Ваша С.К.

Глава 31 "Княгиня, Княгинюшка и рязанский извозчик"

— Прости, Светлана, но нынче не Прощёное воскресенье. И он не заслуживает прощения, — прошептала княгиня одними губами за порогом детской и пустила своих зебр известными лишь им одним путями и дорогами.

Полосатые лошадки обязались самостоятельно доставить хозяйку с ветерком к источнику с живой водой, именуемым в народе Абрамовым ключом, чтобы княгиня наконец смогла утолить неутолимую похмельную жажду.

— Пост только с понедельника, — скрежетала Мария клыками, развалившись в экипаже.

В году у православных более двухсот двадцати постных дней, и княгиня Кровавая не желала прибавлять к ним даже одного. Стоит отметить, что она не позволяла себе вольнодумства века нынешнего и соглашалась со священнослужителями в том, что пища не цель, а средство жизни, но сейчас у разнесчастный супруги князя Мирослава кровь поперёк горла текла и жизни в мёртвом теле, закутанном в оренбургский платок, не наблюдалось никакой. Мария не стала даже спорить с дочерью, доказывая глупость заступничества за ничтожного упыря, — уж слишком пронзительный у Светланы был нынче голосок. Молча вышла княгиня из комнаты, нарочно не кивнув: ложь в семье Мария не любила, а выполнять просьбу дочери не намеревалась.

— Пост не в брашне состоит, — шевелила Мария сухими губами, чувствуя зверский голод, — а в отчуждении от злых дел. Вот я заранее и отрекаюсь от зла, — продолжала княгиня увещевать невидимую дочь. — Помощь Сашеньке зло. Праздность есть мать всех пороков. Хоть в ссылке наконец делом займётся — давно ему пора за какое-нибудь мало-мальски значимое дело приниматься, окромя учительствования, в котором он со Светланой нисколько не преуспевал, — четверть века пробездельничал и довольно будет. С него и с нас…

И замолчала, вжав подбородок в козий пух в надежде почувствовать живые покалывания шерсти, чтобы хоть немного отвлечься от когтистых кошек, раздирающих голодное нутро. Марию подкидывало на каждой колдобине или, невзирая на неровности пути, трясло от гнева на немощь, которую она не в силах была превозмочь в домашних условиях.

— После поста перейду на женскую кровушку, — заговорила княгиня громче, точно желала, чтобы ее услышали зебры, но те и ушами не повели в ее сторону. — Она в Петербурге щедро сдобрена кофе. И вот тогда стану истинной неврастеничкой, как все петербургские дамы, и никто не будет донимать меня упреками за нервный хохот…— усмехнулась княгиня и зарылась лицом в платок.

Наконец зебры встали. Княгиня медленно, точно дряблая старуха, вылезла из экипажа и направилась по едва приметной тропе в сторону обветшалой крепости Копорье. Трава во рву доставала ей до пояса и послужила прекрасным ковром, когда оступившись, княгиня скатилась вниз. Молча, без вздоха сожаления, Мария поднялась на ноги, потуже затянула на груди платок, и принялась карабкаться по крутому склону к древним камням. В поздний час она не боялась встретить калек и прочий страждущий люд у целебного ключа, некогда по преданию исцелившего слепого сапожника-гармониста. Отпустив ветку последнего деревца, Мария нагнулась к источнику и, набрав водицы в руки, сперва умылась, а потом и пить начала горсть за горстью, жадно глотая — и показалась прохладная ключевая вода упырше вкуснее младенческой крови. Теперь бы лечь на траву и уснуть сном праведницы. Да глубок сон тот будет — и не проснешься от него с рассветом. И станут на каменному мосту бывшей крепости, а ныне губернаторской усадьбы, гулять лунными ночами две бывшие супруги князя Мирослава — Умила и Мария.

Нынче луны не видать: светла ночь, да тонкий силуэт все же выскользнул в бойницу ближайшей башне и поплыл над травой прямо к ключу. Мария не отвела сощуренных глаз — хороша Княгинюшка Умила, первой красавицей среди води слыла. Платок сбит на сторону, и выбившиеся из-под него светлые волосы ветер назад откидывает, как и бусы, что давно не на груди, а на спине болтаются, но остальной наряд в полном порядке: рубаха с длинными рукавами в пол, подпоясанная передником — держится она сейчас тонкими пальцами за кисти, что по правому боку спускаются к коленям. Нет, если приглядеться — белая одежа не в красной вышивке, а в красной крови: рассыпаны капли крови, точно звезды на темном небе. Горят так ярко, что слепнет Мария.

— Поглумиться явилась, Княгинюшка? — прохрипела она, зажмурившись, и накинула пуховый платок на две свои на скорую руку сплетенные черные смоляные косы.

— Пожалеть, — завис подле нее призрак Умилы. — Кто тебя, горемычную, кроме меня, приголубит?

— Нет нужды в том, — отмахнулась Мария от обвивших ее невесомых рук. — В полном здравии теперь я…

И Мария спешно с травы на ноги поднялась. Не было в них еще привычной крепости, но не шатало больше княгиню и кошки в груди приумолкли.

— Худо тебе…

— Кому сейчас на Руси не худо? Ступай, откуда явилась, Княгинюшка… Ступай… И я пойду… Рассвет близится, а я голодна… Удержишь меня тут, я детками твоими полакомлюсь…

И оскалилась княгиня на призрака, но Умила лишь добро улыбнулась в ответ.

— Нет в тебе зла, Мария Андреевна, нет зла… Несчастная ты просто… Недолюбленная… И Мирославушке не даешь любить себя…

Отвернулась от нее Мария, чтобы кулаки крепче сжать.

— Не люблю мужа твоего… И никогда не любила. И не полюблю… Не рви мне душу… Пить брошу, и ноги моей у Абрамова ключа больше не будет…

— Так я только порадуюсь твоему воздержанию от пития! И детишки мои в школе возрадуются, что не будет их кровь пролита зря… Тяжко им и без тебя в учении тут… Всякую ночь прихожу то одну приласкать, то другого приголубить… Точно собственных детей люблю, которых мы не успели нарожать с Мирославушкой…

Мария зло сощурилась и прошипела:

— Ступай в башню или в школу иди… Крестьянские дети с рассветом просыпаются… Слезы высохнуть не успеют, как снова плакать под розгами, — говорила медленно Мария.

Протянула к ней руку Умила, и Мария попятилась.

— Отчего Мирославу не покажешься, Княгинюшка? Рад видеть тебя будет муж твой. Дуняшка-то его, как сестра твоя родная, будет… Такая же светленькая.