Primièra сanso 

VI

Апрель 1185 года

Поправив на голове покрывало, герцогиня де Жуайез спустилась из своих покоев. Супруг велел ей собраться, назначив время, и ждать на крыльце, не сказав больше ни слова. Катрин же не спрашивала.
Герцог не любил расспросов. Это Ее Светлость поняла в первые же дни своего замужества. Он любил поговорить, особенно о днях, проведенных в походах. Но как только герцогиня спрашивала его о чем-либо, Его Светлость тут же начинал ворчать, что она глупа, как утка, и должна молчаливо слушать, а не тарахтеть ему на ухо. Часто обеды проходили под рассказы де Жуайеза. Впрочем, не каждый обед они проводили вместе. И не каждую ночь приходил герцог к Катрин.
Такая жизнь вполне устраивала герцогиню. Забот по дому у нее было немного. Сундуки ее наполнились одеждой и украшениями. И Катрин нередко думала, что ей вполне повезло в жизни.
Лишь одно доставляло ей беспокойство. Днем, где бы она ни находилась, она слышала трубадура, поющего печальные песни или игравшего такие же печальные мелодии, которые рождали его пальцы из струн дульцимера. А по ночам она видела его глаза, неотрывно следовавшие за ней. Эти сны мучили ее.
Но ни на минуту не позволяла себе Катрин забыть о фамильной чести, о чести мужа. И потому каждый ее взгляд был холоден, а голос всегда равнодушен...
Герцог уже ожидал ее на крыльце. Смерив жену не слишком довольным взглядом, он сказал:
- В следующий раз наденете мужское платье. Сегодня довольно и этого. Идемте.
С этими словами он сбежал вниз по ступенькам и пересек двор, направившись к конюшням.
Катрин глянула на свое платье и улыбнулась. Оно ей было очень к лицу и очень ей нравилось. Ярко красное, с желтыми рукавами и золотой вышивкой по подолу и вороту. Герцогиня довольно оправила юбку и поспешила за супругом.
Погода стояла на редкость хорошая. В апреле потеплело – весна, наконец, вернулась в Трезмон. Солнце пригревало, касаясь своими лучами ее лица. И день был ясный и тихий – ни ветра, ни облаков.
У конюшни, сидя на большом плоском камне и опираясь спиной на частокол, расположился Скриб. Как ни странно, без дульцимера, зато в кои-то веки при плаще и шляпе. Увидев герцога с герцогиней, он вскочил на ноги и почтительно поклонился.
- Вот тебе ученица, Серж, - проговорил де Жуайез. – К вечеру она должна уже сносно сидеть в седле. Что хочешь, то и делай.
Катрин фыркнула и удивленно воззрилась на герцога.
- Ваша Светлость, вы всерьез полагаете, что трубадур может чему бы то ни было учить вашу супругу?
Серж только усмехнулся, сделав вид, что его нисколько не трогает то, как Ее Светлость говорит, будто его здесь нет. Де Жуайез же, сдвинув на переносице брови, сказал:
- Наш трубадур – лучший наездник герцогства после меня, мадам. И вы будете у него учиться верховой езде. Потому что я вовсе не собираюсь хоронить вас после первых же родов – вы должны родить мне крепких и здоровых наследников. Ваше тело не готово к материнству, а лучше верховой езды ничто его не подготовит.
Катрин смерила надменным взглядом Сержа и повернулась к герцогу.
- Надеюсь, Ваша Светлость, вам не придется хоронить меня до появления наследника, когда я сломаю себе шею, - проворчала герцогиня, не признаваясь, что с детства боялась лошадей. С того самого дня, когда ее шестилетней сбросила кобыла старшего брата, который спьяну однажды решил научить ее ездить верхом.
- А вы постарайтесь не ломать себе шею, мадам. Сделайте нам удовольствие, - рявкнул герцог. – Серж! Никаких отговорок не принимать!
Де Жуайез снова взглянул на супругу и пошел прочь. Кажется, он впервые по-настоящему рассердился на нее. Но и она впервые осмелилась почти открыто перечить ему.
