В сердце зимы

Глава 39. Прослушивание

Новый день начинался хмуро, моросил мелкий дождик. Я надела тёмно-зелёное шерстяное пончо, поморщилась на синеву под глазами и поплелась в училище. Первым, кого я там увидела, был Алекс, гуськом протиснувшийся в библиотеку, куда направлялась и я, намереваясь сдать уже ненужную книгу по истории. В читальном зале Санечка уже что-то напряжённо печатал, практически водя носом по монитору. Я подошла и села за соседним компьютером, чтобы распечатать материалы к вокальному коллоквиуму, а этот чудак, не вставая с кресла, подкатился ко мне и радостно обнял.

– А мне тут сказали срочно рецензию за май написать! – с болезненным восторгом сообщил Алекс, – Вот, пишу про какой-то там «Оркестр столетия»…

– Ты же там не был! – усмехнулась я.

– Ну да, зато в интернете хоть что-то написано! Я в мае нигде не был…

Я покачала головой, наблюдая, как Санька, высунув язык, выводит заглавие чуть ли не шестидесятым кеглем, а сам текст – не намного меньше. Глядя, как он изощряется в перефразировке некой статейки о мероприятии, поведала несчастному о своих личных наблюдениях и впечатлениях от концерта, а Санечка усердно всё записал. Наконец, неприлично увеличив пробелы и интервалы между строками, Алекс остался доволен своей работой и распечатал сей шедевр. Я тоже уже запаслась биографиями певцов, и мы вместе вышли из библиотеки. На лестнице Саша с поистине садистским удовольствием отметил, что на мне «хищные туфли». Неужели они действительно такие сногсшибательные? Для меня пока только в прямом смысле слова…

Расстались мы на третьем этаже.

– Только бы мне на этом коллоквиуме в обморок не гробануться… – пролепетал Санечка, бледнея на глазах.

Но в обморок падать впору было мне: в тот день у нас было прослушивание на экзамен по фортепиано…

Ольга Драгунова сидела, скукожившись у окна. Её сморщенные веки были полуприкрыты, она раскачивалась, слушая мою игру. И в классе я сыграла довольно прилично. Драгунова настояла, чтобы я дожидалась своей очереди в кабинете, не болтаясь по коридорам. Времени я как-то не наблюдала, и когда мне внезапно позвонила Драгунова, «обрадовав», что меня уже все ждут, паутина паники облепила сознание. Я стремглав понеслась к камерному залу, споткнувшись возле самой двери. Так и ввалилась в зал, пытаясь удержать равновесие. От волнения нелепо поклонилась, глупо ляпнув: «Здравствуйте!»

Их было около десяти в комиссии. Всё фортепианное отделение во главе с завучем-пианисткой Аделиной Бастионе, которая уже что-то строчила в блокноте. Раньше мне не доводилось играть кому-то, кроме двух учительниц, и теперь меня охватил страх. Села за рояль, как на электрический стул, но начала уверенно. Однако с каждой нотой руки деревенели всё больше, пальцы перестали слушаться и вспотели, а потом и вовсе в голове стало пусто, как в холостяцком холодильнике. Я остановилась, не зная, что играть дальше, хотя, в нас с детства вбивали, что остановка равносильна самоубийству для выступления. Драгунова диким голосом завопила:

– Соберись! Какая там нота? Ну? Да до там, до! До – соль в басу!

Я чужими пальцами нажала названные клавиши, словно впервые видела и никогда прежде не играла этих нот. И вдруг в голове что-то щёлкнуло, и я бодро доиграла пьесу до конца без ошибок. В двух других произведениях у меня соскальзывали пальцы, но до финала продержалась.

Обсуждение нашего прослушивания тянулось бесконечно долго. Ребята притихли, ожидая приговора. Наконец, учителя вышли. Первой к нам подошла Ирена Завитовская, мама Клары, миловидная дама в очках, почти всегда кутающаяся в шаль песочного цвета. Женщина тепло глянула на меня и мягко сказала:

– Молодец! Очень хорошая постановка пальцев, стиль хороший! Подучить только немного, и сыграешь хорошо на экзамене!

Но Драгунова оптимизма других учителей не разделила. Впившись костлявыми пальцами мне в локоть, жёстко бросила: «Пойдём, поговорим», и поволокла меня в фонотеку. Там было сыро и неуютно. Из обидной, лишающей всякого энтузиазма тирады я поняла, что меня ждёт ещё не одно прослушивание, и что «это было отвратительно», «самое ужасное выступление за всю педагогическую практику». Слёзы навернулись на глаза. В какой-то бред про чаёк и «странные компании, с которыми лучше не общаться», я уже даже и не вслушивалась. Чувствуя, что сейчас заплачу, я открыла дверь, и выскочила в коридор. Вслед мне крикнули: «зайдёшь около шести!» Дверь захлопнулась.

Я спускалась по лестнице, заплаканная, с растёкшейся тушью. И тут появился он: в ореоле счастья и оптимизма, готовый с каждым поделиться своим искрящимся жизнелюбием. Видимо, коллоквиум у него прошёл удачнее моего прослушивания.

– Как дела? – с заботой спросил Алекс.

– Всё плохо, – призналась я.

И тогда он подошёл и прижал меня к себе с такой теплотой, что на миг, на один сладкий миг, я забыла все горести и согрелась душою. Саша казался в тот момент сильным, способным защитить от любого несчастья и поддержать. Всхлипывая, я рассказывала о постигшей меня неудаче, а он осторожно поглаживал меня по спине и шептал:

– Всё будет хорошо!

И я ему поверила. И поверила в себя.

Но тут на лестнице объявился вездесущий кларнетист Максим Тряпкин, заставив нас вздрогнуть своим неожиданным ехидным вопросом:

– Отношения выясняете?

– Нет! – хором вскрикнули мы.