Золотая гора. Хроники великих огородов

Глава 19. Утро в доме Ядвиги

Генрих проснулся на просторной и пышной кровати. Над его головою клубились розовые облака на плафоне, упитанные амуры, нахально скалясь, волокли в пухлых ручонках гирлянды роз. Генрих перевернулся на бок. У открытого окна в глубоком кресле с чудно свитыми золочеными ручками сидела женщина в белом пушистом халате. Сидела она так по-домашнему уютно, будто уже не один год прожила подле Генриха. И если она сейчас встанет и скинет халат, то окажется нагая. Женщина встала, пушистый халат сугробом лег у ее ног. Гибкое смуглое тело на фоне окна высветилось золотом. Женщина потянулась сладко, до хруста в каждой косточке, и направилась к трюмо с потухшим от времени зеркалом. Женщина уперла руки в бока и повертелась из стороны в сторону. Генрих не мог оторвать глаз от ее по-юному стройного тела.

“И все же в ней есть что-то отталкивающее”, – подумал Генрих и отвернулся, сделал вид, что разглядывает спинку кровати с резной собачьей головой. Высунутый язык, отполированный руками до белизны, блестел.

“Чьими руками?” – всплыл тут же вопрос, и Генрих удивился тому, что вопрос этот ему так неприятен.

– У тебя слишком сильная собственная энергетика, – сказала наконец Ядвига. – Зачем тебе понадобился чужой разум?

– А тебе?

Она вздрогнула.

– Ты знаешь?.. Откуда?.. Тебе кто-то сказал, ведь так? – она раздраженно передернула плечами. – Впрочем, неважно.

– Я это чувствую. Так зачем?

Она колебалась. Хотела сказать, но боялась. Или тот, другой запрещал? Брови ее мучительно сдвинулись.

– Не обращай на него внимания, ты сильнее, – ободрил ее Одд.

– Я сильнее, – подтвердила Ядвига, и губы ее раздвинулись в улыбке, больше похожей на звериный оскал. – Я сильнее, – повторила она, – а ты заткнись. – Генрих понял, что эти слова относятся не к нему. – Сейчас, я знаю, как с ним справиться. – Она включила плеер, но не вставила наушник в ухо, а приложила к затылку. – Теперь он отключится. – Яростная улыбка сползла с ее губ, и женщина перевела дыхание. – Ну, так слушай! Все было сделано по завещанию Папаши. Мне досталась только четвертушка его разума, как и трем другим наследникам. Но иногда я думаю, что стоило взять пример с Дины и продать свою долю. Господин Бетрей купил бы. А я бы получила свободу. Но тогда мне пришлось бы расстаться с Садом. А вот это я не могу сделать. – Она замолчала. Сидела несколько мгновений, прикрыв глаза. – Кстати, ты знаешь, где находишься?

Генрих отрицательно покачал головой.

– Ты в Эдеме.

– В земном раю? – Генрих рассмеялся. – Вот уж никогда не подумал, что рай – столь мало привлекательное место.

Ядвига нахмурилась.

– Жаль, что тебе здесь не нравится. Это единственное место, где можно получить бессмертие. Подлинное бессмертие.

– Бессмертие? – он пожал плечами, будто речь шла о какой-то малости. – Зачем мне бессмертие? Однажды я был готов отказаться от жизни. От своей кратенькой маленькой жизни, – Генрих улыбнулся через силу. – Признание взамен на признание. – Идет?

Она кивнула.

Он помолчал.

– Я всю жизнь хотел быть художником. Хотел и стал им. И был... Добился известности. Мои картины стоили дорого, их покупали. Галереи спорили за право устроить мою выставку. Меня хвалили – умеренно, но постоянно. А потом... Потом я решил устроить юбилейную персональную выставку. Готовился. Отбирал картины, и вот наступил день открытия. Я ходил по залам, и чувство наготы не оставляло меня... – Генрих вздохнул. Неужели он отважится рассказать об этом?

***

Он смотрел на картины и не узнавал их. Покинув мастерскую, они умерли и превратились в муляжи, висящие на фоне светлых равнодушных стен. Генрих ходил от картины к картине и не мог понять, в чем дело. Прежде он так любил их! Горло сжималось от переполнявших его чувств. Он гордился! Он ликовал! А теперь рисунок казался корявым, цвета – жухлыми. Ему стало казаться, что он разделся, надеясь продемонстрировав идеальный торс юного Аполлона, а под белоснежной рубашкой пряталась старческое дряблое тело.

В последние несколько лет он испытывал схожие чувства перед открытием очередной выставки. Но вот отворялись двери, толпой валили посетители, поток хвалебной патоки растекался по залу. Картины мгновенно раскупались за сумасшедшие деньги, Генрих жадно вслушивался в щедрые похвалы, и это на время унимало тревогу. Счет в банке служил самым весомым аргументом. Как будто он принимал болеутоляющее. Порой Генриху казалось, что он слишком требователен к себе, а картины на самом деле прекрасны, но тут же начинал подозревать во всеобщем восторге подлый обман: некто пытается не допустить его к чему-то главному. Но к чему?..

– Вы художник?

Человек в просторном белом костюме смотрел сочувственно. Темные, с мутью, глаза, печально опущенные уголки рта незнакомца – все говорило о том, что человек этот слишком много пил и еще больше – думал.

– Да, я автор. А вы?

Человек не представился. Только вздохнул.

– Все это неплохо, красиво. Приятно. Только... – он снова многозначительно вздохнул. – Это не для вечности.

Генриху показалось, что голос прозвучал внутри него. То, что он давно подозревал, наконец произнесли вслух. Было больно, будто лезвием полоснули по живому. Генрих покачнулся и ухватился рукою за стену.

– Но мои картины покупают, меня хвалят! – Генрих схватил солидный искусствоведческий журнал, как кислородный баллон, и протянул человеку в белом.

Незнакомец пожал плечами и, не сказав больше ни слова, направился к выходу, печально оглядывая стены, на которых висели мертвые вычурные картины, восхищавшие других людей.

Генрих отшвырнул журнал и бросился за незнакомцем из галереи. Низкое зимнее солнце на минуту показалось ненастоящим. И город – ненастоящий, дома вокруг – задник декорации из пластика и картона. А люди – просто роботы, куклы. Вот идут две куколки и несут в крашеных коготках одинаковые сумки с картиной Генриха Одда. Право печатать эту картину на сумках, трусиках и майках стоит полмиллиона. Прежде эта картина ему даже нравилась... Но трусы и майки не для вечности. Вечность отгорожена от мира высокой стеной, и Генрих стоит у ее основания, и прикладывает ухо к холодному камню. Смутно слышен далекий рокот. Там, в вечности холодно и одиноко. Но все равно Генрих хочет, чтобы стена рухнула.