Лучший друг, любовь, девчонка

22

Они вышли на Кропоткинской, на Жениной станции. Выпорхнули из ломящегося вагона, обходя зигзагами людей и периодически хватаясь за руку, чтобы не потерять друг друга в толпе. Ушли в направлении таблички «Выход в город», продолжая о чем-то говорить. Они сейчас выйдут из метро, куда-то пойдут, что-то будут делать, вместе, и вся Москва будет для них и перед ними.

Варя только успела уловить, как девушка касается ладонью его лопатки.

Еще пара секунд и в людской толпе все исчезло — и Женя, и девочка, и их очаровательное чувство. Осталась только гуща недовольных жизнью лиц, стариков и старушек с сумками, юношей и девушек с мобильными, других влюбленных пар, которые так же держались за руку, так же разговаривали и улыбались, так же целовали друг друга. Варя осталась в их мире, зажатая в толпе людей, на этой совершенно ненужной ей Кропоткинской. Двери безжалостно закрылись и поезд понесся вперед по красной ветке.

В этом многомиллионном городе, в это плотное время...

Библиотека имени Ленина исчезла с лица земли двадцать минут назад.

Варя проехала, в исступлении, еще пару станций. Потом, на Фрунзенской, все-таки смогла вытянуть себя из толпы, медленно вышла из нее и побрела на противоположную сторону вестибюля. Когда она покинула подземное царство, на солнечную вечернюю Москву катились черные тучи. Гром загремел.

Мысли неслись сумасшедшим вихрем, уже было непонятно и неинтересно, о чем они, только чувствовалось, что внутренности сжал чей-то сильный, холодный и безжалостный кулак. Варе казалось, что она бежит вперед изо всех сил, но отражение в витринах показывало ее медленно плетущейся по тротуару, постоянно обгоняемой спешащими людьми.

Она торопилась домой, как будто дома у нее остались таблетки от несчастья, и сейчас, попав туда, она их примет и вылечится. Или отправится спать, и тогда наступит другой день, в котором все только что произошедшее окажется дурным сном. Она усмехнется ему вслед и пойдет пихать в себя невкусную кашу под Концерт Чайковского.

Дома ничего не изменилось, разве что ясное небо, что было в полдень, затянуло серой мглой. Из раскрытого окна пахло дождем, вдалеке время от времени сверкали молнии, приводя за собой пугающие раскаты грома — снова повторялся один и тот же погодный сценарий.

В квартире все оставалось таким, каким было, когда Варя уходила оттуда, еще не зная, что произойдет и ни о чем не догадываясь. На столе лежала давно подаренная Шадриным книга, которую Варя перечитывала перед поездкой в центр, кот мирно спал на диване, на часах стрелка двигалась, по-прежнему, вперед. От вида этой книги, притаившейся теперь на кресле, стало смешно. Варю будто обманули. Она будто ребенок, которому дали игрушку перед тем, как навсегда оставить в детском доме. Мир движется, меняется, у людей есть жизнь, реальная и настоящая, а Варя всегда сидит у себя в Мытищах, читает книги и строит планы. Жалкие, не имеющие право на жизнь, смешные планы — рассказать, признаться.

О, она так поразительно находчива — честно пытается из дерьма и палок построить счастье, вылепить его из прогулки по Старому Арбату и библиотеки. Разве кто-то еще в этом виноват? Можно завести собачку и столкнуться с тем, что она ведет себя не так, как ты хочешь. Можно купить куклу и она сломается. А что тогда живой человек?...

На следующий день сбылся прогноз погоды — резко похолодало, дождь полил как из ведра. Варя провела весь день за столом, изображая сама перед собой, что читает учебники, но отрезать птице крылья — разве она полетит?

Время от времени, когда глаза уставали впустую пялиться в книгу, Варя подходила к окну, смотрела на мокрые деревья, на людей, бегущих под зонтиками. Там, за окном, продолжалась повседневная жизнь, там ничего не произошло.

Наташа, наверное, где-то в деревне, перебирала вишню на варенье, смеялась, вместе с сестрами, обсуждала какие-нибудь очередные сплетни. Юрка, наверное, вылечился и теперь, в добром здравии, продолжал командовать тетушками и бабушками. А они? Где они были сейчас, что делали в этот хмурый день? Разве для них он тоже был хмурым?

Elf22.666... Варя почти ничего о ней не помнила — лишь общие, обыкновенные черты: темные волосы, почти белая кожа, глаза, вроде бы, карие. Рост... у Шадрина метр восемьдесят семь, кажется? Значит, около ста семидесяти трех-пяти…

Насмотревшись в окно, Варя, в странном ступоре, вбивала в поисковой строке «евгений шадрин», будто ожидая, что из экрана вылетит фея крестная и расскажет, где сейчас герой ее запроса, что вообще делать и как решить эту проблему раз и навсегда. Естественно, вместо всего этого, милый поисковик подсказывал «фортепиано» и выдавал Женины фотографии с концертов. Ничего интересного там не было: записи, многие еще со школьных времен, статьи, списки поступивших в консерваторию, биографии на сайтах концертных организации. Родился в Москве в семье музыкантов, обучаться игре на фортепиано начал в четыре года, выпускник, студент, лауреат, «prize», «piano competition», «young musicians», Франция, Англия, Италия...

Евгений Владимирович терпеть не мог наряжаться, прихорашиваться и позировать, поэтому на всех «рабочих» фотографиях просто стоял у рояля, высокомерно глядя в камеру. Иногда (если, видимо, бил фотограф) вынужденно улыбался. По собственной, непостижимой уму нормального человека логике, Шадрин не любил как-либо себя продавать, считал недостойными любые попытки кому-то понравиться. Но чудо! Даже этого было достаточно, чтобы фотография больше походила на рекламу его концертного одеяния, или его часов, или рядом стоящего рояля, или еще чего.

Сам этот великий артист появился в сети только вечером, минут на пять. Потому что не до сетей бывает, когда у тебя молодость, личная жизнь, все такое. Делиться с миром Шадрин не собирался — ничего нового не было, на самой высоте «стены» покоились уже заученные наизусть фотографии из прошлогодней поездки в Минск.