Скриб рассеянно смотрел в спину герцогу, но едва тот скрылся, обратил свой взгляд к герцогине. И вновь почувствовал привычный уже холод в душе. И бешено колотящееся где-то в горле сердце.
Весь этот месяц, холодный, удушливый месяц он постепенно сходил с ума, чувствуя, что увязает в этом все больше. Едва ли не каждую ночь он стоял в коридоре башни герцогини, ожидая, когда герцог отправится к своей супруге. А потом едва ли не лез на стену, ощущая, что душа его горит огнем. Если же этого не происходило, то он сам как-то оказывался под ее окнами. Перебирая струны своего дульцимера, нередко там же, под окнами, он встречал рассветы. В дневное же время почти бесстыдно следил за нею, изображая всего лишь музыканта, желавшего развлечь ее музыкой. И испытывал в том, чтобы видеть ее, потребность, соизмеримую с жаждой в жаркий день. Что произошло с ним в тот миг, когда он увидел ее? Что происходит с ним теперь? Если бы он мог знать ответы… впрочем, знать их он не хотел.
- Идемте? – коротко сказал он, указав глазами на конюшню. – Выберем вам лошадку посмирнее.
Катрин, не желая выказать перед музыкантом своего страха, с высоко поднятой головой прошла к стойлам.
- Выбирайте любую, мне все равно, - бросила она, встав у стены подальше от животных.
Серж, наблюдая краем глаз за Ее Светлостью, прошел вдоль стойл конюшни, зная точно, какое животное ей подойдет для первого раза. Тандресс была молодой тихой лошадкой. Немного пугливой, но зато очень послушной. И изумительной красоты – белоснежной, в серебристое яблоко, с седой длинной гривой, заплетенной в косу, и удивительно глубокими глазами.
Серж снял с крюка на стене седло и принялся седлать ее, продолжая поглядывать на герцогиню и толком не понимая, что ей говорить. Столь недвусмысленное заявление герцога о целях этих уроков покоробило и смутило его. Но что она должна была чувствовать при этом?
Когда Тандресс была готова, он повернулся к соседнему стойлу, где стоял его Игнис – самый ценный подарок герцога, прекрасный гнедой скакун с черной отметиной на лбу.
Из-под полуопущенных ресниц, затаив дыхание, наблюдала Катрин за спорыми и уверенными движениями Скриба, на время позабыв, что ее ожидает, как только он закончит седлать лошадей. Серебристая лошадь была, видимо, предназначена ей, а гнедой жеребец… Даже Катрин, слабо разбирающаяся в лошадях, поняла всю его ценность. Не сдержавшись, она удивленно спросила:
- Его Светлость позволяет вам брать этого коня?
- Он мой, - легко ответил Скриб. – Его зовут Игнис.
- Ваш? Но…откуда он у вас? – еще больше удивилась Катрин.
- Подарок Его Светлости.
- Щедрые подарки делает Его Светлость своим слугам, - чуть пожав плечами, сказала герцогиня де Жуайез, направившись к выходу из конюшни.
Серж замер, глядя на нее и чувствуя, как по лицу расползается дурацкая улыбка. Она, в самом деле, считала его слугой! Самым обыкновенным настоящим слугой! Не больше! Стало быть, герцог ничего не сказал ей о том, что он его воспитанник и родственник! От этого сделалось и смешно, и горько. Ведь в том была правда – места своего в этом доме у него не было. То ли слуга, то ли названный сын, то ли гость… Что ж, теперь это место, наконец, определилось. Прозвучало впервые – из ее уст. Потому что в действительности у него не было никаких прав, и всю свою жизнь он, трубадур Скриб, зависел от воли прочих.
И все-таки ему было смешно. Никогда прежде ему не было так смешно.
Он взял под уздцы обеих лошадей и проследовал за Катрин во двор.
- Вы когда-нибудь ездили верхом? – спросил он, широко улыбаясь.
- Н… нет, - чуть запнувшись, ответила Катрин, заставляя себя без опаски взглянуть на лошадь и пытаясь оттянуть время, спросила: – Как ее зовут?
- Тандресс. Его Светлость привез ее из Фландрии в прошлую весну. Еще жеребенком. Но остался ею недоволен – не увидел в ней норова. Ему нравится объезжать их.
