Отпуск перед Затмением

20. Подозрения

Да и разве могло быть иначе? Миссис Дуайер, несмотря на свою кажущуюся недалекость и поверхностность, обладала очень зорким внутренним зрением. Она подмечала то, что недоступно другим, то, что никому даже не покажется необычным или заслуживающим внимания. Ее подростковое сознание цеплялось за каждую мелочь и - совершенно неожиданно - делало невероятные, но зачастую очень точные выводы. Летев во Флориду, я боялся приема, который мне окажет Рене, теперь я понял, что опасаться стоило не этого, а что она поймет, шестым своим чувством догадается, кто - или вернее будет сказать что - я. Так же, как поняла и ее дочь больше года назад.

Люди с нормальной - по крайней мере, с той, что принято считать нормальной - психикой и отрицанием существования мифологических персонажей в реальном мире, заметив непохожесть нашей семьи, чаще всего списывали это на желание выделиться. Или находили всему какие-нибудь - казавшиеся им разумными - объяснения: логические или медицинские - уж у кого на что хватало познаний. Бледный цвет кожи приписывали наследственности, а при особой неприязни - кровосмешению. Холодности конечностей ставили диагноз: анемия. Непостоянство цвета радужки замечали лишь самые наблюдательные из самых настойчивых - тех, кто активно желал сблизиться с нами, но их, к счастью, было немного, и они объясняли эту странность модой на ношение цветных контактных линз. Все эти предположения были безобидными и не вызывали у нас опасений.

Разумеется, Белла оказалась не первой, кто сложил все звенья в единую цепочку и потянул ее в правильном направлении. Такие люди встречались и раньше: любители литературы или фильмов о вампирах, люди с паранормальными способностями, религиозные фанатики (я так и не понял, какая взаимосвязь у верующих с мифологией), даже уфологи. Последние, конечно же, видели в нас не вампиров. Но эти редкие люди, видевшие нашу нечеловечность - или иначе сказать: ненормальность, - сами слыли не вполне нормальными, поэтому либо не спешили делиться своими догадками с окружающими, либо им никто не верил, либо… мы по-быстрому исчезали.

Сейчас у меня не было возможности испариться. Я должен был до конца сыграть свою роль - самую важную в моей жизни - серьезного респектабельного молодого человека, который достоин звания бойфренда и - я забежал вперед - будущего мужа любимой дочери. Я по-прежнему надеялся услышать от Беллы заветное "да", и возлагал на одобрение Рене большие надежды.

И, кажется, я нашел первый ключик к этой дверце…

Но сам я не стал предлагать сыграть для нее. Это выглядело бы бахвальством, да и было ни к чему - очевидно, что она попросит об этом. И я быстро соображал, что буду играть ей. Это должна быть и красивая мелодия, и малоизвестная - так я произведу большее впечатление, чем исполнив, например, Лунную Сонату, которая нравится, безусловно, всей женской половине человечества, но является уже чем-то вроде заезженного клише. И прежде, чем Рене озвучила свою просьбу, я выбрал.

- Сыграй что-нибудь, пожалуйста, - она смотрела прямо на меня.

- Все равно что? - уточнил я на всякий случай, делая этот последний шаг и оказываясь в непосредственной близости от Беллы.

Ее мама лукаво улыбнулась. - Если можно, то что-нибудь из собственного. Пожалуйста, - повторила она.

Мысленно извинившись перед родителями, я кивнул. И порадовался тому, что заранее отрегулировал пианино, иначе их мелодия была бы испорчена. Я взял Беллу за руку и повел ее к пианино, по дороге захватив второй стульчик, на который и усадил ее, чтобы она была рядом. И взял первый аккорд композиции, написанной мной для юбилейной годовщины свадьбы Карлайла и Эсме. За несколько лет, проведенных с этой влюбленной парой, я дарил им множество разной нужной и не очень ерунды, а в тот день моим подарком стала их собственная песня. Она сложилась у меня очень быстро, просто вытекала из-под пальцев. И получилась лиричной, умиротворяющей, надежной и… бесконечной. Как связывающее их чувство.

Я был свидетелем его зарождения, и старался выразить в музыке все те эмоции, что исходили от них, всю любовь и заботу, всю нежность, что они дарили друг другу и окружающим. И, наверное, у меня это получилось. Когда я закончил играть ее для них, глаза Эсме блестели от несуществующих слез, а Карлайл… Отец никогда не был излишне эмоциональным и не умел выражать свои чувства, но его задумчивое молчание и хриплое мысленное: Спасибо, были красноречивее любых громких слов. Как и крепкие объятия мамы. Хотя тогда они еще не были для меня родителями. Ни по нашей легенде, ни по жизни. Слишком молодые для того, чтобы иметь столь взрослого сына. Лишь годами позже, уже с появлением в семье Розали и Эмметта, деление на "отцов и детей" произошло как-то само собой, незаметно. И это казалось естественным.

Доиграв свое сочинение, я посмотрел на притихшую справа от меня Беллу и обернулся на расположившуюся в строгой формы плюшевом кресле Рене. Они обе были растроганы, и тоже молчали. Я понял, что и их эта музыка не оставила равнодушными. Глаза Беллы были влажными от подступающих слез, а по лицу ее мамы они текли в открытую и уже успели проложить четкие дорожки - из уголков глаз вниз - и, сбежав по шее, прятались за воротом лиловой рубашки.

- Очень красивая мелодия, - прошептала Рене. - И такая… взрослая… Нет. Даже старинная… Будто была написана много лет назад человеком, много пожившим и еще больше повидавшим.

Она говорила в пустоту, глубоким отстраненным голосом. Белла резко подняла голову, и от этого движения одна слезинка сорвалась и упала ей на руку. Я промокнул ее большим пальцем и попытался успокоить тревогу в глазах любимой беззаботной улыбкой. Но она наверняка получилась кислой, ведь проницательность ее мамы пугала меня не меньше. Стремясь отвлечь ее от опасных раздумий, я попытался свести все к шутке.