Жизнь Клима Самгина. Полевые заметки и цитаты

Жизнь Клима Самгина. Полевые заметки и цитаты

В ходе прочтения вышеобозначенной книги накопилось энное количество цитат, и я решила сбросить их сюда.

Знакомство с "Самгиным" состоялось неожиданное и сумбурное: в ночь через ГОСами он, как и многие прочие, впервые попался на моем пути тяжелой непреодолимой преградой. "Ну, - сказала я себе, - краткое содержание наискосок, критику, пару-тройку страниц, и все".

И утонула. Слог "Самгина" оказался настолько моим, настолько в жилу, что оторваться от текста я заставила себя только потому, что до ГОСов оставалось часа три, а у меня было еще энное количество невымученных билетов.

На экзамене мне, кстати, попались "Повести Белкина", и я нехило так разрядила обстановку, обозвав Станционного смотрителя стационарным. Ладно хоть духу хватило вместе с комиссией над собой посмеяться.

Горький нравился мне всегда, еще с далекой школьной программы. Конечно же, список был открыт "На дне" - исповедь Актера я читала дома вслух, а известное "Солнце всходит и заходит..." мы с единомышленниками выли уже в школе на наспех сочиненный мотив (мне всегда казалось, что его должен петь Александр Баширов - примерно так же, как выл "все сволочи, все завистники"). Любила я и Изергиль с ее "стариками родитесь вы, русские", и прекрасного Ларру. Но "Самгин" стал для меня действительно открытием.

Первое слово, которым хочется описать повествование - вкусно. Горький как будто щупает каждого персонажа, каждый предмет интерьера, каждую пылиночку на комоде. Сильнее всего, пожалуй, меня впечатлили портреты, которые автор дает в процессе - поэтому в цитатах ниже будет довольно-таки много описаний. С одной стороны кажется, что описания эти кусочечные, захватывающие то руки персонажа, то глаза, то случайные какие-то звуки, издаваемые им, а то и вовсе тень, которую персонаж отбрасывает. Но через какое-то время, когда омут текста медленно превращается в Марианскую впадину, понимаешь, что ты можешь практически в буквальном смысле понюхать персонажа, пожевать его, подышать его воздухом.

Следующее сравнение, которое пришло мне на ум, может, не совсем правдиво, но я никак не могу отделаться от этого ощущения. Горький так фактурно описывает взгляд со стороны Клима на остальных, что волей-неволей начинаешь задумываться - а не затлеет ли сейчас в нем совсем не платонический интерес к человеку? Совершенно неважно, что это за человек - Лидия, Томилин, Макаров, Лютов... Да, здесь преимущественно присутствуют мужские персонажи. Это-то меня и впечатлило, это меня и удивило.

Отдельный пункт - личность самого Самгина. Мне вовсе не претит этот "выдумывающий" сам себя персонаж (по крайней мере, на данный момент - книга прочитана еще о-очень далеко не вся), меня безумно захватывает наблюдать за ходом его мысли. И если остальных персонажей мы можем пожевать и понюхать, то самого Клима практически препариуем каждый раз, когда разворачивается его мыслепоток.

Диалоги, несомненно, имеющие большое значение, историческую, политическую и социальную подоплеку, даются мне с огромным трудом. Практически все приходится перечитывать по несколько раз, за некоторыми понятиями и определениями - лезть в словари и блудиться уже там. Порой даже начинает казаться, что диалог в этом тексте есть шелуха, за которую надо заглянуть, чтобы разглядеть нечто большее, но я стараюсь не тешить себя этой мыслью, потому как пока что получается только с трудом его грызть. А чтобы разглядеть за диалогом большее, надо его пропустить через себя и понять, надо свободно плавать в терминах и умонастроениях людей того времени.

Это ведь не противоречит правилам и считается публикацией на литературную тему?

Он спросил доктора: 
- Глафира Исаевна скоро встанет? 
- Вместе со всеми, в день страшного суда, - лениво ответил Сомов.

