И вновь цветёт сирень...

Глава 29. После первого бала

Бывают сны, которые ты не хочешь отпускать, и даже когда уже вроде бы проснулся, то всё равно ещё из последних сил держишь перед глазами стремительно ускользающую картинку. Бывают сны, которых ты просто не помнишь и они так и остаются в стране грёз, откуда они приходили. А бывают сны, из которых хочется как можно скорее вырваться.

Именно такой сон мне и привиделся спустя несколько ночей после той, когда я действительно стала женой Никиты. Я будто бы в сумерках бежала по лесу, продираясь сквозь раздирающие меня кусты, натыкаясь на ветви деревьев и спотыкаясь об их корни, при этом, как это всегда бывает в таких снах, я, как ни старалась, не могла бежать быстро, отвратительно ощущая спиной приближение бесшумной, невидимой погони. Наконец я оказалась на какой-то лужайке, которую полукругом обступал лес, а с другой её части начинался крутой спуск в низину. Здесь я и замерла на самом краю, не в состоянии больше сделать ни шагу. К ногам словно привязали гантели, каждую весом по пятьдесят килограмм! С ужасом смотрела я то в обрыв, где лежало большое поваленное дерево, а за котором сразу продолжался лес, то смотрела на чащу, откуда сама только что «прибежала». По спине так и пробегали мурашки от ощущения опасности, а сердце колотилось всё сильнее и сильнее… Наконец на этой лужайке возникли две полупрозрачные фигуры, одна совсем рядом со мной, а другая чуть поодаль. Тут же грянул невидимый оглушительный выстрел, отозвавшийся в моих ушах как залп сотен пушек…

Только после этого мне удалось наконец вырваться из липких лап этого сна, первые несколько мгновений потратив на осознание того, где я сейчас нахожусь. Ну, да, всё в порядке; это шестнадцатый… тьфу, ты! Девятнадцатый… Да нет же — восемнадцатый век! В шестнадцатом ты бы уже давно копыта откинула, а в девятнадцатом вообще неизвестно ещё что было бы. Восемнадцатый век это, самый настоящий, а это — комната в доме князей Андреевых. А слева под-боком, спиной ко мне, крепо спит Никита; за окном ещё даже не пробивались первые предрассветные сумерки. При взгляде на него в памяти у меня снова почему-то восстала подробная картинка из сна.

«Вот что за бред начал уже сниться! — подумала я с возмущением, усаживаясь на постели. — Бегство неизвестно от кого, фигуры какие-то прозрачные, не пойми откуда взявшийся выстрел… Почему нельзя без подобных глупостей?»

Я постаралась отогнать мысли об этом пробиравшем до дрожи сне свежими многочисленными воспоминаниями…

На следующее утро после нашей с Никитой первый близкой ночи, князь Фёдор, вернувшийся домой где-то к одиннадцати часам утра, и отчего-то по-хитрому довольный (полагаю Егорий с Федосьей уже доложили к тому времени ему о том, что было между мной и его сыном) и сходу заявил нам с Никитой (мы, неизвестно отчего будучи очень сильно смущенными, играли в шахматы после завтрака, ходя пешкой как ферзем или слоном как конём, путаясь так же и с остальными фигурами, из-за чего наша партия никак не могла закончиться, так как раза три мы начинали сначала) что на бал императрицы на следующей неделе ему, к сожалению, пока не удалось пробить нам дороги, но зато он смог устроить так, что мы были приглашены в дом графа Волченкова; его жена, как и императрица, большая охотница до балов и прочих развлечений, устраивала в их доме очередной праздник. Как сказал князь Фёдор: «Этот визит будет хорошей проверкой вашей подготовки к подобной великосветской жизни, и так же хорошим началом для неё. Хотя сам граф человек довольно суровый и угрюмый — он отставной военный, начавший свою службу ещё во времена Петра, — но зато графиня — дама самого простого и добрейшего нрава, и граф в её присутствии, как и все прочие люди, меняется до неузнаваемости, становясь таким же добрым и простодушным. Вам там будет хорошо. И со многими заведёте свои первые личные знакомства. Там самое подходящее место для создания дружбы».

Так и вышло, что на следующий день мы отправились с визитом в гости к графу Волченкову. Я была заключена в тяжёлое сверкающее серебристое платье-робу, обязательно в пол (не дай бог кто щиколотки увидает — это же позорище какое!), на голове красовался обязательный парик с приделанным к нему букетиком из синих и розовых цветочков, вокруг шеи обвилась жемчужная нить, в ушах болтались алмазные серьги, на указательном пальце правой руки сверкал перстень с большим гранёным аметистом, в самой руке до треска зажат дорогой кружевной веер, а на середину щеки прилеплена кругленькая мушка из чёрного бархата. По словам Федосьи, непонятно откуда знавшей подобное, такое расположение по «языку мушек» означает, что я занята. Мне это больше всего пришлось по-душе, так как кокетство и прочий флирт, даже самый невинный, мне совсем сейчас не улыбался, впрочем как и всегда. Фёдор Иванович и Никита были одеты франтовато, по последней моде нынешнего времени — на каждом была рубашка с торчащим кружевным жабо, скрытая под камзолом и кафтаном, сужающимся на талии, с расширенными полами, и с пристегнутыми к рукавам тремя пуговицами, обтянутыми парчой, обшлагами*. Поколенные узкие кюлоты*, белоснежные чулки и башмаки с пряжками, и обсыпанные пудрой парики дополняли их образ.

Дом, к которому мы подъехали, был поистине шикарен — почти что дворец, не меньше! Весь его свеже покрашенный розово-красный фасад, все его лепные фигуры и узоры на стенах, — всё словно так и стремилось поведать нам о благосостоянии его владельцев. Широкая раздвоенная лестница, с каждой стороны которой смиренно лежали каменные львы, привела нас к огромным дубовым дверям, и мы вошли в этот внушающий восхищение дом.

Зал, в который мы прошли, был огромен и великолепен, как и весь дом, и окружённый с трех сторон колоннами, густо увитыми благоухающими цветами. Зал освещался множеством восковых свечей в хрустальных люстрах и медных стенных подсвечниках. На возвышенных площадках по двум сторонам залы у стены стояло множество раскрытых ломберных столов, на которых лежали колоды нераспечатанных карт, вокруг которых с видом котов, бродящих возле миски со сливками, расхаживало несколько человек. Музыканты размещались у передней стены на длинных, установленных амфитеатром скамейках, и уже с такой силой налегали на свои бедные инструменты, словно каждая вырванная из них нота превращалась в россыпь золотых монет.