Хозяйка с улицы Феру

Глава двадцать пятая. Мемуары графа де Ла Фер

— Подойдите ближе, сударь, — с чуть ли не материнской нежностью произнесла королева, когда зала опустела, — мне хотелось бы получше рассмотреть черты вашего лица.

Атос направился к ней, но королева, заметив усилия, с которыми давался ему каждый шаг, остановила его жестом.

— Что с вами? Да вы больны, сударь! Сядьте.
— Ваше величество, — Атос снял шляпу, склонился в подобии поклона, но остался стоять.
— Сядьте же, — повторила королева, но Атос лишь ниже опустил голову. — Вы не смеете. Этикет — такая же составляющая вашей крови, как и упрямство. Ваша покойная матушка гордилась бы вами. Здесь нет никого, кроме нас. Я позволяю вам сесть в моем присутствии, граф.
— Ваше величество…
— Я приказываю вам! — воскликнула королева.

Атос нехотя опустился на край стула. Мария Медичи встала и подошла к нему, всматриваясь в лицо.

— До чего вы похожи на нее, — произнесла она с тоской. — И на отца вашего. Я помню, помню, мальчик мой… Вы были представлены мне перед тем, как отправиться в Англию. Сколько лет прошло? Так много для вас, так мало для меня.

Королева умолкла и Атосу показалось, что ей хочется дотронуться до него. От этой мысли его передернуло. Его присутствие рядом с ней было подлостью, циничным использованием священной памяти матери. Королева будто подслушала его мысли.

— Бог свидетель, я любила графиню, как родную сестру. Наперсница и лучшая советчица, она была при мне с тех пор, как я обвенчалась с Генрихом. Она стала мне ключом и вратами во французские земли и в сердца их хозяев. Графиня де Ла Фер пребывала рядом со мной и после того, как Генрих был убит, и тогда, когда все отвернулись от меня. Ее преданная душа не умела изменять и предавать. Кончина ее была для меня тяжелым ударом. Я корила себя за то, что отослала ее в Ла Фер. Но я отпустила ее, потому что понимала — в то время преданность мне, опальной королеве, скажется пятном на ее репутации, а мне не хотелось ставить под угрозу ее будущее и будущее ее близких. Бедняжка, она не хотела покидать меня. Провинциальная жизнь ее отвращала. Как вы думаете, граф, не может ли быть, что она зачахла вдали от двора, что ее сгубила скука?

Заметив лицо Атоса, резко побледневшее, если такое вообще было возможным, королева осеклась.

— Простите меня, граф, простите, я не ведаю, что говорю. Ваши волосы… ваши глаза… — она протянула руку, но тут же ее отдернула, вспомнив то ли о правилах приличия, то ли о том, что перед ней не призрак ее воспоминаний, а живой человек. — Ваша мать воскресает передо мной в ваших чертах. Ах, юность! Какие безумства и ошибки она заставляет нас совершать! Графиня любила вас и любила вашего отца. Она разрывалась между противоположными желаниями и несопоставимыми обязательствами, долгом матери и жены и долгом статс-дамы. Непосильный крест несут порою знатные женщины, — королева вздохнула. — Но почему вы все время молчите, граф? Поговорите же со мной, расскажите мне о ее последних днях. Каковы были ее предсмертные слова? Ее желания? Ах, граф, зачем все уходит так быстро?

Атос не знал, как на это ответить. Ему было трудно дышать и рана на груди снова кровоточила. В зале было душно и жарко, а чужие воспоминания, те, о которых ему так хотелось забыть, поглощали его и тянули ко дну. К тому же он совсем не представлял себе, как разговаривать с августейшей особой, сидя пред ней, стоящей над ним.

— Ваше величество, — произнес Атос, собрав все оставшиеся силы, — вы слишком добры. Матушка, умирая, была долго лишена сознания. Лихорадка совсем измотала ее. Так говорил мой отец. Мне не довелось проститься с ней — я был далек от нее, обучаясь морскому делу в Северном море. Увы, я плохо знал ее.
— Я отняла ее у вас, — со скорбью сказала королева. — Я отняла мать у сына. Я ваш должник, граф, и исполню любую вашу просьбу. Говорите же, не робейте. Вы явились ко мне, чтобы предложить мне вашу шпагу, не так ли? Вы хотели просить меня о покровительстве, в память о вашей матери, я угадала? Граф де Ла Фер, если вы желаете служить мне, я твердо знаю — подданного вернее вас мне не найти.

Атос не чувствовал облегчения от того, что узнан и признан. Напротив, ему было неприятно вновь ощущать на своих плечах груз родовой памяти. И эта женщина, эта королева — он тоже помнил ее. Помнил тот день, когда юношей предстал перед ней. Помнил возбужденное биение сердца, заходившегося в экстазе лишь при мысли о той высокой чести, что была ему оказана. Она казалась ему тогда прекрасной, невообразимо далекой и недоступной, библейской царицей Савской. Как же изменилось все! И неужели была столь высушена его душа, что она более не признавала в королеве той прежней небесной магии, или сама королева, постарев и пройдя через множество испытаний, потеряла свое чарующее волшебство? Меняются ли кумиры, нас восхищавшие когда-то, или меняемся мы сами, теряя ту свежесть взгляда, что превращает простых смертных в олимпийских богов?

Атос с трудом поднялся. Две королевы стояли перед ним, глядя на него заботливо и нежно, как на родного сына, и высокий потолок с богатой лепниной кружился над ними. Кружились стрельчатые окна и падающий снег за окнами, кружились строгие стены и золоченые светильники на стенах. Атос готов был упасть к ногам королевы, и не от восхищения, а от слабости, но он помнил, зачем сюда пришел. Оскорблять королеву было недопустимо, но разве правдой возможно оскорбить?