Нас война соединила

Глава 29.

Петр открыл глаза и, неподвижно лежа на нарах рядом с Феликсом, прислушался к тишине холодной февральской ночи. Немного выгнув шею, он повернулся к маленькому окошечку позади себя и взглянул на звездное небо. Яркие точки на темном покрывале весело подмигивали и, казалось, разгорались все сильнее. Петр шумно выдохнул, с сожалением смотря на этот маленький островок свободы и, выпустив изо рта облачко пара, прижался спиной к спящему Феликсу.

После смерти Жарома Петр перебрался со своего места у входа и теперь делил нары с дядей. Что они родственники, никому не говорили, боялись, что разделят. А потеряться сейчас, когда только обрели друг друга, было бы сильной мукой.

Удивительно, но эти двое смело и стойко переносили тягости заключения. Люди прибывали и через месяц или два заканчивали свою жизнь либо у стенки, либо в лазарете, либо в карцере. Петр не мог не восхищаться силой и крепостью не только тела, но и духа своего дяди, а ведь он был уже немолод. Порой, прижимаясь своей худой спиной к крепкой спине Феликса и чувствуя исходящее от нее тепло, Петр думал, что вот так и закончится его жизнь. Здесь, у покрытой инеем стены, на этих тонких, насквозь пропитанных чужим потом матрасах, рядом с человеком, который был с ним рядом с первой минуты знакомства и до конца. Феликс не только выполнял за упавшего от усталости Петра тяжелую работу, но и иногда отдавал племяннику свою пайку. Петр стыдился, но все же принимал еду и моментально глотал так необходимые измученному телу калории.

Невероятно, но уже скоро будет год. Год он в концлагере. А кажется, что целую вечность. Порой сложно представить ту, другую жизнь за проволокой. Ту, где есть его мать и есть милая Оля, есть его ребенок. Боже, Петр даже не знал, кто у него родился. А может, все, что с ним происходит сейчас, — это просто страшный сон? Конечно, сон, ведь не может человек вынести все те лишения и побои, каким подвергался Горин.

Уже год продолжается жизнь без Сашки. Год без друга. Как перенес эту весть дядя Женя? И как, должно быть, волнуется за него, Петра, мама, не получая вестей. Волновать мать Петр не любил, и в такие минуты ему становилось невыносимо тошно от беспомощности своего положения и невозможности сообщить близким о себе.

Наступило утро. Громко взвыла сирена, и, заключенные, растирая застывшие лица, принялись спускаться со своих мест и строиться в колонну.

Петр спрыгнул на ледяной пол и, почувствовав головокружение, схватился рукой за чье-то плечо. Этой ночью он вновь не смог заснуть.

После переклички Петра вывели из строя и приказали идти к главному зданию.

Войдя в теплое помещение, в роскоши красных ковров, он, подгоняемый наведенным на него автоматом, прошел в кабинет коменданта лагеря.

К его удивлению, самого коменданта не было, а в его кресле сидела белокурая красавица с длинной папиросой в алых губах.

Она закинула ногу на ногу и брезгливо осмотрела вошедшего заключенного с ног до головы.

— Это он? — недоверчиво спросила она у вытянувшегося в струнку сержанта.

— Так точно. Тот самый.

Женщина затушила папиросу и встала со своего места. Когда она приблизилась, Петр уловил едва заметный аромат женских духов, слишком тяжелый и приторный для такой хрупкой дамы.

Презрительно ухмыльнувшись, она кивком головы приказала конвоиру удалиться и, когда тот закрыл за собой дверь, вернулась к столу, на котором стояла радиола. Вновь закурила.

Петр все понял и, обтерев руки о штаны, подошел к столу. Это был редкий экземпляр радиолы американского производства.

— Чинил такое? — прищурив глаза, спросила немка.

— Что вы? Даже не видел ни разу, — Петр осмотрел аппарат со всех сторон, восхищаясь его компактностью. — Мне бы инструменты.

Немка указала папиросой на небольшой саквояж рядом на столе и, покачивая ногой, наблюдала, как ловко и быстро Петр открутил заднюю крышку радиолы и начал работать.

Его часто приводили устранять мелкие неисправности в граммофоне или чинить транспорт в гараже концлагеря. Петр не отказывался. Наступая на свою гордость, он добросовестно исправлял повреждения и поломки, получая в оплату пачку папирос. Обеспечивал барак куревом.

Аккуратно вернув все инструменты в саквояж, Петр взглянул на ожидающую женщину и попросил:

— Пластинку можно?

Женщина лениво перегнулась через стол, предоставив взору Петра длинные ноги и тонкую талию, обтянутую дорогим шелковым платьем, и протянула ему папку с пластинками.

Петр достал наугад одну, аккуратно приладил иглу на поверхности пластинки и отошел в сторону.

В эту же секунду комнату заполнила волнительная музыка и полилась красивая французская песня.

Глаза сидящей в комнате женщины моментально наполнились слезами, и, не замечая Петра, она застыла неподвижно на своем месте, устремив взгляд в пол.

Петр знал этот романс. Сразу вспомнилась мама, ее нежная улыбка, легкая походка и волнительный голос. Она любила петь, и Петру было немного печально, что песни те были в основном грустные. Как же порой хотелось, чтобы мама подпела Полине Сергеевне, подхватила резвую мелодию и, смеясь, закружилась в веселом танце с маленьким Петром. Но, увы, мама смеялась редко, лишь едва уловимая улыбка появлялась на ее губах, когда напевала она этот немного грустный романс.