Затем он шел в комнату жены. Она, искривив губы, шипела встречу ему, ее черные глаза, сердито расширяясь, становились глубже, страшней;

В такие минуты Дронов толкал Клима ногою и, подмигивая на учителя левым глазом, более беспокойным, чем правый, усмехался кривенькой усмешкой; губы Дронова были рыбьи, тупые, жесткие.

- Нежной правды нет.

Все вокруг расширялось, разрасталось, теснилось в его душу так же упрямо и грубо, как богомольны в церковь Успения, где была чудотворная икона божией матери.

В тот год зима запоздала, лишь во второй половине ноября сухой, свирепый ветер сковал реку сизым льдом и расцарапал не одетую снегом землю глубокими трещинами. В побледневшем, вымороженном небе белое солнце торопливо описывало короткую кривую, и казалось, что именно от этого обесцвеченного солнца на землю льется безжалостный холод.

Он читал Бокля, Дарвина, Сеченова, апокрифы и творения отцов церкви, читал "Родословную историю татар" Абдул-гази Багодур-хана и, читая, покачивал головою вверх и вниз, как бы выклевывая со страниц книги странные факты и мысли. Самгину казалось, что от этого нос его становился заметней, а лицо еще более плоским.

Когда дедушка, отец и брат, простившийся с Климом грубо и враждебно, уехали, дом не опустел от этого, но через несколько дней Клим вспомнил неверующие слова, сказанные на реке, когда тонул Борис Варавка: 
"Да - был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?".
Ужас, испытанный Климом в те минуты, когда красные, цепкие руки, высовываясь из воды, подвигались к нему, Клим прочно забыл; сцена гибели Бориса вспоминалась ему все более редко и лишь как неприятное сновидение. Но в словах скептического человека было что-то назойливое, как будто они хотели утвердиться забавной, подмигивающей поговоркой: 
"Может, мальчика-то и не было?" 
Клим любил такие поговорки, смутно чувствуя их скользкую двусмысленность и замечая, что именно они охотно принимаются за мудрость. Ночами, в постели, перед тем, как заснуть, вспоминая все, что слышал за день, он отсевал непонятное и неяркое, как шелуху, бережно сохраняя в памяти наиболее крупные зерна разных мудростей, чтоб, при случае, воспользоваться ими и еще раз подкрепить репутацию юноши вдумчивого. Он умел сказать чужое так осторожно, мимоходом и в то же время небрежно, как будто сказанное им являлось лишь ничтожной частицей сокровищ его ума. И были удачные минуты успеха, вспоминая которые, он сам любовался собою с таким же удивлением, с каким люди любовались им.

- Конечно, и ловкость - достоинство, но - сомнительное, она часто превращается в недобросовестность, мягко говоря, - продолжала мать, и слова ее все более нравились Климу. Он встал, крепко обнял ее за талию, но тотчас же отвел свою руку, вдруг и впервые чувствуя в матери женщину.

Но абсолютная, чистая ценность мысли немедленно исчезает, когда начинается процесс практической эксплуатации ее.

- Хотя Байрон писал стихи, но у него нередко встречаешь глубокие мысли. Одна из них: "Думающий менее реален, чем его мысль".

- Как же ты относишься к женщине? 
- Со страхом божиим, - угрюмо сказал Макаров,

Представь, что влечение к женщине - чувство агонизирующее, оттого оно так болезненно, настойчиво, а? Представь, что человек хочет жить по теории Томилина, а? Мозг, вместилище исследующего, творческого духа, чорт бы его взял, уже начинает понимать любовь как предрассудок, а? И, может быть онанизм, мужеложство - по сути их есть стремление к свободе от женщины?

Клим подметил, что Макаров, закурив папиросу не гасит спичку, а заботливо дает ей догореть в пепельнице до конца или дожидается, когда она догорит в его пальцах, осторожно держа ее за обгоревший конец Многократно обожженная кожа на двух пальцах его потемнела и затвердела, точно у слесаря.

