Монета и кость

Глава 9. Первый сын.

34-е, месяца вербницы, года 388 от основания Белокнежева.

Герцогство Рыбка-Здруй. Замок Рыбка.

– Вот бумаги, которые вы просили, ваша милость.

– Положи тут.

– Не угодно ли будет еще чт...

– Пошел прочь!

Арчибальд потер переносицу и бросил взгляд на принесенные документы. Карта–схема замка со всеми тайными ходами и тайниками, финансовые отчеты за последние две сотни лет, договоры о поставках серебра и каменного угля в Саалиндж подписанные через полгода после начала войны с этой страной... А герцог-то не промах, и не побоялся ведь, что весь его род могут вычеркнуть из списка престолонаследия за предательство. Впрочем, что ему терять? Рода-то, считай и нет уже.

Протянув руку, Баль покопался в бумагах и свитках, быстро их просматривая, и достал из-под самого низа внушительную тяжелую книгу в красивом, отделанным серебром и аквамаринами, кожаном переплете. Богатые залежи и тех и других находились во владениях герцогства с давних времен, не считая других природных богатств, и лишь близость к королевскому двору и его протекция, давала династии Рыбка-Здруйских надежную защиту от тех, кто хотел эти богатства себе присвоить.

Таких, как, к примеру, Арчибальд, или как он называл себя здесь – Максимилиан Драгомир.

Он открыл книгу и пролистал в самое начало, потом поморщился и перекинул страницы сразу наполовину. С левой стороны шел бесконечный рисунок семейного древа, вернее, ствола основных наследников, их жен и прямых потомков, а также их многочисленных родственников, живших в это же время. В древе указывались все кровные родственники, входящие в династию Рыбка-Здруйских даже еще когда они, будучи варварами из ныне почти забытого загадочного северного Вильфхейма, бегали в медвежьих шкурах с топорами, норовя захватить корабль побогаче; и полностью переписанные в сию книгу в четырнадцатом году от основания Белокнежева, первым герцогом ван дер Аальстом – Раимундом, коего современники прозвали Терпеливым. Справа же шел подробный список, кто вошел в род за это самое поколение, кто умер и родился, кто ушел в монастырь, а кто погиб на войне, а также все династические браки, и что из этого получилось, но уже списком и более подробно, чем на рисунке слева. У многих имен можно было найти короткие и не очень комментарии, обычно гласившие, какой чин они носили и в каких войнах принимали участие.

Долистав до девяносто восьмого года, когда был основан замок, Баль поморщился как от зубной боли. Ну конечно, Захариас, прозванный Рыбаком, за специфический вкус к еде, а некоторые злые языки поговаривают, что и к любовным утехам, который и заложил этот замок, назвав его столь по-идиотски. Замок – Рыбка! Слов нет. На родном языке нет, а вот на оркском пожалуй что и найдется парочка. Десятков.

Ну ничего, когда этот замок и все прилегающие к нему территории со своими многочисленными богатствами будет принадлежать ему по полному праву, уж он-то позаботится о том, чтобы переназвать эту груду камней. Например, ммм...

Арчибальд зажмурился, предвкушая миг собственного триумфа и захлопнул Книгу Рода.

Скоро в ней будет и его имя, навеки вписанное в страницы самой истории.

Старый слуга, вышколенный в школе дворецких имени Киневарда Кинефрила Западного Ивверата, невозмутимо поклонился и покинул комнату чародея: раньше – советника по магическим вопросам герцогства, а ныне – самопровозглашенного правителя всего замка, и только оказавшись по ту сторону двери позволил себе тяжкий вздох, после чего поспешил в комнату своего настоящего господина, ныне задвинутого на второй план – тот ждал чай.

Захватив на кухне целый поднос с горячим чайником, накрытым толстой, ватной варежкой, чтобы раньше времени не остыл, двумя чашками и целой россыпью различных пирожных на белоснежно-фарфоровом блюде, он поднялся на второй этаж замка и постучал в дверь. Отклик пришел не сразу, и лакей терпеливо ждал под дверью, пока ему не разрешили войти. Только бы чай – крепкий, ароматный, высший сорт из Руаны! – остыть не успел! У герцога Фридхелма ван дер Аальста была пренеприятная привычка швыряться чайником в слугу, если напиток оказывался слишком слабым или уже остывшим. Учитывая, что пить герцог мог практически кипяток, чайник следовало подавать незамедлительно после заваривания, а замешкавшийся слуга запросто мог заработать ожог. Дворецкий толкнул дверь и торопливо, но стараясь сохранять степенность движений, вошел, поставив чайник на специально предназначенный для подобных целей круглый столик.

Сидящий в кресле у окна мужчина был стар, очень стар. Короткая, седая и редкая, но аккуратно подстриженная борода обрамляла впавшие щеки и тонкие, синюшные губы. Блеклые, выцветшие почти до белизны глаза смотрели лихорадочно и почти безумно на пейзаж за окном. Ноги старика укрывал клетчатый плед. По правую руку от него сидела одетая по последней моде девушка и дрожащим голосом читала вслух толстую книгу. Божена ван дер Аальст, двадцать четвертая жена господина, еще моложе предыдущих. Герцог категорически отказывался признавать собственную мужскую несостоятельность и страстно желал завести сына и наследника, обвиняя в неудачных попытках сего, как правило, возраст и болезненность очередной жены, после чего жену обычно ждал монастырь.

За разрешение на этот брак старику пришлось отдать кругленькую сумму церкви и чуть поменьше – родителям девицы. Божене было всего пятнадцать, и она была на три года младше единственной дочери Фридхелма. Так и есть, почти девятнадцать лет назад, одна из жен, кажется, восьмая, умудрилась все же зачать и выносить дочь от полумертвого старика, но спустя всего две декады была обвинена в измене и отправлена в монастырь святой Агнессы на границе с холодным Файгардом и вскоре по неизвестным причинам умерла там же. К дочери же, названной Роксаной, долгое время относились хуже, чем к собаке, и лишь когда та подросла и стала походить на Фридхелма как две капли воды, стали обращаться как с леди, а не с половой девкой. Сейчас господин жалел лишь о том, что зря угробил единственную плодовитую бабу, которая была способна выносить ему сына, а может, и не одного, и внимания дочери не уделял совершенно.