Гамаюн - птица сиреневых небес

ГЛАВА 2. Марина. Утро

На кухне опять громко бурлила музыка. Боже, что такого находят все эти подростки в бессмысленно-крикливых лозунгах, крепко пересоленных ненормативной лексикой, и подергиваниях, в этой техно-агрессивной какофонии? Марина не понимала этого. Ей казалось, что музыка должна быть такой же, как жизнь, – естественной и ненавязчивой, чтобы она сплеталась воедино с душевной канвой и создавала основу для настроения – радостного или грустного.

- Что слушаешь на этот раз? – спросила она, входя на кухню.

Но дочь, как всегда, не ответила, только буркнула недовольно, переключая песню. Непричесанная и неумытая, она сидела за кухонным столом и просматривала что-то в смартфоне.

- Боже, может, тебе его пришить к руке? Или вживить в мозг? – иронично поинтересовалась Марина, покосившись на смартфон, не ожидая, впрочем, от Татьяны никакой реакции.

Она уселась за стол напротив дочери, ненавязчиво разглядывая родное лицо. Нечесаные коротко стриженные волосы рассыпались по шее, по-детски чистой и беззащитной. Прядки были выкрашены в разные цвета и торчали во все стороны.

- А помнишь… - начала была мать и осеклась.

Разве детям интересны детские воспоминания, такие трогательные и дорогие для тебя, и такие банально-прошлые для них? «А помнишь, - хотела она сказать, - как я причесывала тебя в детстве? У тебя были тогда длинные волосы. Ты сидела на диване - еще вялая, с закрытыми глазами, погруженная в свое досонье, в тщетную попытку ухватить за хвостик неотвратимо ускользающее виденье, красочную картинку ночи, - а я расчесывала твои волосы, прядку за прядкой, такие спутанные после ночи, шелковистые и скользкие, собирая их затем в замысловатую прическу на голове: с бантами или с резинками. Иногда ты ворчала и дергала головой, когда зубья щетки застревали в особенно упрямом узелке, а иногда потом – гладко причесанная и аккуратная - ложилась ко мне на колени: «Мамочка, давай еще посидим пять минуточек», - и погружалась в дремоту, вычерпывая до дна последние золотые искорки ночных странствий, а я сидела и гладила тебя по гладкой головке, оттягивая начало суетливого и хлопотливого рабочего дня».

Марине хотелось бы снова взять щетку и провести ею по спутанным прядям дочери. Но разве та позволит? Она уже взрослая! Вырастая, мы сбрасываем с себя вместе со скорлупой детства и милые детские привычки, иногда жалеем об этом в глубине души, но упрямо заставляем себя идти вперед, уверенно хрупая ногами беззащитные осколки.

Таня завтракала «Нутеллой», щедро намазывая ее на ломти хлеба.

- Неужели нельзя позавтракать чем-нибудь более полезным? – снова начала ворчать Марина, но сердито одернула себя. Боже, ну к чему это нудное и никому не важное ворчание, к которому взрослые прибегают ежеминутно, общаясь с детьми? Разве это что-нибудь изменит?

Она сидела и молча смотрела на дочь, которая, не обращая на нее внимания, скользила пальчиком по экрану, как будто отбивая одной ей известный ритм. Бутерброд она держала на отлете, подальше от экрана.

На буфете пробили с хрустальным звоном часы – единственная старинная вещь на этой сверхсовременной кухне – и Татьяна встрепенулась.

- Черт! Опаздываю!

Она сорвалась с места, закружилась по квартире, выхватывая в полете разные вещи и одежду.

- Все! Я побежала! Пока-пока!

Поспешный воздушный поцелуй в сторону буфета и стоящей около него матери, и вот дверь уже захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина, звенящая и давящая на сердце.

- Пока, доченька, - прошептала вслед мать и опустилась на диван в этой остро опустевшей квартире.