Голос из преисподней.

Глава 8.

Глава 8.

Ах, это была сказочная, божественная музыка!

А когда Эфемер запел, Лордиз сразу поняла, почему  ему не помогали другие вокалисты: в этом просто не было необходимости. Голос у Соловья Рая был ясный, чистый, нежный, проникновенный. И – ничего более прекрасного в своей жизни она не слыхала! «Что я тут делаю?» – снова спросила она себя, отчетливо понимая, что спеть так – и близко! – не сможет. В свете этого ее притязания на победу виделись совсем уж призрачными. Однако такой задачи с нее никто не снимал.

Исполняемый Певчим псалом был построен так же, да и, в общем, был похож на тот, что разучивала Лордиз. Пел он, конечно же, на птичьем языке, и, несмотря на то, что этот язык был Лордиз уже знаком, она разбирала и понимала едва ли половину слов. Видимо, гимн был настолько древним, что употреблялась в нем совсем уж архаичная лексика. Но это обстоятельство его ни в коем случае не портило, напротив, придавало ему особую, какую-то сакральную прелесть и красоту. Без сомнения, именно так должно было звучать обращение – прямое, непосредственное – обращение к Богу. Лордиз отчетливо понимала, что, пожалуй, она могла бы со временем научиться, но пока еще так не умела.

Все пространства, все слои, видимые и сокрытые, населенные и безлюдные, освещенные и призрачные, внимали пению Эфемера с благоговением. Порождаемые им волны и колебания были именно теми и такими, к извлечению которых его готовили,  к которым в его исполнении привыкли, и которых от него ждали. Никто не дышал отдельно, ничье сердце не билось сильней или слабей других, ничья воля не ощущала потребности и права заявить о себе, все слилось во всеобщих объятьях и устремилось ввысь в едином духовном порыве. Лордиз своими глазами видела, как отовсюду, со всех смотровых террас вдруг поднялись, источаемые, легчайшие золотые искры благолепия и, соединяясь и свиваясь в один огромный переливающийся вращающийся поток, устремились вверх, к зениту, к синеве купола Неба над чашей ристалища.

Вытянувшись на носочках, сложив руки на груди и закрыв глаза, весь устремившись ввысь вослед своей трели, Соловей Рая пел свой гимн, единственное дело, которое он действительно умел делать хорошо, растворяясь естеством в каждом слове, словно слеза в бокале вина. Наверное, в этом заключалось его волшебство, благодаря которому вино становилось изысканно благородным миллион летней выдержки эликсиром.

«Благослови, душе моя, Господа. Господи, Боже мой,   возвеличился еси зело.

Во исповедание и в велелепоту облеклся еси».

Слова, слова нанизывались на нитку молитвы, словно жемчуга и, понятные всем, уносились в вечность, которой и принадлежали.

«Одеяйся светом, яко ризою, простираяй небо, яко кожу.

Покрываяй водами превыспренняя Своя, полагаяй облаки на восхождение Свое,

ходяй на крилу ветреню.

Творяй Ангелы Своя духи и слуги Своя пламень огненный».

И не было ничего и никого вокруг, и ничто не происходило в мире иного, кроме вознесения молитвы в Храме Мироздания, и храм тот был посвящен Господу, им был воздвигнут, и молитва была обращена к нему. Весь мир сам был доказательством и славой Господней.

«Буди слава Господня во веки, возвеселится Господь о делех Своих,

Воспою Господеви в животе моем, пою Богу моему, дондеже есмь,

да усладится Ему беседа моя, аз же возвеселюся о Господе.

Благослови, душе моя, Господа.

Слава!»

Эфемер умолк, но песнь его продолжалась безмолвно, вечная, как молитва. А сам он замер, едва не растворившись в пространстве, воздевши руки, трепетный и ясный, словно пламя свечи. Свеча отгорела, пламя поникло, угасло, руки певца опустились, упали безвольно вдоль тела. Он жил, пока пел, в другом состоянии  для него ничто ничего не значило – только ожидание случая еще петь хвалу Господу своему сообщало смысл его жизни.

Песнь отзвучала, отдрожала, прервалась на взлете, продолжившись пунктиром, многоточием, обращенным к Небу.

Небо восприняло все, как должное.

Небу было приятно.

Лордиз была опустошена, вычищена, просветлена и возвышена. Она плакала, да, крупные теплые слезы вольно текли по ее щекам, она, не сознавая того, размазывала их рукой. Какое-то время она ничего не видела, не слышала, пребывая все еще там, у скалы, с Эфемером, переживая волшебство его гимна и вместе с ним устремляясь к Небу. Устремляясь душой, свободной от покровов, голенькой, как новорожденный человечек, трепетной и одинокой – а какой еще душа предстает перед Богом? Еще она ощущала одиночество, Небо не принимало ее, хоть и не отторгало второпях, как бы приглядываясь в недоумении, достойна ли присутствовать там, где не должна  бы. Потом, когда чары Эфемерова исполнения понемногу стали рассеиваться, она, ошеломленная пережитым и ставшая богаче выпавшим счастьем присутствия, через раз забывая дышать, понемногу огляделась.