- Одичали вы. 
- Это теперь называется поумнением.

- Странно, что существуют люди, которые могут думать не только о себе. Мне кажется, что в этом есть что-то безумное. Или - искусственное.

- Некий итальянец утверждает, что гениальность - одна из форм безумия. Возможно. Вообще людей с преувеличенными способностями трудно признать нормальными людьми.

- Нет, красота именно - неправда, она вся, насквозь, выдумана человеком для самоутешения, так же как милосердие и еще многое... 
- А природа? А красота форм в природе? Возьмите Геккеля, - победоносно кричал писатель, - в ответ ему поползли равнодушные слова: 
- Природа - хаотическое собрание различных безобразий и уродств. 
- Цветы! - не сдавался писатель. 
- В природе нет таких роз и тюльпанов, какие созданы людями Англии, Франции, Голландии.

Климу всегда было приятно видеть, что мать правит этим человеком как существом ниже ее, как лошадью.

Она не поддавалась его стремлению понять смысл игры ее чувств и мыслей. А необходимо, чтоб она и все люди были понятны, как цифры.

он не понимал, как держать себя, что надо говорить, и чувствовал, что скорбное выражение лица его превращается в гримасу нервной усталости.

- Ты сегодня в философском настроении. Маргарита, быстро оглянув себя, спросила: 
- В чем? 
А когда он объяснил свои слова, она сказала: 
- Ой, а мне подумалось, что ты кровь увидал; у меня пора кровям быть...

это город, не похожий на русские города, город черствых, недоверчивых и очень проницательных людей; эта голова огромного тела России наполнена мозгом холодным и злым.

Что-то рыбье, ныряющее заметил в них Клим, казалось, что все они судорожно искали, как бы поскорее вынырнуть из глубокого канала, полного водяной пылью и запахом гниющего дерева.

- На улицах самодержавнейшая и великая грязища.

Клим начал смотреть на Нехаеву как на существо фантастическое. Она заскочила куда-то далеко вперед или отбежала в сторону от действительности и жила в мыслях, которые Дмитрий называл кладбищенскими. В этой девушке было что-то напряженное до отчаяния, минутами казалось, что она способна выпрыгнуть из окна. Особенно удивляло Клима женское безличие, физиологическая неощутимость Нехаевой, она совершенно не возбуждала в нем эмоции мужчины. 
Пила и ела она как бы насилуя себя, почти с отвращением, и было ясно, что это не игра, не кокетство. Ее тоненькие пальцы даже нож и вилку держали неумело, она брезгливо отщипывала маленькие кусочки хлеба, птичьи глаза ее смотрели на хлопья мякиша вопросительно, как будто она думала: не горько ли это вещество, не ядовито ли?

Ему казалось, что он уже перегружен опытом, но иногда он ощущал, что все впечатления, все мысли, накопленные им, - не нужны ему. В них нет ничего, что крепко прирастало бы к нему, что он мог бы назвать своим, личным домыслом, верованием.

Но он начинал подозревать, что, кроме этого, есть в людях еще что-то непонятное ему. И возникало настойчивое желание обнажить людей, понять, какова та пружина, которая заставляет человека говорить и действовать именно так, а не иначе.

- Не люблю яркие цвета, громкую музыку, прямые линии. Все это слишком реально, а потому - лживо

кутузовщина - Привет "Булгаковщине" и "Пилатчине".

полюбовалась ядовито зеленым цветом ликера - привет, I-330.

Когда Клим Самгин читал книги и стихи на темы о любви и смерти, они не волновали его. Но теперь, когда мысли о смерти и любви облекались гневными словами маленькой, почти уродливой девушки, Клим вдруг почувствовал, что эти мысли жестоко ударили его и в сердце и в голову. В нем все спуталось и заклубилось, как дым. Он уже не слушал возбужденную речь Нехаевой, а смотрел на нее и думал: почему именно эта неприглядная, с плоской грудью, больная опасной болезнью, осуждена кем-то носить в себе такие жуткие мысли?

