Как Вы учились летать?

VII

И продолжал я свой Путь Вперед, данный мне Голосом, мою Цель и смысл существования. И снова я видел такое, о чем не мог бы рассказать самому внимательному, понимающему и мудрому сотворенному слушателю.

Я наблюдал за немым разговором крадущегося льва и притаившийся мыши. А один раз я увидел жемчужный ветер, таящий в своем теле нежные отголоски пения ангелов. Но я не мог забрать его — у меня ведь не было рук, были только Крылья, Крылья, не умеющие летать.

Вместе с вылупившимся сто пятидесятым днем я подошел к неописуемому морю, на которое, несмотря на его меняющийся характер, так рады положиться.Я и не думал, что могу утонуть, ведь в мире моем вечная вода не мечтает о подчинении живых разумных существ.

И я, вспомнив это, легко шагнул на колышущуюся, общающуюся с ветром скатерть, и Море не попыталось меня поглотить. Волны только лизнули холодные, устремившиеся в Путь ноги и понесли меня далеко вперед. А я высоко поднял дорогие мне Крылья, чтобы горькие слезы не намочили драгоценные легкие перышки. (Ведь с тяжелыми от воды Крыльями я лишался надежды).

И вот выплыл небольшой остров, кутавшийся в голубую дымку, как в шаль. Посередине маленького комочка земли доживало свой бесконечный век толстое дерево, и зеленые скользкие лианы опутали ветви и свисали с него, как волосы. Обелиск-ствол окружала торопящаяся на долгожданную встречу с морем молоденькая речка, и ее нетерпеливые капли бросались на спускающиеся к реке старые корни.

На самой длинной нижней ветке, которая, старчески скрипя, свисала прямо над зеленоватой водой, сидела юная девушка — Саламандра. Она печально разглядывала неспокойную водную гладь, отражающую лицо духа огня.

И я долго, чересчур долго любовался прекрасными чертами её души.

Но когда я все же оторвался от созерцания пылающего печалью лица и взглянул в бездонное море, я поразился еще сильней. Под самой поверхностью тихо скользнула не менее прекрасная Ундина. Она, не сводя аквамариновых глаз, смотрела на огненную Саламандру, как и та полными печали очами глядела на быструю водную девушку.

Лицо первой отражало необоримую печаль, вторая же, напротив, обладала завидно спокойным и даже счастливым ликом.

А потом мне сделалось неловко, столь неудобно, что я так бесцеремонно разглядывал духов стихий. Хоть и длилось это не дольше нескольких быстроногих секунд, я, частично от захватившего меня смущения, частично от нахлынувшего интереса, спросил:

— Вы счастливы?

Ундина слабо приоткрыла рот и пузыри, высвободившись из темницы жемчужных губ, выплыли на поверхность. По короткому движению красивого рта я догадался, что звук был словом «да».

— Да, — открыла рот кроткая Ундина.

— Нет, — резко бросила Саламандра, и горящая слеза растворилась в хладнокровной к чужим бедам воде.

Огненная девушка недовольно глянула на меня, поинтересовалась, кто помешал ее тихой скорби. Огонь и Вода, Печаль и Спокойствие, Поверхность и Глубина сошлись на одном поросшем мхом берегу.

— Почему? — спустя какое-то время я все же задал мучавший меня вопрос, — почему Вы несчастны, Дорогая Саламандра?

— Потому что, — вздохнула девушка, — я не могу общаться, даже просто обнять свою сестру.

И с этими грустными, полными отчаяния словами она указала на скользившую в воде Ундину.

— Сестру? — еще больше удивился я.

Две девушки были так непохожи, что я блуждал далеко от мысли об их родстве.

— Раньше она так же, как и я, была Саламандрой. Мы вдвоем жили на диком маленьком островке и любовью был пропитан танцующий от смеха воздух.

Но однажды сильный ветер налетел на меня, грубо схватил неуклюжими лапищами и отнес к обрыву над тусклой поглощающей водой.

Я еле зацепилась за свисающие над морем цветущие кусты. Сколько я не пыталась вскарабкаться обратно, но у меня ничего не получалось. А руки уже немели от усталости, пальцы предательски дрожали в нервном танце, ведь я до этого никогда не висела над морем, бьющимся о скалы. Я судорожно окрикнула сестру, и та, проснувшись от обнимающего сна, легко подбежала ко мне, к краю скалы, даря надежду. Она испугалась и сразу же протянула горячую от беспокойства руку. Но мне было не вскарабкаться к спасению, и сестра уже двумя ловкими руками тянула меня наверх.

А когда я, наконец, залезла на крутую землю, сестра так устала, что не удержала равновесия. Когда я повернулась, чтобы обнять спасительницу, чтобы доказать мою любовь и благодарность, ее на берегу уже не было, только примятая трава испуганно колыхалась под торжествующим ветром. Не смогла моя бедная младшая уставшая сестричка зацепиться за свисающие кусты. Вода со злобным шипением утянула Ундину на илистое голодное дно. Она утонула.

— Какой кошмар! — невольно тоненько вскрикнув, я прервал столь печальный рассказ. — Но... Разве такое бывает — утонуть?

И вспомнил, как сам только что смело и безмятежно шагал по обманчиво ласковым волнам.

— Я ведь не утонул, пока добирался до вас. Тем более, я видел Ундину, а это значит, что она, наверное, жива.

— Мы из разных миров, — покачала головой Саламандра, — твой Путь иной, и он не похож на наши с сестрой дороги.

И продолжила:

— Но Любовь вознаградил мою сестру, ведь нет более искреннего доказательства любви, чем отдать свою жизнь за другого. Она, разбившись о бесконечные волны, превратилась в милую кроткую Ундину. И теперь сестра моя живет под водой, в мрачном, наверное, мире без воздуха, — Саламандра опять тяжко вздохнула, — я, конечно, могу на нее смотреть, любоваться ее новой необычной красотой. Но вода заглушает абсолютно любые звуки. Мы не можем больше сидеть рядом, прижавшись друг к другу, ранним утром, наблюдать, как солнце смотрит на свое отражение, и говорить, говорить, говорить обо всем на свете, спорить о философских дилеммах и смеяться над нашими шутками. О, а так хочется кинуться на шею моей дорогой сестре, обнять, доказывая свою любовь. Сейчас же мы можем только молча смотреть друг на друга или общаться знаками. Но жесты на расстоянии не передают полноту любви, не хватает нам слов и поцелуев.