Ниже бездны, выше облаков

31

Записку для Димы я писала, наверное, дольше, чем сочинение по роману Толстого «Война и мир». Никак не могла подобрать нужные слова. Потом еще ломала голову, обратиться к нему по имени или нет.

В итоге текст получился таким: «Сегодня после уроков тебя ждет засада в Пожарном переулке». Звучит нелепо, да, особенно эта дурацкая «засада», но лучше все равно ничего не придумалось.

Однако осталось самое трудное – улучить момент и передать ему так, чтобы никто не заметил.

Первый урок прошел, закончилась перемена, второй, третий, а удобный случай так и не подворачивался. В середине четвертого урока, это была алгебра, Дима попросился выйти. Я – следом.

Казалось бы, что проще – окликнуть да быстренько отдать. На меня же вновь напал какой-то морок. На ватных ногах я плелась за ним по коридору, он дважды оглянулся, потом остановился.

- Что ты за мной ходишь?

Это было первое, что он мне сказал с момента нашей встречи. Не самая приятная фраза, сказанная не самым приятным тоном, но тут я сама виновата.

Почему в его присутствии мой мозг отключается и я превращаюсь в полную дуру? Вот он заговорил со мной, сам! Нет чтобы объяснить ему всё. Но куда там!

Я ни слова, ни полслова выдавить была не в состоянии. Стояла и хлопала глазами, наверняка еще и пунцовая до самых волос. И, главное, горло как будто параличом сковало. Ни звука выдавить из себя не получилось. Прямо ненавижу себя за это!

Ко всему прочему, меня трясло как йоркширского терьера. Так продолжалось, по-моему, целую вечность, но потом он сказал:

- Слушай, оставь меня в покое по-хорошему. Не надо за мной ходить.

Тут я хотя бы про записку вспомнила и торопливо всучила ему крохотный квадратик. И тогда произошло что-то непостижимо чудовищное.

Он ухмыльнулся, неприятно так, даже, наверное, не ухмыльнулся, а скривился. Взял мою записку и, глядя прямо в глаза, порвал ее и бросил. Не прочитав, не развернув даже. И сказал при этом одно-единственное слово:

- Ясно?

А потом развернулся и неспешно двинулся дальше, как ни в чем не бывало. Я же стояла как замороженная, не в силах пошевелиться, ничего не понимая.

Ну а когда, наконец, смысл произошедшего до меня дошел… Дыхание перехватило, словно острый кол вогнали в грудь. Невыразимое горе вперемешку со жгучим стыдом обрушилось на меня лавиной, раздирая в клочья мое бедное сердце, которое до сих пор колотилось как бешеное. Хотелось кричать, вопить во всю глотку.

Я помчалась в подвал, там в пыльном, теплом полумраке и абсолютном одиночестве вовсю дала волю чувствам. Рухнула на колени и завыла в голос. Мама, мама, мамочка!

Выла долго, до икоты, до изнеможения. Выла, пока какой-то мужик в синей спецовке, видимо, сантехник, не тронул меня за плечо.

- Ты чего, дочка? Кто-то обидел?

Я помотала головой. В другой раз я бы, наверное, перепугалась бы до смерти, не самого сантехника, естественно, а того, как он незаметно подошел. Ну и смутилась бы тоже. А тут – всё до фонаря.

Кроме нестерпимой душевной боли я вообще ничего не чувствовала и ни о чем думать не могла. Даже если бы этот мужик оказался вдруг маньяком, мне и то, кажется, все равно было бы.

- А чего так убиваешься? Случилось что-то? Может, помочь надо?

Я опять помотала головой, но, между тем, постепенно утихла. Наревевшись, выползла на свет, обессиленная, полностью раздавленная. Увидела свое отражение в зеркале вестибюля – уродина, жуть! Волосы из заколки выбились и растрепались, будто меня за них оттаскали как следует. Коленки в пыли. Лицо багровое, распухшее, нос лоснится, отдельные прядки прилипли ко лбу. Фу!

Хорошо, что шел урок, и никто меня такой раскрасавицей не видел. Я наспех затянула новый хвост, ополоснула под краном лицо, отряхнулась, но все равно видок был такой, что лучше никому на глаза не показываться.

Хотела пойти домой, но вспомнила, что оставила вещи в кабинете – я же отпросилась выйти «на минутку». Посмотрела на часы – скоро должен был закончиться следующий, пятый урок.

И тут меня осенило – в сумке лежал мой дневник! Если его кто-нибудь из наших прочитает, мне – конец! Внутри все похолодело. Не дожидаясь звонка, побежала в кабинет математики.

Вызвала математичку в коридор, сказала, что мне стало плохо, потому и не вернулась. Та поверила – еще бы, на меня посмотришь и никаких доказательств больше не надо. Она даже пробормотала какие-то сочувственные слова.

Однако насчет моих вещей ничего вразумительного ответить не смогла: кто-то забрал, а кто – не заметила. Меня аж затошнило от ужаса. Побрела к биологии, где по расписанию сидели наши.

Минуты до звонка тянулись мучительно долго, и мне оставалось лишь гадать, всплыл мой дневник или пронесло.

К счастью, все обошлось. Сумку мою, как выяснилось, прихватил Бородин, когда алгебра закончилась, а я так и не вернулась. Ну а Бородин у нас – интеллигент и по чужим вещам не шарится.

Вот если бы это был Зубков или любой из троицы Лопырев-Лукьянчикова-Запевалова, мне бы точно не повезло. Даже подумать страшно, что бы они учинили за мои откровения. Ведь там и про Волкову, и про Майю, и про всё без утайки написано.

Запевалова, увидев меня в коридоре, тотчас накинулась с расспросами, где была, куда ходила, почему уроки прогуляла. Я ей ответила то же, что и математичке – заболела.

- Что, после вчерашнего никак не оправишься?

И не дожидаясь ответа, позвала всех в актовый зал. Обычно он у нас заперт, потому что там «ценный инструмент» – рояль. Но у Женьки, как у самой-самой активистки, ключ от зала всегда имелся.

Зубков сразу же принялся тарабанить по клавишам. Его подвинула Жанка Корчагина и начала наигрывать «К Элизе». Зубков ради шутки, а, может быть, из вредности ей всячески мешал, за что и получил подзатыльник от Умрихина. Между ними завязалась короткая потасовка, потому что Запевалова резко и сердито их одернула:

- А ну-ка перестали оба! Клоуны. И ты, Корчагина, тоже нашла время музицировать. Мы все давно поняли, что ты – у нас пианистка, так что больше можешь не стараться.