Ни конному, ни пешему...

Глава вторая. Встреча.

Не было в их лесу этой заимки. Не было и все! Уж ей-то своих земель не знать?!

Батюшка охотник был знатный. И дочку младшую с собой часто брал, хоть и бурчал, негоже, мол, шляхтинке по лесным буеракам шастать да белые ручки поводьями мозолить. Кто ее, дуру такую, замуж возьмет?! Бурчать-то бурчал, но когда дура неполных пятнадцати лет сполевала волчицу в драной летней шкуре, — прослезился от умиления. А по возвращению домой приказал открыть бочонок вина. Два дня в поместье гуляли — был бы повод. А гости у пана воеводы завсегда найдутся…

Девочка отогнала непрошеные воспоминания. Шмыгнула. Вытерла нос рукавом. Устало прислонилась к дереву, разглядывая невесть откуда взявшуюся развалюху. Халупа халупой! Стены покосились, дверь держится на честном слове, порог в землю врос, на крыше — высохшая трава клочьями висит, остатки ограды торчат, как гнилые зубы. Никому-то ты больше не нужна. Бросили тебя хозяева. Вот и стоишь тут неприкаянная, обреченно ждёшь, когда зимние бури проломят стены, обрушат крышу, сорвут ветхие ставни…

Она горько заплакала. Целый день по лесу бродила насупившись, то ли из упрямства, то ли от ужаса содеянного. А теперь, поди ж ты, — развалюху пожалела! Или не в развалюхе дело?! Она ведь теперь тоже никому не нужна, идти ей некуда и не к кому. А значит…она дома?! Мысль была ослепительно-яркой, тревожной и…правильной?! Даже слезы высохли. Девочка глянула вокруг другими глазами, недоверчиво оценивая свои теперешние владения.

Странное место. Странное и …тревожное. Вроде бы безлюдное и заброшенное. Но зудящее чувство не отпускало. Казалось, чужие глаза смотрят за тобой в оба. В шелесте ветвей мерещились перешептывания, в густом подлеске — смутные силуэты. А присмотришься-прислушаешься, — ничего. Сухие ветки, да ветер шумит в кронах.

Когда солнце скрылось за верхушками деревьев и зашевелились, словно оживая, тени, — она начертила Круг! Ползала по мокрой земле, в каше из грязи и снега, крепко сжимая рукоять охотничьего ножа. Следила, чтобы линия не прерывалась, а нож глубоко резал (вспарывал!) землю, и начало совпало с концом. Чуть было не сплоховала, но вовремя перебралась внутрь, иначе пришлось бы начинать по новой, — переступить замкнутую черту нельзя.

Поднялась, отряхнула от прилипшей хвои грязную юбку, обернулась к жутким живым теням и … показала лесу язык! То ли почудилось, то ли вправду из холодного сумрака донесся ехидный смешок. Забежав в дом, быстро надрезала палец острием ножа, подхватила на лезвие каплю крови, и размашисто начертила крест на хлипкой двери. Отскочила в самый дальний угол, забралась на лавку. Все!

Ноги дрожали от усталости, ныла ранка на пальце, юбка промокла от дождя и грязи, нос распух, сопли текли ручьем, под глазом наливался здоровенный синяк. Видел бы сейчас пан воевода свою непутевую дочку — ох и повеселился бы. Морду рукавом вытирает, как простая холопка, слезы с соплями по щекам размазывает. Батюшка-батюшка, где ты сейчас?!

Дома ведьма белобрысая верховодит… верховодила. Девочка опустила голову, обхватила плечи руками. Всхлипнула, в который раз перебирая события: как Юстина падала с лестницы, как застыла на полу сломанной куклой. Хоть и ненавидела она братову жену, но отправить на тот свет беременную бабу страшно.

Слуги слышали, как две хозяйки лаялись все утро, как с грохотом били посуду. Видели, как панна волокла за ухо девчонку. Та извивалась, как бешеная кошка, и прокусила-таки ненавистную руку. Сильно, до крови. Юська вскрикнула, отдернула руку и влепила мерзавке пощечину. Массивные перстни рассекли скулу, потекла кровь. Ответная пощечина была такой сильной, что Юстина отлетела на пару шагов, ударилась спиной о стену и, не устояв, покатилась по ступенькам. Упала ничком и замерла у ног перепуганных хлопов. Вокруг белокурой головки — лужа крови…

Ночью было жутко. Так жутко, что разводить огонь она не решилась. Порылась в старой скрыне. Закуталась в найденное тряпье, натянула меховую шапку по самые глаза, затаилась в углу на лавке, прислушиваясь к звукам леса. Под напором ветра скрипели и кряхтели сосны. Ветки царапали крышу, словно пытаясь дотянуться до испуганной беглянки, вытащить из ветхого домишки.

Перед рассветом удалось забыться неглубоким тревожным сном.

Утром страхи развеялись, она разожгла очаг, размяла окоченевшие руки-ноги, опасливо выглянула через крохотное окошко — никого. Осмелев, решила выйти на двор проверить — не переступил ли кто охранную черту.

Не переступил. Точнее, — не переступили! Земля за кругом была истоптана множеством следов. Одни походили на отпечатки когтистых лап, другие — на когтистые ноги. Или не ноги…

Значит, не почудилось. Таки ночью вокруг дома кто-то ходил. Бродил, но не смог ступить за черту даже кончиком когтя. И не только ветер завывал за окном!

Вот и славно, что вчера она не стала задумываться, откуда появилось странное желание вывести круг. Никто не учил юную панночку такому. Она умела читать и писать, неплохо знала латынь, закон божий, псалтырь. Могла освежевать дичь и поставить силки, управлялась с лошадьми, обучилась стрелять — отец после смерти любимой жены дочке слова поперек не говорил. Все ее прихоти исполнял. Хочет из огнестрела палить — молодец, хочет в мужском седле на своей Зорянке по полям носиться, холопов пугать — добро, хочет старый родовой нож на поясе таскать — на то и реликвия, чтобы дитятко охранять. Уберег. Знать бы от кого…

Девочка огляделась вокруг. Боязно не было. Если ночью ее не тронули жуткие лесные твари, то сейчас, при солнечном свете, бояться нечего. Ноябрьский день куцый, но до темноты время есть.

Время для чего? Что ей делать?! Домой возвращаться страшно до одури. Отец с братом уехали. Вернутся седмицы через три — не раньше. А вернутся, и что?! Януш свою Юсечку обожает, сына от нее ждет. Не простит он сестру, хоть и нет ее вины в том. Или есть?!

Слезы. Опять чертовы слезы. Хватит. Нужно найти еду. А потом — видно будет! В село соваться нельзя — там все на виду. Донесут. Охотится? С одним-то ножом!