-ину очень привязчивы, и лучше, если первый год щенок не будет надолго разлучаться со своим хозяином.
– Ичиро, значит, – пробормотал Альберт, гладя пса по шелковистой шерстке.
В голове слабо трепыхнулось какое-то воспоминание, закололо в висках. Подумав, юноша решил, что оно не так уж и важно. Боль сразу же прошла.
– Его Милость барон Сеймур просил всех сегодня собраться к завтраку. Сказал, что хотел бы сделать одно предложение, – сказал камердинер. – Еду подадут к девяти.
– А сейчас?
– Еще полчаса, сэр.
– Если не хотим опоздать, то нам следует поторопиться.
– Так точно, сэр, – подтвердил Ольфсгайнер и принялся за дело.
К без пяти десять Альберта умыли, одели и привели в столовую, где не хватало лишь дам, отказавшихся расстаться с постелью в столь ранний час.
Молодой Эктор сел на свободный стул рядом со своим кузеном и случайно заметил еду на его тарелке. В отличие от строго регламентированного ужина, когда все гости особняка собирались за общим столом, независимо от своего желания находиться здесь, завтрак и обед они проводили в своих покоях и могли выбирать блюда исходя из собственных предпочтений. Так на тарелке Вестэля лежала аккуратная глазунья, две румяные сосиски и слегка поджаренный кусочек хлеба – обычная геральдхофская трапеза для начала дня. Альберту стало любопытно, и он посмотрел на тарелки других присутствующих. Барон Сеймур, как урожденный истангиец, исправно давился овсянкой. А вот его младший сын предпочел рисовую кашу с разноцветными кусочками сухофруктов – кажется, так ее готовили на Востоке. Герры Бергенсон и Герберт завтракали почти тем же, что и маркиз Вельф, разве что у одного на тарелке лежала еще и горка капусты, а у другого – картошки. Юношу даже слегка передернуло, когда он представил свою попытку проглотить все это с утра. Уж лучше довольствоваться овощным салатом, как ранционец Франсуа Гиссо. К счастью, слуги уже знали предпочтения молодого родственника своего хозяина и подали ему лишь одно яйцо всмятку, пару ломтиков бекона, маленькую хрустящую булочку и чашку черного чая.
Тихо звякали приборы, стукались о блюдца чашки. Никто не хотел прерывать уютную утреннюю тишину, когда господа уже встали, но еще не успели проснуться. Казалось, даже слуги переняли леность хозяев и двигались медленнее, чем обычно.
Едва Альберт доел свою булочку, как барон Сеймур постучал чайной ложечкой по фарфоровой чашке, дабы прилечь внимание окружающих. Не то чтобы в этом действительно был какой-то смысл: все окружающие прекрасно знали, кто собрал их здесь в столь раннее время и уже несколько минут буровили «благодарными» взглядами Его Милость.
– Господа, завтра знаменательный день! Утром приезжает наш добрый друг Эрза Хеллстром. Дорога из Урланда долгая и полна всяческих трудностей, поэтому в столицу представители этого семейства выбираются не часто. Предлагаю отметить его прибытие как следует и устроить завтра вечер талантов.
– А? Готовить выступление, за которое никто не заплатит? – ворчливым тоном отозвался геральдхофский баронет.
– Только ради вас, Астольф, готов спонсировать вечер из своего кармана, – с ухмылкой произнес Эдвард Сеймур.
– Что ж, если так сильно хотите поглазеть на мои таланты, то я, пожалуй, спою чего-нибудь.
– Отлично! Решено.
Однако стоило погасить возражения геральдхофца, как недовольство выразил швадриец.
– Вечно вы все превращаете в балаган, Сеймур. В вашей Нордландии, должно быть, совсем скука смертная, раз вы хватаетесь за любую возможность превратить порядок в хаос.
– Ну-ну, не ворчите, Арктур. На улице конец зимы, новый светский сезон еще не начался и в Скайдоне нет ваших любимых учеников. Уверен, даже вы здесь немного заскучали. Так почему бы нам не развлечься всем вместе?
