Моя запретная

Глава 3

Егор

Александровна воодушевленно рассказывает о литературе двадцатого века, проблемах общества, влиянии тех или иных событий на творчество поэтов и писателей целой эпохи. Ее вопросы задевают исторические события, так или иначе повлиявшие на творчество и жизнь людей в целом. Мы говорим в главной степени о таких событиях как: три революции, японско-русская война, первая мировая и гражданская войны.

Нужно отдать должное Александровне. Она совсем не тушуется, говорит четко и ясно, ее неуверенность и нервозность растворяются в воздухе, как только она начинает рассуждать о литературе.

Глаза горят, личико преображается. А она ведь действительно кайфует от того, что делает. И пока она говорит, я даже успеваю что-то записывать. Я вообще не гуманитарий, как и все присутствующие, физмат как-никак, но Александровну хочется слушать. И не только мне, даже Белый завис и внимательно ловит каждое сказанное Александровной слов. Впитывает и точно также, как и я, что-то записывает.

Все-таки есть что-то в Ксении Александровне, какая-то аура, что ли. Я вообще не особо в эту чепуху верю, аура-шмаура, но от этой малышки таким теплом веет и жизненной энергией, что хочешь не хочешь — поверишь.

И чего уж, если даже Белый в процесс включился, а он еще меньший гуманитарий чем я. Языки, правда, хорошо знает. На английском как на родном шпряхает и на немецком неплохо говорит. А вот с русским у него труба. Парадокс.

Пара заканчивается как-то слишком быстро. Мне мало, чертовски мало. Мало Александровны. Кажется, русский и литература отныне официально мои любимые предметы. А еще, кажется, я теперь всем сердцем ненавижу этот раздражающий звонок, доносящийся из коридора.

— Че застыл, хорош залипать, пошли, — Белый трясет меня за плечо. Я встаю, молча собираю вещи, бросаю их в рюкзак. Ага. Рюкзак и костюм — то еще сочетание.

— Иди, я щас, — бросаю другу, даже на него не глядя. Я на Александровну смотрю. Она не обращает на меня внимания, в этот самый момент смотрит в телефон и улыбается, так нежно, так открыто и как-то по-детски, а у меня кровь в венах закипает.

Кому она улыбается?

Зачем? Почему?

Ответов у меня нет, а желание вырвать из ее рук телефон — есть.

Кому может улыбаться молоденькая училка, пялясь в экран не слишком нового телефона? А если она замужем?

Я этого просто не переживу. Бросаю осторожный взгляд на ее правую руку, вернее на один единственный интересующий меня палец. Кольца нет. Надеюсь, что и мужа нет.

А если есть?

Да, клык, умом ты тронулся хорошо, обстоятельно так двинулся. Впервые Александровну видишь, а поплыл и чуть ли не планы на будущее строишь.

— Да ты че, пошли, блин, она ж училка, поржали и хватит, — Белый явно не понимает, что мне вот вообще насрать, что Александровна училка, мне вообще на все насрать, потому то я вижу цель, а препятствий не вижу.

Как ему объяснить? Да со мной еще ни разу ничего такого не было. Я и сам не понимаю до конца, почему до сих пор нахожусь в кабинете русского языка и литературы, тратя бесценные минуты перемены, вместо того чтобы бесцельно болтаться в коридоре, и, возможно, заскочить в буфет, чтобы чего-нибудь пожевать. Не завтракал же.

— Иди я сказал, — рычу практически. Нормально же попросил.

Белый называет меня дебилом клиническим и наконец сваливает из класса. Сразу бы так.

А я вообще не знаю, что дальше делать, мне просто жизненно необходимо оказаться ближе к ней.

Александровна продолжает пялиться в телефон и что-то на нем спешно строчить, а меня бесит, бесит то, что она меня не замечает.

Я ведь нарочно ее смутил, и стих я выбрал не случайно, хотел ее реакции добиться и добился. Да я, блин, кажется теперь зависим от румянца на щеках Александровны.

Ох, черт, и зачем только вспомнил?

Так вот вернемся к тому, что меня жутко бесит ее теперешнее безразличие. Я надеялся на немного иное развитие событий. Например, что она будет следить за тем, как я покину класс, чтобы выдохнуть. Я ведь не слепой и не дурак, видел, как она периодически бросала на меня опасливый взгляд, а сейчас словно забыла обо мне.

По самолюбию моему это, конечно, ударило, и по самооценке — тоже. Чего уж там, я ж не урод. Вообще нет. Смазливый, девкам нравлюсь. Ну а че, шутка ли, махина под два метра ростом, не дохлый, в зал хожу, форму держу, а еще рукопашкой занимаюсь. Непрофессионально, но вполне серьезно. В общем на обычного, в общепринятом понимании ботаника-дохлика не похож. И да, скромность не самая моя сильная черта, что в общем-то жить не мешает, а скорее помогает.

Подхожу к столу, за котором сидит Александровна, она настолько удивлена, что даже не замечает моего приближения.

На меня внимание обращает только когда я совсем вплотную подбираюсь. Она резко вскидывает голову и быстро нажимает на кнопку блокировки экрана, а потом и вовсе бросает телефон в свою огромную сумку.

И чего так испугалась? Словно интимные фотки свои посылала.

Да, чтоб тебя, и зачем я об этом подумал?

— Вы что-то хотели, Волков? — спрашивает она, поднимаясь со стула.

Видно, некомфортно ей снизу вверх на меня смотреть. Вот только она же кнопка по сравнению со мной, даже на каблуках. Александровна смотрит на меня, так пристально, и эти глаза ее синие меня с ума сводят.

Держи себя в руках, Клык.

Не хорошо на хорошеньких молоденьких руссичек бросаться. Не в первый день во всяком случае.

Я улыбаюсь. Черт, какая она все-таки кнопка. И веснушки эти на носу, я точно не переживу этот год.

Делаю шаг к ней, сам не особо понимая, что творю, оттесняю Александровну к доске, сам нависаю сверху, и ставлю руки по обеим сторонам от головы руссички.

— Волков, вы что себе позволяете, немедленно покиньте класс, — она так старается держать лицо, сохранять образ строгой училки, не понимая, что только хуже делает и с каждым ее словом, с каждым движением ее маленького, покрытого веснушками носика, с каждой новой морщинкой, выступившей на ее лбу, от того, что она хмурится, я дурею все сильнее, теряю рассудок, отключаю тормоза.