Запасный вход

Глава 3 «Пробуждение»

Седьмые сутки валит снег  не переставая. Тишь в лесу – оглохнуть можно. Деревянная избушка видна, только тогда, когда идешь к ней по тропинке, которая, впрочем, была хорошо утрамбована, видно за зиму не одна пара ног и не единожды сюда захаживала. Сугробы сравняли избушку вровень с крышей, и при определенной доле фантазии можно было принять ее за берлогу с дверью. А  короткие тропинки, в основном за дом, определяющие места жизнедеятельности, сейчас почти не видно.

        Дверь с трудом отворилась изнутри. Старуха с горшком в руках протиснулась сквозь образовавшийся проем, валенком отбросила наваливший за ночь снег и, попривыкнув к свету, воззрилась на содержимое «ночной вазы».

- Так-так, неплохо, неплохо, - приблизив горшок к носу, она понюхала, покивала головой, окунула указательный палец в желтоватую жидкость, лизнула ее, опять кивнула, еще раз оглянулась вокруг хозяйским взглядом - забормотала: -  «Вали, вали  «лапастый», скоро твой срок придет, а мой наверняка отодвигается», – и засеменила за дом, утрамбовывая валенками скрипучий снег. Вдруг, тучам надоедало хмуриться,  и они  открыли блёклое зимнее солнце. Перед носом старухи радостно плясала одинокая снежинка пронзенная внезапным лучиком и  старуха  нежно заговорила с ней,  – красавица, ты совершенна, твоя симметрия идеальна, не приближайся ко мне, твой срок и так скоро придет, а вот мой, вишь-ка, отодвигается.

Старуха бесчисленное количество раз на дню, к делу и без дела, повторяла про себя это слово, и от него  теплело на душе, уходила тревога. И, вовсе не потому, что «костлявая», вдруг отпрянула от этой развалины в человечьем обличии. И не потому, что она боялась своего конца. Она знала, что как таковой смерти нет, есть только момент перехода в иное состояние, в котором бессмертной душе  намного приятнее и комфортнее. Там хорошо, покойно,  но там не будет этой маленькой девочки…

В жарко натопленной избе, на печке весело булькала в кастрюльке жидкая манная каша, в другой - картошка в «мундире», на припечке привычно томился отвар из лекарственных трав.

Опера осторожно мела деревянные полы, стараясь не поднимать пыль, и для этого макала веник в ведро с талым снегом. Вдруг, рука ее застыла на середине пути.

- Узнает ли она меня? – ее взгляд беспокойно шарил по комнате, пытаясь вспомнить, куда она задевала осколок зеркала. Сунув веник под мышку, она открыла ящик комода, засунула туда руку и облегченно вздохнула, – вот он, нашла.

Выкрутив посильнее фитиль керосиновой лампы, она стала вглядываться в свое отражение, и то, что она там увидела, ей не понравилось.

- Ужас  ужасный, - думала она, кусая деснами дряблые губы, чтобы они хоть немного порозовели, сдвинула морщинистую кожу к ушам, - неужели это я? Непостижимо, как давно я не смотрелась в зеркало? Наверняка не  узнает, мне тогда было двадцать пять…

Веник выскользнул и глухо шлепнулся на пол, скрипнули кроватные пружины.  Старуха вздохнула, сунула зеркало в карман, поставила ведро с веником в угол, зажгла еще одну  лампу, в избе стало чуть светлее, и неслышными шагами подошла к кровати. Уже не тряпьем был прикрыт ребенок, ярко-красное новенькое пуховое одеяло в белоснежном пододеяльнике укрывало спящего ребенка до подбородка. На белой простыне и подушке темнели пятна от пота. Старуха достала из комода сухое белье, ловко поменяла постель, осторожно сменила пижаму, отерла полотенцем лысую головку девочки, пучки волос она давно остригла, взяла отвар и поднесла его к изболевшимся губам ребенка. Когда последняя капля была отправлена по назначению – послышался едва уловимый вздох, медленно стали приоткрываться глаза, мутные поначалу, постепенно проясняясь,  остановились на старухе.

-  Ишь ты, кто это у нас проснулся? Ну, что ж, милая, с возвращением…

Погоди, щас лампу поближе поднесу,- засуетилась старуха, поставила кружку на стол, взяла керосиновую лампу и приблизила к изголовью. На нее внимательно смотрели два изумрудно-зеленых глаза.

-   Ишь ты, еперный театр – ангел, ну чистый ангел, и глазоньки зеленющие: «Мама,  глазоньки твои, ты видишь?» - бросила в потолок старуха, ее исполосованные глубокими морщинами лицо отразило восторг ребенка, который вдруг обнаружил давно утерянный ларчик со своими сокровищами, и нараспев проговорила, - родиночка моя, кровинушка…

Из глаз полились неудержимые слезы, рыдания нарастали, она плотно зажала рот рукой, метнулась в угол, высморкалась в тряпку, заставила себя успокоиться. Вернулась.

- Ну, давай знакомиться, меня Оперой кличут, а тебя как? – в ответ лишь слегка дрогнули губы.

- Так-так, говорить пока не хотим, задумчиво произнесла Опера, внимательно оглядывая девочку с ног до головы.

- А ручку дашь бабушке? Ну-ка давай сюда ладошку,- девочка с трудом подняла исхудавшую руку, даже, не пытаясь ответить рукопожатием.

Забеспокоившись, старуха взяла в свою узловатую ладонь ножку малышки и ногтем большого пальца провела по подошве, внимательно наблюдая за реакцией. Ничего. Еще больше нахмурившись, Опера просунула руку под головку, и резко нагнула ее к груди – в ответ все тело девочки дернулось, она застонала, и на глазах появились слезы.

- Все-все-все, миленькая, прости, прости, не бойся, я больше не буду.

- Плохо дело, плохо, плохо – в висках застучало, комната качнулась, но она усилием воли снизила себе давление и прекратила внезапно появившийся  тремор в руках.

Укрывая девочку одеялом, отирая пот, что выступил на лобике и,  поглаживая бледную ручку, она опять забормотала, и голос ее крепчал:

- Но мы справимся, правда? Ничего не бойся, мы справимся, конечно – справимся…

И уже не старушачий со скрипом твердил голос, но молодой, задорный, уверенный в себе…

- Сейчас кашку покушаем, и все будет хорошо. Это я, тебе обещаю, Я - ОПЕРА,  а Опера слов на ветер не бросает. Да будет так. И так будет всегда!