Явье сердце, навья душа

Глава семнадцатая. Дочери Лешего

Посреди поляны рос цветок с продолговатыми сиреневыми лепестками. Яснорада не удержалась, сорвала его и вплела в косу. Баюн, тихо вздохнув, отвернулся. Знал, что она тоскует по Ягой. Знал и то, что ничем помочь ей не может. Пока он искал ручей, Яснорада собрала в котомку ягод. Спелые, налившиеся сладким соком, они падали с куста прямо в раскрытые ладони.

Едва память о сумрачной топи стер золотистый солнечный свет, едва осталась позади уютная поляна, как снова задрожала земля под чьими-то огромными ножищами. И страх вернулся – будто и не уходил никогда.

Сглотнув, Яснорада схватила лапу Баюна. Крепко сжала.

– Из болота мы с тобой выбрались, потому что зла никому не желали. Лес мы не обижали, Лесовику не за что на нас серчать. Верно ведь?

Кот молчал – голоса навьи слушал.

Супруг Ивги, Леший, вышел из-за дерева. Из головы его, что макушкой доставала до кроны, росли ветвистые, как у оленя, рога. Приглядевшись, Яснорада поняла: не рога это – изогнутые ветви. В бороде длинной запуталась листва, хотя она не удивилась бы, узнав, что из бороды та и прорастала. Кожа даже на взгляд казалась твердой, будто покрытой коростой. На щеках – дубовых или лубяных – проросли грибы.

Оторопь брала от одного взгляда на исполинского духа, такого же древнего, как деревья в лесу.

У узловатых, словно корни, ног Лешего кружилась стайка навьих детей. Одни – нагие, другие – листвой и мхом прикрытые да подпоясанные осокой. Те, что помладше и помельче, цеплялись за тело духа-хранителя леса – на загривке сидели, висели на руке. Другие – стройные, вытянувшиеся, ростом Яснораде по плечо или того выше, вышагивали рядом. Роднил их цвет волос, украшенных лесными цветами да ветками, и цвет мягкой, как у человека, кожи. Все оттенки зеленого там были – от салатного до изумрудного.

– Зачем бродишь по лесу моему? Он для нас только, для детей навьих.

– Погоди, отец, не гневайся, – вдруг сказала лесной дух, что шла впереди, на несколько шагов опережая Лешего. – Сестрица она моя.

Высокая, легконогая, дочка Лешего оглядела Яснораду. С интересом спросила:

– Подменыш ты аль дочка кикиморы?

Яснорада от такой возможности родства остолбенела.

– П-почему? – спросила она невпопад.

– Лесавка ты потому что.

Яснорада совсем растерялась.

– Человек я.

– А я говорю – лесавка. На руку свою взгляни.

Она взглянула и вскрикнула – скорее, от удивления, чем от испуга. Вены ее сделались темно-зелеными, да и кожа выше локтя позеленела и покрылась жесткими, сухими чешуйками – словно плоть Яснорады обрастала корой. Она ощупала шею другой рукой. Теплая, шершавая, будто нагретый солнцем ствол вяза.

Одна из лесавок – стало быть, дочерей Лешего и кикиморы – спрыгнула с руки хранителя леса. Худенькая, юркая, с изумрудными волосами, что топорщились в разные стороны, подскочила к Яснораде. Нарезала круги вокруг нее, словно любопытная кошка, принюхивалась, приглядывалась. И вдруг, подавшись вперед, быстро провела по коже Яснорады длинным острым ногтем. Жадно уставилась на заалевшую на запястье кожу, а потом макнула в нее кончик пальца и… лизнула его.

– Не лесавка она, – воскликнула, торжествуя. – Кровь у нее внутри, ни капли древесного сока.

Теперь лесавку во все глаза разглядывала уже Яснорада.

– У вас что, по венам течет древесный сок?

– У меня – да, – гордо сказала лесавка. – Чистый, березовый. Хочешь попробовать?

– Н-нет, – отшатнулась Яснорада. Подумала, что ее отказ обидит дочь Лешего, и добавила вежливо: – Спасибо.

Та лишь махнула серовато-зеленой рукой.

– А у Красии кровь пополам с соком, – выпалила она, глядя на высокую лесавку, которая заподозрила в Яснораде сестру. А потом и вовсе показала той язык. – Приемная она, из Яви взятая.

– И верно, приемная я, Ладка, – отозвалась Красия, лениво растягивая слова. – А силы во мне поболее твоей будет.

Глаза Ладки опасно сузились.

– Махаться кулаками все горазды. Это в тебе человечья кровь говорит. А я как укутаю тебя ветками, что плетями, весь сок из тебя выжму…

– Хватит!

Громовой голос Лесовика прокатился над кронами деревьев, вспугнул задремавших в ветвях птиц. Яснорада вздрогнула, но ее мысли вернулись к лесавкам. Кажется, даже детям хранителя леса соперничество было не чуждо… Она едва ли не с тоской вспомнила невест Полоза. «И отчего я так упрямо скучаю по тому, по чему скучать совсем не стоит?»

«Потому что все там мне было знакомо, – ответила она самой себе. – Драгослава и ее подначки, Ягая и гости, Кащеев град и все его странности. Тяжело порой было, а привыкла я. А теперь…»

А теперь у Яснорады рука со щекой, что кора дубовая, позади – болотники с кикиморой, впереди – Леший и его лесавки. Голова кружилась от всей этой пугающей, странной новизны, и хотелось миру закричать, что тот Леший: «Хватит! Хватит с меня нечисти лесной и болотной. Хочу обратно стать мертвой дочерью Ягой».

Ладка что-то разглядела в ее глазах – что-то невысказанное, горько-соленое.

– Эй, ну чего ты, – протянула она, разом растеряв весь боевой задор. – Печалишься, что не лесавка?

Яснорада рассмеялась сквозь слезы.

– Признаюсь, я бы от такой сестры не отказалась.

– Ясно дело, – задрала Ладка курносый нос. Фыркнула, повернулась к Лешему и запричитала, будто он был добрым дедушкой, а не хранителям леса с дуб высотой: – Отец, можно она останется с нами ненадолго? Можно, можно?

– Погоди, Ладка, не гони коней, – поморщился Лесовик.

Присел на одно колено, чтобы Яснораде, глядя на него, не приходилось так сильно задирать голову. Мелочь лесная спрыгнула с его плеч и разбежалась по прогалине. Некоторые остались – сидели удобно на дубовых плечах, будто на суку или на лавке.

– Вижу силу в тебе древесную, девица, но Ладке, доченьке моей, верю. Если сока древесного нет в твоей крови, то откуда в тебе моя сила?

– Я не знаю. – Голос Яснорады к концу короткой фразы сел – не каждый день приходилось разговаривать с хозяином леса.