В словах Сержа герцогине послышалось что-то совсем другое, то, что граничило с дерзостью. Сердито сдвинув брови, она сделала вид, что рассматривает Тандресс, которая была красива и вела себя, и вправду, очень смирно. Наконец, Катрин взглянула на трубадура.
- Коль Его Светлость велел вам учить меня, так начинайте!
Серж перекинул поводья обоих животных через сучья частокола.
И уже в следующее мгновение подхватил Ее Светлость на руки – разумеется, чтобы усадить ее на лошадь. И вот теперь, держа ее на руках, он не хотел прекращать невольного мимолетного объятия. Но не успела она всерьез рассердиться или испугаться, как уже сидела в седле.
- Вставьте ступни в стремена, - сказал Серж, надеясь, что его голос звучит достаточно беззаботно.
Герцогиня молча сделала, как сказал ей Скриб, и напряженно смотрела в одну точку прямо перед собой. Неожиданно оказавшись в его руках, теперь она гнала от себя чувство, что он по-прежнему держит ее. Сколько еще будет таких уроков?
- В следующий раз я бы желала, чтобы вы показали мне, как я смогу сама сесть на лошадь, - проговорила Катрин.
- В следующий раз покажу. Сперва я хочу, чтобы вы перестали ее бояться.
- Я ее не боюсь!
Серж не повел и бровью. Вместо этого он снял повод с частокола и подал его герцогине, продолжая пытливо смотреть на нее.
- Превосходно, Ваша Светлость. В таком случае держите поводья. Крепко держите.
Катрин сглотнула. Ее злила странная затея герцога, еще сильнее ее злил пристальный взгляд трубадура. Судорожно вцепившись в повод, она повернула лицо к своему учителю и посмотрела куда-то мимо него.
- Что дальше?
Серж погладил Тандресс по крупу. Потом торопливо отвел Игниса от частокола и сел верхом.
- Троньте ногами ее круп, немного, не сильно. Она понятливая. Чуть дерните поводья. Команды знаете? Но! Смотрите.
Он сделал ровно то, что сказал и чуть причмокнул губами. Игнис неторопливым шагом направился вдоль частокола.
- Если вам нужно повернуть направо – отведите повод влево. Если налево – наоборот.
Кивнув, Ее Светлость все в точности повторила за Сержем. Когда Тандресс медленно тронулась, Катрин беспокойно глянула вниз. К горлу поднялась тошнота. Все же сумев поднять голову, герцогиня теперь смотрела вперед, на дорогу, по которой спокойно вышагивала ее лошадка. С поводом она ничего делать не рискнула и молилась о том, чтобы Скрибу не взбрело в голову куда-либо поворачивать. Уже одно то, что она сидит на этом животном, было слишком для Катрин.
- Мы с вами доедем до той лужайки, а там спешимся, - он указал рукой куда-то в сторону от выгона, где начинались пастбища, - вы просто пройдетесь, держа ее на поводе. Чтобы вы привыкли, и чтобы она привыкла.
Катрин негромко фыркнула:
- Чтобы она привыкла… ко мне…
И, чтобы отвлечься, она принялась считать шаги, приближающие ее к заветной лужайке.
Серж следил за ее напряженным лицом и нарочито расслабленно держал поводья. Улыбка его была ленивой и спокойной. Но, между тем, он… любовался… Белизной ее кожи, которая казалась на солнце почти жемчужной, удивительным изгибом темных, но при этом золотистых бровей, словно бы вылепленными скулами… и нежным абрисом чуть выпяченных коралловых губ, созданных для поцелуев. Во рту пересохло, и он на мгновение прикрыл глаза, отгоняя наваждение.
В этот самый момент раздался свист с выгона. Серж обернулся – старый Гийом опять свистел собакам, не желавшим гнать овец на пастбище. Трубадур рассмеялся и хотел было отпустить колкость по этому поводу, но тут же услышал ржание Тандресс.
