Дорога в Рай

Глава одиннадцатая. Земля.

З  Е  М  Л  Я

       Разве забудешь осознанное начало детства. Время было мирное. Они и без огорода были сыты. В доме был достаток.  Корова молочные продукты давала. Река – рыбу зимой и летом. Тайга – мясо и пушнину, за которую при сдаче в охотторг, получали и муку, и крупы, и соль, и сахар, да и все остальное по мелочевки. Усадебное хозяйство было в руках матери, а промысловая добыча - в руках отца.  Одно другому не мешало. Но все время давило сознание, как бы это места не пришлось покинуть или быть высланным, как по слухам выселяли зажиточных крестьян, отобрав у них все трудом нажитое, из центральной России в Сибирь и оставляли вместе с детьми зимой на выживание. Но куда-их-то выселять. На Чукотку что-ли. А  что. И не обрастали семьей, тешились одним сыном, да и то с опаской, боясь что из него выйдет: подрастет и вдруг от них отвернется как Павка Морозов.

       Но в сороковом году, отец как бывший боевой солдат, дослуживший до Унтер офицера, словно почувствовав о наступающей войне и зная, что она принесет, затеял раскорчевать огород в густом лесу, который начинался прямо у дома.

       В самом начале зимы они принялись за дело. «Хорошо, что зимой, - угрюмо говорил отец. - Весной и по нужде рука бы не поднялась.   А поднялась, так с горем.  Каждое деревце под топором плачет. От этого и дрова заготавливаем зимой. Для меня так каждое порода, как и я, живет не спроста. Таит в себе накопленный веками опыт. Только приглядись к нему, послушай шепот листвы. Попробуй на зубок и на язык. Уж кто-кто, а мы староверы знаем. Мы вечно в лесу. Он нас согревает, кормит, одевает и лечит. И все молчком, скромно, подобно нам. Слушай, сынок. И не забывай. Возьми березу. Сколько она несет народных поверий. И первое: она укрыла Богородицу и Христа от непогоды. А березовые венички в зимние баньки, что лучше для души и тела.  А ее сок…. Вот и дуб. В нем сила заложена. Не даром мы говорим: «Здоров, как дуб». Кора и листья его заживляет раны. Он порой и предсказывает нам: опали его зеленые листья -быть голоду. А о кедре – и говорить нечего. Для тебя его орешки – лакомство.  А чем ты дышишь… Все кедр. Без него в нашей тайге – и жизни нет и зверькам разным, и рыбкам в чистых ручьях, а о нас -и говорить неча».

     - Господи прости! – попросил отец и, перекрестившись, начал раскорчевку.

  Молодняк валил топором одним размахом, словно желал избавить его от мучений. Толстые спиливали вместе двуручной пилой. Отец поучал, не досадую: «Отпускай, сынок, когда я тяну пилу на себя. Толкай ее от себя. А когда я отпускаю, тяни к себе изо всех силенок. И легче будет, сынок нам обоим».

   Весной, когда началась оттаивать земля, начали выкорчёвывать пни. Делали это жердью, как рычагом, наваливаясь на ее конец.  Ох, как хотелось ему тогда, чтоб в нем было тяжести как у отца. Видя, как напрягается отец, говорил, оправдываясь: «Тятя, что от меня толку. Был бы я такой как ты».  А тятька в ответ: «Поставь на весы пудовую гирю, а весы хоть бы что. Добавь маленькую – и они вниз пошли. То-то. Запомни, сынок, мал золотник да дорог. Так, что давай… Время дорого».

    Отец все торопил.  И не зря.  Едва успели засадить целину как началась война. Отец ушел на фронт. А по весям пошло военное недоедание. И выручал огород, да еще как. На нем и картошка, и кукуруза, и соя, и тыква.  Свой пяточек земли. От него – некуда. Там и твоя улица, и твой дом, и твои постаревшие родители, и твоя первая любовь - все тот адрес, к которому ты душой прописан.  И не его ли увидел отец в последний миг, и, защищая, бросился в смертельную атаку. И ни один он был. Миллионы погибали за родной пяточек. А те сливались в необъятную землю, которая называлась, называется и будет называться – Русью если в ней не угаснут огоньки малой земли.

    И вот - пустырь. Ни леса, ни огорода. Брошенная земля, потерявшая хозяина, или есть хозяин, которому она не нужна.  Была не нужна, подумал Николай Фотейвич, да и сейчас тоже. Сказать легко, а в душе заглушить воспоминание – другое. А они наплывали. Пяточек земли вдруг задел за самое сокровенное, которое всегда жило в нем и не угасало: жалость ко всему тому, что вся земля породила и, как мать в детстве внушала, должно быть оберегаемо тобой, как ты оберегаешь меня. А я?! Спросил он, терзая себя.

    Земля – это весь шар, который он обходил вдоль и поперек и не ради любопытства, а чтобы брать с нею дань будто имея на это право как высшее существо, которому все подвластно на суше, на море и на небе. И она молчаливо, да и покорно платила эту непосильную для нее дань, постепенно истощаясь на его глазах. Он брал все, что попадало под выстрел, и в трал. И что получилось. Там, где некогда плескались косяки лососи,  у дна морского  метровыми пластами лежала камбала, нагуливалась сельдь,  весь окоем вспыхивал фонтанами китов, что теперь увидишь? А на материках ее мало ли охотников было и есть, на все, что растет, ползает и летает.

      «И я один из них, - думал Николай Фотийвич, - и до сих пор не раскаиваюсь, не сожалея, ибо вся охота была жизненной необходимостью всего живого, которое появлялось на земле с ее начала. Даже гордился ей, зная по себе, что не каждому она под силу. - А есть все хотят. Да всякое бывало. Наша охота – это не выстрел одиночки и только для своей потребности не больше. Она для потребности народа, живущего в твоей стране. Посчитай попробуй сколько ему надо. И добывали, чем больше, тем лучше. И порою так, что, не успевая обработать, часть выбрасывая за борт на радость чайкам да глупышам. И хоть раз я как капитан поднял свой голос: «Хватит!» И не зря судьба подкинула мне родительский участок земли. Восстанови меня, гласит она всем умирающим обликом своим. У тебя еще есть силы.  А для чего? Подумай сам. Ты вернулся ко мне, не для того ведь, чтобы как всегда безучастно глазеть как я гибну. Посмотри на иву у крыльца. Она не только обо мне плачет, а о части той природы, которую тебе пришлось уничтожить. И стоит она одиноко, как и Кедр у запущенной дороги.