– Я расскажу одну историю, – произнес месье Гирэ.
Затем он положил салфетку, которую держал в руках, отодвинул стул, встал и вышел из столовой под удивленные взгляды присутствующих. В последнее время ранционец был тих и задумчив настолько, что гости особняка нередко забывали о его присутствии.
– Тогда я покажу танец с мечом. Маэстро, рассчитываю на ваш аккомпанемент!
Сеньор Эбеллино благосклонно кивнул швадрийцу.
– Я поговорю с Лидией, Глорией и мадам Деллоуэй, – произнес Вестэль. – Возможно, они захотят поставить сценку из какой-нибудь пьесы.
Альберт покосился на кузена. Казалось, тот избрал самый безопасный путь, с минимальной возможностью опозориться на публике. Следует поторопиться и присоединиться к нему. Однако юноша не успел раскрыть рта, как внезапно к нему обратился Филиберто Эбеллино.
– Какими музыкальными инструментами вы владеете?
– Только скрипкой, сеньор, – ответил Альберт, слегка опешив.
До сих пор ботилианец ни разу не обращался к нему напрямую.
– Скрипка подойдет. Я буду играть на клавесине, мы исполним сонату леди Бальони.
Альберт растерянно посмотрел на сеньора Эбеллино, но не нашел, чем возразить ему. У него самого еще не было никаких идей на этот счет.
– Решил приобщить молодежь к прекрасному, Филиберто? – тут же встрял барон Сеймур. – Тогда почему бы тебе не взять себе в компанию моего сына? Артмаэль недурно играет на флейте.
– Не сомневаюсь, Эдвард, – с безмятежным видом откликнулся ботилианец. – Однако чтобы украсить собой вечер, Артмаэлю вовсе не нужно на чем-либо играть. Пусть постоит посреди комнаты вместо рождественской елки. Праздник, конечно, уже давно прошел, но кто нам запретит порадовать себя еще раз?
– Назвал моего сына красивой бездарностью и рад! Ну, что с тобой поделать, Филио? Ладно, забирай с собой молодого Эктора, а мы с Арти будем ведущими. Жду от всех к сегодняшнему вечеру название и краткое описание номеров для составления программы. Увидимся за ужином, господа!

Они репетировали уже два часа, и Альберт вдруг осознал, что может бесконечно смотреть на три вещи – как горит огонь, бежит вода и на руки Филиберто Эбеллино, изящно порхающие над клавишами клависина. Вид маэстро, занятого любимым делом, ласкал взгляд, его музыка лилась в уши подобно чистейшему ранционскому источнику. Ботилианец был настоящим мастером своего дела: любая мелодия оживала в его руках и как будто обретала новый смысл.
Навыки мужчины оказались безупречными, а вот насчет себя Альберт такого сказать не мог. Как и в случае с фехтованием, родители однажды наняли ему учителя музыки. Оказалось, что сын семьи Эктор обладает некоторым талантом и в этой области. Освоив основы, он вынужденно распрощался с учителем и продолжил упражняться сам. Раньше юноша считал, что выходит у него довольно неплохо, да и домочадцы нередко хвалили его исполнение, но сегодня уверенность Альберта в своих навыках оказалась под угрозой. Чем больше он играл, тем более хмурым выглядел маэстро. Ботилианец еще не произнес ни слова, но Эктору казалось, что даже его спина выражает неодобрение.
Последние ноты растаяли в воздухе, Альберт молча опустил смычок.
– Я давно не играл. Возможно, мне стоит сначала потренироваться одному. – Он не смог подавить в себе желание извиниться.
Сеньор Эбеллино с задумчивым видом пролистал ноты.
– Дело не в технике, – наконец произнес он. – В вашей игре была пара ошибок, но это простительно – сегодня вы увидели сонату в первый раз. Ваша память довольно неплоха. Еще два-три часа повторений и сможете играть почти идеально.
