О трёх шагах. Сказка.

Шаг Второй.

К вечеру приморозило и мелкий колючий дождь резал лицо и руки ледяными иголками. Будто природа устала оплакивать Ага и начала бить его и вынуждать ускорить шаги, превратить их в бег.
Бегом, бегом с улицы. Бегом в полутьму подвала. В тишину и одиночество.

Аг полубегом, спрятав в намокший и остывший шарф свой нос, чуть выставив плечо вперед, сокращал путь домой. Темные, мокрые тени обтекали его, расплывались перед полными от невыплаканных слез глазами и исчезали за спиной в промозглом вечере. Домой!

Скинуть отсыревшую куртку, раскисшие от грязи и луж ботинки, свернуться калачиком в углу у буржуйки и дать волю печали. Немного, на несколько минут, почти молча, чтоб даже стены не услышали и не увидели.

Что есть детское горе? Чем оно отличается от горя взрослого? Причина? Глубина? Быстрая забываемость? Возможность пожалеться в теплых родителей?
Но Аг уже не считал себя ребенком.
И не был им.

Однажды в июльский полдень Аг вышел из дома и зашагал по тропинкам, дорогам, проспектам и закоулкам этого мира. Сначала он тосковал по сильным и надежным рукам родителей, которые моги повести, поддержать, обнять. Дать ощущение защиты и помощи.

А потом Аг понял, что все это в нем самом. В душе, на сердце. Вся любовь и забота, все мудрые и добрые слова и советы теперь всегда с ним. И они вели Ага и показывали правильное и отводили дурное.
Не всегда. Не сегодня.

В детстве Аг падал, плакал и ждал увещеваний и "пожалелок", знал, что ему помогут подняться на ноги, отряхнут штанишки и поцелуют в вихрастую макушку.
Теперь Аг, упав, поднимал себя сам. Сам ругал и сам жалел. Сам отряхивал от грязи, давно уже не детские штанишки, но мысли и душу.

Аг делал шаги к взрослению, даже не отмечая уже для себя дела и поступки как ШАГИ.

А еще Аг понял, что он не хочет быть рыбаком. Совсем. Ни в чем.

Каждый раз, когда Аг становился свидетелем и, увы, участником обмана и обиды для своей выгоды или для веселья минутного, особенно тех, кто доверился ему, кто понадеялся на него. И над каждым обманом, изворотливым или откровенным использованием других всегда носился запах тины и рыбы.

Когда уличные парнишки учили Малыша Ага драться, он раз и навсегда дал зарок не бить слабого.

Когда шустрый сосед учил его добывать еду воровством, Аг поклялся никогда не брать больше, чем нужно для утоления голода.

Когда приятели втолкнули его в проулок, где взрослый парень прижал к стене местную пьянчужку и задрал ей подол, Аг решил, что силком он никогда не будет добиваться любви.

Аг много сам себе обещал, клялся и решал "что он вот так, да никогда и ни за что".
Нарушил всё. И не один раз.

Полтора десятка лет и зим превратили улыбчивого мальчугана, так спешившего познать мир, что проглатывал первую букву своего имени, в молчаливого, замкнутого и резкого на критику и гадкое слово, юношу.

Высокого, стройного, прячущего непослушные давно не стриженные вихры под кепкой с широким козырьком. Из-под которого выбивалась челка и поблескивали осторожные и внимательные глаза.

Аг сделал всё, от чего отрекался. И воровал, чтоб перепродать, а потом нажраться задарма. И бил слабого, потому что слабый мешал и подводил. И с весны уверенно зажимал по углам местных барышень и шарил жадной рукой в вырезе платья и под юбкой, соскальзывая в сладкую истому.
Но рыбаком он не стал.

Аг усиленно и почти ежедневно сам себя уверял раз за разом. Всё, что угодно, но только не рыбаком.
С годами превратив это в некое заклинание.
"Только не рыбаком".
Часто цедил это сквозь зубы, а на вопрос "о чем это Аг?" отмахивался "да ерунда!"
С годами Аг утратил смысл этих слов, ушло понимание, что же такое "как рыбак"?

А что сделал рыбак? Жестоковато пошутил над малышом? Оставил без помощи и в одиночестве? Обманул?
И что?
Аг уже наделал вещей и похуже.
Но!
"Не как рыбак!" А как?

Буржуйка потрескивала, слабо освещала и обогревала угол у глубине комнатки. Парень забрался с ногами на табурет, обхватил руками острые колени и уперся в них подбородком.
Слезы высохли так и не пролившись, обиду давно сменила злость. Спокойная, расчетливая мстительная злость.

Завтра Аг будет хуже рыбака. Гораздо хуже. И в отличие от мальчишки из его далекого детства он не уйдет до конца. Аг посмотрит в глаза обманутого и поверженного. В глаза не маленького, но слабого. И получит удовольствие.

Как-то Тихий Шаг сказал малышу внуку, когда Аг хлестнул веткой котенка и засмеялся, смотря как котенок покатился в кусты.
— Как только, Малыш, ты начнешь получать удовольствие от боли живого существа, ты перестанешь разделять радости других, не замешанные на горе и печали.

Теперь Аг совсем по иному услышал слова деда.
И совсем по-другому понял.
Теперь котят, загнанных в кусты, было слишком много.

Ночью стонала соседка за стеной. Тонкая перегородка из отсыревших и прогнивших досок доносила всхлипы и стоны, прерываемые надрывным кашлем. Старая торговка заболела. Не спасло, видимо, и омерзительного вкуса и запаха пойло, и скандальный характер, и заливистый недобрый смех, с которым торговка уверяла всех, что "таку заразу болячки вкруг обходят, шоб самим не загнуться".

Аг повернулся на другой бок, зажал уши ладонями и попытался уснуть. Куда там!
В самый мягонько-пушистый момент перехода в царство сна и покоя, парень вздрогнул и раскрыл глаза от того, что соседка молотила в перегородку. Видно даже не кулаками.
"Старая карга" ругнулся Аг, но встал и поплелся в каморку торговки.

В нос ударил спертый подкисший запах старых тряпок.
— Воды дай, чо встал истуканом?!
— Ща, ага...
— Метнись к аптекарю за угол...
— Ага, щааа...
— Денег не дам, сопрешь... в долг упроси...
— Щааа...
Старуха ворчливо распоряжалась и приказывала, словно не видела, что Аг, замерев в проеме дверей, даже не шевелится.
— Агааа, щааа...