Ведьмин костёр: обожжённые любовью

9.1

А душа у внучки за Мирелу болела. Вот и выясняла она, согласится ли кормить ее бабушку ватажный командир.

– Спокойно можешь оставить, - уверенно заявил Петр. - Я за ней присмотрю. В беде не брошу. Будет мне если не матерью, то старшей сестрой.

В этот момент захотелось дядьку Петра расцеловать. Но Зорька кинулась первая, поэтому я не полезла устраивать свалку – с таким рвением мы могли перевернуть повозку.

Доехали до намеченного постоялого двора затемно. Быстро разгрузились и заняли комнаты. Хозяин трактира с незамысловатым названием «Щи да каша» расстарался накрыть столы для припозднившихся путников. Обозные вели себя вольно, шутили и смеялись, обнимались с хозяином и прислугой. Сразу было видно, что чувствуют себя как дома.

– Нам здесь каждая скрипучая доска знакома, каждую тараканью поганую харю знаем, – вытирая рот после кубка хмельного вина, ответил повеселевший дядька Петр. – Уже, считай, с десяток лет как зимуем в Граде и все на одном месте.

В комнату, что выделили мне, притащили свои вещи Зорька и ее бабушка.

– Я здесь ненадолго, – сказала Зора, бросая свой узел. – А бабушка за тобой присмотрит. Все же до родов близко, а она знатная повитуха. Меня на свет принимала и половину детей нашего табора. И к лекарскому делу способная.

Об этом я уже знала, не зря же она посылала меня и Егорку собирать то одну, то другую траву. А по осени, когда носом хлюпать начала, а ночью жар случился, Мирела отпоила меня горьким отваром. Утром только слабость в теле осталась. Отлежалась денек и на том моя хворь закончилась. Не знаю, как кто, а я радовалась, что Мирела останется с нами.

Зора заранее беспокоилась, чтобы бабушка была хорошо пристроена. Знала, что дядька Петр считает меня за дочь, а значит, еда и досмотр получше. И когда родится дитя, будет бабушке развлечение, чтобы меньше тосковала о внучке, а мне от того полезная помощь.

Холм, на котором стояли каменные идолы, я нашла в первый же день. Чтил местный люд Богов, а потому мой моток шерстяных ниток, принесенный в дар Вечной Ткачихе, показался мне совсем уж бедным подношением. Немного подумав, я сняла с себя серьги. Пусть они были неприметные, но дорогие как память – все, что осталось от отца с матерью.

Богиня оценила дар. Огонь в чаше взметнулся высоко, и к моим ногам выкатился новый оберег. Я подняла его и поняла, что в этот раз богиня подкинула мне оберег, называемый Рожаницей. Такой же был у моей мамы. Вспомнились ее слова, поучающие меня с сестрой, что каждая женщина должна привести в этот мир не меньше девяти детей. Тогда она выполнит священную обязанность перед Родом. А если получится шестнадцать родить – то отдаст материнский долг перед всеми Богами. Потеря любимого ограничила меня в счастье иметь много детей.

В город я выходила вместе с женщинами рома. Гадала людям по руке, стерегла Зорьку, когда та срезала кошели во время выступления скоморохов. Все в Граде мне казалось интересным и новым. Поразил колокол – самый большой, какой я только видела. Он в лучах редкого в зимнее время солнца горел золотом. Впечатлили каменные палаты – богатые, высокие и недоступные для простого человека. Видела и здешнего князя – статного мужчину с видом строгого хозяина, осматривающего свои владения. Дружина его была крепкой и сытой, кони холеные, секиры и копья начищены до блеска. Все соблюдалось в порядке, что говорило о крепкой хозяйской руке.

– Когда же появится твой жених? Мы уже месяц в Граде, а его все нет, – спросила я как–то Зорьку, видя, как та перебирает свою нехитрую одежду и увязывает в новый платок.

– Скоро. Обещался к Коляде прибыть, – Зора откинула в сторону старую юбку.

Ее тут же подцепила Мирела, буркнув, что та хоть и худая, на пеленки пойдет. Я закусила губу. До родов осталось чуть больше двух месяцев, а я сборами вещичек для новорожденного даже не озаботилась. Была бы жива мама, она постаралась бы, а тут придется самой побегать.

Я вытащила кошелек и пересчитала накопленное. Денег было немного. Хоть и дал мне дядька Петр вещи, оставшиеся от его дочери, все равно пришлось докупить кое–что из теплого. В этот момент в комнату заглянула одна из женщин нашего маленького табора. Позвала Мирелу к занедужившему ребенку. Старуха кряхтя поднялась с пола и, взяв узелок с травами, пошлепала в другой конец коридора. Дети часто хворали. Холод и плохая одежда не способствовали крепкому здоровью.

– На, возьми, – сидящая среди тряпья Зора протянула мне золотое монисто. В лицо мне не смотрела.

– Зачем? – я удивилась. Чтобы рома да расстались с золотом?

– Купишь малышу люльку. Пусть будет подарок от его тетки. Мы же с тобой как сестры?

– Конечно, сестры, – я убрала руки за спину. – Спасибо большое, но я не возьму. Тебе самой пригодится. Зачем разбазаривать приданое?

Зора подняла на меня глаза, и я увидела, что в них блестят слезы. Я села рядом и обняла.

– Что с тобой? Почему плачешь? – спросила шепотом. Мимо открытой двери туда-сюда шастали женщины и бегали дети.

– Не хочу уходить. Сердце болит, чует смерть.

– Чью? – поняв, что будет серьезный разговор, я поднялась и прикрыла дверь.

– Свою.

– Отчего такие мысли? – изумилась я.

– Чужой табор, грубый муж. Забьет меня за дерзость и любовь к свободе. А я покорной быть не хочу и не умею.