Альберт слегка напрягся. Слова маэстро, которые должны звучать как комплимент, были восприняты им иначе.
– Тогда в чем дело?
– Вы уже несколько раз слышали мою игру, поэтому можете сказать: какой эмоцией она проникнута?
Сосредоточенный на том, чтобы получить одобрение, юноша не знал ответа на заданный ботилианцем вопрос. Он мог только предположить.
– Ну, мелодия довольно печальная.
Маэстро качнул головой.
– Есть в ней ощущение таинства.
– Нет.
– Тоска?
– Уже близко. Видимо, придется рассказать все с самого начала. Сонату написал знаменитый ботлианский композитор Альфредо Моранди под вдохновение от истории Беатриче Бальони. Эта леди жила за три века до его рождения и за четыре – до настоящего дня. Она происходила из знатного рода, во главе которого в то время стоял ее брат Бартоламео. Семья Бальони занималась морской торговлей с южными странами, добычей рыбы, кальмаров, осьминогов и всего того, что только можно выловить в соленых водах. Их богатства были огромны, нередко представители этого рода даже выступали в качестве заимодавцев для императоров и их приближенных. Однако при всех своих сокровищах Бальони не имели власти в Скайдоне: слишком далеко находилась столица, слишком много гиен у императорского престола. И для того чтобы проложить своей семье путь к вершине Бартоламео заключил сделку с Акселем Нарвалем, маркизом Скандии, членом Совета лордов, одной из самых влиятельных фигур в империи. В качестве гарантии сделки решили сыграть свадьбу между Акселем и Беатриче, невзирая на существовавшие брачные обязательства последней.
Дочь семьи Бальони и сын рода Лонго должны были пожениться, когда невесте исполнится шестнадцать лет. Их помолвка ознаменовала прекращение кровной вражды между семьями, которая длилась несколько десятилетий. Чтобы облегчить детям выполнение контракта, родители часто заставляли их играть вдвоем, и это сработало – Беатриче и Эцио ссорились, мирились и, наконец, влюбились друг в друга. Оставалось подождать всего лишь пару месяцев до шестнадцатилетия Беатриче, и тогда они стали бы супругами навсегда. Однако вскоре пришла беда – умер глава семьи Бальони, а вслед за ним и его супруга. Из-за траура свадьбу Эцио и Беатриче было решено перенести на год. За это время ветер в Ботилиане переменился: Бартоламео, занявший место отца, решил, что возвышение рода важнее каких-то там старых договоренностей. Помолвка оказалась разорвана, а Беатриче насильно отвезли в Скайдон.
Лонго рвали и метали, они хотели возродить давнюю вендетту, однако сделать это в то время было бы чистым самоубийством. Пока помолвка была в силе, герцог Мистеротто, будучи назначен на пост императорского наместника, окончательно прибрал к рукам всю власть в Ботилиано. Он бы не потерпел прежнего беззакония и стер Лонго даже со страниц истории. К тому же против мести выступил сам Эцио: он не желал причинить боль своей возлюбленной, пускай она не хранила верность ему. Лонго оставалось только смириться. Однако кого невозможно было заставить смириться, так это саму Беатриче. Юная леди отказывалась выходить за герцога и к алтарю ее вели, связанную по рукам и ногам, словно опасную преступницу. Но даже после того, как обряд свершился, ее действия отличались вульгарностью, вздорностью и отчаянием. Она выставляла себя и новоиспеченного мужа в дурном свете, не подпускала его к своей спальне ближе, чем на десять метров, срывала балы и в конце концов обрела дурную репутацию среди знати Скайдона. Возмущенный маркиз Скандии связался с ее братом, призывая его образумить младшую сестру, иначе он решительно оборвет с семьей Бальони любые связи. Бартоламео примчался в столицу, теряя на ходу сапоги. Он не мог допустить, чтобы все, чего он добился как глава рода, было разрушено из-за скандального поведения Беатриче.
