Санька

Глава 5

Граф Петр Николаевич как и обещал, так и сделал — отправил письмо сыну в Петербург с подробными объяснениями о сыне своем младшем Санюшке, как он ласково теперь его называл. И с нетерпением стал ждал ответа. Письмо он отправил в имперскую канцелярию наследнику-цесаревичу Александру для Владимира, зная, что тот в особняке не бывает, и письмо там может затеряться, а тут всяко доставят до адресата.

По большому счету ничего другого и не оставалась делать. Весь уезд сплетничал о происшествии на озере — следовало подождать, пока затихнут разговоры, а уже только потом возобновлять театральные вечера. К тому же ему знакомый урядник по большому секрету и за приличное вознаграждение сообщил, что графа Извекова все же убили. Петр Николаевич всю голову сломал, размышляя над тем, кому понадобилось лишать жизни Николая Ивановича. Уж во всяком случае не его кредиторам.

Дни проходили за днями, а ответа от Владимира все не было. Но Петр Николаевич шибко пока не расстраивался, зная, что почта неспешно возит письма по российским просторам, и терпеливо ожидал, занимаясь своими обыденными делами. Наконец, по прошествии почти четырех недель ему доставили письмо. Но не от Владимира, а прямо из приемной Александра, в котором сообщалось, что граф Владимир Татищев, сопровождая наследника в его миссии, отбыл из Петербурга и вернется в столицу только к Рождеству, и лишь тогда ему будет передано письмо от графа Петра Татищева.

— Ну, что ж, к Рождеству так к Рождеству, — вздохнул барин, когда прочитал вслух, что было написано в послании.

— Вот и поедем с тобой, Санюшка, на Рождество в столицу, как и задумывалось. Там бал какой-нибудь с тобой посетим, или сами в особняке петербургском закатим. А что? Кто ж нам не дает? Весь свет созовем. С Владимиром помиримся, тебя всем покажем, — обратился он к пареньку, который примерял перед большим зеркалом в барской спальне новые костюмы, которые были заказаны и накануне вечером привезены из уездного города.

— Хорош! — поцокал языком барский камердинер Кузьмич, расправляя складочку на Санькином новехоньком сюртуке. Он сам помогал ему одеться, чтобы тот ничего не перепутал, и брючные подтяжки сверху на рубашку шелковую натянул, а не под нее. А уж жилетку надел затем сверху на рубашку, а лишь потом сюртук. Не поскупился барин, дорогущую одежду для своего младшенького заказал. Но не завидовал Кузьмич Саньке, а радовался за него — вот ведь счастье сиротке подвалило. Ему что, стар он уже, а деток своих не нажил — вот и радовался и за барина, который тоже чуть один не остался на старости лет, и за Саньку, надеясь, что тот ему хорошим сыном станет и скрасит его одиночество.

Да и барин не мог налюбоваться своим мальчиком, на стройной фигуре которого и брюки, и сюртук сидели очень ладно, видел это Кузьмич.

— Барин Петр Николаевич, — подал голос Санька.

— Батюшка, Санюшка, батюшка, — поправил его граф. — Я уже и метрики выправил, и записи в церковной книге. Скоро и вольную твою, по всем правилам оформленную, мне из города губернского доставят. Управляющий за ней уже уехал.

— Батюшка, — осторожно произнес это слово Санька. Любил он графа, как батюшку, любил, спора не было, но его детские воспоминания хранили еще образы отца и певуньи-матери. Он помнил их живыми и веселыми. Не видел он их мертвыми, не показала бабка ему их, когда хоронили, да и не на что было смотреть — медведь-шатун сильно покалечил родителей, когда те возвращались от родственников из другой деревни. Так и вовсе не нашли бы их тела, если бы не случайный проезжий, который все это увидел и позвал на помощь, только помощь слишком поздно подоспела. «Хоть медведя убили, и то хорошо было», — говаривали тогда в деревне, а то неизвестно, скольких бы еще этот шатун покалечил или задрал бы вовсе.

— Батюшка, зря вы мне такие дорогие наряды купили.

— Не зря, Санюшка, совсем не зря, — возразил ему, улыбаясь, Петр Николаевич. — Не может сынок графа Татищева или быть плохо одетым, или плохо образованным. Вот с одеждой мы разобрались, теперь наукам тебя обучать станем. Я для тебя из уезда мадам выписал, она уже прибыла, будет тебя учить, как одежду эту носить, как приборами за столом пользоваться, как разговоры светские вести. Не пройдет и полгода, как ты станешь настоящим Татищевым, Александром Петровичем Татищевым.

И Санька, соглашаясь, только покачал головой в ответ, пока Кузьмич, сняв с него один сюртук, помогал надеть другой. Он очень хотел, чтобы барин, показывая его своим друзьям, соседям, знакомым, говорил: «А это мой младший сынок Александр».

И гордился бы им не меньше, чем Владимиром.

При воспоминании о молодом графе Санька улыбнулся — все плохое забылось, и остались только хорошие воспоминания. Ох, как далеко еще до Рождества, когда они снова смогут увидеться с ним! Навряд ли тот ему обрадуется, но зато и Санька, и батюшка будут рады его видеть. А еще Санька очень хотел, чтобы батюшка помирился с Владимиром, а тот признал в нем брата, пусть не сразу, но как-нибудь, со временем. А уж он, Санька, расстарается, чтобы им обоим за него не было стыдно, он выучится всему, чему надо. Он постарается.

Понравился Санька мадам, этой уже немолодой француженке-гувернантке, которая всю жизнь только и делала, что учила барских детей хорошим манерам. Она всяких повидала, но этот серьезный паренек с озорным взглядом и природным чутьем ей очень приглянулся. Она сначала даже не могла поверить, что он неграмотный и только-только начал осваивать азбуку.

И Саньке, схватывающему все на лету, уже совсем скоро мадам стала давать уроки французского. А учитель музыки фон Шварт в секрете от графа стал учить Саньку немецкому, ведь барин же в Австрию его везти собирался — пригодится. Языки парнишке давались легко — его музыкальный слух с легкостью улавливал сложные оттенки иностранных слов. И меньше чем через пару недель он смог уже беседовать с мадам и батюшкой по-французски, а с учителем по-немецки. Пусть совсем немного, но о погоде и о еде за столом уже мог поддерживать беседу.