Роза Ветров

6

Дима не знал, как далеко позади осталась крепость Румелихисар, возле которой Артемиос и Ксения высадили его, и уже около двух часов бесцельно брёл по городу. Даже бархатная, обволакивающая тишина ночи, и та его раздражала!.. Бессильная злоба поднималась в нём каждый раз, когда он думал о всех событиях сегодняшнего дня, и, хотя кафтанджи-баши – после бесчисленных манёвров, продемонстрированных Ксенией – всё-таки согласился им помочь, юный граф не радовался этому так, как мог бы.

«Заберите меня, а не её», – повторил по памяти Дима и, когда впереди показалась тень Галатской башни, пнул фонарный столб ногой. – «Оставьте меня, а их отпустите!».

Колено болезненно заныло, и Дима ойкнул, с трудом доковылял до ближайшей стены и рухнул на землю без сил. Юноша корил себя за то, что скорое освобождение Геннадиоса не вызвало в нём столь же сильных чувств, как самоотверженность Артемиоса. Да и та слезливая история про тяжёлое детство…

– Когда я был ещё мальчишкой, мать много рассказывала мне о Константинополе. Я впервые побывал здесь в пятнадцать лет, но до сих пор считаю Стамбул самым красивым городом на земле, – тоном доброго дядечки заговорил Персакис и задёрнул шторки в карете. Они как раз проехали мимо собора св. Софии и, чем ближе подъезжали к дворцу Измаила Сулеймана-Паши, тем сильнее нервничали. Даже стук копыт по мостовой действовал им на нервы, и Артемиос предпочёл начать этот разговор, но зато не ехать в угнетающей тишине. Ксения поблагодарила его за это улыбкой. 

– Вы же не любите говорить о своей семье, кириос Персакис, – подхватила она участливо, и Диме захотелось сейчас же остановить экипаж. 

«Эй, вы двое!.. Вообще-то я ещё здесь!». 

– Ну, деспинис, – проговорил Артемиос с доброй грустью в голосе, – если бы я мог сказать много хорошего, я бы поведал вам. Будьте уверены… 

– Вы только что с любовью отзывались о своей матери, – напомнил о себе Дима и многозначительно посмотрел на Ксению. Не думай, я ведь тоже не лыком шит! – Тогда почему же «ничего хорошего»?

Лошади заржали на очередном повороте, а полная луна тенью промелькнула по лицу Артемиоса. Он понурил голову и несколько секунд собирался с силами. 

– Моя мать, Дмитрий Александрович, – произнёс Персакис, пряча в уголках губ горечь и скорбь, – родила меня в сорок семь лет. Я был очень поздним ребёнком и не очень-то желанным… 

– Не надо, – прошептала Ксения сострадательно. – Если ты не хочешь об этом говорить… 

– Почему же, свет мой? Я не стыжусь своей истории. Это ведь часть меня… и в будущем ею станешь ты. 

– И какова же она? – сухо поинтересовался Дима. – Ваша история?

– Мой отец, – со вздохом отвечал Персакис и сильнее запахнул полы пальто. Он всё время отводил взгляд, любуясь звёздами, силуэтами ночного города и своей красавицей-невестой, –приносил в дом так мало денег, что мы едва сводили концы с концами. Я часто голодал и убегал из дому, а потом, едва мне исполнилось четырнадцать лет, ушёл в море как кюрекчи[1]… Я хотел обеспечить своей матери достойную старость, а сёстрам хорошее приданое. Да и я всегда был честолюбив! 

– О, зои му[2], – растроганно протянула невеста, подалась вперёд и накрыла ладонь жениха своей. Карета немного качнулась в сторону. – Не кори себя за это. Ты должен был уехать, иначе не выжил бы. 

 Дима подозрительно сощурился. Он поклялся бы чем угодно, что не будь его в такой момент рядом, Ксения ни за что не стала бы вести себя подобным образом. Она доказывала ему свою любовь к Персакису?.. Ему… или себе?

– Я не обольщаюсь насчёт себя, пулаки му[3], – откликнулся Артемиос нежностью на нежность, и Румянцева чуть не затошнило. – Да, я сколотил небольшое состояние, пока был в плаваньях ещё до встречи с его величеством, но мой отец трудился как обыкновенный портной в Каппадокии, а мать даже не умела читать. Вы, деспинис, вышли бы замуж за полного неуча, если бы он сам все эти годы жадно не впитывал в себя всё, что видел и слышал. 

– Разве это не достойно похвалы? – с горячим взором парировала Ксения. 

– Она меня совсем за дурака держит?! – Дима со всего размаху ударил кулаком по стене. Ещё немного – и разодрал бы костяшки пальцев. Ну вот!.. Скоро на нём живого места не останется! – Я, что ли, не вижу, для кого это всё?!

Впрочем, Персакис – в отличие от своей невесты! – явно был искренен, но от этой мысли Диме не становилось легче. Какой идеальный, положительный Артемиос!.. Раньше-то он думал, что гораздо привлекательнее, моложе и интереснее него, но на деле… Если Ксения хотела вызвать у бывшего возлюбленного комплекс неполноценности, то это у неё получилось. «Вот почему я тебя бросила, – сказала бы она напрямую, если бы решилась. – Он во всём лучше тебя. Ты богатый сынок богатого отца и ни копейки в жизни не заработал сам! Ты только и горазд, что летать в облаках, и совсем не знаешь настоящей жизни! А другие люди создают себя сами, зато ты – даже спустя годы! – всё такой же ребёнок!».

Злость поднялась в юном графе с новой силой, но он вдруг осознал, что готов доказать ей обратное. Дима чувствовал в себе достаточно сил, чтобы свернуть горы, и, проглотив комок в горле – только этого не хватало! – крепко сжал кулаки. Завтра же он отправится к отцу в консульство и расскажет ему о своём желании «стать серьёзным человеком». Завтра же он возьмётся за ум, но не ради Ксении, а ради себя.