Жестокая свадьба

Глава 15

Глаза резало, как будто в них насыпали песка, даже приходилось жмуриться, чтобы унять режущую боль. И спать хотелось. Вообще-то не спать, хотелось просто умереть, но если оно не умирается, то хотя бы забыться ненадолго. А не прокручивать в тысячный раз, в десятитысячный, как Даниял смотрит на экран, меняется в лице, и уже не он, а его закаменевшая копия выводит ее из ресторана.

Выбрасывает. Как будто она вещь, в одночасье ставшая ненужной. Сати утверждает, он спас ее от позора, но если бы она в самом деле была в чем-то виновата, тогда, наверное, можно было даже поблагодарить Дана. Вот только вся ее вина заключалась в том, что она очень сильно влюбилась и поверила мужчине, который стал для нее первым, но не захотел остаться единственным.

— Дана, Даночка, — на плечо легла рука Оли, — может, поплачь, а? Ну не могу я, ты так тихо лежишь, мне страшно…

Данка попробовала открыть глаза, они были сухими и горячими.

— Не могу, Олечка, — она и языком еле ворочала, — может и надо, но не могу.

Она еще хотела сказать, что плачут обычно слезами, слезы — это вода, а у нее внутри все горит, откуда же там взяться воде? Но язык не слушался, и она умолкла.

Наверное, она все-таки спала, потому что видела свое свадебное платье, которое оставила в гостиничном номере. И которое аккуратно повесила на плечики, расправила каждую складочку, будто попрощалась — платье ведь не виновато, оно ей ничего плохого не сделало. Вещи не могут предавать или ранить, это прерогатива людей, но зато они могут напоминать.

Как яд любовного шепота проникает под кожу, как будоражит и волнует, заставляя думать, что она живая, что она любимая. Лучше бы она ничего не чувствовала тогда, не так больно было бы сейчас. Грудь не обжигало бы осознание безвозвратной потери, мозг не опаляло бы осознание предательства.

Ее предали все те, кто ей улыбался, кто с ней фотографировался, обнимал, говорил длинные приятные речи — и как они рады принять ее в семью, и как хорошо, что их Даниял теперь женат, желали им с Даном много детей.

Все те тетушки, сестры и их родственницы со слащавыми речами в одночасье отвернулись от нее, даже не потрудившись усомниться в подлинности увиденных кадров. Никто не задался вопросом «А не фейк ли это?» — выходит, всем было удобно, чтобы эти кадры оказались настоящими? Мужчины те вообще смотрели на нее с брезгливостью, как на грязную тряпку, которую глупый щенок, заигравшись, притащил в дом с улицы.

Данка смогла бы это вынести, если бы один единственный мужчина принял ее сторону, заступился за нее, встал за нее горой. Но он первым выстрелил в нее подозрением, швырнув под ноги кольцо, которое она с таким трепетом и волнением надевала ему на палец, что даже попасть не могла.

Даниял предал не ее, что она — всего лишь кусок плоти. Он предал их любовь, то чувство, которое оплетало их, связывало в единый узел, который, казалось, невозможно развязать. Но оказалось очень легко разрубить — всего один взмах руки, одно скользящее движение пальцем по экрану. И все. И нет ни любви, ни страсти. Ничего...

Они ни о чем не говорили с Ольгой, когда высаживались из поезда, садились в такси, ехали в аэропорт. Регистрация, сдача багажа, предполетный досмотр, паспортный контроль. Кажется, во время полета она все-таки уснула. А потом все то же самое, только в обратном порядке. И когда Дана вместе с сестрой вышла из здания аэропорта, ей на миг показалось, что это был просто дурной сон, кошмар, который приснился, а на самом деле они просто погостили в другой стране у друзей — той же Сатимы, к примеру.

Ольга взяла такси, по дороге с кем-то созвонилась, списалась, попросила остановить таксиста возле аптеки и вернулась с довольно объемным пакетом. Кто бы сомневался. Наверняка уже подняла на ноги знакомых неврологов — а может, и психиатров — и получила длинный список препаратов, способных ввести в полуанабиоз. Хотя Данка не отказалась бы от летаргического сна или от комы — заснуть бы сейчас на год или два, а то и на пять, чтобы, когда проснуться, все вокруг уже давно забыли и о ней, и об этой проклятой свадьбе…

Вошла в квартиру и осела прямо в коридоре — вдруг отказали ноги. Оля молча затащила ее в ванную и сунула под душ. Данка остервенело терла себя мочалкой, чтобы смыть даже воздух той страны, города, ресторана, дома, гостиницы. И прикосновения…

Завернулась в халат и выползла в кухню — она оказалась права, на кухонном столе лежали две горки коробок, ампул и шприцов. Одна большая, вторая поменьше. Одна Данке, одна себе. Оля как раз набирала в шприц препарат.

— Давай руку, Данчик.

Данка закатила рукав, и тут ее взгляд упал на микроволновку, на которой лежали красиво оформленные листы формата А3. Клятвы, которые они с Даниялом давали друг другу у озера под украшенной розами аркой. Взяла лист и чуть не уронила — так затряслись руки.

— Я брошу вызов любым препятствиям, с которыми нам суждено будет столкнуться… — прочла и посмотрела на сестру. — Олечка… почему? Что я ему сделала?

И глядя, как исказилось лицо сестры, наконец-то ее прорвало. Данка сползла на пол, захлебываясь в рыданиях, вцепившись в бумагу, царапая лист, закрывая ладонями лицо и вгрызаясь в запястье. Оля, закусив губу, вогнала ей в плечо шприц, затем взяла обе клятвы и изорвала на мелкие кусочки.

Нашла алюминиевую миску, бросила туда обрывки и подожгла. А потом обняла всхлипывающую Данку за плечи, и они вместе смотрели, как красиво горят красивые слова, оказавшиеся такими же пустыми и лживыми, как тот, кто их произносил.