Ловушка для пани

Глава 3 Сто лет назад: брачное предложение

Прибыв на станцию уездного городка N Подольской губернии прямиком из столицы, молодой обер-офицер Николай Алексеевич Дунин-Борковский не стал (как это обычно бывало) дожидаться отцовского тарантаса с графским гербом и непременным гайдуком на запятках.

Разумеется, он оповестил отца письмом о своем неурочном прибытии – не сообщил только дату приезда, от греха подальше.

Сойдя с поезда, направился к станционному смотрителю и, оставив на дощатом столе империал, взял в аренду почтовую лошадь.

Дорожный саквояжик Николая был мал да тощ, в виду того, что собирался молодой человек в дорогу спешно.

Его благородие (а именно так полагалось обращаться ко всякому обер-офицеру: будь то графский сын, или кто-либо еще!) во весь опор помчал в сторону селения Мельница-над-Днестром, ибо его целью было попасть как можно скорее в одну маленькую уездную лечебницу.

Ехал он туда к женщине.

Ехал, и дивился зимней красоте родного края: какие тихие, печальные места! Усыпанные снегом поля, тощие перелески, редкие поселки, леса по горизонтам; а не то низины, болота… Одним словом, тоска.

И не видать бы ему этих мест еще очень долго, если бы не одна его закадычная подружка детства, Маша Семенова – которая возьми, и согласись выйти замуж за купца из соседней губернии!

И не отвечает больше на его письма.

Словом, обер-офицер страшно спешил.

Там же, расположились крестьянские деревеньки и одно из имений отца его, графа Алексея Петровича Дунина-Борковского, в котором тот жил последние годы почти безвыездно.

Что делать в деревне зимой?

Дни какие-то бледные, невзрачные. По вечерам сияние луны; рано темнеет, бесконечно стоит тускло-синий сумрак в пустых и широких улицах без единого фонаря.

Медленно бьют часы в одной из пустынных зал особняка, а он думает – для чего, для кого?

И все точно вымирает – так на столичного офицера завсегда, беспросветно накатывает уездная глушь.

Он слонялся, в отпуску, тут по целым дням среди роскошных интерьеров; по безликим залам с галереей безжизненных портретов, тускло отливающих со стен своими темными лаками и затвердевшими красками.

Уж и Машеньку сюда позвать нельзя – запрещает отец!

А она читает те же книги, что и он, думает о том же. Выучила французский, окончила гимназию (пока он болтался по кадетским корпусам), и во многом благодаря ему – сама так говорила - пошла учиться дальше.

Да что там – она такая же, как он.

Им невозможно запретить дружить.

И куда как непохожа на местных жеманных барышень, которые с каждым годом все больше расставляют на него силки, чтобы «сделать удачную партию». Он видит их насквозь: скучных, пустоголовых.

В столице то же – все знают, что его отец, неизменный предводитель местного дворянства, влиятелен и богат.

Они с ним никогда не были близки. Однако именно Николай, как единственный сын, унаследует все: и титул, и состояние.

«Охота» на него в самом разгаре. Одна вот, только Маша…

Невесело усмехнувшись своим мыслям, он спешился у ворот амбулатории. Уверенно вошел в здание, молясь лишь об одном - хоть бы была!

Николай и не подозревал, что Маша тут работает бесплатно - земская бюрократия посчитала, что мужчины неохотно обращаются к женщине-врачу, и не стала выделять на нее бюджет.

К счастью, прием сегодня был.

Он это сразу понял по переполненному людьми приемному покою, среди которых стояли и бывшие крестьяне Дуниных-Борковских.

Уж более полувека назад император Александр II подписал в Петербурге манифест об отмене крепостного права, а все равно бывшие владельцы крестьян, ныне только земель и имений, были на тех землях полновластные хозяева.

Николай вошел - высокий и внушительный, в блестящей форме офицера, с драгунской шашкой на боку. Его узнавали.

Снимали шапки, низко кланялись (иные и крестились отчего-то), но все как один – кто бочком, кто бегом, тотчас выходили оттуда.

Таким нехитрым образом, скоро коридор остался совсем пуст.

Дело Николая не терпело отлагательства – рванув дверь кабинета на себя, пылая лицом от волнения, он вошел.

Маша была там.

За своим столом, склонившись, писала быстро-размашисто остроконечным пером и, конечно, замерла при виде него. Казалось даже - забыла, как дышать.

В кабинете едко пахло спиртом и перекисью.

Тут же, на низкой софе, сидел какой-то свежезабинтованный сельский обыватель со страшным (обваренным то ли паром, то ли еще чем) одутловатым лицом.

Маша вдруг пришла в движение: встала, подошла к Николаю, заглянула ему прямо в глаза (обволакивая на миг собою, легким шелестом платья, ароматом лимонной вербены), и тихо приказала:

- Обождите в коридоре!

Он покорно вышел.

Стал ждать там, подпирая стенку, улыбаясь глупо и счастливо.

- Николай Алексеевич, - позвала она также тихонько, когда закончила с больным.