Сожрите наши души 

X. Знакомые черты

«... Кристофер Дэйн, король Лазумии, будучи четырнадцатым в порядке душ совершил печально известный поход через Бердские горы, созывая армию для войны с Кельской Империей. Половина его войска полегла от адских морозов и тягот пути. Сам Кристофер намеренно сорвался в пропасть, когда узнал о гибели своей младшей сестры - инфанты Луизы, которая скончалась во время родов от большой кровопотери. Тогда на свет появился их совместный ребенок...»

_________

Когда-нибудь Элиас завянет, как и прочие цветы в саду; когда-нибудь его цикл оборвется, и бесконечные весны да зимы, сменяющие друг друга подобно рассвету и закату душевных сил, навсегда закончатся, оставив после себя лишь засохшие корни в окаменевшей от времени земле. По крайней мере, Ревиаль видел свою кончину именно такой. Не человеческой. Людская смерть в любом своём роде и проявлении уродлива, тяжела и ничуть не возвышенна. Болезненна и ядовита для всякого ближнего и чуждого. Элиасу же хотелось раствориться бесследно, не оставив после себя ни единого круга на воде мироздания.

В саду всё имело своё место. И все имело место быть. Здесь жизнь обретала конечность, а вместе с нею и смыслы. Пусть и неявные, порой блёклые и размытые, но простые, как истина. Здесь не существовало давящих изнутри мыслей: природа не терпит мук, тут же восстаёт против ненавистного раздражителя, как подымается с колен разгневанная мать, защищающая своё дитя. Наверное, потому она поглотила Элиаса, напрочь привязав его к себе спокойствием и постоянством — единственным, что сама имела. Когда-нибудь он отсечет эту "пуповину", а пока она всё ширилась и крепчала, становясь больше чем излишком, чем-то сродни руке или ноге. Чем-то вне воображения. Чем-то телесным.

Материальным.

Сад не терпит чужаков — Элиас научился чувствовать это. Необъятные зелёные просторы существовали будто бы отдельно от самой усадьбы, будучи непосредственно к ней привязанными, не ладили ни с кем, кроме своего владельца. Даже Регон порой признавался, что не терпит сад, и хотел маленько остричь его, наконец привести в должный вид. Когда же до этого дошли руки и дом впервые за долгие годы очистился от буйно разросшихся трав, над сердцем нависла тоска. А через пару недель всё вернулось на свои места...

Чужаки нагрянули посреди ночи. Ревиаль услышал их сквозь ночную мглу, наблюдал за тем, как они шли по двору, вслушивался в возню на первом этаже дома. Комната, в которой они остановились, находилась прямо под его спальней, а потому Элиас мог отрывками слышать их разговоры, пусть и смутно. Первый голос высокий, звонкий, но будто бы простуженный, звучал обрывисто и часто, изредка перебиваясь вторым, более низким. Пара минут разговора, и в обитель Элиаса вернулось молчание. На этот раз, правда, оно не вызвало былой радости и умиротворения. Хотелось слушать и слышать. Внимать. Больше и больше. Он с жадностью припал ухом к полу, пытаясь услышать хоть слово, но уловил лишь скрип половиц под тяжестью собственного тела. Обессиленный, он уснул прямо там.

Под утро сквозь тишину проклюнулась возня. Спросонья тело ломило, и Элиас с трудом сумел приподняться на локтях, щурясь от предрассветного солнца. Крадучись, Ревиаль спустился по винтовой лестнице, застыл на углу коридора; в противоположном же его конце у распахнутой двери сада высилась фигура одного из незнакомцев. Он что-то напевал себе под нос, сосредоточенно вглядываясь в утреннюю синеву; плечи ссутулены, голова чуть запрокинута, руки скрещены на груди. Элиас сам не заметил, как соскользнул с последней ступени, сопровождаемый ещё большим скрипом. Незнакомец не шелохнулся и, к неприятному удивлению, заговорил:

- Когда вернёмся, я, наверное, вздерну сам себя. Не знаю, как буду смотреть в глаза отцу. Он точно не простит мне этой потери... Думал, поездка в Эйсбург избавит нас хоть от одной проблемы, в итоге их стало в разы больше. - Голос его приятный и звучный, но ничего не выражающий, лился спокойной рекой, перетекая из слово в слово, ничем не волнуемый и умиротворенный. А душа... Душу Элиас всё никак не мог уловить, сколько ни искал взглядом. - Хочу исчезнуть хотя бы на время, пока всё ни уляжется.

Юноша с облегчением осознал, что слова адресованы не ему, попятился, желая скрыться в лестничном пролёте, но незнакомец внезапно обернулся. В печальных глазах его скользнуло изумление: он явно ожидал увидеть кого-то иного, но старался не подать виду. Черты его, смутно знакомые, смело могли именоваться красивыми и именно в том истинном толковании этого слова, коим наделялись лишь редкостные господа. Единственное, что омрачало образ: опущенные уголки глаз, делающие взгляд безмерно тоскливым и потерянным, от того читалась в нём добрая доля несоответствующей виду детскости. И Элиас поймал себя на странной мысли, что его собственные глаза, наверняка, такие же.

Опомнился.

Незнакомец окинул его оценивающим взглядом, словно всё ещё не понимая, кто перед ним, после чего сухо произнёс:

- Доброе утро, сударь... Кем будете, если не тайна? - Нахмурился, скованный и настороженный.

Элиас привык, что никто не узнавал в нём истинного владельца дома. Впрочем, гостей здесь не бывало столь много, чтобы судить глобально. Порой накатывала обида, но чаще юноша видел в этом благо.

- Воспитанник хозяина дома, - протянул Ревиаль, опершись рукой о стену.

Дом молчал. Вслушивался. Отозвался лишь мимолетным холодом, скользнувшим по пальцам.

- И хорошо Вам здесь? - Незнакомец старался сгладить паузы, но получалось больно неловко.

- Вполне, - Элиас тоже не блистал говорливостью.

- И что же... Добр к Вам хозяин? Учит Вас чему? Готовит ли куда?

- Да, готовит для поступления в ГДУ. Грамота, счёт, языки... В секретари пойду...

Ложь стала верной спутницей, в меру красивой и умной, идущей с ним рука об руку уже не первый год. Выручала и теперь.

- А Вы откуда будете? - Элиас интересовался искренне, но на ту же отдачу не надеялся.