Герцогиня же не поняла, что произошло. Все смешалось – раздавшийся свист, сорвавшаяся с места Тандресс, гул в ушах от ветра. Все мелькало, кружилось. И в центре этой круговерти была Катрин. Она не могла вздохнуть. Попыталась дернуть повод, но стало еще хуже. Лошадь сделала резкий прыжок в сторону, Катрин не удержалась в седле. Время остановилось. И прошла целая вечность, прежде чем она почувствовала острую боль от удара. Бессильно откинув голову на траву, она старалась унять сбившееся дыхание.
Уже в следующее мгновение Серж был возле герцогини, осторожно подхватывая ее под плечи и устраивая ее голову на своих коленях. Не слыша ничего из-за отчаянно бьющегося испуганного сердца, он глупо вспомнил слова Паулюса: «Ты никогда ничего не боялся».
Сейчас он испугался. Впервые в жизни. Он не слышал, как раз за разом зовет ее, кажется, по имени, без титула. Он торопливо ощупывал ее плечи, ключицы, руки, ребра. Когда пальцы его добежали до ее ног, он резко замер, наконец, услышав себя:
- Катрин, только не молчите! Где болит? Катрин?
И будто впервые увидел ее. Покрывало сбилось с головы. И обнажило рассыпавшуюся косу удивительного цвета… Такого, каким бывает солнце на рассвете и на закате. Теперь он знал точно, что закаты и рассветы будут для него цвета ее волос. Они были намного светлее бровей и ресниц и отблескивали на солнце. А когда он заглянул в ее глубокие, яркие – ярче, чем обыкновенно – испуганные, как у ребенка, глаза, вдруг осознал, впервые осознал, что пропал – навсегда, на всю жизнь. И осознав это, утратил последние силы сопротивляться порыву. Он склонился над ее лицом и, теряя разум, припал к ее приоткрытым устам с поцелуем.
Задохнувшись то ли от возмущения, то ли от его настойчивых губ, Катрин отпрянула, насколько это было возможно. Серые глаза, такие же, как ее любимые серебряные нити, глаза, терзавшие ее каждую ночь, сейчас заглядывали к ней в самое сердце. Герцогиня размахнулась и ударила его по лицу. Не находя слов, она стала поправлять покрывало. Но пальцы дрожали, и ей никак не удавалось закрепить диадему.
Отстранившись, и вместе с тем, чувствуя, как пылает щека, не столько от боли, сколько от прикосновения ее руки, Скриб несколько минут смотрел на нее, рассерженную и, кажется, еще более испуганную, чем после падения. Не выдержал. Молча вырвал из ее пальцев диадему, приподнял ее голову повыше и сам закрепил украшение на покрывале. А после, заставив губы разлепиться, он, пытаясь скрыть собственную растерянность, мрачно спросил:
- Кажется, вы, Ваша Светлость, ничего себе не повредили?
- Вы совершенно правы, - Катрин стала подниматься. – Благодарю вас.
Серж вскочил раньше ее и почтительно подал ей руку.
- Быть может, следует послать за лекарем?
Она оперлась на его руку, но едва поднялась на ноги, отдернула свои пальцы.
- Не стоит. Но на лошадь я сегодня больше не сяду, - решительно выдохнула она. – Я возвращаюсь в замок!
- Как вам будет угодно, Ваша Светлость, - почтительно поклонился трубадур. – Но завтра мы продолжим занятия. Возьмите Тандресс под уздцы. Вернем ее конюшим.
- Вы вполне можете с этим управиться сами, - бросила Катрин, повернулась в сторону замка и, чуть прихрамывая, побрела по поляне.
Серж стоял на месте, глядя на ее удаляющуюся маленькую худую фигурку. И совершенно безразлично стало, что где-то позади, перепуганная, фыркает Тандресс. И неважным казалось то, что герцогиня неминуемо его возненавидит. И даже то, что она может поведать обо всем герцогу, было сейчас бесконечно далеким. Он все еще чувствовал на губах вкус ее губ – медовый, с горечью и сладостью трав… Он непроизвольно прикоснулся пальцами к лицу, к тому месту, куда она ударила его. Холодно больше не было. Было горячо. И вдруг прошептал, повторяя сказанное в конюшне:
- Он не увидел в ней норова. Ему нравится объезжать их.