Меня любил Ромео

Глава 1

Верона, Италия, май 1595 года

Весна в этом году выдалась необычайно жаркой, но мне не нужно прятаться в тени или идти на другие ухищрения, чтобы остыть. Меня и так бьет озноб. Потому что я не помню, как меня зовут и каким образом я тут очутилась.

Я стою посреди ухоженного одноэтажного домика и рассматриваю в свои руки. Пальцы кажутся странно чужими. Медленно перевожу взгляд на алые юбки. Красивые. Робко приподнимаю их и таращусь на сатиновые туфли, расшитые золотой нитью.

Наряд дорогой. Определенно, я не простолюдинка. Но когда я пытаюсь вспомнить свое имя или хотя бы имена родителей, к горлу подступает тошнота. Хоть бы не заплакать. Что со мной не так? Меня одолела какая-то болезнь?

Усилием воли я заставляю себя поднять глаза и осмотреться. Взгляд скользит по комнате, стен которой почти не видно за плотным слоем полок и шкафов. Кругом стоят баночки и склянки, ступки, миски, ведерки, наполненные засушенными травами.

Туман в голове немного прояснился. Кажется, я в доме целителя. Нет, не целителя — целительницы! Что ж, уже лучше — я хотя бы вспомнила свою наставницу Джузеппу. Возможно, если сосредоточиться на событиях, которые произошли не ранее часа назад, клубок мыслей распутается?

Я пробую сделать шаг в сторону стола. Ноги меня слушаются, а это уже хорошо. Тянусь и открываю небольшую банку, чтобы понюхать жирную мазь, которая хранится внутри. Резкий запах жалит мне глаза.

— Для ожогов, — говорю я вслух, будто проверяя саму себя.

Запах спровоцировал вспышку воспоминаний. Добрая старушка Джузеппа объясняла мне, как именно наносить мазь на поврежденный участок кожи. Я позволяю себе робкую улыбку — кажется, я ученица целительницы.

Но где сама Джузеппа?

Нужно продолжить исследовать стол, чтобы еще что-нибудь вспомнить. Я тянусь к другой банке. Второй аромат оказался куда приятнее.

— А это от сыпи…

Моя улыбка стала шире.

— … а еще защищает розы от тли.

Розы. Это слово поднимает во мне тревогу, которую я пока не могу объяснить. Я почти схватила третью банку, но меня прерывает настойчивый стук в дверь.

— Эй, есть кто-нибудь? Нам нужна помощь! Пожалуйста!

Я бросаюсь к двери, на ходу поправляя непослушные светлые пряди. И не зря — молодой человек, который стоит на пороге, выглядит довольно красивым — крепкий, высокий, с копной русых кудрей и большими карими глазами, которые широко распахнулись, когда он увидел меня. Не хотелось бы предстать перед таким красавцем в растрепанном виде.

На вид этому парню лет шестнадцать-семнадцать. Кажется, я уже видела его раньше, но времени на раздумья нет. Раненый товарищ, который свисает с его плеча — вот кто срочно требует внимания.

Пострадавший выглядит на несколько лет старше и едва может стоять. Его нос кровоточит, а левый глаз опух до неприличия.

— Его избили? — спрашиваю я, впуская посетителей в дом.

Невредимый юноша не отвечает. Просто таращится на меня во все глаза. Выглядит несколько глупо.

— Что случилось? — повторяю я громче. — Он избит?

— Эм… д-да-а. Да, избит.

— Как его зовут?

— Петруччо, госпожа.

Я хватаю Петруччо за торс, и мы втаскиваем его в дом, укладывая бедолагу на узкую деревянную скамейку под окном. Его левая рука свисает под страшным углом.

— Вы целительница? — спрашивает красивый синьор. — Такая прекрасная синьорина способна излечить любого одной лишь силой взгляда.

Я игнорирую комплимент, потому что есть дела поважнее. Я разрываю окровавленную рубашку Петруччо, обнажая его грудь, где сияет огромное пятно всех оттенков красного — от малинового до пурпурного.

Жестом я прошу его друга отойти, чтобы дать мне больше света. Он подчиняется.

Петруччо издает низкий стон, пока я его осматриваю. Кажется, левая рука доставляет ему больше всего страданий, и это не удивительно. Похоже на вывих. Еще чуть-чуть, и был бы перелом. А вот ребра...

— Ребра сломаны, — качаю я головой. — Три или четыре, понять не могу.

Я обязательно удивлюсь, как всё это определила, но позже. В конце концов, если я вспомнила про Джузеппу, то и остальная память обязательно вернется.

— Дайте ваш кинжал, — прошу я друга Петруччо.

Он медлит, и я смотрю на него. Его брови взлетели наверх и выгнулись в ужасе.

— Вы… Вы хотите ему что-то отрезать?

Он в порядке? Я немного теряюсь от глупости его вопроса.

Как жаль. Такой красивый, а всё-таки идиот.

— Кинжал, — повторяю я и тяну руку. Мой тон не терпит возражений.

Всё еще напуганный, синьор снимает с пояса кинжал и протягивает его мне. Я склоняюсь над Петруччо.

— Откройте рот, пожалуйста, — я стараюсь сделать свой голос милым и спокойным.

В глазах Петруччо пляшет страх, но он всё-таки подчиняется моей просьбе, и я вкладываю кинжал в его раскрытые губы.

— Зажмите рукоятку зубами посильнее. Вот так, вот так. Вы молодец!

Я прикладываю ладони к его плечу, надеясь, что эти прикосновения достаточно нежные. Нельзя, чтобы пациент дернулся раньше времени. Потому что в следующий миг ему будет больно. Очень и очень больно.

Воздух наполняется сдавленным криком Петруччо, когда я надавливаю.

— А-а-а-ахм-м-м!

— Не выпускайте кинжал! Сжимайте в зубах!

Следующее движение я делаю настолько быстро, насколько могу. Приглушенный рев агонии вырывается из легких Петруччо, но всё уже кончено. Поврежденный сустав встал на место.

На миг воцаряется тишина, а затем пациент шумно выдыхает и посылает мне взгляд, полный благодарности и облегчения. Я отвечаю безмятежной улыбкой, и Петруччо тоже улыбается мне, всё еще сжимая в зубах кинжал.

Теперь нужно найти чистую ткань.

— Кто это с вами сделал? — спрашиваю я у Петруччо.

Он вынимает изо рта оружие и усмехается.

— Да так, один излишне вспыльчивый малый…

Его друг громко фыркает.

— Правильнее сказать, излишне ревнивый муж.

Они посмеиваются, пока я прикладываю прохладную ткань к опухшему лицу пациента. Следующие несколько минут я посвящаю тому, чтобы тщательно промыть его раны и нанести слой заживляющих мазей. Затем туго затягиваю грудь Петруччо в чистые муслиновые бинты.