Хворост

4. 2009. Проводы

В своих снах Аленка любит летать. Парить над селом, растопырив руки в стороны.

Вот и теперь — летит. Задерживается на верхушке Бочки, прыгает по крышам, заглядывает в открытые окна соседей, борющихся с тридцатиградусной жарой. Заглядывает и к Тимке, хихикая с того, как тот мирно посапывает с разинутым ртом.

Как надоедает — возвращается к Бочке. Справа нее даже в темноте блестят оранжевые ворота, маня к себе, но Аленка взгляд на них не задерживает. Добирается до склона рядом с калиткой, смотрит на камыши, на водянистые поля с пшеницей вдалеке и фотографирует вид глазами.

Рядом болото. Когда-то — чистейшая речка, в которой любила плескаться мама-Маша, когда была маленькой. Жаль, что осталась просто лужа с заросшей крапивой и острыми камнями.

Лето. Село. Оно прекрасно даже ночью, когда все спят.

Почесавшись, решает, что пора вернуться. Босыми ногами топает по пыли домой, спотыкаясь на крупных камнях, и забирается обратно в кровать. Скрип половиц маскируется под мелодичный стрекот сверчков, и Аленка благополучно забывает все свои похождения и летания, как часть мимолетного сна, без единой толики сомнений и страха…

А утром Нина Игоревна будит внучку, причитая:

— Тьфу, опять ты ноги перед сном не ополоснула! Вся простынь теперь черная, гляди! Всякую дрянь в дом затащила!

— Но ведь вчера я мыла ноги, ба...

Зевает, глаза трет. А потом видит: действительно, грязь. К пальцам и щиколотке прилипла трава вместе с одиноким смятым одуванчиком. И ночнушка посерела, местами скапливая на себе засохшие комки глины.

«Это село, — словно током бьет Аленку от озарения. — Опять злые шутки со мной играет! Помню ведь, что чистая ложилась спать! Хотя, чего удивляюсь? Давно уже пора к подобному привыкнуть».

Успокоившись, машет рукой, не переставая коситься на грязные следы собственного производства на линолеуме, ведущие наружу.

Но делать нечего — поднимается.

Дергает с крючка куртку Ди Каприо в прихожей, накидывает на себя и, распахнув синюю шторку на входной двери, защищающую утром — от мух, а ночью – от комаров, выходит наружу. На Аленке — огромные сланцы мамы-Маши, давно уже трещащие по швам. Вот-вот, да порвутся, но сейчас, чтобы не запачкать другую обувь, — в самый раз.

Шаркает в них мимо накрытого Ниной Игоревной стола, плетеной скамейки, минует садик с вишневым деревом, и бежит к крану со шлангом напротив бассейна. Крутит, да окатывает ледяной водой шлепанцы, шикая, и переминаясь с ноги на ногу, — грязь смывается. Этой же водой обрызгивает лицо, и тут же приходит в себя, окончательно прогоняя всю оставшуюся сонливость.

— Лето! — взбудоражено шепчет. — Как же хорошо, что сейчас лето!

Прошла неделя с того, как мама-Маша уехала домой. Коллеги достали ее даже здесь — в месте, где нормально поговорить по телефону можно только в кабинете участкового, Виктора Михайловича. Больше нигде сеть и не ловит. Несколько десятков раз за день маме-Маше приходилось бегать к обветшалому домику возле Бочки, чтобы перезвонить на работу. В итоге, законный отпуск пришлось укоротить, чтобы разобраться с проблемами лично.

Но Аленка без нее не скучает. Напротив, резвится вовсю, купается да к Тимке в гости ходит. И про тот ночной инцидент с потерей одеяла уже почти и забыла. Кто мог помешать девочке спать и стоять возле ее кровати? Скорее всего, это были проделки Нины Игоревны и ее попытки пошутить — Аленка так решила. Но спросить у бабушки прямо постеснялась. И шутку, кстати, совсем не оценила…

Асфальт возле бассейна холодный — еще не прогрелся. Зато после полудня накаляется так, что обувь будто плавится! Да и купаться Нина Игоревна только ближе к обеденному времени пускает, так что губу закатывать пока рановато.

— Ну ладно, Дим, давай, топай дальше, не буду тебя задерживать! — доносится до Аленки, и она тут же срывается с места, хлюпая к голубым входным воротам.

Неужели опоздала? Терраса пустует. Нет рядом никакого Ди Каприо, его и след простыл! Лишь Нина Игоревна, качая головой, тащит пакет с творогом и банку молока.

— Ди Каприо приходил? — уточняет Аленка, выхватывая вещи из рук бабушки, чтобы помочь.

— Еще как приходил. Вместо сестры продукты разносил… Эх, говорит, уезжает он завтра, Ален. Уезжает…

— В город? — спрашивает девочка, без единой задней мысли. Ведь знает, что многие дачники не довольствуются только Олесиными запасами. Обычно, раз в несколько недель, принято еще и в город выезжать, что находится от села в двадцати минутах езды, чтобы закупиться привычными полуфабрикатами, напитками и сладостями. А то никто из дачников не желает превращать летний отпускной отдых в пост семинариста.

— Да, Ален, в город.

— Ну, так подождем! — Аленка ставит пакет на стол, а банку открывает. И так криво наклоняет в сторону бокала, что добрая половина молока разливается по клеенке на столе. — А как приедет — мы с Тимкой лично его встретим. Ну, ба, так когда он вернется?

— Тю, ты вообще ничего не поняла, девочка моя! Насовсем он уезжает, говорю! Навсегда.

Отпив несколько глотков, Аленка даже забывает вытереть рот, белыми усами косясь на Нину Игоревну, недоумевая.

— И чего ты так глазеешь? Да, Димка совсем взрослый стал, сам решение такое принял. И правильно! Чего ему в сельской школе в десятом-одиннадцатом классе делать, где только Катька и учится…