Слёзы чёрной вдовы

Глава тридцатая

Пьесу Чехова Кошкин так и не увидел, успев лишь на финальный поклон артистов. Солировала снова Зоя Ясенева, раскрасневшаяся за волнующий вечер, а оттого еще более красивая, чем обычно. Судя по всему, сегодняшняя ее игра была выше всяких похвал, потому как только при Кошкине ее вызывали на бис четыре раза. В пятый раз тоже звали, но она не пошла, потому как заметила его, любующегося ею из‑за кулис. Задорно подмигнула в ответ и, подхватив пышный подол сценического наряда, направилась к Кошкину:

– Ох, Степан Егорыч, до чего ж чудесная премьера. А вас почему не было?

– Дела, Зоя Марковна, увы. – Он с чувством поцеловал ее ручку.

– Дела государственной важности – все понимаю. Но учтите, вы много потеряли! Вы слышали, как они аплодировали? Зрители меня так любят, так любят, Степан Егорыч, – это непередаваемое чувство! Ничего лучше на свете нет, смею вас заверить. А уж я‑то много в жизни разных удовольствий перепробовала. – Она стукнула его веером по плечу и жеманно рассмеялась, разом уничтожая волшебное свое очарование.

Кошкин натянуто улыбнулся вместо ответа.

– Ежели на премьеру опоздали, то хоть поедемте с нами на торжественный ужин: вся труппа будет, и реквизиторы во главе с вашей маменькой, и Варенька тоже приглашена. Ужин сам Всеволожский[1] дает – в «Тулоне»[2], между прочим, не в каком‑то тухлом кабаке. Так едем? Позволю вам меня сопровождать.

Предложение, увы, не было заманчивым для Кошкина – явился он в театр по другой причине. И, разумеется, речи не могло идти, чтобы Варя появилась на мероприятии подобного рода.

– Простите, Зоя Марковна, – он снова натянуто улыбнулся, – я приехал лишь забрать матушку и Варю – дело в том, что мы приглашены на именины к Сусловым.

– На именины?.. – Волшебство вокруг Зои растаяло окончательно, делая ее обыкновенной уставшей тридцатилетней женщиной. Но она попыталась и дальше выглядеть беспечной: – Соглашусь, Вареньке лучше бы проводить вечера у разных там Сусловых, чем в нашей компании. А вы, Степан Егорыч, коли у Сусловых‑то соскучитесь – приезжайте. – Она снова задорно подмигнула. – Адрес еще не забыли?

Кошкин ушел от вопроса, будто не расслышал, – вместо этого снова припал к ее ручке:

– Приятного вечера, Зоя Марковна.

Матушка и Варя были вполне одеты для визита, Кошкин тоже успел облачиться во фрак, потому из театра тотчас поехали к Сусловым – и без того они сильно опаздывали. Всю дорогу Варя, не переставая, щебетала – снова о сцене, разумеется. То с восторгом хвалила «Зоечкину» игру; то взахлеб рассказывала об этом театре в Москве, куда набирает учеников Немирович‑Данченко, ее новый кумир; то начинала вдруг что‑то петь на итальянском, заставляя Кошкина подтвердить, что у нее не просто сопрано, как она думала раньше, а драматическое меццо‑сопрано – а тот самый Немирович‑Данченко сказал, будто это чрезвычайно редкий голос, особенно для девицы ее возраста и телосложения.

– …А еще Немирович‑Данченко сказал, что из меня может кое‑что получиться, ежели я буду усердствовать! – кокетливо заявила Варя и задрала нос. – Вот только я ж музыкой всерьез не занималась сроду, и у меня даже голос толком не поставлен – а училище как‑никак в первую очередь музыкальное.

– Ты не переживай, Варенька, – неожиданно для Кошкина поддержала ее матушка, – голос, коли он есть, ставится за пару занятий, а Немирович‑Данченко только с весны обучать начинает. Времени довольно.

– Так‑то да, маменька, но я ведь всю жизнь хотела драматическою актрисою быть, а не в опере…

Кошкин, уже давно выкинув из головы собственные мысли, хмуро следил за их беседой и не мог поверить: это что же, матушка поддерживает безумную идею сестры?

Судя по всему, так и было.

– Матушка! – грубо оборвал он их щебет. – Мне казалось, хотя бы на вас я могу положиться. Не желаю больше слышать ни о театре, ни об этом преподавателе! Он небось всем молоденьким девицам такое говорит. Сколько ему лет? Женат?

– Степа, зачем ты так?! – всхлипнула Варя и беспомощно посмотрела на мать.

А та снова ее поддержала.

– Степушка, сынок, ты не прав, – мягко сказала она. – Немирович‑Данченко человек весьма уважаемый и приличный. Он слушал Вареньку и сказал, что у нее талант. Более того: на днях Варенька подменяла актрису Семенову – мы ее увольнять станем за прогулы, я тебе рассказывала, – так вот, аплодировали ей зрители куда больше, чем обычно самой Семеновой.

– На бис вызывали даже! – поддакнула Варя, еще на что‑то надеясь.

А Кошкин, доведенный уже до крайности всеми событиями этого дня, неожиданно взбесился:

– Я ведь запрещал Варе даже ходить за кулисы! Мама, вы‑то неужели мало в своей жизни на изнанку театра нагляделись? Поверить не могу, что вы такой судьбы ей хотите!

Матушка, дождавшись, пока он прокричится, ответила весьма сдержанно – судя по всему, решение ее было обдуманным:

– Я хочу, чтоб Варенька свое место в жизни нашла и тем была счастлива. А вот ты для нее какой судьбы хочешь? Неужто думаешь, что у Сусловых ее когда‑нибудь за ровню примут?

– Не примут, разумеется, если она будет вести себя так, что за нее в приличном обществе со стыда сгореть можно!

Кошкин хотел было аргументировать, чем именно Варя опозорилась у Сусловых, но так и не смог вспомнить ее промахов. В тот единственный вечер знакомства держалась она, пожалуй, ничуть не хуже его будущей невесты, разве что несколько поживее.