Разговор брата и сестры был долгим и бурным, Джузеппо Гарди очень искусно передал его в своей опере «Беатриче». Родственники швырялись предметами, обвиняли друг друга во всех смертных вещах и кричали так, что дрожали стены. И все же им удалось прийти к согласию. Четыреста лет назад судьба женщины еще больше зависела от мужчин семьи, чем сейчас. Отец мог пожелать выдать дочь замуж за кого угодно, отправить ее в монастырь или оставить при себе, чтобы она заботилась о нем в старости. После смерти отца власть над судьбой девушки переходила к наследнику, после ее бракосочетаний – к мужу, а после кончины мужа – к сыну, если таковой имелся…
– Честно говоря, я не вижу особых изменений с тех пор, сеньор, – не смог сдержаться от комментария Альберт.
– И все же они существуют. Ныне девушки имеют право самостоятельно обращаться в суд, если родственники или супруг совершили преступление по отношению к ним. Разрешены разводы, улучшилось отношение к ведьмам, есть даже небольшое количество женских специальностей. Кажется, что это малость, но раньше не было и ее.
Аскель Нарваль был на сорок лет старше Беатриче. И если бы он умер раньше нее, не оставив после себя наследников, Бартоламео имел бы полное право вернуть сестру в родовое поместье, а после выдать замуж за кого-нибудь еще… И в обмен на благопристойное поведение новоиспеченной маркизы глава семьи Бальони дал сестре слово, что после смерти ее супруга она будет вольна самостоятельно распоряжаться своей судьбой.
Так Беатриче успокоилась, прекратила наводить беспорядок снаружи и стала вести праздную жизнь, достойную маркизы Скандии. Через год у нее родился сын, а еще через пару месяцев ее супруг отправился на небеса.
Злые языки утверждали, что леди Нарваль виновата в смерти собственного мужа. Якобы она отравила его магическим зельем. Однако ни одна из проведенных следователями проверок не подтвердили эти подозрения. Беатриче Бальони, произведшая на свет наследника, стала регентом при малолетнем сыне и правила маркизатом от его имени.
Спустя какое-то время в ее окружении стал мелькать незнакомый знати Скайдона чернокудрый красавец с обаятельнейшей улыбкой. Какие слухи о нем только не ходили! Некоторые думали, что он один из братьев Беатриче, другие говорили – секретарь или охранник, и лишь те, кто настаивал на кандидатуре любовника, оказались в итоге правы. Эцио Лонго не вытерпел жизни вдали от возлюбленной и прибыл в Скайдон вслед за Беатриче. После смерти маркиза они наконец-то могли быть вместе! И все же в этой жизни им не суждено стать супругами: родственники Нарваля никогда бы не позволили вдове, воспитывающей наследника их маркизата, вновь выйти замуж за нетитулованного дворянина. Беатриче и Эцио должны были дождаться времени, когда ребенок станет достаточно взрослым, чтобы справляться с обязанностями своего погибшего отца. Больше двадцати лет влюбленные ждали, чтобы вступить в законные отношения, смыть с души грех, став настоящими супругами в глазах общества и перед лицом Единого. Наконец сын Беатриче справил совершеннолетие, принял титул и начал именоваться маркизом Нарвалем. Тут же, через полгода после его дня рождения, была запланирована роскошная свадьба его матери и Эцио Лонго, которая должна поставить точку в истории многострадальной пары. Однако… жених заболел и скончался, не дожив до своей свадьбы всего месяц. Беатриче Нарваль облачилась в черное и не снимала его до конца своих дней.
История леди Бальони литературно обработана и превращена в пьесу Франческо Бандотте, после чего приобрела невероятную популярность в Ботилиане и вдохновила Альфредо Моранди на создание сонаты леди Бальони. Эта мелодия не о любви и не о тоске по возлюбленному, она о несбыточном будущем, прекрасной мечте, которая манила страстную ботилианку всю ее жизнь, вечном рае с Эцио, так и не воплотившемся в жизнь. Это плачь по утерянной иллюзии счастья, сладкой и горькой одновременно. Вещь очень тонкая и деликатная, а у тебя она звучит как-то так, – произнес маэстро и сыграл пару аккордов кошачьего вальса, при звуке которых Альберту сразу же захотелось закрыть уши.
