Пираты Великого Новгорода. (1). Сокровища Тёмных альвов

5 (1). Гусыня, мамочка, берёза и медведь

Тем утром озёрная даль сокрылась за туманом, как если бы чистую и удивительно спокойную водную гладь кто-то устлал белой скатёркой. Вода лежала ровным кругом, похожим на столешницу из голубого топаза, разлившись по простору так широко, что у Савраски и глаз-то хватало её оглядеть. Называлось то озеро, впрочем, не голубым, называлось то озеро – Белым. Когда-то его знали как «княжий рыбный двор» за деликатесы из его лазоревых глубин, что выныривали прямиком на столы Великих киевских князей, но со временем сытость Киева перестала кого-либо тут волновать, и тонкие лакомства легли на столы уже самих белоóзерцев. С них перепадало, конечно, кое-что новым Великим, владимирским[23], князьям, но прежним уважением от этих крошек не пахло.
——————
[23] С конца XII по конец XIV века столицей Русского государственного образования был город Владимир на реке Клязьма.
——————
Белое озеро – хладное и недоступное, будто царевна, знающая всё о важности своего положения, о своей привлекательности и своей красоте. Легко, как на козе, к такой не подобраться: болота, топи, реки, овраги, первородный лесной частокол. Куда более открыта была «царевна» к тем, кто покорял путь до неё по реке, и особенно благоволила прибывающим по небу, словно питала слабость к их способности летать. Хорошую жизнь – спокойную и сытную – предлагала она им на своих берегах. И множились себе дикие гуси у её песчаного подножья, чтобы на будущий год уже с потомством снова припасть к её щедрой, кормящей руке.

Одну такую гусыню и захватил в цель железный наконечник. Уставился с расстояния полёта стрелы и стал с ней в гляделки играть. Насмерть играть, не на жизнь. Гусыня моргнула первой и вздрогнула: убьёт ли? А из-под брюшка у неё высунулись жёлтые малютки.

— Фью-фью, фью-фью, — напрашивались пушистики к маме, которая и обласкать их успевала, и пожалеть, и предупредить о чём-то таком, чего они ещё не знали, не понимали и не догадывались.

Эта связь птицы и её птенцов, как возня любой матери и детишек, могла кого угодно привести в нежный трепет. Но только не Савраску. У Савраски был характер. Она держала себя ледянее льда – и ничего подобного её не умиляло. Напротив, тонкие брови ещё крепче упёрлись в переносицу, ещё сильнее натянулась тетива. Более двух седмиц скачки с короткими перерывами на сон и приём пищи – и вот она здесь, на берегу этого озера, под самым центром Новгородских владений. И оказалась здесь она не для того, чтобы умиляться, приходить в восторг или ещё по какой-нибудь розовой заре пускать сахарные слюни. Возможно, здешние места Савраска и находила красивыми, но уж слишком она теперь была голодна, чтоб одной их красотой насыщаться, а до Хлынова ещё половина пути, и нужно выпасти коня и еды запасти, не потеряв от слабости сознанья.

Плечи её лука затрещали от натуги. Гусыня вжала голову. Птица смотрела на охотницу, надеясь, что, притихнув, станет для неё незаметней и, скрывшись в тишине, таки упасёт от опасности писклявый смысл своей обрывающейся жизни.

Она с таким волнением подгребала разбегавшихся гусят к себе обратно крылом, с такой заботой их укрывала, что Савраске вдруг волей-неволей вспомнился мир и её, как у гусят, незамысловатого детства. Беззаботный и прекрасный тот мир покинул её в один день, сгорев в пожаре зимней лихорадки, как хорошо подготовленный хворост. Он быстро вспыхнул и погас сразу, едва передал горячую маму в холодные объятия Мары[24]. Это было страшное время. Безутешное. Савраска горевала по мамочке так, что, запыхавшись, чуть не убежала тогда к Маре следом за ней, но увидела, что творится с отцом, и поклялась себе больше никогда, никогда, никогда не плакать. Никогда не плакать. Больше никогда.
——————
[24] Мара (Марена) – богиня смерти, темноты и болезни у славян. Мара способна прекращать течение времени, забирать жизнь даже у бессмертных богов. С другой стороны она так же способна даровать, кому посчитает нужным, жизнь и бессмертие.
——————
В дни поминок и в дни именин держалась сурово, да и в обычные дни старалась зря не грустить и полюбить «новую мамку». Не вышло. Что-то оборвалось в груди и не срослось обратно, хотя вдовый отец не абы кого в дом привёл, а выбирал себе вторую жену по вниманию к дочке. И во всём-то та была пригожа. И ласковая, и с ровным голосом, и даже братьев Савраске принесла. И руки её были хозяйственны и гибки, но так и остались для Савраски эти руки чужими, ибо не было в них той нежности, с которой гладила по волосам родимая мама. Так, как мама касалась, не сможет коснуться никто. Мамины ручки ложились на волосы мягко, как... как пух с гусиного брюшка! Девочка укладывала вертлявую головку в эту пуховую теплоту и засыпала в ней, как в сказке, и ей казалось, что она будет спать так всегда и никогда не проснётся. Что эта жизнь, этот сон – всё это, как само собой, и что ценить за это мамины ручки и благодарить их особо-то не надо. Так и не поблагодарила. Всё, что угодно сделала – и нахвалилась, и накапризничалась, и соврала не единожды, и со всех сторон показала упрямый характер – но только не поблагодарила. Поблагодарить их она догадалась только сейчас вот этим вот внезапным, запоздалым раскаянием.

Ах, мамочка моя, мама! Почему тебя так долго нет со мной рядом? Почему до сих пор так ноет в груди, когда я о тебе вспоминаю? Зачем мне эта сердечная мягкость, если у меня нет такого сердца, как у тебя? Зачем эта нежность – куда, куда девать мне все эти необъятные груды? Они давят меня – как больно-то, как больно!.. Ты прости, мамочка, дочку свою нерадивую! За то, что вырывалась и кричала, когда ты меня на ручки брала. Теперь бы я сама не выпускала твоих рук и целовала бы их, целовала и защитила бы их от жара горячки и никому, никакой бы Маре никогда тебя не отдала! И плечи бы твои гладила и без конца бы их обнимала! И прижалась бы к тебе и говорила, говорила, говорила бы, не отрываясь, о том, как не хватает мне тебя, как сильно я скучаю по тебе, как устала без тебя моя вертлявая головка, и как уже мне хочется положить её тебе на коленочки и услышать на ушко твоё ласковое «Доченька, всё будет хорошо»!.. Посмотри, мама, как я выросла! Скажи, скажи, что ты обо мне думаешь – правда, я хорошая стала? Правда – молодец? Ты ведь гордишься мною, да? Пожалуйста, скажи, скажи, скажи же мне что-нибудь! Скажи мне хоть что-нибудь, умоляю, скажи!..