Слабая женщина с сильным характером

Глава 4

За окном ещё стояла предрассветная темень, а Люба соскочила с постели, словно какая-то неведомая сила подтолкнула её в спину и заставила резко подняться. Она схватилась за сердце. От острой боли не было возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть. Осторожно спустив ноги с кровати, постаралась принять удобную позу, чтобы очередная горячая спица боли, впившаяся в сердце, ещё раз не пронзила её. Кое-как легла на высоко поднятые подушки.

– Господи, спаси и помилуй. Ангел Хранитель, огради моего сыночка от беды. Наставь его на путь истины. Не дай сгинуть зря душе его, – по щекам ручьём полились слёзы, – Господи, прости меня грешную. Это ведь я виновата, я. Это всё мой характер безвольный виноват. Слабая я. Другие живут, сопротивляются злу. А я терпела ради чего? Зачем? Зачем без любви замуж шла? Какую выгоду имела? Вот результат! Моя жизнь никудышная и жизнь сына загублена. По дорожке отца идёт, – про себя молилась и причитала Люба. Сердце не обманешь. Что-то да случится, сердце беду чувствует.

Она ещё полежала. Подождала, когда острая боль отойдёт, освободив дорогу другой, противно ноющей. Той боли, которая отдаёт где-то в солнечном сплетении и, что странно, под правой лопаткой, от чего рука всегда болит, как от вывиха.

– Надо вставать. Кому надо? Зачем?

Кому надо, те ещё спали. Ровно по-старчески сопела свекровь в своей маленькой комнатушке. После очередной пьянки заковыристо храпел Фёдор. Люба осторожно подошла к сыну. Не обращая внимания на боль в руке, перевернула массивный торс на бок. Сын пьяно зарычал, извергая неприятный запах перегара, как сказочный дракон, изрыгающий огонь из своей страшной пасти.

Взяв стакан холодного молока, накинув на себя старенький платок, она вышла на крыльцо, прислонилась на влажную от утренней росы опору крыльца. Люба любила эти утренние часы рассвета, когда солнце расправляло свои тёплые лучи и запускало их в дебри леса, словно причёсывая косы у берёзок в предлесье, вплетая в них то розовые, то алые ленты.

Немного посидев на крыльце и медленно выпив молоко, она подоила корову, ловкими движениями рук опустошив её набухшее вымя. Процедив молоко через марлю, стала замешивать опару на тесто. Федька опять вчера нашёл её заначку и всё пропил разом. Бороться с ним у неё уже не было сил. Даже обида на него, непутёвого, куда-то подевалась.

Раньше, когда он с горящим нутром от выпитого накануне рылся в её вещах, разыскивая с трудом собираемые ей десятирублёвки, она с ним даже дралась. Но однажды он схватил её за плечи и так сильно сжал, с ненавистью глядя в глаза, что больше Люба не препятствовала сыну. Не потому, что испугалась его. Не хотела видеть в нём, в её мальчике, взрослом уже мужчине, черты лица молодого Кольки.

– Ищи, коль совесть пропил. Собираю-то тебя кормить, да вот бабку твою хоронить. Как прикажешь, когда время подойдёт?

Но понимала, что совесть и правда он пропил давно. А может, и ругать его бесполезно – она виновата. Не смогла воспитать, внушить, оградить. А вот Маша, когда приезжает, всегда говорит ей, что у Любы самооценка низкая. Отсюда все беды. Говорит, если ты себя не любишь, никто тебя не полюбит. А как это себя любить? И возможно ли это – себя любить? Непонятно.

– Надо ставить тесто, – напомнила она себе и пошла в кухню. Её рабочий день начался.

В этот злосчастный день, умаявшись с пирогами и сделав всю работу по дому, она пришла со станции, где у проезжающих её пирожки шли нарасхват, уставшая и всё ещё с ноющей болью в грудине. Люба немного успокоилась, увидев, что Фёдор уже спит, а свекровь громко молится, собираясь в постель. Она обессилено прилегла, одетая на диван, думая передохнуть. Но сон охватил её путаной паутиной, и она провалилась в тревожное забытье.

Во сне Люба стонала и задыхалась. Ей снилось, что она горит изнутри. Её поливают из вёдер водой, но тело продолжает гореть и обугливаться. Она смотрит на свои руки, но видит вместо пальцев чёрные обугленные закорючки.

– Горит, горит!!! Пожар!!! – Люба соскочила с постели, думая, что её подняли крики из виденного сна-ужаса.

– Неужели уже рассвет? – подумала она, растерянно глядя в окно, за которым полыхало зарево. Но это был пожар. Горел недавно отстроенный дом молодых соседей.

– Сейчас огонь может перекинуться на соседский дом, – слышались крики с улицы.

Из своей комнаты выглянула свекровь. С впалыми внутрь рта губами зубные протезы она снимала на ночь, с распущенными жидкими волосами, которые по утрам она прятала под платком, и в белой длинной полотняной сорочке старушка походила на смерть из детских сказок.

– Пожар! Выходи быстрее на улицу, – крикнула Люба, поняв происходящее.

– Кто где горит? – спросонья испугано спрашивала свекровь.

– Соседи! Городские горят, – ответила ей Люба, – Фёдор! Фёдор где? – в ужасе Люба кинулась в его комнату. Она была пуста.

– А! Городские! Буржуи недобитые! Свершилось! – услышала Люба, выскочив из комнаты сына.

Она увидела стоящую около окна свекровь, которая, подняв худые старческие руки вверх и радостно тряся костлявыми кулачками, кричала.

– Дождалась! Дождалась кары небесной! Услышал Бог мои молитвы! – старуха в пол-оборота повернула голову в сторону Любы. В её зрачках прыгали языки пламени, она улыбалась. Но беззубый рот выдавливал не улыбку, а ухмылку дьявола, поднявшегося из Ада.

Люба, как зверь кинулась на старуху. Схватив её за тонкую шею, она изо всех сил сжала её:

– Это ты всё, ведьма проклятая! Змея! Задушу! Если это Федька сделал, тебе не жить, гадина!

Она швырнула уже хрипящую старуху на пол и выбежала во двор. За забором полыхало. Люба машинально подняла шланг для полива цветника, открутила головку крана, но струя воды из-за плохого напора еле доходила до забора. Растерявшись, не зная, что делать, она повернулась и стала поливать свой дом. Из горящего дома соседей слышался дикий крик Леночки. Беременной жены соседа Димы.

– Они же сегодня должны были уехать в город?! Я ещё им пирожков и молока занесла на дорожку. Леночке срок рожать, как же так?! – пронеслось в голове Любы.