Правая рука ее блуждала в воздухе, этой рукой, синеватой в сумраке и как бы бестелесной, Нехаева касалась лица своего, груди, плеча, точно она незаконченно крестилась или хотела убедиться в том, что существует.

Он вдруг остановился среди комнаты, скрестив руки на груди, сосредоточенно прислушиваясь, как в нем зреет утешительная догадка: все, что говорит Нехаева, могло бы служить для него хорошим оружием самозащиты. Все это очень твердо противостоит "кутузовщине".

Социальные вопросы ничтожны рядом с трагедией индивидуального бытия.

В словах ее он чувствовал столько пьяного счастья, что они опьяняли и его, возбуждая желание обнять " целовать невидимое ее тело. Мелькнула странная мысль: ее можно щипать, кусать, вообще - мучить, но она и это приняла бы как ласку.

- В России знают только лиризм и пафос разрушения. 
- Вы, барышня, плоховато знаете Россию.

Ковыряя пальцами двуцветные кости клавиатуры, он извлекал из черного сооружения негромкие ноты, необыкновенные аккорды и, склонив набок голову, глубоко спрятанную в плечи, скосив глаза, присматривался к звукам.

Его особенно занимали споры на тему: вожди владеют волей масс или масса, создав вождя, делает его орудием своим, своей жертвой?

У нас ведь так: полижут языками желчную печень его превосходительства Михаила Евграфовича Салтыкова, запьют горечь лампадным маслицем фабрики его сиятельства из Ясной Поляны и - весьма довольны! У нас, главное, было бы о чем поболтать, а жить всячески можно, хоть на кол посади - живут!

Лютов произнес речь легко, без пауз; по словам она должна бы звучать иронически или зло, но иронии и злобы Клим не уловил в ней. Это удивило его. Но еще более удивительно было то, что говорил человек совершенно трезвый. Присматриваясь к нему, Клим подумал: 
"Не ошибся же я, - он был пьян за пять минут перед этой". 
Он почувствовал в Лютове нечто фальшивое. Цвет его вывихнутых глаз был грязноватый; не мутное, а именно что-то грязненькое было в белках, как бы пропыленных изнутри темненькой пылью. Но в зрачках вспыхивали хитренькие искорки, возбуждавшие опасение.

Все в нем было искусственно, во всем обнажалась деланность; особенно обличала это вычурная речь, насыщенная славянизмами, латинскими цитатами, злыми стихами Гейне, украшенная тем грубым юмором, которым щеголяют актеры провинциальных театров, рассказывая анекдоты в "дивертисментах".

У Клима Самгина Москва не вызывала восхищения; для его глаз город был похож на чудовищный пряник, пестро раскрашенный, припудренный опаловой пылью и рыхлый.

Но, чувствуя, что красота для него непостижима, он понимал, что это его недостаток.

Снег блестит, как обивка гробов, в которых хоронят девушек

- Тебе трудно живется? - тихо и дружелюбно спросил Макаров. Клим решил, что будет значительнее, если он не скажет ни да, ни нет, и промолчал, крепко сжав губы. Пошли пешком, не быстро. Клим чувствовал, что Макаров смотрит на него сбоку печальными глазами.

Впечатление линяния, обесцвечивания вызывали у Клима все знакомые, он принимал это как признак своего духовного роста.

- Писать надо, как Флобер, или совсем не надо писать. У нас не пишут, а для души лапти плетут.

Ему показалось, что он выговорил нечто неверное, даже не знакомое ему. Он не доверял случайным мыслям, которые изредка являлись у него откуда-то со стороны, без связи с определенным лицом или книгой.

Но мне кажется, что он все на свете превращает в слова.

Но в микроскоп не видно ни бога, ни дьявола.

