Илона на шпильках

Актриса

Я прохожу мимо соседнего зала, кажется, там преподают актёрское мастерство, но мне оно не надо. В мою светлую головушку взбрела занимательнейшая мысль — пойти на курсы ораторского мастерства. Все мои «Я», аплодируя стоя, низко кланяются и говорят: «Спасибо тебе, детство, за травмы, спасибо!».

Дело в том, что я навсегда запомнила своё первое детское выступление на публике, точнее отсутствие оного. Мне исполнилось 3 годика, эх, прекрасный возраст, пора первой влюблённости...мой одногруппник в детском саду Семён или просто Сёмка, мы с ним по-детски целуемся за беседкой…а дальше дружно идём в актовый зал, там у нас «Весенний праздник», звучит пение птиц, я выхожу на середину, открываю рот, чтобы начать читать стихотворение «Снег теперь уже не тот» и вижу, как этот...ну гад же...Сёмка обнимает Ирку...ту, которая ходит с короткими волосами, как у мальчика, и называет из зависти меня лохматой ведьмой, потому что мне мама всегда из моей копны светлых волос заплетает красотищу. Я пытаюсь вымолвить хоть слово, но напрочь забываю...стих Самуила Маршака, бледнея и краснея. Зал злорадных детишек заливается оглушающим хохотом, мне кажется, что громче всех смеётся Семён, крепче прижимая к себе Иру. Я убегаю из актового зала в слезах и начинаю истерично икать. Мамины уговоры и попытки воспитателей меня успокоить ещё больше меня распаляют, и я реву сильнее, и истеричнее икаю, после чего заявляю маме и держу своё слово, что никогда не буду петь, читать стихи, как бы она меня не просила, вот при всей своей к ней любви не буду и всё тут. В детском саду было терпимо, меня не трогали и не травмировали, зато я с присущей мне детской философией рисовала жёлтые круги, синие квадраты, серьёзных угловатых, разноцветных дядь и тёть не хуже Казимира Малевича и постоянно что-то сочиняла, писала, пыталась улучшить и изменить, возможно, поэтому и стала директором по развитию.

Ах, да, я вам не сказала! Меня зовут Илона Белозёрова. Мне 34 года. Я занимаю пост директора по развитию в одном научном журнале. Мои часики тикают, годы идут да так быстро, будто я марафон бегу на шпильках, аж вся запыхалась и ноги стёрла, а в спину продолжают дышать молодые, но им...всё равно до меня далеко. Я своё не упущу и не отдам, зубами, когтями и шпильками вцеплюсь, поэтому и продолжаю с большим энтузиазмом активно искать, нет, не возлюбленного, а себя, своё место под солнцем и призвание в этой жизни, потому что не хочу только и делать, что развивать, развивать журнал и жить от зарплаты до зарплаты, скрещивая пальцы, чтобы научное издание, кое пока ценит мои труды, мозги и амбиции, не закрыли, ибо многих уже поглотили глянцы покрупнее да порасторопнее, да и кризисы разные нынче, того гляди, и зацепят.

Эххх… Пока предавалась воспоминаниям, разволновалась, хорошо, что у меня новая водостойкая тушь, и двери в моём кабинете, затемнённые, не видно, как я пустила слезу...ладно...расплакалась, посыпалась, расклеилась. Я — девочка — мне можно и побыть слабой. А ещё я хочу на ручки, и чтобы кормили мороженым с ложечки как маленькую. А вообще надо бы внести в расписание поход к психологу, хотя, когда мне?! У меня, итак, столько дел, столько дел. И часики тикают, и снег уже не тот, прямо как в том стихотворении, что я забыла на «Весеннем празднике» в 3 года, но при этом почему-то помню его сегодня, будучи взрослой тёткой:

Снег теперь уже не тот –
Потемнел он в поле,
На озёрах треснул лёд,
Будто раскололи.
Облака бегут быстрей,
Небо стало выше,
Зачирикал воробей
Веселей на крыше.
Всё чернее с каждым днём
Стёжки и дорожки…

Вот вроде детский...стишок...а мораль-то взрослая. Треснул лёд — так это про наши разбитые сердца, что раскололись то ли от неразделённой любви, то ли от предательства, да много от чего. И вот плывут эти льдинки по течению судьбы, прибиваются друг к другу и отталкиваются, пока не соединятся со своей отколотой льдинкой в одно целое. Всё чернее с каждым днём — дорога жизни и правда стала уже, а свет впереди будто брезжит всё дальше и дальше, а нас на дороге всё больше и больше, и мы расталкиваем друг друга локтями, пыхтим, раздуваем ноздри, лишь бы самим не сойти с дистанции и добежать до едва уловимого лучика счастья. Только думается мне, может, наивно, конечно, что вместе, я даже не говорю про вдвоём, это было бы слишком слезливо с моей стороны, вместе добежать, дойти, доплыть до света, там, где стёжки и дорожки счастливее, веселее, быстрее и проще. Как говорится: «Один в поле не воин».

Что-то я увлеклась, так, с чего мы начали? Ах да, я пошла на курсы ораторского мастерства, потому что до сих мне трудно выступать перед публикой, а по работе это приходится делать часто. Мало того, что я забываю подготовленную речь, так и истерично икаю...да, да, да...по-прежнему. А реклама курсов гарантировала, что я уже после первого занятия начну ораторствовать, что не остановить, вот и повелась. Но увиденное в зале актёрского мастерства меня остановило, заворожило и…

Им по незнанью эта боль смешна.

Но что за блеск я вижу на балконе?

Там брезжит свет. Джульетта, ты как день!

Стань у окна, убей луну соседством;

Она и так от зависти больна,

Что ты ее затмила белизною.

Я всмотрелась в лицо Ромео. О, Боги, вот это мужчина. Удостоила Джульетту оценивающим взглядом...юная красотка...ничего не скажешь, у меня язык не повернётся гадость сказать, хотя хотелось. А когда «актриса» заговорила, я вовсе почувствовала себя...дамой не первой свежести, у меня никогда не получалось столь трепетно, сладостно и музыкально говорить. Мой голос — та ещё труба, горн, который в лагерях обычно детей будит, что они со страху подскакивают на кроватях. Правда, я умею говорить весьма и очень сексуально, особенно, когда спокойна или обнажена...в постели можно соблазнительно открывать рот по-разному, например, беседуя о погоде.