Чудеса и чашка чая

Сказка IV. Серая шаль

“Дорогая Дочь Снегов.

Я знаю, что просьбы на Темной Неделе принято писать Зимнему Старцу, но женщины быстрей поймут друг друга. К тому же, мой подарок не положишь в мешок и в Длинночь не принесешь. Я всего-то хочу узнать, разлюбил ли меня Фред, или мы не поняли друг друга. Ты спросишь, почему я не выясню сама? Я не хочу становиться навязчивой и бегать за мужчинами, как Летти или Милдред. Прошло три дня с нашей ссоры, и если он впрямь не хочет меня видеть, лучше бы мне не показываться ему на глаза. Помоги узнать, Дочь Снегов. Я не представляю, каким чудом это можно устроить, но когда бы случаться чудесам, как не в Длинночь?

Катарина Уильфрем.”

Разумеется, Катарина вовсе не собирается отправлять это письмо. В девятнадцать лет уже не веришь ни в Зимнего Старца, ни в Дочь Снегов, да и в чудо Длинночи, честно говоря, не очень. Катарине хотелось излить на бумагу то, о чем она не в силах перестать думать. Может быть, мысли про Фреда перестанут терзать ее днями и ночами, если превратятся в чернильные строчки на сероватом листке – увы, на белую бумагу у нее денег нет. Утром она перечитает, поплачет и сожжет дурацкую писульку – можно надеяться, вместе с грустью.

В самом деле, если бы Фред захотел, он бы встретил ее у дверей мастерской или прислал записку.

Может быть, ей уехать? Куда-нибудь, где ничто не будет напоминать про Фреда. Решено! В конце недели она возьмет расчет, рекомендации, и уедет. И ни одной живой душе не скажет, куда.

Усталость ли тому виной (все же помощница модистки чуть ли не целый день на ногах), или и впрямь Дочь Снегов сжалилась, но оставив листок на столе, Катарина уснула, едва забралась под одеяло.

Дик осторожно пробирался по скату крыши. Повезло. Секунда-другая, и его накрыли бы прямо там, у камина, где он осторожно снимал кинжал со стенки. И чем заказчику приглянулся именно этот? В таких дорогих апартаментах и поинтереснее штуки есть. Но нет, ему назвали второй справа, в потертых ножнах с тонкой серебряной окантовкой и рукоятью с гравировкой звезды. Больше ничего наказали не брать. Как был, с кинжалом в руках, он сиганул в окно и замер на карнизе между окнами. Быстро запрятал добычу в заплечный мешок и полез на крышу.

Лунная ночь – не лучший помощник в таком деле. Хуже только лунная ночь с легкой пеленой облаков, которая рассеивает свет, делая небо еще коварнее. Вот как сегодня. Но заказчик ждать не желал, а Дику очень нужны деньги. С тех пор, как мать слегла, надежда только на него. Ну и что, что ему пятнадцать лет. Лиззи десять, и то работает, платочки дома вышивает. За гроши, конечно, кто ж соплюхе хорошую цену даст, но и то подмога. В услужение он сестру не пустит! Слишком хорошо знает, что бывает в услужении с девочками, если нет отца с тяжелыми кулаками. Вот подрастет Лиззи, пойдет к модисткам, может, пригодится где ее вышивка. А он помыкался, помыкался, получая тумаков больше, чем денег, и понял, что кроме как ловкостью и умением быстро бегать заработать не сможет.

Нет, неудачный день. Тьфу, ночь. Его подвела наледь на крыше, и чтоб не сверзиться вниз, пришлось упереться ногами в жестяной желоб, а тот возьми и громыхни. Полицейский задрал голову, заметил, как шевелится подозрительная тень, и засвистел; сейчас набегут, возьмут дом в кольцо… Спуститься с пятого этажа во двор Дик уже не успевал. Оставалось только подцепить ножом створку окошка и шмыгнуть внутрь чердака. Там темно. Наверное, всякий хлам хранят. Не наткнуться бы на какую-нибудь рухлядь. Грохоту будет…

Дик тихо скользнул в окно. Огляделся. В комнатушке кто-то жил. Холодного света хватало, чтобы разглядеть обстановку: неровно крашеные стены, узкая кровать, видавшая виды стойка с умывальником, одежда на вбитых в стенку гвоздях, листок исписанной бумаги и бутылочка чернил на облезлом табурете. С подушки свешивалась растрепанная коса.

Затопали, загрохотали, заговорили за дверью, и Дик, не раздумывая, юркнул под кровать, пребольно ударился коленом о какой-то ящик и затих.

Стучали в дверь так, что и мертвого поднимут. Кровать над головой Дика заскрипела, и босые ступни зашлепали к двери. Тут было-то каких-то три шага. Скрипнули петли, и не дав хозяйке ни слова сказать, хриплый голос гаркнул:

– Кто еще есть?

– А? – возмутились сонным голосом. – Что?! Вы что себе позволяете?

– Простите, госпожа, не имел намерений вас оскорбить. Мы ловим вора, он крался по крыше и наверняка прячется где-то в доме. Позвольте…

Дверь скрипнула еще раз, и в полоске между полом и свисающим одеялом посветлело – видимо, полицейский осматривал комнату с принесенным с собой фонарем. Проговорив положенные извинения, полицейский убрался. Госпожа зевнула, заперла дверь и вернулась в кровать.

Дик понял, что куковать ему тут, пока хозяйка чердака не уйдет на работу. Замок был врезной, он успел заметить, а значит, справится. Этому-то его уже научили. Сейчас вылезать нельзя, полиция еще будет шуровать час-другой, а потом побегут по улицам ранние пташки на службу. Неровен час, кто заметит. А то и полиция оставит пост у дома. Нет, придется ждать.

До побудки еще добрых два часа, и Дик решил размяться. Он-то выспался загодя, перед ночным походом, зная, что сонному прыгать несподручно. Да и холодно было лежать, не двигаясь. Скакать по карнизам в кожухе неудобно, и пошел он налегке, запрятав одежу неподалеку. Теперь подмерзал.

Выполз из-под кровати, прислушался к спящей – сопит себе тихо. Прошелся по комнате – пять шагов вдоль, три поперек. Осмотрелся получше. Платье на гвозде висело совсем простое, темное, с парой прицепившихся в юбке светлых ниток и со следами мела на рукаве. Наверное, здесь поселили модистку или швею из мастерской, что на первом этаже.

Он вчера, как примеривался, на витрины смотрел – мастерская из тех, где из шелка шьют и шелком вышивают. На остальных этажах сдаются квартиры, недорогие, но и не для бедноты. Чердак, наверное, тоже сдается.

Нет, скорей, это не модистка и не швея, а помощница, работает за гроши, поэтому живет в клетушке под самой крышей. Он присмотрелся к спящей – точно помощница, молодая совсем.