– Все… действительно так плохо? – растерянно спросил юноша. – Тогда, возможно, стоит выбрать другую мелодию?
БАМ!
Альберт вздрогнул от грохота, издаваемого захлопнувшейся крышкой клавесина. Маэстро Филиберто Эбеллино посмотрел на него так, будто юноша только что убил его мать.
– Понял, – нервно пробормотал тот, пятясь к выходу из музыкальной комнаты. – Я поработаю над эмоциональной частью и вернусь чуть позже.
Он выбежал в коридор, желая оказаться где угодно, лишь бы не здесь. И только по пути в собственную спальню понял, что его реакция на происходящее несколько странная, совсем не типичная для его характера.
Альберт замер у окна, выглядывающего во внутренний дворик, и задумался. Обычно он не столь остро реагирует на критику со стороны почти незнакомых людей и уж тем более она не заставляет его стушеваться – случай с герром Бергенсоном тому подтверждение. Но Филиберто Эбеллино был признанным мастером своего дела, его мнение в вопросах музыки стоило уважать. Наверное, все дело в этом?
– У вас что-то случилось? – Мелодичный голос Артмаэля заполнил пустой коридор особняка.
Юноша слабо улыбнулся мальчику.
– Ничего серьезного. Просто появилась тема, над которой требуется серьезно подумать. А почему ты здесь? Разве тебе не нужно готовиться к вечеру талантов?
Сын нордландского барона раздраженно закатил глаза.
– Вы всерьез думаете, что я могу чем-то помочь отцу? Он затеял этот вечер из-за своей желания увидеть других неловкой ситуации, а его излишняя болтливость поможет ему в этом. Как и сказал маэстро, все, что от меня требуется – красиво постоять рядом, чтобы уменьшить желание зрителей избить отца за сказанные им слова. Я просто ребенок с прекрасной внешностью, никто не ждет, что я скажу нечто вразумительное.
– Как самокритично. – Покачал головой Альберт.
– Вам не понять. Хотите того или нет, вы уже вступили во взрослую жизнь и к вашим речам стали прислушиваться не только из-за занимаемого вами статуса. Со мной все иначе: будущий титул, место рождение, количество прожитых лет, положение родителей – ничто из этого не выглядит привлекательно в глазах окружающих... Похоже, я слишком разошелся и совсем забыл о манерах. О чем вам требуется поразмыслить? Если не побрезгуете разговором со мной, возможно, я смогу чем-то помочь.
После выданной Артмаэлем тирады не ответить ему было бы свинством, хотя Альберт отчетливо понимал, что тот вряд ли разбирается в этой теме.
– Я не смог уловить настроение сонаты леди Бальони. Маэстро сказал, что она об утраченной иллюзии счастья, рожденного из любви. Ты еще не влюблялся?
– Этого никогда не произойдет! – Ответ Артмаэля был незамедлительным и резким.
– Как ты можешь быть уверенным в этом?
– Дома, в Нордландии, я встречал много людей, которые были влюблены. Однако стоило им пожениться, как их чувства либо остывали, либо приводили к полному краху. Любовь – ужасно переоцененная вещь. Я допускаю мысль, что иногда счастье в браке с тем-самым-человеком возможно, но таких случаев – один на миллион. Стоит ли гнаться за иллюзией, которая может не только оставить тебя ни с чем, но и навредить?
– Ах, мое дорогое дитя! Откуда в вас столь пессимистические взгляды на это прекрасное чувство?
Они все еще стояли в пустом коридоре левого крыла особняка, однако Эдвард Сеймур умудрился подкрасться к ним абсолютно незаметно. Он, как и обычно, выглядел франтовато и напыщенно. Если бы не большое количество ядовитых и насмешливых слов, источаемых им ежедневно, его можно было бы принять за очередного пустоголового фанфарона. Но, как и его сын, нордланский барон никогда не был ни глупым, ни заурядным.
