Возвращение Богов

Глава 30. Дневник Художника. Белые волны мрака

Приближение сессии ощущалось сильнее, чем канун Нового года, и, какие бы душевные переживания меня ни охватывали, приходилось с этим считаться. Даже в век столь развитых технологий преподаватели придумали, как заставить студентов идти в библиотеку, – точнее, придумал один преподаватель. В качестве отработки за пропущенные пары (а их из-за Кристины у меня хватало) он принимал рефераты своих статей, кои были только в толстых скучных научных сборниках, кои в свою очередь находились только в библиотеке, пылясь там десятки лет… В общем, в последний день декабря с утра я поехал в библиотеку.

День намечался солнечный, настроение в целом было неплохим. Обложившись книгами, я сделал реферат, потом увлекся одной из статей, которую открыл совершенно случайно, и мне в голову пришло несколько мыслей, которые мне захотелось записать. В общем, я просидел в библиотеке почти до обеда и, как ни странно, отлично провел время. Мне наконец-то удалось отвлечься от всего, что происходило в моей личной жизни. Но стоило мне закончить, как нудные, унылые мысли вернулись ко мне, а когда я шел из читального зала к выходу через длинный переход между двумя корпусами здания, я почти столкнулся с кем-то знакомым, почти увидел мелькнувший среди окон и тюля силуэт. Мне показалось, что сейчас наконец-то со мной случится чудо – в самом деле, почему бы и нет? Почему не со мной – и не сейчас? В этот миг мир переполнил меня и хлынул через край, оглушая и ослепляя, и с неба за стеклами посыпался звонкий, хрустальный снег, его порывом ветра сдуло с крыши… Уже через несколько минут все закончилось. Снег иссяк, и мир иссяк тоже. Все стало как-то невнятно, тоскливо, тяжело. Навалилась усталость.

К автобусной остановке из библиотеки я шел тяжело, словно по грудь в воде. Навстречу мне попадалось множество людей, но, к сожалению, ни одно лицо не было знакомым. Я словно вышел из библиотеки не в свой мир, а какой-то другой, чужой и вязкий, мой родной мир напоминающий лишь отдаленно.

Я никуда не торопился, но все же шел, а значит – двигался. Добравшись до остановки общественного транспорта, я сел в маршрутку и уставился в окно. Я сел у задней двери и смотрел на небо в угловатом провале улицы – там висел яркий алый закат, на горизонте лежала длинная слоистая сиреневая туча. Мир снова был прежним. Без единого шанса вернуться к тому, чего никогда не было. Вдруг из этой древнеящерово-хребтастой перспективы мягко выплыл огромный белый квадрат с черным прямоугольником посередине. Я сначала испугался, а потом сообразил, что это просто белый фургон с тонированными стеклами. Я так и ехал, сопровождаемый этим квадратом, словно движущейся репродукцией футуристической картины.

Солнце светило весь день, но город не прогрелся. Только дома с розовато-оранжевыми стенами все равно казали теплыми, словно свежевыпеченный хлеб, – кажется, коснись желто-коричневой корочки, надави посильнее – и корочка лопнет, и на самом деле запахнет хлебом.

Родители встретили меня, как всегда, с тихой радостью. Не упрекали за то, что я давно не был дома, не читали нотаций. Но праздничный семейный ужин все равно получился каким-то скучным. Когда мне наконец удалось прорваться в свою комнату, меня поразила мысль о том, как быстро я отвык от всего тут, в моем доме. Здесь было очень много всего, что я некогда считал значимым для себя, и вот теперь я смотрел на это или даже брал в руки – и ничего во мне не отзывалось болезненно-сладостным эхом. И тогда пришло понимание, что все это только мешало мне. Всегда мешало.

Чаще всего нам мешает заготовленное некогда впрок и не использованное барахло – дорогое, может быть, глазу (глаз радует привычное), но по сути уже не нужное. Весь памятный и беспамятный хлам – то, что тяготит нас, не позволяя нам понять это. Хлам боится этого понимания, потому что избавиться от него гораздо легче, чем кажется. Правда… легче… Легче взять все это разом – и выбросить. И улыбаться, улыбаться, выбрасывая старые вещи, старые фото, записки, ненужные книги, которые не прочитаны и прочитаны уже не будут. Улыбаться, выбрасывая диски, которые не слушаешь и слушать не будешь, открытки, газеты, журналы и прочее. Когда выбрасывать станет нечего, выброси память: прошлое ежеминутно отравляет настоящее. Улыбаясь, выброси душу – не сразу, а постепенно, отрывая от нее кусочки, как отрывают лепестки ромашки, гадая на ней: любит – не любит…

Я запер дверь своей комнаты изнутри и минут пять наблюдал за тем, как покачивается занавеска на окне с приоткрытой форточкой и как алые отблески закатного солнца, отражаясь в стеклах окон соседнего дома, горят на стене слева от меня. Потом я подошел ближе к окну.

Мир, разделенный рамами на три прямоугольника, выглядел темным. Краски в нем – яркие и не очень – то вспыхивали, то угасали и двигались куда-то. И все же казалось, что там, за окном, не реальный мир, а театральные декорации, сползшиеся угловатой громадой в самом центре вселенской сцены. Я стою за окном, которое, может быть, вместе с другими окнами закручивается по спирали на манер галактики. Я стою за одним из окон, прорезанных в фанерных листах декораций, и меня удивляет, что космический ветер вместе с занавеской не качает и этот лист, эту декорацию в театре, где грим, парик, костюм – гамма средств по уходу от себя. Но мне почему-то не страшно, стоя у обыкновенного окна, чувствовать собственной кожей космический холод вечности. Мир передо мною – как впервые.

Обычно мы называем пафосным словом «мир» ту маленькую, жалконькую действительность, которая окружает нас изо дня в день. Когда мы говорим, что не довольны этим миром, это означает, что пейзаж за окном приелся, родичи докучают по пустяками, коллеги надоели, начальник до сих пор не оценил по достоинству и вообще – живут же люди… где-то… по телевизору на днях показывали… И все. Сие и есть «этот мир». Для большинства – которое даже не подозревает, не смеет подозревать, каким может быть «этот мир», если однажды, хотя бы раз… Какой он на самом деле… Я ничего не стану об этом рассказывать. Я скажу лишь: если этот мир сотворен Богом, то Бог – гений.