Мать химика

XVI глава.

Долгожданный день возвращения в Тобольск наступил. Сердце Марии Дмитриевны раздирали противоречивые чувства: несколько лет назад она покидала город, унося с собою надежду на лучший исход, гонимая голодом и нуждой, а ныне въезжала в город барыней, полной достоинства, наделённая земными благами, с таким трудом доставшиеся ей. Как только экипаж въехал на мостовую, а по обочинам замелькали стены и заборы домов, Мария Дмитриевна даже чуть привстала со сиденьев, слегка толкнула сонного Митю в плечо, проговорила:
- Вот и наш родной Тобольск. Всмотрись, Митенька, как он прекрасен!
Вскоре экипаж остановился у ворот невысокого, но добротного, просторного дома с высоким крыльцом и большими окнами. Это был новый дом Менделеевых, купленный за вырученные средства завода. Вот конец трудов праведных, и Менделеева не без гордости осматривала новое их жилище, особенно пришёлся ей по нраву разбитый ухоженный сад на подворье, в тени лип которого, у дальнего края, стояла одинокая беседка - уютное место для уединения от привычной мирской суеты.
Расположившись на новом месте, Мария Дмитриевна первым делом разослала всем друзьям и знакомым приглашение на новоселье и большинство откликнулись, приезжали с поздравлениями и подарками. Отдельным днём приехали князья Озвенцовские: некогда предпочитавшие шумные балы и бессонные ночи, Александр Григорьевич и Наталья Дмитриевна с возрастом, позабыв о праздности, начали вести тихую, несколько затворническую жизнь, найдя мягкое счастье в семейном кругу. И как ныне, под сводом чистого дома, из окон которого струился живительный тёплый свет, было покойно, надёжно сидеть в тесном дружеском обществе, вспоминать прошлое, раздумывать о настоящем и с надеждой глядеть в будущее.
Мария Дмитриевна чаще обычного стала наблюдать за княжеской четой Озвенцовских, в душе жалела Наталью Дмитриевну, не смотря на праздное радушие последней. Некогда княгиня вызывала неприязнь и, может статься, ненависть за некую гордыню, чванства за обладание столь богатого имения, но прошли годы - как стая птиц в миг пронеслись перед взором и тогда, прожив немало, Менделеева осознала ту немую, невидимую добродетель, исходившую от Натальи Дмитриевны. Всю заботу о семье, доме и родных княгиня взвалила на себя, не привлекая в том Александра Григорьевича; она ежемесячно сама проверяла счета, вела приход-расход средств, обсуждала дела с экономкой, вместе с управляющим ездила осматривать земли. Супруг же её, привыкший к праздной жизни, лени, не мешал жене, но и руку помощи никогда ей не протягивал, и даже с собственными детьми оставался несколько отстранённым, равнодушным. Сия беспечная жизнь наложила на его красивое чело отпечаток словно в отместку за легковесные года, проведённые в тени обширного богатства в виде угрюмой полноты и лысеющей головы - да так, что ныне он выглядел много старше своей супруги, не изменившей привычки к задорному смеху и игривому кокетству.
Когда гости разъезжались и дом разом пустел в непривычной тишине, Мария Дмитриевна, не привыкшая сидеть сложа руки, погружалась в заботу о семье, полностью растворяясь в быту и детях. В редкие часы покоя она уходила в самый отдалённый уголок сада, где в тени сирени, черёмухи и липы стояла скамейка - там, окружённая покойной тишиной, вдали от забот и хлопот, читала свои любимые книги - лучшие друзья её полно й тягот жизни. Тогда-то ещё она писала дочери в Омск: "Я уже не то, чем была, и не могу быть более полезной моему семейству той деятельностью, которая доставляла ему все способы физического существования: зрение и память изменили мне. С лучшими друзьями жизни моей - книгами - рассталась, кажется, навсегда. Пером владею ещё, но владею только для того, чтобы передать милым сердцу чувства души. Не думайте, однако, чтобы я предавалась горести в настоящем моём положении. Напротив, с твёрдою верою я спокойно несу крест мой".
Екатерина Ивановна, получив сие письмо матери, была глубоко тронута её мягким, нежным словом: ни жалоб, ни стенаний, лишь неумолимое упование на милость Господа Бога. Принимая на себя священный дочерний долг, она вместе с письмом послала матери поистине ценный подарок - очки, и Мария Дмитриевна, плача от радости и благодарности, отвечала в послании, как ожила душевно для беседы со своими безмолвными друзьями, ибо до сего дня ей было тяжко существовать для одних забот о чреве и не иметь свободной минуты для души, ума и сердца.
