Фимочка

Осень-зима 1941-го

«Красноармеец Кастер! Вы подавали рапорт

с просьбой отправить вас на фронт для

борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

Решено удовлетворить вашу просьбу»

.

– А что? Будем радистами, этому нас научили.

– И кормят на фронте неплохо.

Разговор происходил в процессе сборов. Ложка, котелок, безопасная бритва… Вместе с Фимой на фронт провожали из роты связи ещё человек двадцать красноармейцев.

– Замена обмундирования на первой узловой станции! – прогремело по казарме.

В товарняк, наполненный новобранцами со всего региона, погрузились вместе. Фима очень надеялся, что на узловой им выдадут хотя бы по телогрейке, ну и перчатки, и тёплое бельё. Всё же конец ноября, вокруг снег, недалеко горы… На валенки велели не рассчитывать.

– Кастер!

К Фиме подобрался и уcтроился рядом товарищ по роте, очередной Колька. В последние месяцы они сдружились особенно близко, потому что собирали вместе радиоприемник и усилитель. А может, потому что у Фимы получалось дружить со всеми Кольками без разбору, как-то само собой.

– Не пинайся, Андросов!

На холодном полу вагона церемоний не предполагалось, но, возможно, именно поэтому дополнительные неудобства казались излишними. Хватало и основных.

– Ну ладно, извини. Я вот что хотел. Там мужики, из новобранцев, что-то про соль говорят. Спрашивают, запаслись ли мы мешками.

– Какими ещё мешками?

– Вот и я говорю.

Холодный ветер пробирался сквозь щели, присвистывая и убаюкивая одновременно. Можно было и поспать, если пригреться рядом с товарищем… только зачем Андросов заговорил про соль?! При упоминании этого слова взбунтовался не только Фимин желудок, но и вся его нервная система. Даже глаз начал подёргиваться невпопад, намекая на сухой паёк из пересоленной до окостенения рыбы.

– И когда уже нас покормят нормально?

– Говорят, как раз на узловой. Там и обмундирование раздадут, и ужин обещают.

– Эх, скорее бы на фронт.

Фима не помнил, кто и когда расписал радистам фронтовые разносолы, но вечно голодные и активно растущие мальчишки восемнадцати – девятнадцати лет мечтали с той поры о полевой кухне и во сне и наяву.

Лязгнули железом колеса, раз, другой…

– Стрелки, что ли?

– Ага, подъезжаем.

***

Узловая станция оказалась хорошо организованным перевалочным пунктом, работавшим как часы. Подчиняться чётким и понятным командам после болтанки в товарняке было радостно и приятно. Фима с Колькой побросали в общую кучу старые гимнастёрки, получили новые вместе с бельём, попарились в бане и наелись каши с мясом – повариха подсыпа́ла добавки без второго слова, возможно, и не осознавая, что радисты подходили по второму кругу.

– Слышь, Кастер!

Фима уже почти заснул – последние холодные сутки на колёсах измотали, и переночевать в тепле пусть и многолюдной перевалочной казармы казалось ему настоящим счастьем. Но Андросов не унимался.

– Тут народ старые гимнастёрки спрашивает. Под мешки.

Опять мешки! Фима даже сквозь сон ухитрился рассердиться. Да и какие могли быть старые гимнастерки у красноармейцев, будто Андросов и сам не знал! Гимнастёрки выдавали по одной. Старую они сегодня сдали в обмен на чистую, тоже не очень новую. Новых гимнастерок Фиме не доставалось даже в Харькове. Правда, несколько раз он одалживался у курсантов вместе с сапогами. На выход, так сказать. Даже сфотографировался разок у уличного фотографа на площади Дзержинского. Хорошие были времена. На этой мысли настрой на сон улетучился.

– Ты куда, Кастер?!

Бежал Фима быстро и совершенно позабыв про обмотки и ботинки. Дорогу чувствовал сердцем. Только бы успеть!

Через несколько секунд он стоял у дверей прачечной, откуда валил густой пар. Был уже вечер, но прачечная работала во всю. Возможно, она работала и ночами, об этом Фима не подумал. Где-то в душе сформировалась просьба, похожая на молитву. Неизвестно какому богу и на каких небесах, на каких-нибудь пролетарских. Другой надежды не было.

Потому что серьёзные женщины с закатанными до плеч рукавами ворошили длинными палками в огромных выварках парующие белыми клубами тяжёлые текстильные кучи, где наверняка была и она. Единственная довоенная фотография красноармейца Кастера, красующегося в новой гимнастерке и сапогах на фоне первого советского небоскрёба. Фима хранил её в нагрудном кармане. В нём она и отправилась в кипяток.

– Старых гимнастёрок нет, – выкрикнула одна из женщин, громко, но незлобно, всего лишь чтобы перекричать бурлящие выварки.

Фима кивнул, подтверждая: – Ага. На мешки…

Развернулся и пошёл назад, всё ещё не замечая, насколько холоден под босыми ногами пол. Он уходил от прачечной, прощаясь с фотографией, как с прошлой жизнью. С якорем, который каким-то волшебным образом удерживал его в мирном времени на протяжении полугода войны. В груди щемило, в глазах пекло. Как он мог забыть?

У кровати его ждал Андросов. Выглядел он обеспокоенным, но Фима счёл нужным прервать разговор в зародыше:

– Скажешь ещё одно слово о мешках, Андросов, врежу!

Колька, видимо, понял, что к другу лучше больше не приставать, не в таком тот состоянии, и отошёл. А Фима нырнул под колючее одеяло и отвернулся. Пережить потерю – это значит, прожить дольше того, что потеряно. Фима проживёт дольше. Фима выспится и проснётся взрослым кадровым радистом советской армии. Спать.

***

Выехали затемно и остановились как только расcвело.

– Что это мы встали? Рано, вроде, – удивился Фима, раструсив Андросова, задремавшего у него на плече.

Двери вагона отъехали в сторону, открывая глазам непривычное зрелище. Пейзаж, целиком состоящий из нескольких оттенков белого в дрожащем воздухе зимнего восхода. Из вагонов хлынули волны сосредоточенных новобранцев, но не по нужде, как обычно, а устремляясь вперед с определенной целью.