Дорога Севера

Глава 1. Когда ты маленький...Часть вторая.

Часть вторая

Глава 1. Когда ты маленький...

...За дверью оказался котенок. Черный, с горящим перепуганным взглядом и жалобным писком. Грязи на нем скопилось столько, что собственный окрас уже не скрывал высохших серых кусков.

Ещё бы. Здесь, если с утра начинал покрапывать грибной дождик, сразу становилось ясно, что до ночи никуда не выберешься. Дождик превращался в дождь, потом в ливень, а к вечеру за окном была сплошная прозрачная стена. Как вчера.

- Да ты совсем перепугался, малыш, - ласково пропел Крин, сгребая в охапку вопящего чертенка. Да, давно он уже ни с кем не разговаривал. Поэтому не стоит удивляться тому свистящему, скрипящему, что вырвалось сейчас из груди.

Руки из желтых, немного сморщенных, сделались влажными и серыми.

- Пойдем, маленький, пойдем. Здесь тебе не место.

Крин ногой захлопнул дверь, схватил с дивана старую, изжившую себя подушку и бережно сгрузил на неё животное.

Откуда он взялся? Прожив пятьдесят четыре года, Крин не смог бы ответить на этот вопрос. Но он прожил пятьдесят пять и теперь, разыскивая молоко, теплые полотенца и растапливая печь, он задумался.

Забрел из деревни? Убежал? Зачем? Там люди, там живое, теплое и в какой-то мере родное. Здесь дикое, горное, холодное…Спрятавшееся. Хищное. До ближайших скромных шалашей пилить и пилить. Далековато для такого малыша. Он бы не выдержал.

Хищник? Этот котенок, трусливо жавшийся к стене – дикий? Его потеряла или бросила мать… На хищника он не похож.

И на кота тоже.

Приглядевшись, Крин заметил кисточки на кончиках ушей. Как у рыси. Да и хвост был длинноват для такого младенца.

Так что же он такое?

Постояв над чертенком, Крин не выдержал, и, макнув палец в молоко, поднес к влажному носу. Тот принюхался, отворотил морду, но Крин успел за ней, и, понюхав ещё раз, этот найденыш начал самозабвенно слизывать белые капельки. Проголодался.

Конечно: ни одного теплого места на несколько десятков верст. Тут больше некому пищать на ухо, кроме как единственной двери среди цепких сухих веток и пустынных пастбищ.

Потому Крин и живет здесь. Одиночество – оно, как лимон: горькое для одних и сладкая корочка для других.

Проследив за котенком: как он всё ещё смотрит перепуганными черными глазами, как весь трясется, Крин плюнул, посадил его на печку и укрыл одеялом.

Какая разница, в конце концов, кто к нему забрел? Да хоть бы сам дьявол, лишь бы было с кем поболтать, кроме кур, мечей и себя самого. А то так и помереть можно…

Крин бросил ещё один взгляд на трясущееся, согревающееся существо и, с головой закутавшись в одеяло, уснул чутким, далеко не старческим сном, готовый вскочить в любую минуту, схватить прожиточный минимум и дать деру. Привычка.

  - Агу. Авава. Абаба!..

Кто это? Баран к нему зашел, что ли? Пусть бродит, все равно ничего пожрать он не даст, а во дворе, если над ромашковым полем вообще можно так издеваться, он не попрется.

Крин перевернулся на другой бок и сладко зачмокал сухими растрескавшимися губами.

Корову доить ещё рано, козу поздно – она вредная, так что можно ещё вздремнуть. Старик он или не старик, в конце концов?

- Абаба!..

Землетрясение, потоп, пожар? Что это?

- Абаба!

Не в состоянии разлепить веки, Крин моментально вскочил и стал шарить вокруг себя руками. Диван на месте, стакан с водой тоже. Уже хорошо.

Пресвятая катана, что это было? Как голова-то раскалывается… Может, что с потолка свалилось или со стены? Саблей там куча, хоть и умело привинчены. Крин наконец открыл глаза, несколько раз ими поморгал, чтобы взять себя в руки и оглянулся.

Простенький стол, печка, нож под подушкой, молоко в миске. Ну, да, вчера к нему зашел котенок. Словно знак свыше. Так где же он?!

  Все его небогатые хоромы были налицо, нигде не было таких тайников, чтобы туда мог пробраться котенок. В его тайники и мышь не заглянет.

Крин заглянул под диван и обомлел. На него смотрели две черных бусины глаз: веселые, отогревшиеся. Две бусины на лице худенького, румяного дитяти. На взгляд ему было около года.

Ребенок удивленно захлопал глазами и, заведя за голову ручку, махнул ею по Крину. В руке оказалась коротенькая дубинка.

Не ожидавший такого поворота, Крин не успел увернуться, перехватить или хотя бы закрыть рот и опустить взлетевшие на лоб брови и получил по заслугам.

Морщась и потирая красное место на щеке, Крин выхватил у ребенка дубинку, снова повесил её на стену, но уже повыше.

Да, а он-то думал, что веки уже никогда не откроются так широко. Ан, нет, не такой уж он и старик!

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Крин посмотрел на ребенка, отвернулся. Потом снова посмотрел. Не исчезает, зараза такая. Что ж это такое! Прямо паника начинается!

Он осторожно обогнул вылезшего из-под дивана цветка жизни и, прижав ладони друг к другу, стал шептать себе под нос:

- Пресвятая мачете…тьфу, ты!.. Благородный господин…Тот, кто карает и кто возносит. Кто поощряет и журит… - ребенок заинтересованно покосился. Крин старался не обращать на него внимания и, зажмурив глаза, сосредоточился:

- Кто любит детей своих: видимых и невидимых. Кто уважает врагов своих: видимых и невидимых…

- Авава!.. – чадо радостно завопило и прибежало к дивану.

Крин зажмурился ещё сильнее.

- О, пресвятейший и справедливейший…Твою мать!.. – Крин мигом вскочил и прозрел. – Чем так несет?

Он стал раздраженно принюхиваться, забыв и про справедливейшего, и про святейшего.

Нахмурился, сузил глаза и сурово взглянул на малыша. Тот икнул, захлопал ресницами.

- Где ты был? Что ты ел? – проворчал Крин, а ребенок только ещё раз икнул и сел на ковровую дорожку.