И вот, спроводив младших сыновей в школу, Мария Дмитриевна углублялась в сад - тот заповедный, единственный уголок её жизни, где так легко дышалось и мечталось, а слабый ветерок шуршал листьями сирени и черёмухи. И всё казалось хорошо: живи счастливо, в миру семейном, наслаждайся приобретённым и не плачь о потерянном, да только младший Митя оказался не таким прилежным, каким видели его родные. Жаловались на него и учителя, и иные школьники: мол, Дмитрий слишком строптив и непоседлив, постоянно затевает драки с другими мальчишками, не слушается учителя своего, проявляя непокорность и неусидчивость. Менделеевы лишь руками разводили, осознавая, что в своё время уж сильно избаловали последыша своего, а Митя, возвращаясь из школы с синяком, утверждал, что поступает вполне справедливо.
- На тебя все жалуются, Митенька, - говорила мать.
- А пусть они не называют меня монголом, тогда и я их не трону, - злым голосом отвечал мальчик, твёрдо, уверенно стоя перед ней.
Марии Дмитриевне только и оставалось, что разводить руками, она строгим голосом заставляла Митю садиться за уроки, тот слушался - но до тех пор, пока за ним наблюдала мать. Но трудности не ограничивались непоседливым сыном: завод, что оставила она на попечении управляющего, требовал твёрдой руки и тогда ей приходилось часами углубляться в бесконечные расчёты, отчёты, составлять планы на будущий период, переписываться с купцами, что многие годы покупали у неё партии, а после того вместо отдыха ожидали ежедневные заботы о доме.
Особое место в сердце Марии Дмитриевны занимал старший сын. По возвращению из Москвы Иван боялся не только говорить с матерью и отцом, но даже опасался попасться им на глаза, однако, мать торопила его с приездом в Тобольск и он не смел ослушаться. Горечью для Ивана стало и расставание с дядей, ибо испытывал к нему не столь близкие чувства, сколь неизменную благодарность за ходатайство и стыд за то, что некогда пришлось перенести Василию Дмитриевичу в тот период времени, когда его - Ивана - с позором выгнали из университета, а потом косвенно обвинили Корнильева за плохое поведение племянника. Василий Дмитриевич, боясь нарушить клятву, отданную некогда сестре - защищать и опекать её сына, обил все пороги ведомств и кабинеты членов образовательной комиссии, даже пришлось задействовать все свои связи, испрашивать друзей и знакомых о помощи, рассылать письма с просьбами о помиловании племянника; но все труды оказались напрасны и, слёзно спроводив Ивана обратно, Корнильев попытался забыть всё как страшный сон.
В Тобольске Иван прожил недолго; слоняясь целыми днями по дому, изредка выезжая на прогулки с семьёй, он не желал ни общения, ни праздности. Жалость к матери за её возвышенное, героическое терпение жгло его грудь изнутри, он безмерно любил её, в благодарность за всё то добро, что исходило от неё, мечтал хоть как-то сгладить вину за содеянное, и первым делом стал вместе с нею каждое воскресенье посещать церковь, по вечерам простаивать молитвы пред Образом, моля о помощи; и вот Господь внял его просьбе. Вскоре из Омска пришло письмо от Капустина: в нём Яков Семёнович приглашал Ивана к себе на службу, а Марию Дмитриевну желала видеть Екатерина, коей не терпелось показать матери своих детей. Мария Дмитриевна плакала от радости, орошала послание слезами и поцелуями - кажется, жизнь вновь налаживается. Тогда-то, собрав вещи и наняв экипаж, она вместе с Иваном отправилась в Омск, вспоминая, как недавно и сама писала дочери: "Нет, мой друг, пока я не лишена любви детей моих, пока имею силы печься об их благополучии, я не могу назвать себя несчастной и умею довольствоваться малым. Я не падаю духом моим, не плачу, не грущу и крепко уповаю, что всё устроится ко благу детей моих, которым посвящена вся жизнь моя. Я в кругу семьи, я мать детей, а не работница. Но какое-то предчувствие говорит мне, что я должна приготовить себя к перенесению переворота в жизни. Я буду у вас вскоре. Надеюсь, что буду утешана радостию носить на руках своих дитя детей, милых моему сердцу. Берегите себя. Целую вас всех и остаюсь любящая вас мать".
Мария Дмитриевна глядела в окно, за которым проносились тёплые пейзажи русской Сибири. Путь был долог, добираться до Омска пришлось несколько дней. Иван чаще дремал, убаюканный неровным стуком колёс, мать же его словно орлица охраняла молодой сон его, сидя прямо, ровно напротив сына.
Вот показались вдалеке очертания города - конец их долгожданного путешествия. Омск встретил путников в лучах полуденного солнца, и там и тут весело перекликались колокола, призывающие к обедни. Экипаж остановился у ворот высокого добротного дома, навстречу матери и брату вышла Екатерина, окружённая словно наседка малой ребятнёй. Сколько радости, сколько счастья кроилось в их жарких, пламенных объятиях и поцелуях! Мать и дочь, долгое время не видевшие друг друга, были вместе, Мария Дмитриевна и сама радовалась как дитя, с замиранием восторженного сердца брала на руки внуков и внучек, целовала в их круглые мягкие щёки. Вечером, когда Яков Семёнович возвратился со службы домой, большое семейство трёх поколений высыпали в густой сад под крышу беседки между высоких лип, до полуночи оставались там, ужинали, пили кофе, играли в карты, а днём следующего дня, когда мужчины покинули дом, оставались в стенах прохладной гостиной и Екатерина аккомпанировала на фортепиано своей матери.