Он уже догадывался, что Лидия, о чем бы она ни говорила, думает о любви, как Макаров о судьбе женщин, Кутузов о социализме, как Нехаева будто бы думала о смерти, до поры, пока ей не удалось вынудить любовь. Клим Самгин все более не любил и боялся людей, одержимых одной идеей, они все насильники, все заражены стремлением порабощать.

Мне кажется: если заговоришь с ним как-то иначе, он посадит меня на колени себе, обнимет и начнет допрашивать: вы - что такое?

"Зачем нужны такие люди, как Сомова, Иноков? Удивительно запутана, засорена жизнь", - думал он, убеждая себя, что жизнь была бы легче, проще и без Лидии, которая, наверное, только потому кажется загадочной, что она труслива, трусливее Нехаевой, но так же напряженно ждет удобного случая, чтоб отдать себя на волю инстинкта. Было бы спокойнее жить без Томилина, Кутузова, даже без Варавки, вообще без всех этих мудрецов и фокусников. Слишком много людей, которые стремятся навязать другим свои выдумки, домыслы и в этом полагают цель своей жизни. Туробоев не плохо сказал: 
"Каждый из нас ходит по земле с колокольчиком на шее, как швейцарская корова". 
Когда мысли этого цвета и порядка являлись у Самгина, он хорошо чувствовал, что вот это - подлинные его мысли, те, которые действительно отличают его от всех других людей. Но он чувствовал также, что в мыслях этих есть что-то нерешительное, нерешенное и робкое. Высказывать их вслух не хотелось.

он почувствовал, что его охватило, точно сквозной ветер, неизведанное им, болезненное чувство насыщенности каким-то горьким дымом, который, выедая мысли и желания, вызывал почти физическую тошноту.

- В детстве я ничего не боялся - ни темноты, ни грома, ни драк, ни огня ночных пожаров; мы жили в пьяной улице, там часто горело. А вот углов - даже днем боялся; бывало, идешь по улице, нужно повернуть за угол, и всегда казалось, что там дожидается меня что-то, не мальчишки, которые могут избить, и вообще - не реальное, а какое-то... из сказки. Может быть, это был и не страх, а слишком жадное ожидание не похожего на то, что я видел и знал. - Привет, Кысь, я знаю, что тебя написали глубоко после.

Это не было похоже на тоску, недавно пережитую им, это было сновидное, тревожное ощущение падения в некую бездонность и мимо своих обычных мыслей, навстречу какой-то новой, враждебной им. Свои мысли были где-то в нем, но тоже бессловесные и Клим Самгин не впервые представил, как в него извне механически вторгается множество острых, равноценных мыслей. Они - противоречивы, и необходимо отделить от них те, которые наиболее удобны ему. Но, когда он пробовал привести в порядок все, что слышал и читал, создать круг мнений, который служил бы ему щитом против насилия умников и в то же время с достаточной яркостью подчеркивал бы его личность, - это ему не удавалось.

- Но - мотивы? Ваши мотивы? - вскрикивал Варавка. - Что побуждает вас признать вражду... 
- Фамилия, - взвизгнул Лютов.

Разрешите человеку испытать всю сладость и весь ужас - да, ужас! - свободы деяния-с. Безгранично разрешите... 
- И - затем? - громко спросил Туробоев. Лютов покачнулся на стуле в его сторону, протянул к нему руку. 
- А затем он сам себя, своею волею ограничит. Он - трус, человек, он жадный. Он - умный, потому что трус, именно поэтому. Позвольте ему испугаться самого себя. Разрешите это, и вы получите превосходнейших, кротких людей, дельных людей, которые немедленно сократят, свяжут сами себя и друг друга и предадут...

Вообще мне кажется, что мышление для русского человека - нечто непривычное и даже пугающее, хотя соблазнительное.

это потому, что мы народ метафизический. У нас в каждом земском статистике Пифагор спрятан, и статистик наш воспринимает Маркса как Сведенборга или Якова Бёме. И науку мы не можем понимать иначе как метафизику, - для меня, например, математика суть мистика цифр, а проще колдовство.

