По мирам - проездом

Глава шестая

* * *

Юнона так в этот день и не заснула.

Да, не такого разговора она ожидала. Вот тебе и недосказанность, которая так ее беспокоила. И что теперь с этим делать?

Как жить, как строить отношения с мужчиной, который за такой короткий срок уже успел стать дорог и желанен, если влюблен он по жизни не в тебя, а в твою мать?

Мать Юнона почти не помнила. Нет, в доме были портреты Селены, и девушка прекрасно знала, что очень на нее похожа, но сама Селена, ее отношение к дочери, что-то, что всегда должно ассоциироваться со словом «мама», совершенно не сохранилось в памяти. А ведь Юноне было почти шесть лет, когда та умерла. Единственным оставшимся воспоминанием почему-то был взгляд Селены, тоскливый и какой-то обвиняющий, обращенный к отцу. Что ж, теперь и это стало понятно. Мать никогда ее не хотела. Да и не могла хотеть. Тогда почему родила?! По настоянию отца? Но он-то должен был знать, чем это для нее чревато. Или не знал? Юнона затруднялась сказать. Спросить отца? Да нет, не получится. Те два года, что она провела дома после Университета, окончательно отдалили их друг от друга. И этот взгляд. Такой же, как у матери, обвиняющий. Теперь отец не может простить ей смерть любимой жены. А ведь он до сих пор ее любит. И Винченцо до сих пор ее любит. Наверное, есть и другие. А вот Иоанн разлюбил... Встретил Ювенарию и заключил брак в Храме Бездны. Интересно, почему этого не сделал отец? Или Селене претило навсегда связывать себя с одним мужчиной? Кровь суккуба... Да... весело. Вот так живешь и не знаешь, что ты обречена на одиночество. Или брак с вампиром.

Если бы Иоанн не увел тогда Селену у Винченцо, она могла бы остаться жива. Хотя, вряд ли. Селена была тогда еще слишком молода. Все равно бы ушла, ни к Иоанну, так к другому. Кровь суккуба! Опять кровь суккуба, будь она неладна.

Теперь становилось понятно, почему Юнону так и тянуло в жизни от одного романтического приключения к другому, почему они так быстро ей надоедали. И почему сейчас так больно от мысли, что Винченцо никогда не будет принадлежать ей. Просто вампир – это ее судьба. А альтернатива – одиночество. Но данный конкретный вампир, увы, уже отдал свое сердце другой. Ее матери. А думать о каких-то еще абстрактных вампирах совершенно не хотелось.

Юнона перестала метаться по комнате и остановилась у окна. Васька, бдительно следившая за каждым ее движением, тут же ртутью протекла по ковру и пристроилась у ног. После непривычно продолжительной прогулки, грифошка явно засыпала, но нервозность девушки, похоже, передалась и ей, и киска даже не пыталась незаметно вползти на кровать – охраняла, сопереживала. Солнце медленно сползало к горизонту. Еще один день заканчивался. День, который мог бы пройти совсем по-другому. Когда Иоанн предложил пригласить Винченцо, у Юноны появилась надежда, что удастся оставить вампира после разговора с мэтрами. Что ж, он и остался. Вот только этот тет-а-тет вышел совсем не таким, как она ожидала.

Что там Винс говорил? Что, когда он увидел Юнону на заседании советов, почувствовал, что к нему вернулась жизнь? Чушь! Он почувствовал, что к нему вернулась Селена. Зачем он врал? Зачем пытался доказать, что не думает больше о матери, а думает только о ней? Он ведь на нее и внимания не обратил бы, не будь уже ранен на всю жизнь Селеной. Но почему же так больно?!

Почему? Откуда это ощущение, что жизнь кончилась, даже не начавшись? Откуда обида на всех и на вся, в том числе и на Великую Бездну? Ведь она знала, все знала, и все равно уговорила ее на этот шаг. Зачем? Только ради возвращения Иоанна? И что теперь делать?

Вообще-то, больше всего хотелось завернуться в одеяло, прижать к себе теплое пушистое тело грифона и больше никогда не вставать с кровати. Но Юнона слишком хорошо себя знала. Апатия – не то состояние, в котором она может прибывать достаточно долго. Если позволить себе раскиснуть, последствия могут оказаться непредсказуемыми, потому что следующим этапом станет приступ бурной, ничем не мотивированной деятельности. А сейчас ведьма не могла себе этого позволить. Вокруг и так происходило слишком много катаклизмов, и еще один, в виде неуправляемой Юноны, никому не был нужен. Уж Ректор-то и декан ни в чем перед ней не провинились.

«Думай, Юнона, думай, - приказала она себе. - У тебя есть и другие проблемы, кроме Винса».

Но, как она ни старалась думать об Энви и предстоящей в скором времени партизанской вылазке, мысли все равно возвращались к вампиру. Почему, ну почему он стал ей так нужен за эту неделю?! Она попыталась себя убедить, что это пройдет, что Винс уедет скоро в свою Инфернадию и они больше никогда не увидятся. И она его забудет. Но это оказалось не так просто. От мысли, что они навсегда расстанутся, и вовсе хотелось завыть. Иоанну понадобилось больше пятнадцати лет, чтобы забыть Селену. А ведь он искал другую женщину, которая была ему обещана, и драконы сами приложили свои когтистые лапки к его исцелению. А ей что делать? Юнона представила себе свою дальнейшую жизнь бесконечной охотой на вампиров. Возможно, кого-то из них она сумеет полюбить. Полюбить?! Она что, успела влюбиться?! Впрочем, себе-то можно не врать. Успела. Вот так-то! А Эмма еще над ней посмеивалась, что она занята только работой. Это Эмма вечно занята работой. Но Эмма тоже встретила Кима. Великая Бездна сказала, что она должна бороться за свою любовь, и Эмма шагнула за грань миров. Не побоялась. Рискнула. Ради Кима, ради любви. А ты, Юнона? Что ты собираешься сделать ради любви? Зарыться под одеяло и оплакивать тот факт, что до тебя была твоя собственная мать? И все? А ну-ка смети себя веничком! Что ты можешь сделать? На что можешь рассчитывать? И вообще, все ли так безнадежно. Ведь Иоанн смог избавиться от наваждения. Так может, и для Винченцо еще не все потеряно?

Юнона встряхнула головой и огляделась, словно впервые увидела эту комнату. Взгляд зацепился за пудреницу. Ректор просил не пользоваться зеркалами, но позвонить целителю можно. В конце концов, она обещала поговорить с ним об Энви. Если кто-то слушает, решат, что она ищет его именно за этим. Иоанн сам сказал, что должен поделиться с ней и с Винсом какой-то информацией. Что ж, будем надеяться, что он уже встал.