Между Светом и Тьмой

2

И вдруг всё закончилось. Её окружили блаженная темнота, вожделенная прохлада и мирная тишина. Она погибла?.. Обожжённой кожи коснулось ласковое дуновение лёгкого ветерка, и Веката поняла, что всё ещё продолжает напрягать крылья, заставляя их работать и нести её куда-то вперёд. Значит, живая. Всё ещё живая... Она приоткрыла глаза и остановилась, повиснув в воздухе. Всё та же непроницаемая мгла. Веката усиленно заморгала, но ничего не изменилось. «Я что, ослепла?»-мелькнула в мозгу наливающаяся паникой мысль, и она принялась ожесточённо растирать глаза, откликнувшиеся на её прикосновение острой болью, точно были засыпаны песком, въедавшимся теперь ещё глубже. На ресницах вновь выступили слёзы, и через несколько мучительно-тягостных секунд она начала смутно различать окружающее пространство, погружённое в покой вечерних сумерек. Повезло, что сейчас не день, и в небе нет солнца, которое опалило бы пострадавшую сетчатку яркими лучами и опять лишило её зрения. Да и риск столкнуться с другими ангелами на порядок ниже... Впрочем, в её положении думать о везении вообще неуместно. Ведь что бы с ней ни произошло, оно не может быть хуже того, что она уже пережила. И если так, не всё ли равно, что ожидает её впереди?..

Удостоверившись, что зрение всё же не потеряно, Веката поспешила к Райским вратам, на лету пряча в карман медальон Хайрэса. С последним делом, что заставило её вернуться сюда, было покончено, и оставаться в Райском саду дальше не имело абсолютно никакого смысла. Даже если после сегодняшнего инцидента её не осудят и не выдворят на Землю, лишив амулета, а спишут всё на какой-нибудь аффект или нервный срыв отчаяния и предоставят второй шанс, ей им не воспользоваться. Ей не стать такой, как прежде, не вернуть почтительного послушания перед старейшинами и не внять их разумным словам, не разжечь праведного огня в груди, не возвратить в сердце любовь и гармонию, не поверить в Свет и не обратить к нему других. Скоро зияющая в душе рана загниёт и заразит её, а затем вырвется на свободу, протянув жадные щупальца ко всем, кто окажется поблизости. И тогда стены уютного дома обрастут жалящими тюремными шипами, которые будут жечь и терзать её, покуда она не покинет обитель Света и не унесёт с собой мерзкую болячку, разъедающую её существо и распространяющую повсюду отвратительный смрад Тьмы. Так зачем продлевать собственную агонию и смотреть на страдания тех, кто будет безуспешно пытаться ей помочь, с каждым днём всё горше разочаровываясь в тщетности предпринимаемых действий?..

Бессмысленно. Лучше уйти самой. Обрезать связующие нити, не дожидаясь, пока они разорвутся помимо её воли. Ведь теперь она сама творец своей судьбы. Пустой, никчёмной, заполненной виной и безысходностью, начавшейся с рассчётливого, пусть и не хладнокровного убийства. Впрочем, вряд ли Девелису (кажется, так его назвала одна из старейшин) дадут умереть. В Раю, да ещё в окружении шести ангелов, наверняка обладающих неплохими целительскими навыками, у него куда больше перспектив на дальнейшее будущее, чем у Хайрэса, отрезанного на Земле от всякой помощи, если не считать тех жалких усилий, которыми она пробовала его спасти и в которых не было совершенно никакого толка, ибо они безнадёжно опоздали, если в принципе могли что-то изменить. Если клинок не зачарован так, что оставленные им раны невозможно излечить, Девелис быстро поправится и будет дальше преспокойно участвовать в заседаниях Совета, принимая самые важные для небесной цитадели решения. Она осознавала это. Однако в миг, когда он стоял совсем рядом и рассуждал о том, о чём не имел ни малейшего понятия, в миг, когда она особенно остро ощутила его безразличие к судьбе Хайрэса и кошмарной жертве, что она принесла, убив его, её захлестнула такая безумная ярость и ненависть, что больше всего на свете она пожелала причинить ему боль. Ужасную, жестокую, смертельную боль, чтобы он испытал хотя бы толику жуткой агонии, выпавшей на долю того, кого обрёк на гибель от её рук. Кровожадная жажда разрушений, внезапно вспыхнувшая в ней и проломившая хрупкий барьер самоконтроля, почти чудом возведённый ею вокруг свирепствующих чувств, ещё кипела в жилах, стуча в висках и отдаваясь дрожью во всём теле, однако выливать её на кого-либо ещё Веката боялась. Любовь ко всему живому, дарованная ей Светом, которым она дышала, сколько себя помнила, не могла исчезнуть так быстро, и Веката считала недопустимым причинять вред тем, кто не имеет к её трагедии никакого отношения. Пусть ей так плохо, что хочется исчезнуть, невинные не должны нести бремя её отвращения к миру. Необычное, однако, ощущение: в сердце будто извергается вулкан, готовый смести потоками лавы всех и вся, что попадётся им на пути, который опоясывает гигантская ледяная стена, замораживающая любое намерение задеть тех, кто не заслуживал её мести...

Но Девелис заслуживал. И в момент, когда серебряный кинжал вошёл в его тело, Веката испытала странное удовлетворение. Мрачное, тягучее и зыбкое, как болото, отдающее ядовитой горечью отравы, отталкивающее грязью скверны и манящее эфемерным обещанием справедливости. Может быть, это чувствовали смертные, устраивающие самосуд над убийцей, оборвавшим жизни их близких?.. Может быть, ради этого бросались толпой на насильников и маньяков, желая разодрать их на части вопреки требованиям закона и призывам милосердия?.. Конечно, сравнение неверное. Девелис не убивал Хайрэса, не принуждал её к этому, в целом не имел против наследника Тьмы ничего личного и действовал исключительно во благо других, выражая не столько собственный энтузиазм в его устранении, сколько волю большинства членов Совета, заинтересованных в уничтожении потенциально высокой угрозы. Но так уж сложилось, что он принял наиболее активное участие в её убеждении и отдал ей проклятый артефакт, а потому именно он связался в сознании Векаты с давлением старейшин и внушённым страхом перед возможными бесчинствами Хайрэса, подтолкнувшими её к чудовищной ошибке. И потому Девелису и суждено было заплатить за её мытарства.