– От наблюдения за вашей личной жизнью, отец, – тут же нашелся с ответом Артмаэль.
– Ты разбиваешь мне сердце, сын! Я всегда влюбляюсь...
– В мою матушку? – Мальчик одарил родителя скептическим взглядом.
– ...и безмерно счастлив...
– С вашей яматайской любовницей?
– ...когда каждый день смотрю в зеркало и осознаю, что такой прекрасный человек существует на этом свете!
– Да-да. Любовь к себе – самая лучшая вещь в этом мире. Однако знаете, отец, у этого чувства есть другое название, не очень приятное.
– А? И какое же?
– Нарциссизм. Некоторые даже считают его болезнью.
– Эти просто мелкие завистники, не способные полюбить самих себя!
– Вы безусловно правы, отец. Давайте тогда не будем мешать Альберту в его поисках и пойдем продумывать программу дальше. Чтобы все остальные также осознали свое счастье от того, что им посчастливилось встретить вас в этой жизни.
Артмаэль бросил на юношу последний взгляд, будто говорящий "Посмотри, с кем мне приходится иметь дело каждый день", взял своего родителя за руку и потянул в противоположную от Альберта сторону. У Эктора возникло странное чувство: словно едва не разразилось стихийное бедствие, но с небес вдруг спустился посланник Единого и объявил, что его помиловали. Действительно, эта парочка отца и сына не те люди, с которыми кто-либо хотел столкнуться в пустом коридоре.
Было ясно, что из-за запутанных любовных связей в их семье Артмаэль перестал верить в чистые чувства, а сам барон Сеймур, скорее всего, просто разочаровался в окружающих его женщинах и решил оставаться неодиноким, но самовлюбленным эгоистом. Альберту оставалось лишь печально посмотреть им вслед. Подобные взгляды на жизнь никак не могли приблизить его к идеальному исполнению сонаты леди Бальони.
"Если задуматься, то единственные, кто точно влюблен в этом особняке – мисс Лидия и мой кузен. Они ведь недавно объявили о своей помолвке", – вдруг вспомнил молодой Эктор.
К его счастью, прислуга в доме герцога оказалась настолько компетентной, что первый же встреченный им лакей знал, где найти их молодого господина. Женщины семьи Деллоуэй и маркиз Вельф заняли для своих репетиций малую гостиную. Когда Альберт вошел в нее, мисс Глория вещала о своей вечной любви к персонажу истории нарочито пафосным тоном. Юноша послушал пару фраз и поморщился. Казалось, девушка специально пытается выглядеть глупее, чем она есть. Что удивительно, никто, кроме него, не заметил ничего необычного в ее поведении.
Альберт решил не копать в этом направлении слишком далеко – хватало своих проблем, а за просмотр грязного белья чужой семьи благодарностей не получишь. Дождавшись, когда новоявленные актеры закончат свои реплики, он тихо позвал кузена. Из-за громких споров мисс Лидии с мадам Деллоуэй женская половина труппы так и не заметила исчезновения единственного мужчины в их рядах.
Вестэль не хотел далеко уходить от гостиной, а Альберт не знал, где поблизости можно расположиться. Разговор снова состоялся в коридоре. Юноша кратко обрисовал кузену свою проблему и в конце рассказа задал вопрос:
– Можешь рассказать мне, как вы с Лидией осознали свои чувства? Возможно, если я узнаю о том, как вы встретились и влюбились, то пойму, что испытывают пары, когда надеются прожить вместе всю свою жизнь.
Вестэль смущенно отвел глаза, пригладил свои короткие волосы.
