Восход стоит мессы

Глава 25. Бурбоны

Никто не познает точно добродетели, если не имеет понятия о пороке, в особенности, когда некоторые пороки до такой степени близки к добродетели, что легко обманывают своим подобием.

Пьер Абелляр

В первые же дни после Варфоломеевской ночи, когда общение с другими людьми особенно тяготило Генриха, он обнаружил, что единственным местом, где можно уединиться, не вызывая лишних вопросов, была дворцовая библиотека.

Король Навваррский, как многие молодые аристократы, получил классическое образование. Он был знаком с трудами античных философов и вполне сносно владел греческим и латынью. Однако один вид пыльных фолиантов еще со школьной скамьи наводил на него нестерпимую тоску, поэтому, окончив учебу, он ни разу не взял в руки книгу.

Теперь же Генрих неожиданно выяснил, что книги бывают не только скучными, но и интересными. В особенности его привлекали трактаты известных путешественников и мореплавателей о дальних странствиях. Чем дальше, тем лучше. Генрих мог часами разглядывать искусные рисунки, изображавшие необыкновенных зверей и птиц, населявших невиданные земли или читать рассказы об обычаях туземцев.

Когда он держал в руках эти книги, то представлял себе необозримые пространства, во много раз превосходящие не только Францию, но и всю известную ему цивилизованную Европу. Представлял открытые ветрам степи, населенные жестокими дикарями, и тех людей, что, бросив вызов невозможному, пересекали эти опасные земли на диковинных низкорослых лошадях.

Представлял бушующие воды Атлантики, покоренные мореплавателями на прекрасных кораблях с белыми парусами. Кораблях грациозных, словно птицы, и хрупких, как щепки, в смертельных объятиях водной стихии.

Он воочию видел перед собою безжизненные пустыни, простирающиеся до самого горизонта, и людей, маленьких, как песчинки, но упорных, как муравьи, что шаг за шагом движутся против ветра к намеченной цели. И достигают ее!

Когда все эти картины открывались перед внутренним взором короля Наваррского, то в его истерзанной душе вырастало чувство гордости и глубокой ответственности за то общее, что роднит его с отважными соплеменниками. За то, что он – человек.

Когда королеве Екатерине доложили, что ее зять зачастил в библиотеку, это сообщение вызвало у нее изрядное удивление.

– Он еще и читать умеет? Кто бы мог подумать! – язвительно заметила она. – И чем же он интересуется?

– Преимущественно трактатами о географии, мадам, – кланяясь, ответил библиотекарь, – вот сегодня, к примеру, его величество выбрали труд итальянского негоцианта Марко Поло о путешествии в дикую империю Катай[19].

– Катай?! – изумлению королевы не было предела. Впрочем, она не видела в этом ничего предосудительного. – Ну что же, пусть будет Катай, лучше так, чем месье Кальвин и Мартин Лютер, – заключила она, и Генриха оставили в покое.

Однажды в библиотеке Генрих наткнулся на Конде. Принц всегда отличался любовью к наукам, теперь же это стало его главной отдушиной. Здесь они впервые встретились наедине.

В отличие от короля Наваррского, старавшегося забыться в водовороте удовольствий, принц не собирался отказываться от своего спасительного одиночества и вел весьма замкнутый образ жизни. Он перешел в католичество на две недели раньше Генриха, однако во всех своих привычках остался гугенотом. Конде продолжал носить траур, и люди из его окружения часто докладывали королеве-матери, что после посещения мессы он долго молится по протестантским правилам, прося у Господа прощение за грех отступничества.

Молодая жена принца Конде, очаровательная Мария Клевская, приняла католическую веру еще раньше своего супруга[20], сразу после Варфоломеевской ночи, и теперь с удовольствием погрузилась в мир светских развлечений Лувра, окружив себя роем поклонников и новых подруг. Она смеялась над своим угрюмым мужем, и они почти не виделись.

Однако Генрих не мог не заметить, что его люди (последние оставшиеся с ним друзья) зачастую поглядывают на принца с куда большим уважением, чем на него самого.

– Рад видеть, – кивнул Генрих. Он не собирался задерживаться возле кузена, помня о своей предыдущей попытке заговорить с ним, но Конде сам остановил его.

– Как ваши дела, сир? – насмешливо поинтересовался он. – Я слышал у вас много новых друзей, и целый сонм прекрасных нимф без устали услаждают ваши взоры.

Генрих повел плечом.

– А вы, я вижу, вновь погрузились в науку? – заметил он, проигнорировав вопрос. – Боюсь, своих любимых книг по теологии вы здесь не найдете.

– К чему книги по теологии человеку, который предал своего Бога, – спокойно отозвался Конде, – у нас многое отняли, но от главного мы отказались сами.

Ах, как Генриху было это знакомо. Это безысходное чувство утраты самого ценного, что разъедало его изнутри, словно ржа. Но именно от Конде он не мог об этом слышать. Старший кузен всегда был для Генриха образцом ума и силы духа. Он просто не мог так быстро сдаться.

Генрих огляделся, убеждаясь, что их никто не слышит, но все равно наклонился к самому уху друга (все-таки он еще считал Конде другом), чтобы иметь возможность говорить совсем тихо.

– Нас заставили отречься от веры, – возразил он. – Но это не значит, что все потеряно! Не значит, слышишь, Анри! Всего в каких-то сотнях лье отсюда остались наши города и земли. Они сейчас беспомощны, но целы. И мы с тобой должны сберечь их. А не плакать из-за утраченных иллюзий!