Слёзы чёрной вдовы

Глава семнадцатая

– Ну, что тебе рассказать, Степан Егорыч? Ежели кратко, то у господина нашего художника одна песня: что ходит он каждый день из дому картинки свои рисовать. К Раскатовой, мол, сроду не заглядывал, да и вообще не помнит, когда в последний раз говорил с нею. Ну, брешет же как сивый мерин!

Девятов, сняв сюртук и расстегнув ворот сорочки, поставил одну ногу на банкетку, обитую дорогущей парчой, и, придирчиво нахмурившись, начищал свои башмаки. По серьезному выражению его лица можно было подумать, что его и впрямь заботит то, что он говорит, а вовсе не башмаки.

Заметив варварство, совершаемое с банкеткой, Кошкин болезненно поморщился и швырнул в товарища газетой.

– Постелил бы хоть! – в отчаянии вырвалось у него.

Ей‑богу, Кошкин предпочел бы спальную попроще. В этой – с затянутыми шелком стенами, с камином, облицованным гранитом, с мебелью, инкрустированной золотом, – он чувствовал себя как в музее. Так и хотелось разуться, прежде чем ступить на персидский ковер. Но Кошкин сдержался, конечно, не разулся: он просто обошел ковер вдоль стены, по паркету, и сел на скромный стул возле бюро.

Даже странно: вроде и жалованье он получал вполне приличное, и к вещам дорогим и качественным давно привык – но именно к качественным, практичным вещам. На них он никогда не экономил и матушке не позволял. Но вот иметь в доме этот идиотский камин в граните… наверное, дослужись Кошкин хоть до генерала, он такой не заведет. Глупый же совершенно предмет обстановки: не греет вовсе, а только дымит. То ли дело русская печка…

Нет, никогда Кошкину не научиться пользоваться всей этой роскошью как должно, легко и непринужденно: он на полном серьезе опасался, что в любой момент в комнату войдет местная экономка и, придирчиво проинспектировав комнату, возмутится, что здесь накурено.

Он еще раз с досадой поглядел на Девятова, за которым остались ошметки грязи на ковре: «Вот у него в родне точно графья какие‑нибудь были. Или свиньи».

– Может, и не брешет‑то художник, – возвращаясь все‑таки к теме разговора, ответил Кошкин.

– А портрет? – изумился такому предположению Девятов. – Я попытался было спросить, кто заказал запечатлеть Раскатову, так художник этот ажно позеленел от злости! Как, мол, я предположить посмел, будто он, гений кисти и точилки, мзду за свои шедевры берет. Утверждает, что никогда не писал портретов на заказ. А это уж явная ложь – я интересовался.

– Ну да… – нехотя согласился Кошкин.

– С портретом, кстати, вообще мистика: я ведь напросился к художнику этому в мастерскую, думал носом его ткнуть – так нет ведь его там, портрета‑то!

– То есть?

– Натурально – нет! Художник говорит, что и не было ничего подобного – не рисовал он Раскатову, и все тут. Эти… галлюцинации у нас массовые, ага. Как узрели неземную красу вдовушки Раскатовой, так и мерещатся всюду ее портреты. Что там с нею, кстати, призналась?

Кошкин неопределенно пожал плечами и кивнул на папку с бумагами:

– Читай, если хочешь.

Это был отчет для графа Шувалова, копию которого Кошкин уже успел отправить в Петербург с доверенным человеком.

Беззастенчиво развалившись на кровати Кошкина – не менее роскошной, чем прочее убранство комнаты, – Девятов погрузился в чтение. Кошкин проследил за ним ревниво: он только теперь почувствовал, что смертельно устал за эти два дня и сам бы с удовольствием повалился на мягкую постель и забылся сном.

Увы, вместо этого он принялся снова и снова перебирать в уме пункты своего отчета и думать, достаточно ли ясно он изложил ситуацию. В отчете Кошкин, опуская многие‑многие детали, поведал, что расследование продвигается отлично. Что графиня, хоть и на словах лишь, в личной беседе, призналась ему в убийстве мужа и Леонида Боровского. Боровской же – Кошкин особенно это подчеркнул – преследовал ее, замужнюю, между прочим, даму, уже несколько месяцев, незваным явился на ее дачу в Горках, поставив под удар репутацию Раскатовой. Возможно, и вовсе это была защита, а не расчетливое убийство – Кошкин собирался прояснить это при первой же возможности.

– Защита? – недоверчиво переспросил Девятов. – И от мужа, скажешь, защищалась? Извини, конечно, Степан Егорыч, но ты, по‑моему, чушь написал. Тебя послушать, так ее только к лику святых остается причислить. Двоих человек дамочка угробила! Двоих! И еще одного – почти что! И вообще, ежели она призналась, то чего мы до сих пор здесь торчим?

У Кошкина не было желания обсуждать с кем‑либо свои действия – возможно, как раз оттого, что он и сам чувствовал, что не вполне прав.

– Потому что она просила дать ей время до пятницы – мужа похоронить, – ответил он нехотя.

– А ты что?

– Я позволил.

– Зачем? – резонно уточнил тот. Но в ответ услышал только утомленный вздох Кошкина. – Послушай, Степан Егорыч, мы с тобою не в бюро добрых дел служим. Наша работа маленькая: отыскать злодея и оградить его, понимаешь ли, от добропорядочных граждан. А ежели она еще кого на тот свет отправит?

– Вот поэтому я и здесь! – огрызнулся Кошкин. – Никого она никуда не отправит – я за ней слежу.

– А‑а. Ну‑ну. Цветы и шоколад‑то покупать будешь или так пойдешь следить?

Кошкин неожиданно рассвирепел.