Лети за вихрем

Глава 53. СОВЕСТЬ

Вскоре из замка отбыли барон Фридрих с дочерью: веселая вольница для Амалии заканчивалась, она отправлялась в монастырский пансион, чтобы провести там долгие семь лет. Барышня и ее «компаньонка» обнялись у кареты: прощались весело, чтобы потом счастливо свидеться, но, надо думать, наедине с собой поплакали и одна, и другая.

Чуть позже, на святого Мартина* случилось то, к чему молодой граф был давно готов, но о чем боялся лишний раз думать, упрекая себя за неуместную заботу о своих интересах. Мать Зденка накопила на вступительный взнос, и единственный друг наследника был принят послушником в обитель святого Фомы. Серьезный, собранный, с котомкой на плече, Зденек стоял на дороге и выглядел парнем, пребывающим в полном душевном и физическом здравии: без невнятных речей и судорог, с глазами, смотрящими прямо, а не на свою переносицу. Человеком, у которого были мечта и цель.

– Я надеюсь, монастырская жизнь придется тебе по душе, – в очередной раз говорил граф своему другу-крестьянину, в глубине сердца сомневаясь в этом утверждении: алчность и дурной нрав Мраковского аббата были неплохо известны в округе.

– Господь призывает меня, – твердо отвечал Зденек. – Я, как и ты, видел достаточно чудес, чтобы это понять… Знаешь, я бы посоветовал и тебе путь веры, а не дружбу с ведьмами! – не удержался он от последней шпильки.

Граф проводил лучшего друга до границ своей земли: идти вместе до ворот монастыря значило бы навлечь на нового послушника гнев настоятеля. Когда он повернул назад, зарядил дождь вперемешку со снегом. Ветер швырял в лицо пригоршни полузамерзшей небесной влаги, а отрезвляющий холод, который заканчивал очередную его сделку с собственной совестью, словно говорил о том, что все напрасно.

***

Неделей позже, после долгого разговора с графом Христианом за закрытыми дверями, на отъезд решился и господин Бертье. Впрочем, француз обнаружил, что сорваться с места одним днем не так-то просто: похоже, за эти годы он успел «пустить здесь корни».

– Мне кажется, я так и не научил вас самому главному, – говорил бывший гувернер своему взрослому воспитаннику, и в глазах его была тревога. – Как бы умны вы ни были, но вы так и не научились взаимодействовать с социумом, а это может принести проблемы. Вы нетерпимы и прямолинейны, и никогда не прибегаете к хитрости, а ведь это важно.

«Знали бы вы, насколько хорошо я умею это делать, – вы бы несказанно удивились», – думал про себя молодой граф.

– Я понимаю, не все талантливы в общении, – продолжал француз. – Редко бывает так, что одному человеку выпадают все возможные сокровища, так что я вовсе не удивлен, что Господь, создав вас красивым и сильным юношей с добрым нравом и высоким интеллектом, забыл вложить в вашу голову именно этот дар. Это можно компенсировать, – но не при вашем образе жизни, где вы имеете крайне ограниченный круг связей. Вы не стремитесь знаться с местным провинциальным обществом, – вас не интересует охота и сплетни, это нормально. Потому ваш путь должен лежать дальше, гораздо дальше. Разумные люди общаются прежде всего с теми, кто им интересен, а в большом городе, тем более в университете, больше шансов свести знакомства с подобными себе.

– Нет, – упрямо ответил юноша. – Как и подобает всякому разумному человеку, я привык руководствоваться в своих поступках совестью.

– Вы слишком много говорите о совести, друг мой, – вздохнул Бертье. – И, похоже, считаете нравственное чувство неотъемлемым свойством разума, а это вовсе не так.

Молодой граф вздохнул: при всей дружбе и взаимных симпатиях учителя и ученика их беседы слишком часто смахивали на разговор слепого с глухим. Похоже, всем, во что верил господин Бертье, оставаясь при этом хорошим честным человеком, был разум, который не даст пропасть. Француз не утверждал этого в открытую, но, похоже, всеблагой Господь для него был пребывающей вне мира абстракцией, зло – оборотной стороной чьего-то добра (поскольку «зло часто ведёт к большему ощущению блага и иногда приводит к большему совершенству»**), а Христос – одним из древних философов.

– Разумеется, считаю, - отвечал юноша. – Мы сотворены по образу и подобию, а образ – не только разумен, но и благ. Если бы он не был нравственным, созидающим разумом, – мир не был бы ни осмыслен, ни сотворен, ни наделен целью…

Гувернер усмехнулся, собираясь возразить.

– Да-да, вы правы, – опередил его молодой граф, – наш мир мог быть создан, скажем, в порядке эксперимента… Но, если было бы так, – к нам сюда не был бы отправлен Сын Божий с его миссией. Тот, кто учил нравственному разуму, утверждая, что жизнь имеет смысл, но смерть не имеет того значения, какое ей приписывают. Что она может быть побеждена, превращена в свою противоположность, что не стоит бояться… Даже если вы учитесь у Христа как у философа, вам стоило ему верить, а не ловить на заблуждениях!

– Теперь я понимаю, почему вы не можете найти общий язык с господином капелланом, – француз, как всегда, перевел все в добродушную шутку. – Буквальная трактовка всего и вся – вот ваша особенность. Но мир сложнее, чем вы думаете, и помимо «да-да» и «нет-нет» в нем существуют тысячи оттенков. Ваши рассуждения о совести и морали – бесплодные мудрствования, друг мой. Пересчет ангелов на кончике иглы. Мир познаваем, – значит, познавайте его с помощью разума. Нравственный закон есть в вашей душе, – следуйте ему, но без излишнего рвения. В меру возможностей и желания…

– Я не стал бы соотносить истину такого уровня со своими желаниями и волей!

– Вы просто еще молоды, – наставник продолжал улыбаться.