Масло айвы - три дихрама

Глава 5. Тени прошлого

О помолвке Игнасия Ятроса и Корины Деметриос как подобает огласили в церкви. Горожане посудачили, но без лишнего увлечения. Стаял снег, поля напитались влагой, раньше времени зацвел миндаль – а ну как заморозки убьют урожай? Прибыл сушей караван из Корчева, привез меха и холсты, хорошие ножи и хорошую медную посуду. Полную лодку кефали наловил рыбак Янос, но от жадности забросил сети ещё раз – и утопил всю добычу. Полную церковь народу собрал странствующий монах, вещая о конце света – он призывал покаяться, отринуть блага земные и позаботиться о тех, кто сейчас на небесах. Он уже побывал в раю и вот-вот соберется в чистилище – если кто хочет передать покойникам пищи или питья, украшения или деньги – даже черти, братие, берут взятки! - с радостью передам. Отец Евлампий слушал-слушал проникновенную проповедь, а потом взял кадило и изгнал проходимца, как Христос бесов из стада.

Игнасий справил новый кафтан с серебряными пуговицами и обзавелся смирным мулом, чтобы разъезжать по визитам, а не ходить пешком. В Кафе его уже называли на «вы» и порой даже кланялись при встрече. К урокам молодой жених стал постыдно равнодушен, но Ариф его не корил – он не сомневался, что спустя месяц-два после свадьбы юноша вернется к занятиям. Жажду знаний не утолит супружеская любовь.

Ночь перед свадьбой учитель и ученик провели в доме на Митридате, за вином, печеньями и беседами. Абу Салям ждал вопроса и приготовился развлекать собеседника бесчисленными историями из жизни «дома исцелений» - в каждом деле, будь то даже ремесло палача или золотаря, отыщется над чем посмеяться. Но Игнасий спросил о другом.

- То, что вы лекарь, достопочтенный Ариф, я понял сразу. Простодушный Янос рассказал мне, что торговец пряностями осматривал его ногу и хвалил перевязку. То, что вы учились у самого Ибн Сины, я осознал, когда увидел свиток Канона – не всякая мать столь бережно держит своё дитя. Глубину и мощь ваших познаний оценил, когда вы поставили верный диагноз моей невесте. Судя по всему, достопочтенный Ариф, вы великолепный врач. Почему вы оставили медицину?

Вопрос ударил в цель столь же точно, как стрела лучника-бедуина на состязаниях перед дворцом. Почему? Потому что человек порой подобен скоту – смрадной гиене, трусливому ишаку, бешеному шакалу!

- Когда-то в юности, мой проницательный ученик, я тоже стремился спасти весь мир, исцелить все существующие и несуществующие болезни. Жажда знаний и славы переполняла меня, видения благодарных лиц и щедрых приношений. А потом я увидел, как нищий больной, принятый в «дом исцелений» из милости, грабит своих товарищей по несчастью и втыкает скальпель в живот служителю, когда тот пробудет задержать вора. Как капризная наложница из гарема великого казначея заявляет от скуки, будто лекарь касался её – и несчастного сбрасывают с башни. Как моровое поветрие охватывает город, квартал за кварталом, и ничего нельзя сделать, никакие средства не помогают, друзья-врачи гибнут один за другим, заражаясь от умирающих. А потом безумный дервиш заявляет, будто воду в колодцах отравили лекари, и всем табибам, кого успеют поймать, вскрывают животы прямо на улицах. Тебе приходилось видеть, как убивают лучшего друга? Хороший, счастливый мальчик.

Ариф прервался, налил чашу вина и жадно выпил, красные капли пролились на бороду и халат.

- Когда Ибн Сина ушел к праотцам, я уехал из Исфахана и решил посмотреть мир. С купцами добрался до Византии, оттуда переплыл Понт в свите константинопольского посла. В Тавриде я обосновался в Корчеве, очарованный степными просторами, целебным воздухом и изобилием редких трав, вольно растущих в пригородах. Жил в караван-сарае, потихоньку набирал клиентуру, перечитывал рукописи. Потом однажды пожилой росский князь спросил, смогу ли я вернуть ему угасающее зрение. У росича была катаракта, простая и легко устранимая. Для спокойствия князя я сперва прооперировал раба, и тот стал видеть ясно и четко. Затем пришлось взяться за росича. Князь был крупен и грузен, сонное зелье плохо подействовало, и произошло несчастье. Почувствовав сильную боль, он дернулся, лезвием повредило оболочки, глаз вытек. Когда князь понял, что окривел, и недуг вот-вот лишит его и второго глаза, то взбеленился от ярости. Он приказал привязать меня к хвосту лошади и пустить в степь. По счастью, узел оказался непрочным, удалось освободить руки, а потом подозвать перепуганного коня. Две недели мы скитались с ним по степи, пили скверную солоноватую воду, я питался травой и кореньями, но боялся выходить к людям. Потом однажды полил страшный дождь – не редкость в осенней Тавриде. В поисках укрытия мы забились в глинистую пещеру и провели ночь, прижавшись ради тепла друг к другу. А поутру, когда солнце подошло ко входу в наше убежище, я увидел потайной ход. Он вел в гробницу. Там лежал иссохший скелет мужчины, судя по оружию, воина, напротив – женский скелет, украшенный браслетами и серьгами, а между ними – горшок с монетами. В тот день я навсегда зарекся испытывать судьбу, отдавать себя служению неблагодарным людям и зваться лекарем. Я подпоясался веревкой, загрузил за пазуху столько золота, сколько смог унести незаметно, и прикрыл рубаху халатом. Добравшись до Кафы, продал лошадь, снял домик, потихоньку начал распродавать клад. Мысль о книгах тяготила меня, я нанял пронырливого и жадного до денег рыбака, он сплавал в Корчев и выкупил мои вещи с постоялого двора. Остальное ты знаешь. Теперь твое любопытство удовлетворено?

- Нет, - Игнасий с улыбкой покачал головой. – Расскажи, каким был Ибн Сина?

- Самым добрым на свете, - сказал Абу Салям. – Самым мудрым и терпеливым, понимающим и внимательным, честным и справедливым. Таких больше нет.

Свадьбу справили честь по чести – угощались, пригласив чуть не полгорода, танцевали, пели, состязались в удали и сноровке. Женщины ахали и охали, разглядывая приданое – вышитые простыни, чеканные тазы, серебряные ложки, золотой наперсток и зеркальце из электрона, хвалили щедрость семьи невесты и удачливость лекаря. Папа Деметриос, вспомнил молодость, показал, как настоящие мужчины крутят саблю, стоя на спине лошади, лихо спрыгнул и Игнасию пришлось вправлять вывих прямо посреди пира. Разодетая, гордая Сатеник, посаженная мать жениха, внесла на блюде свадебный пирог с башенками и звездами, и любовалась, чванно поглядывая по сторонам, как исчезает лакомство. Чтобы вредная армянка смогла принять участие в празднестве, Ариф загодя достал из сундука вольную, заготовленную семь лет назад на случай внезапной смерти или иных несчастий. Вместо «спасибо» Сатеник заявила, что негоже незамужней свободной женщине жить одной в доме холостого мужчины. Отсмеявшись, Абу Салям пообещал нанять девчонку в помощь на кухне. О, эти дочери Хавы!