– Не думаю, что нашу историю можно считать типичной. Если говорить о том, что свело нас вместе, то это была скорее... воля дядюшки Северина. Я безусловно люблю Лидию и желаю жениться на ней, но если бы дядя не сказал, что одна из сестер Деллоуэй станет моей супругой, то я мог бы и упустить свой шанс. К тому же нас сблизило общее приключение: слугам строго-настрого запрещено об распускать сплетни, поэтому никто из гостей не знает, но совсем недавно, в Рождество, здесь произошло двойное убийство, а мы с Лидией расследовали его. Ты знаешь, она очень смелая, храбрая, склонна к авантюрам и может легко привести меня в чувство, когда не могу собраться сам. Я хочу просыпаться рядом с ней каждый день, представлять всем, как мою жену, волноваться из-за ее беременности, растить вместе детей и просто радоваться каждому дню, который провожу рядом с ней. Я могу четко представить наше совместное будущее, и оно действительно прекрасно. Но ведь тебе не это нужно, правильно? Тема сонаты леди Бальони – безнадежная любовь. Когда мечтаешь о том, чтобы заявить всему миру о своей любви, но из-за обстоятельств не можешь, а когда обстоятельства меняются, все рушится. Мне сложно представить такой сценарий развития. Наши с Лидией отношения были в чем-то предсказаны, наполовину запланированы и, может, у кого-то это вызвало бы отвращение, я же благодарен дяде за подаренный шанс. Ведь так я уверен, что в дальнейшем все пройдет гладко и наше будущее – светлое. А, знаю! Тебе нужно поговорить с Адалем. Думаю, его ситуация наиболее близка к истории леди Бальони.
– Адальберт? Серьезно?
Эктору было трудно поверить, что у такого аккуратного, красивого, находчивого и умного парня, как камердинер герцога, могут возникнуть какие-либо неприятности на любовном фронте. По мнению Альберта, женщины сами должны были вешаться Ольфсгайнеру на шею и падать перед ним в фальшивые обмороки в надежде быть пойманными им – как простолюдинки, так и аристократки.
На его удивление Вестэль лишь невесело рассмеялся.
– Не то чтобы у Адаля не было выбора, он сам все решил. Мне кажется, что не подтвержденные браком отношения могут привести лишь к плохому концу, но его, похоже, все устраивает. Я не имею права разглашать подробности, спроси его сам. Сейчас ты его господин, не думаю, что он откажется рассказать тебе свою историю.
Альберт поблагодарил кузена и отправился в свою комнату. Благо, ему не нужно было искать камердинера по всему особняку. Как слуга, закрепленный за родственником молодого хозяина дома, Ольфсгайнер появлялся в его апартаментах, стоило дернуть за веревку, висевшую рядом с кроватью. Эта веревка приводила в действие специальный механизм, который передавал сигнал в общую комнату для слуг. Дежурный лакей определял, из какого именно помещения приходил зов, и вызывал туда требуемого слугу. Система работала отменно и была популярная во многих домах столицы.
Ичиро встретил своего хозяина восторженным повизгиванием и энергичными взмахами хвоста. Подхватив щенка на руки, Альберт прижал его к груди. Мокрый нос, а затем и язык прошлись по подбородку и щеке юноши и оставили на них влажный след. Человек вытянул вперед руки, чтобы пес не обслюнявил его еще больше.
– Ауу! – жалобно провыл Ичиро, заставляя Альберта улыбнуться.
Этот кудрявый золотистый зверек внешне мало походил на обычную собаку, однако его поведение говорило само за себя.
Подойдя к кровати, Эктор дернул за веревку, а потом посвятил оставшееся время игре со своим новым любимцем. Одна из длинных позолоченных кисточек, которыми завязывали шторы балдахина, прекрасно подходила для этой цели. Ичиро забавно тявкал и иногда порыкивал, пытаясь поймать и обслюнявить ее.
Спустя семь минут в комнату вошел Адальберт. Он все еще выглядел невозмутимым, но Эктору казалось, что на лице его видны отчетливые признаки усталости. В последнее время камердинер часто навещал Джерминийский дворец и буквально жил на два дома. Герцог Вельф явно нуждался в своем слуге, чтобы завершить все приготовления к коронации нового государя, однако по необъяснимой причине не забирал его у Альберта полностью. Столь показное расположение влиятельного дядюшки заставляло юношу смущаться и чувствовать себя польщенным.
