Тот, что держит за руку

16 глава

Глава 16.

После ухода Вероники я как будто бы прирастаю к полу, оглушенный и раздавленный: я и не думал, что расставание с ней, будет ощущаться так же болезненно, как ампутация... Думал, почувствую облегчение, когда мне больше не придется притворяться влюбленным в нее, но теперь ощущаю только тупую и мучительную пустоту на месте своего сердца. Ведь я знал Веронику столько лет, столько лет она была в первую очередь моим другом и наперсником, так что нынешняя... размолвка? разлука? ссора? - не знаю, как точно обозначить то, что между нами произошло – только это нечто сделало меня враз донельзя одиноким и потерянным, словно я отсек последнее, что связывало меня с прежней жизнью.

И все ради чего?

Почти зло смотрю на все так же безучастное к страстям человеческим тело на больничной койке: ему, этому едва дышащему телу в окружении больничной аппаратуры, наплевать на мою, Маркову, жизнь, на то, что я ради... него (да, следовало это уже признать и перестать обманывать самое себя) перекроил мало того, что все свое идеально-гладкое существование, так и переписал себя самого. Чувствую, как меняюсь, медленно, но неизменно меняюсь, и я даже не уверен, насколько хороши будут эти внутренние изменения

И все ради кого?

– Кто ты такая, Ханна Вебер? – в сердцах вопрошаю я, сжимая кулаки. – Кто ты такая, что даешь себе право влиять на мою жизнь... Я даже не знаю тебя! – насмешничаю я, и однобокая язвительная полуулыбка кривит мое осунувшееся лицо. – Не знаю, что ты любишь есть по утрам, предпочитаешь ли куриные наггетсы или ты и вовсе вегетарианка? Любишь ли спать допоздна или встаешь вместе с птицами и напеваешь во время работы? Да я ничего о тебе не знаю. Даже твой цвет глаз до сих пор загадка для меня...

Все это звучит скорее, как яростное обвинение, как горький, жестокий укор, как давняя боль, наконец-то нашедшая себе выход. «Открой глаза и дай мне понять, что в тебе такого особенного. Хочу знать, кто и почему перевернул всю мою жизнь вверх тормашками!»

Я так стремительно проношусь по коридорам больницы, что даже пугаю медсестер, перепуганными стайками разбегающимися с моей дороги, потом все в том же накрученном состоянии добираюсь до дюплекса семейства Вебер и оголтело колочу в его двери.

Боль в саднящих костяшках даже приятна, и я молочу в дверь еще отчаяннее, так что Мелисса, распахнувшая эту самую дверь, утыкается в меня рассерженными и слегка перепуганными глазами:

– Ты совсем обалдел, что ли? -- кричит она на меня, меча глазами молнии. – Зачем ты разносишь нашу дверь? Совсем крыша поехала...

Не обращая внимания на ее грубость, вваливаюсь в маленькую прихожую и с ходу восклицаю:

– Расскажи мне о своей матери! Хочу знать, какой она человек...

– Что? - гнев на лице девочки сменяется недоуменной ухмылкой. - Да ты точно того, – она крутит пальцем у виска, – сбрендил... С катушек слетел!

– Расскажи мне! - хватаю ее за плечи и встряхиваю, словно фруктовое дерево.

Теперь лицо Мелиссы делается белым и испуганным по-настоящему.

– Что, по-твоему, я должна тебе рассказать? - орет она, упираясь двумя ладонями в мою грудь и пытаясь отпихнуть от себя. - Ты, больной придурок, отпусти меня, слышишь?

Я еще секунду пристально смотрю в ее прищуренные, злые глаза, зрачки в которых напоминают два отточенных смертоносных лезвия, а потом разжимаю пальцы. Мелисса стремительно отскакивает в сторону, потирая руками саднящие плечи.

– Расскажи мне, - снова повторяю я, уже без прежнего ожесточения. - Расскажи, прошу тебя!

– Я не понимаю, чего ты хочешь от меня! - лицо девочки тоже смягчается, и она растерянно машет головой, будто человек, в голове которого все перемешалось и этой встряской можно расставить все по своим местам. - Что ты вообще хочешь услышать?

– Просто расскажи мне о ней...

– Что я должна тебе рассказать?!

– Расскажи, к примеру, что она любит есть, - пожимаю плечами. - Какой шоколад любит... Молочный... горький... Какой у нее любимый цвет... Все, что придет тебе в голову. Любую мелочь!

Мелиса продолжает мотать головой и смотрит на меня с отчетливо читаемым выражением «да по тебе психушка плачет», так что я сам начинаю осознавать, каким придурком я, должно быть, ей сейчас представляюсь. Но не могу просто так отступиться... Я должен узнать, кто такая Ханна Вебер.

– Нет, она не любит молочный шоколад, - произносит Мелисса, все еще с опаской посматривая на меня. Похоже, она решила, что с психами надо быть терпеливой и ради собственного благополучия выполнять все их безумные просьбы. – А еще она не любит смазливых придурков, которые слишком много о себе мнят, – добавляет многозначительно.

И я против воли расслабляюсь, сжимая пальцами тонкую переносицу.

– В таком случае, наверное, хорошо, что я не смазливый придурок, - произношу устало - сильные эмоции выкачали из меня все силы. – Могу я присесть, пожалуйста?

Она нехотя отступает, давая мне пройти на кухню - мешком падаю на один из высоких стульев.

– Вообще-то ты и есть смазливый придурок, Марк! - встает она в дверном проеме со сложенными на груди руками. - В чем вообще твоя проблема? Ты как чертова граната с выдернутой чекой: никогда не знаешь, когда она рванет...