Рыцарь и его принцесса

2

К вечеру Тара засияла всеми огнями, из белой сделавшись алой. Странно было сознавать что всё это: съехавшиеся отовсюду гости в богатых нарядах, музыканты и певцы, свечи и факелы, напитки и яства – в мою честь. Разумеется, по сути, это и не было в мою честь, мне отводилось значение некоего символа, поднятого знамени, под которым собрались настоящие участники действа и вершили свои дела. Вращалось колесо власти, и я знала, хруст чьих костей услышу вскоре. Он оглушит меня.

Вместе с отцом и нарочито отошедшей в тень Блодвен я встречала именитых гостей, о чём-то спрашивала, что-то отвечала, принимала какие-то подарки – и улыбалась, улыбалась, улыбалась... Я не помню слов, я не помню лиц, меня точно вовлекло в нескончаемо-пёструю процессию дивного народа, и в ней я потеряла растащенное по кусочкам, по крупицам самое себя. Выбивались из сил музыканты – слышала вместо стройных мелодий адскую какофонию. Я знала, что красива, стараниями ли Блодвен или вопреки им, сама по себе, знала без расточаемых похвал, по взглядам, по ощущению, но это утверждение собственной красоты не радовало, не придавало уверенности. Отец был доволен мною, он видел во мне истинную дочь Гвинейры, он повторил это несколько раз вслух, словно вручая награду, но и того после это повторяли его взгляды, его лицо, исходящее от него довольство. Прежде я много и безнадёжно мечтала хоть единый раз заслужить, выслужить пусть мимолётную похвалу отца, и вот удалось – без труда и даже без мысли – и чаемое ничто не всколыхнуло во мне.

Перед моим замороченным, похищенным взглядом: лица, лица, лица. Пытаюсь ухватить их, чтоб чуть погодя, будучи избавленной от игры в вопросы и ответы, перелистать их, как миниатюры. Тщетно, лица насмехаются надо мною, кривят рожи, высовывают языки, косят бесстыдными глазами. Они кружат и пляшут, неуловимые, и наконец сливаются в одно, чудовищное лицо, раздутое, как у утопленника, с выпученными глазами и дразнящим вспухшим языком. Оно глумится надо мною, и я оставляю тщетные попытки. И утешаю себя: это моё раздражённое воображение делает их настолько безобразными. Одно из этих лиц, теперь более похожих на чудовищные хари, что простолюдины напяливают в Самайн, чтобы отвадить злых духов, принадлежит моему будущему супругу. Знаю, что за моей спиной стоит Джерард, и больше всего боюсь обернуться, потому что тогда случится непоправимое. Тогда я со слезами упаду Джеду на грудь, чтобы не видеть этот паноптикум, чтобы он защитил меня от них, заслонил их пачкающие взгляды чистой зеленью своих глаз. Знаю, что, если обернусь, не хватит сил дальше притворяться той, кем не являюсь, и отец с проклятьями отречётся от недавних слов: ведь во мне нет и крупицы материной гордости и самообладания, а Джед увидит истину в моём отчаянии.

И лишь одно лицо передо мною было человеческим лицом, и ему единственному была послана искренняя моя улыбка. Отец моей матери, риаг Гвинфор, распахнул объятия, и на краткий радостный миг я ощутила защиту и родное тепло.

Рядом с дедом стояла маленькая женщина с ласковыми глазами.

- Довелось ожениться на старости лет, - грубовато пояснил её присутствие дед, и за его словами угадывалось смущение, но не сожаление. Я могла быть по летам её дочерью, но она сама не выглядела дочерью деду: он оставался статен и крепок, и прожитые годы не могли за ним угнаться. – Грайне, - с затаённой теплотой обратился риаг ко второй супруге, - познакомьтесь с моею внучкой, Ангэрэт. Смотрю на неё и вижу Гвинейру, такой, которой я провожал её в Тару.

Мы с Грайне сердечно приветствовали друг друга, чего не сказать было о встрече тестя и зятя, и в который раз меня неприятно поразило их дурное меж собою отношение.

- Отчего же ты не известил о свадьбе? Как бы я хотела присутствовать на церемонии! – укорила я деда и, лишь договорив, поняла, что спрашивала напрасно. Дед, конечно же, отправил весточку, но отец, мало того что не позволил разделить счастливые минуты на торжестве, даже не обмолвился о втором браке тестя.

- Прошу к столу, - объявил распорядитель по знаку отца, и гости с радостью подчинились.

Мы сидели на возвышении, и я свободно могла видеть, как велико число риагов, что составляли собою целую армию. Столы были составлены так, что перед нами и меж двух длинных рядов ниже оставалось свободное место, где певец затянул долгую историю о славной старине, но скоро наскучил гостям, которым хотелось переговариваться и веселиться, а не внимать героическим деяниям давно умерших королей и воинов.

Гораздо лучше приняли шутов, что принялись барахтаться, драться и гомонить на разные голоса. Гости хохотали, мне же было жаль этих бедолаг, выставленных на потеху толпе. Помимо прочего, у них с собою были животные, многие из которых выглядели достойней хозяев, например, изумительно умный кот чёрной масти, что изображал монаха, переворачивая лапой подшитую стопу листов с не вполне приличного смысла изображениями, и гнусавым тоном мяукал. Но особенно всех позабавил подверженный людскому недугу винопития пёс с унылой длинной мордой и глазами выпивохи. Успевшие опорожнить немало кубков гости хохотали, лили питьё из собственных чаш, пёс с готовностью принимал угощение, вертя хвостом и приходя во всё большее возбуждение. Я же хотела оказаться как можно дальше от всего этого, хоть пересесть к деду и его милой супруге, которым по статусу надлежало сидеть несколько ниже. Дед заметил мой взгляд и ободряюще улыбнулся.

Перемены блюд следовали одна за другой, гости тяжело отдувались и расслабляли пояса. В`ина лились рекой, юноши-чашники сбивались с ног, обнося всех жаждущих. Наполнили и мой кубок, но я сделала не более пары глотков, опасаясь за своё самообладание.

Отец же ни в чём себе не отказывал, да и, правду говоря, сколько бы ни выпил, он никогда не выглядел хмельным. Блодвен цедила по капле, изящно обхватив кубок тонкими белыми пальцами, взгляд её нет-нет обращался поверх золочёного ободка кубка куда-то в тень под стеной. Я посмотрела туда же и увидела Джерарда, что был так рядом, но в стороне от всех. Стройными рядами вдоль стен начищенным металлом красовалась стража; наёмник, как всегда, был одет в тёмную неброскую одежду, оружия при нём не было видно, хоть это ни о чем не говорило, руки покойно сложены на груди. Рискуя быть застигнутой на своём интересе, я любовалась им, его непринуждённым изяществом, и с горечью подумала, что ведь он не менее родовит, чем прочие наши гости, которые теперь объедаются и напиваются, хохочут над ужимками шутов, а он, должный быть первым среди знати, отделён холодом отчуждения даже от простых воинов.