Эктор кивнул камердинеру и замялся. Он не знал, как начать разговор. Отношения Вестэля и Лидии были официальными, все видели, что они молоды, влюблены, происходят из одного сословия и день свадьбы уже назначен. Адальберт – другое дело. Судя по словам кузена, о личных делах слуги знали немногие, существовало некое препятствие, которое не позволяло ему воссоединиться со своей возлюбленной. И спрашивать об этом препятствии было немного стыдно. Словно приподнять край чужого одеяла и увидеть под ним сгорающую от страсти друг к другу парочку.
Альберт только открыл рот и попытался выдать что-то приемлемо-неловкое, как камердинер перехватил инициативу.
– Мне известна причина, по которой вы хотели видеть меня.
– Э?
– Не стоит обсуждать важные вещи, стоя посреди коридора, сэр. Между слугами новости разлетаются очень быстро: стоит одному что-то услышать, как через полчаса об этом знают все. Если, конечно, нам не приказано молчать.
– Вот как. Значит, ты знаешь о моей проблеме. Мне никак не удается уловить эмоции леди Бальони. Я спрашивал у Артмаэля и Вестэля, но они не самые лучшие советчики в таком деле. Ты не мог бы рассказать мне о девушке, в которую влюблен?
– Кха...
Эктор был готов поклясться, что камердинер прикрыл рукой рот в попытке не рассмеяться. Взгляд Адальберта неуловимо изменился и, казалось, его плечи немного расслабились.
– Ох, моя любовь. Боюсь, такое выражение слегка неуместно. В конце концов она более чем на десять лет старше меня.
– Поэтому ты не можешь жениться на ней?
– Возраст не помеха в таких делах. Если называть причину, то все потому, что моя любовь принадлежит к аристократическому сословию, а я нет. Она из древнего и могущественного рода, наделенного властью, деньгами и славной историей. Если мы поженимся, она окажется в уязвимом положении. Как слуга семьи Вельф я не желаю, чтобы благородным герб был перечеркнут, если у нас родится ребенок. Законный брак не отменяет мое низкого происхождения. К тому же может возникнуть путаница в наследовании. Благородные дома империи не раз исчезали насовсем из-за семейных междоусобиц.
– Но если вы не поженитесь, а ребенок все равно родиться?
– Непризнанный отпрыск не может претендовать на наследство. А другим и не обязательно знать о рождении бастарда. Было бы сложно сделать так, чтобы все думали, что ребенок только мой. Но не в нашем случае. О моей любви к ней знают лишь единицы. Стать отцом-одиночкой, жена которого умерла родами, будет легко.
Альберт посмотрел на невозмутимого Ольфсгайнера и упрямо поджал губы.
– Ты все продумал. Сам. А ее спросить не забыл?
– Она должна понимать, что это наилучший выход из ситуации.
– Как холодно. Скажи, ты бы хотел однажды заявить всему миру, что этот человек принадлежит тебе? Надеть на ее палец обручальное кольцо, сопровождать ее на балах и ложиться рядом в постель, не пробираясь в спальню, как вор? Воспитывать вместе детей и не бояться, что тех отвергнут из-за крови, текущей в их жилах?
Печалью, омрачившей лицо камердинера, можно было уничтожать города.
– Мои желания не изменят реальное положение вещей, господин. Они лишь истощат душу и потратят время, которое мы могли бы провести вместе. Я уже выбрал этот путь и буду продолжать двигаться по нему без тени сомнений... Что ж, такова моя история. Я надеюсь, она поможет вам в подготовке к завтрашнему вечеру. А сейчас прошу меня извинить. – И впервые на памяти Альберта Ольфсгайнер покинул его, не дожидаясь разрешения.
Эктор откинулся назад и лег на кровать. Взгляд его уперся в потолок. Потолок был белым и никаких ответов на нем не найти.