Мария Дмитриевна ещё до приезда в Омск планировала остаться у дочери не менее месяца, помогая по хозяйству и с детьми, но однажды ночью ей приснился дурной сон, в котором она видела младшую дочь Поленьку: та стояла в одном тонком рубище посреди снежного бескрайнего поля и сильный порывистый ветер трепал её длинные распущенные волосы. Мария Дмитриевна тщетно пыталась кричать сквозь бушующий буран, но голос её тонул в потоке ветра и, как то бывает во сне, она пыталась дойти до дочери, но ноги её, ставшие совсем тяжёлыми, проваливались в сугробы. Она резко пробудилась, тяжело дыша, безумным взором оглядываясь по сторонам: комната была погружена в темноту, а во всём доме все крепко спали. Осторожно поднявшись с кровати, Мария Дмитриевна подошла к умывальнику, сполоснула пылающее лицо холодной водой, и живительная прохлада окончательно привела её в себя.
- Я должна воротиться в Тобольск, чую, что-то страшное случилось там, - сказала она Екатерине ранним утром.
Дочь ничего не ответила, отпустила мать в путь-дорогу, а на лице её читалось скрытое недоумение. Уже в экипаже Мария Дмитриевна дала волю чувствам: ей стало жаль Катеньку и воспоминания о прощании с ней разрывали ей душу, но предчувствия о Поленьке вновь и вновь сдавливали грудь, а слёзы горечи текли по её смуглым щекам.
Дома её поджидала привычная житейская суета: всё оставалось по-прежнему, а младшие сыновья радовали мать успехами в школе. Главной, любимой отрадой стареющей, обессиленной Марии Дмитриевны до сей поры был Митя; последыш семейства Менделеевых верховодил надо всеми и старшие братья и сёстры с прилежным послушанием опекали его. Особое для мальчика место занимала сестра Маша, приставленная к нему в роли няни, а Митя, будучи озорным, своенравным ребёнком, иной раз поколачивал её колотушкой. Любимой его забавой являлись чтение книг и игра в учителя - роль учеников отводилась старшим детям, а он, исполняя главную роль, заставлял кого-нибудь из них стоять в углу на коленях.
Мария Дмитриевна радовалась озорству последыша, молилась в полуночной мгле о его будущем, но чувство холодной тревоги никак не покидало её и день ото дня, просыпаясь ранним утром, она с замиранием ждала ещё одного удара судьбы. И материнское сердце не обмануло: любимая дочь Поленька, некогда столь прекрасная, художественно одарённая во всех смыслах, гордость и надежда семьи Менделеевых, вдруг стала чахнуть словно одинокий цветок в непогоду, вырванный с корнями из благодатной почвы. Она перестала спускаться к завтраку и обеду, ограничиваясь лишь хлебом и водой, спрятала в сундуки лучшие платья, наряды, облачившись во всё чёрное. Днями и ночами проводила Поленька в молитвах, истязала свою плоть постами и воздержанием от бани и ванны. Мария Дмитриевна замечала, как дочь падает в бездну, с мольбой и слезами умоляла её остановиться, одуматься и вернуться в мир, но Апполинария лишь вздыхала и, отворотясь от матери, закрывалась в своей комнате, где творила раз за разом земные поклоны.
Отчаявшаяся мать не находила себе покоя, сердце её разрывалось от горя, когда глаза её видели Поленьку - исхудавшую, бледную, с тенями под глазами и впалыми щеками, как она ходила пешком к заутрене в тридцатиградусный мороз, простаивала часами на коленях в холодной церкви, а ночами читала по уставу священные книги. В конце, раздав всё своё приданное, с таким трудом скоплённое матерью, в пользу бедных и обездоленных, и не имея более шанса выйти замуж, Поленька решила уйти в Туринский женский монастырь, оставив после себя неизгладимый след, кровоточащий раной в сердцах близких и родных.
Глотая горькие слёзы, Мария Дмитриевна писала Катенька в Омск: "Повторяю, что я с материнской любовью поехала к вам, с любовью провела у вас время и с той же любовью рассталась с вами, а потому все подозрения ваши и все предположения, будто бы я была недовольна вами, несправедливы... Предчувствия мои сбылись, сердце говорило мне, что дома ожидает меня новое испытание. Наша Апполинария снова решительно желает оставить нас и идти в монастырь. Дети всегда составляли моё богатство, мою славу, моё утешение. И если теперь Поленька, вся отдавшись избранною ею новой вере своей, не хочет слушать материнских советов моих, то любовь материнская моя к ней от этого не уменьшилась. Сии два дня сердце моё много выстрадало. Поленька губить своё здоровье образом жизни своей, но холодная как камень к слезам матери, она уверена, что, делая всё напротив матери, спасётся".
Последние слова размылись в каплях слёз - так тяжко было на душе Марии Дмитриевны.