- Это - пустяки, будто немец - прирожденный философ, это - ерунда-с! понизив голос и очень быстро говорил Лютов, и у него подгибались ноги. Немец философствует машинально, по традиции, по ремеслу, по праздникам. А мы - страстно, самоубийственно, день и ночь, и во сне, и на груди возлюбленной, и на смертном одре. Собственно, мы не философствуем, потому что это у нас, ведайте, не от ума, а - от воображения, мы - не умствуем, а - мечтаем во всю силу зверства натуры. Зверство поймите не в порицающем, а в измеряющем смысле.

Умов у нас не обретается, у нас - безумные таланты. И все задыхаемся, все - снизу до верха. Летим и падаем.

- Наш народ - самый свободный на земле. Он ничем не связан изнутри. Действительности - не любит. Он - штучки любит, фокусы. Колдунов и чудодеев. Блаженненьких. Он сам такой - блаженненький. Он завтра же может магометанство принять - на пробу. Да, на пробу-с! Может сжечь все свои избы и скопом уйти в пустыни, в пески, искать Опоньское царство.

народ хочет свободы, не той, которую ему сулят политики, а такой, какую могли бы дать попы, свободы страшно и всячески согрешить, чтобы испугаться и - присмиреть на триста лет в самом себе.

- Еще не поздно. Хотите погулять, Алина Марковна? 
- Молча - хочу. 
- Совершенно молча? 
- Могу разрешить армянские анекдоты.

- Но ведь был сом? Был или нет?

"Здоровая психика у тебя, Клим! Живешь ты, как монумент на площади, вокруг - шум, крик, треск, а ты смотришь на все, ничем не волнуясь".

Сын растерянно гладил руку матери и молчал, не находя слов утешения, продолжая думать, что напрасно она говорит все это. А она действительно истерически посмеивалась, и шопот ее был так жутко сух, как будто кожа тела ее трещала и рвалась.

Туробоев шел впереди, протискиваясь сквозь непрочную плоть толпы, за ним, гуськом, продвигались остальные, и чем ближе была мясная масса колокольни, тем глуше становился жалобный шумок бабьих молитв, слышнее внушительные голоса духовенства, служившего молебен.

Уже темнело, когда пришли Туробоев, Лютов и сели на террасе, продолжая беседу, видимо, начатую давно. Самгин лежал и слушал перебой двух голосов. Было странно слышать, что Лютов говорит без выкриков и визгов, характерных для него, а Туробоев - без иронии.

Не считаю предков ангелами, не склонен считать их и героями, они просто более или менее покорные исполнители велений истории, которая, как вы же сказали, с самого начала криво пошла.

- Революционер - тоже полезен, если он не дурак. Даже - если глуп, и тогда полезен, по причине уродливых условий русской жизни.

- Если революционер внушает мужику: возьми, дурак, пожалуйста, землю у помещика и, пожалуйста, учись жить, работать человечески разумно, революционер - полезный человек.

- Тут жил один писатель, - сказал Клим и - ужаснулся, поняв, как глупо сказал.

"Именно эти толчки извне мешают мне установить твердые границы моей личности, - решил он, противореча сам себе. - В конце концов я заметен лишь потому, что стою в стороне от всех и молчу. Необходимо принять какую-то идею, как это сделали Томилин, Макаров, Кутузов. Надо иметь в душе некий стержень, и тогда вокруг его образуется все то, что отграничит мою личность от всех других, обведет меня резкой чертою. Определенность личности достигается тем, что человек говорит всегда одно и то же, - это ясно. Личность - комплекс прочно усвоенных мнений, это - оригинальный лексикон".

В течение пяти недель доктор Любомудров не мог с достаточной ясностью определить болезнь пациента, а пациент не мог понять, физически болен он или его свалило с ног отвращение к жизни, к людям?