Несколько  эпизодов. Часть  1.  Демоны. 

Эпизод 12. «Изгоняющий дьявола».

«…Мария быстро пошла на поправку. Жар прошёл. Через день она уже бродила по дому, через два – что-то весело напевала себе под нос. Жирандоль подтвердил, что обошлось без пневмонии, а всё потому, что своевременно было проведено правильное лечение.

Я же окончательно отстранилась от дел. Мною овладела нескончаемая сонная апатия. Ниже ума, глубже мыслей, в кладовых души, как говаривал Макарий, отыскала я тихий, тёплый, тёмный уголок и прочно в нём обосновалась. Предпринимать какую-либо активность, проявлять инициативу представлялось делом абсолютно непосильным. Я даже перестала следить, что творится там, снаружи. Просто валялась целыми днями, изредка ворочая в собственном уме отдельные мысли.

В основном, все мысли сводились к тому, что я не имею права не только носить одиннадцатый ранг, но и вообще зваться демоном. Данный вывод давно уже перестал шокировать меня своей новизной, но ум возвращался к нему с редкостным постоянством. Он пережёвывал эту идею тупо, лениво, бесчувственно, как корова – прошлогодний силос.

Иногда, помимо моей воли, в памяти всплывали – ярко, красочно, свежо – все события той злополучной ночи. И тогда, наподобие зубной боли, всё моё существо пронзал острый, мучительный вопрос: что же я сделала не так?! Не может быть, чтобы такой исход был предопределен изначально. Нет, в какой-то момент я допустила ошибку, ошибку грубую, непростительную, и теперь за неё расплачиваюсь. Ах, если бы можно было всё повторить! Я бы тщательно проанализировала каждый шаг, каждое сказанное слово. Я бы переписала набело повествование своей жизни!... Но жизнь, к сожалению, устроена так, что черновики в ней не предусмотрены.

И снова сонное отупение укрывало меня своей спасительной благодатью.

Виктор больше не появлялся. Наверное, это было и к лучшему: его присутствие стало бы для меня слишком тягостным. А Мария, хоть и перемещалась по дому свободно, на улицу пока не выходила, испытывая слабость после перенесённой болезни. Так что в течение недели наше совместное существование отличалось добротным размеренным однообразием.

Мария, постоянно пребывая дома, была лишена возможности посещать богослужения. Однако же, то ли из-за пережитого потрясения, то ли под влиянием родительских увещеваний, а то ли и по зову собственной души, она начала гораздо чаще, чем раньше, творить молитвы. Уединяясь в укромных уголках жилища, она тихонько шептала Pater Noster, или Salve, Regina, или ещё нечто подобное. В такие моменты она, определенно, испытывала какое-то, вполне искреннее, благоговение. Но благочестивые порывы духа, пробегавшие по поверхности её сознания, никак не отражались на тех тёмных глубинах, в коих я обрела себе приют.

Так, самый яростный шторм, сотрясающий поверхность океана, перемалывающий в щепки любые несокрушимые Армады, никак не сказывается на жизни обитателей глубоководной впадины, расположенной на дне того же самого океана. Жизненные процессы во впадине управляются совершенно иными силами и законами.

…В один из дней всё переменилось. Даже до моих глубин докатились тревожные всплески холодного течения.

Началось с того, что Мария не стала завтракать. Меня это обеспокоило. Я уже успела привыкнуть, что каждая порция принятой ею пищи на время ограждает меня от болезненных переживаний.

Вместо того, чтобы наполнить желудок тёплой кашей, эта безумная девица тщательно причёсывалась перед зеркалом. Я зашевелилась, посылая команду в центр голода. Мария ответила бодрым пением Salve, Regina. Я поняла, что обречена на вечные страдания, и погрузилась в их бездну, перестав сопротивляться.

Когда я в следующий раз поднялась на поверхность, чтобы немного осмотреться, мы были уже не дома.

Помещение показалось мне смутно знакомым. Не сразу узнала я часовню, где не так уж и давно происходила моя первая попытка объяснения с Виктором. Сквозь узкие витражные окна пробивался рассеянный свет. Его нехватку восполняли свечи и лампада.

Народу на сей раз собралось поболе. Мария находилась как бы в человеческом кольце. За её спиной нервно переминались с ноги на ногу родители - как всегда, рядышком друг с другом. По левую сторону располагался, сложив руки на груди, уже знакомый мне доктор Жирандоль. Выражение лица он имел самое спокойное и добродушное.

А прямо напротив… всего метрах в трёх… (сердце моё ухнуло и покатилось под откос!)… Прямо напротив, лицом ко мне, серьёзный и сосредоточенный, стоял ОН. Виктор.

В этот раз выглядел он как никогда торжественно. В полном официальном облачении. В одеждах тёмно-красного, даже бордового, цвета. Цвет выдержанного вина или густой крови. Такая расцветка должна что-то символизировать. У них в религии каждая деталь что-нибудь символизирует… Как будто в мире ничто не может произойти просто так, без скрытой подоплеки, но непременно обязано иметь особое, потаённое высшее значение.

Прямо перед ним, на высокой подставке, лежала раскрытая книга. Очень толстая и очень старая. Уголки обложки, выглядывавшие из-под страниц, кажется, были окованы золотом.

Но смотрел Виктор не в книгу, и даже не на кого-либо из собравшихся. А куда-то… внутрь себя, что ли?

Позади него и правее присутствовал ещё один человек. Тот самый второй священник из храма, который уже несколько раз попадался мне на глаза. Он мрачно буравил меня взглядом. Нет, не саму меня, а мою телесную оболочку. Меня, как таковую, он воспринимать не мог. Сколько я помнила – никогда не видела его улыбающимся. Длинный, худой, костлявый, с высокими залысинами на лбу, лет явно за сорок. Затянут в повседневную чёрную сутану, ещё более подчеркивающую его худобу.