Не все девочки делают это

80.  Хор

Вольский поставил ноты пианистке и вновь встал за пюпитр, оглядывая бесстрастно-вежливым взглядом студенческий хор.

Студентки первого, второго и третьего курсов ДХО шелестели партиями, шептались между собой, с любопытством разглядывая композитора. Позади них сидели немногочисленные «ДХО-шники»-ребята.

Марьяна просто плавилась от счастья, лицезрея его вновь – так близко. Слушая его голос. Млея от тайной причастности… Кайфуя от того, как он спокойно и профессионально – кратко и чётко – объяснял хору исполнительские задачи.

- А теперь я уступаю место профессионалу – уважаемая Ольга Павловна!.. – повернулся он к Шаховой в полупоклоне.

Та подошла, облизывая его умильным взглядом, но музыкант уже подошёл к роялю и склонился к концертмейстеру, что-то показывая ей в нотах.

- Слышь, хоровичка-то наша явно поплыла от него! – ехидно зашептала Краева на ухо Марьяне. – Ну понятно, чё. Разведёнка, а тут такой прынц…

Сидевшая рядом Машка понимающе ухмыльнулась, кивая на пианистку:

- Да и наша Кузина-Кукурузина тоже вон… готова чуть не ползать перед ним!

- Итак, вступаем сразу после тремоло*! – скомандовала Шахова и кивнула концертмейстеру.

Та заиграла вступление – торжественное, стремительное, напоминающее летние грозовые раскаты. Музыка была красивой.

Вольский стоял рядом с пианисткой, положив руку на кромку верхней панели и легонько отстукивая темп пальцами, а разрумянившаяся дама играла сложное и быстрое вступление так, словно репетировала его месяцами.

Засмотревшись на его сосредоточенное лицо, счастливая Марьяна пропустила ауфтакт** хормейстера и не вступила вместе со всеми – но автоматически открыла рот. Ей пришлось перевести взгляд от кумира в ноты – и поискать свою партию.

Боже мой, она поёт Его музыку! Это ли не счастье?!

Она пела, благоговейно глядя на свою строчку, набирая дыхание и в глубине души злясь на старших девчонок, которые читали с листа нестройно, рахлябанно – ладно, первокурсники, но эти-то уже практически профи! Как они смеют равнодушно петь такую музыку?!

И вдруг она словно почувствовала толчок изнутри.

С волнением вскинув глаза, она увидела, что Вольский смотрит прямо на неё, в упор! И моментально забыла все ноты и буквы. Прямой, спокойный взгляд мог бы показаться равнодушно-строгим… Но еле заметная полуулыбка таилась в краешке его рта, выдаваемая косой ямочкой на левой щеке, была адресована именно ей!!

Сгорая от волнения, Марьяна опустила глаза в ноты – хор как раз зашелестел, переворачивая страницу – и старательно стала пропевать патриотический текст про северные леса и небеса… Смысл ускользал, ноты прыгали и иногда двоились, и её спасали только Настя и Вера, которые пели по бокам от неё – она буквально подхватывала мелодию на слух, – и то, что у них была ведущая мелодия. Если бы она сидела во вторых сопрано, или в первых-вторых альтах, она бы точно запуталась в аккордах…

Марьяна буквально принудила себя включиться в работу, сосредоточившись на пении, дыхании и нотном тексте – и не было сейчас хористки старательней, чем она…

Когда девушка решилась осторожно поднять глаза – музыкант уже задумчиво смотрел поверх хора, прохаживаясь перед ним, прислушиваясь к строю и иногда показывая что-то в нотах Шаховой, которая подобострастно трясла головой на каждое его слово.

Партия первых сопрано была довольно трудной и высоковатой – вступление сразу в «фа-диез» второй октавы на «форте» – и после энергичного вокализа на «А-а-а-а!...» их основная, красивая мелодия петляла, то и дело прыгая на сексты вниз и неизменно возвращаясь на «верха̀».

- Вот блин наворотил, композитор! – недовольно прошипела Верка в паузе, но тут же испуганно уткнулась в партию и через секунду вступила – Вольский приблизился к ним и наклонил голову, вслушиваясь в группу первых сопрано и первых альтов.

В эту минуту хор пел вокализ, «передавая» друг другу ноты с помощью цепного дыхания, это был первый кульминационный момент кантаты, и первые сопрано звенели в основном на «ля» и «соль» второй октавы.

Вольский смотрел прямо на них, то и дело прожигая её взглядом – но теперь в нём не было ничего, кроме профессиональной сосредоточенности… которая только подчёркивала его красоту и одухотворённость. Девушка невольно сравнивала его с Алексеем - и понимала, что красавчик Ал, с его тёмными кудрями, гладкими высокими скулами и горячим взглядом, который приводил в трепет любую девчонку, - не выдерживает тут никакого сравнения.

Вольский был красив не юношеской прелестью, а именно мужской зрелостью. Так взрослый хищник превосходит молодого льва – силой, повадками, опытом…

Теперь, когда композитор стоял перед хором, Марьяна могла беспрепятственно смотреть на него, сколько душе угодно – и она упивалась этой возможностью.

И готова была любоваться бесконечно!

Его тёмные брови слегка сдвинулись, и короткая озабоченная морщинка пересекла его лоб, отчего Вольский имел строгий вид и… безумную притягательность! Марьяне казалось, что она даже почувствовала чудесный аромат его парфюма – что, конечно же, с трёхметрового расстояния было невозможно.

Шахова периодически останавливала хор: Вольский подходил к ней, и что-то тихо говорил, делая пометки прямо в нотах. Она торопливо кивала ему и пианистке, которая быстро записывала рекомендации в блокнот. В этот момент девушки пользовались возможностью передохнуть и пошептаться.

Марьяна прислушивалась и с удивлением поняла, что далеко не композитор с его кантатой занимают их внимание, а какие-то серобудничные мелочи – дадут ли горячую воду в общаге, что на обед, зачёты и прочая дребедень. Странные, глупые, неужели они не видят, что перед ними – гений?!

Разбор хоровых номеров продолжался.

Наконец хормейстер опустила руки:

- Перерыв десять минут!

- Слава богу! – мрачно прошептала Верка в левое ухо Марьяне. – Понаписал сплошные фа и соль, козёл, аж голос сел! Сам бы попробовал полчаса верещать во второй октаве, патриот хренов…