Задний двор

Интермиссия

Всё кончено.

Я смаргиваю с ресницы горячую каплю и смотрю на бледный, призрачный свет, что течёт сквозь занавески в моё тоскливое убежище. Процеженный, фильтрованный, дистиллированный свет, оставивший за стеклом пустоту и предметы. Он бел и холоден, он исходит не от неба, а от огромного снежного поля. От ледяной звезды. И в наклонной колонне его кружатся искры мельчайших снежинок. И пол от него покрывается ослепительным инеем. И, познав одиночество комнаты, свет смелеет и превращается в стылый ветер, вызывающий мой озноб.

Моё тело колышется на мне, как плохо сидящее платье, как целлофановый пакетик, придавленный камнем. Мои плечи знобит над кроватью. Я касаюсь подушки в сантиметре от кожи. Кажется, я немного утопла в сырой простыне, ведь мы инертны попеременно — я и мой размытый анамнион.

Не в силах более смотреть на свет, я перевожу взгляд на шкаф. Тёплый, коричневый, лакированный шкаф. Громада, стоявшая тут задолго до моего рождения. Какое-то время он излучает нежное тепло, но потом… потом его поверхность слишком раскаляется. Плавные и невзрачные полосы — рентгеновский снимок мёртвого дерева, росшего, быть может, в позапрошлом веке — набирают яркости и претворяются в огненно-чёрную зебру. Вялотекущие огненные ручьи, перемежающиеся слепой темнотой. Я смотрю на один из них и не могу оторваться. И он растёт, он приближает к себе моё зрение, раздвигает себя в моих глазах до широкого флегетона, похожего на прядь рыжих волос, написанных кистью какого-то импрессиониста. Яркий, ядовитый цвет, место которому под землёй. Глаза мои слезятся, я отвожу их, но огненная река, лишь потускнев и ужавшись, спархивает с двери шкафа и трепещущей змейкой летит за моим взором: вправо-влево, вправо-влево… Я закрываю глаза, но она продолжает гореть под веками, извиваясь в судорогах растворения.

И так весь день — жар и озноб. И тоска. И отчаяние.

Время медлит и ковыляет, как старуха на лестнице. Кажется, прошли целые сутки с того утра, когда я увидела его сквозь морозные занавески. Смотрел так, будто встретились зрачками. Обиженный. А я так давно не видела этого лица при свете, что и забыла, в чём его странность. Та странность, что заставила сказать «Дайте посмотреть»… неужели всего лишь неделю назад? Пять, пять неполных суток.

А потом пропал куда-то. И это тоже странно: я всегда знаю, когда он дома, а когда нет, хотя вовсе не видела, как ушёл. Достаточно одного взгляда на угрюмый облик берлоги. Причудливые дары космоса. Как с одним мальчиком в школе: посмотрела на него, на смешное лицо, на мелкие кудряшки, и сразу поняла, что — Гриша.

Змейка полностью рассеялась, и я снова вижу: шкаф, окно, полки с книгами, столик с ноутбуком, стул с накинутой кофтой. Вижу, хотя не открыла глаза. Нет, не сквозь веки, но всё же. Это зрение слепого, изучившего каждый предмет в своём обиталище. Бесцветящее зрение мёртвого. Все предметы — лишь оттенки серого, но видны столько безошибочно, что я могла бы пересечь комнату, взять с полки книгу, вернуться в кровать и лишь тогда открыть глаза, чтобы удостовериться в своей правоте: «Кибернетический Пегас».

Всё кончено. Придётся переучиваться.

Только теперь понимаю: не только на звезду. Подошла к окуляру, думая, что взгляд в него откроет мне человека. Позволит понять моложавую грусть. Этот взгляд, в глубине которого теплится, еле-еле, но теплится неистребимая, смешная для многих надежда… на что? Это лицо должно было состариться, но не так, как иные. Чувство, что спит и не может проснуться, и тут прихожу я и краду планету. Ну же, ну же. Но в ответ — лишь молчание и спокойствие, молчание и спокойствие. Ему всё равно. Почему он мне позволяет?

Я подношу ладонь к глазам и медленно начинаю сближать подушечки большого и указательного пальцев, смотря в просвет между ними. Когда расстояние уменьшается до миллиметра, на них возникают маленькие, тянущиеся друг к другу бугорки, вырастающие в мягкие сосульки и сливающиеся в перемычку раньше, чем кожа ощутит прикосновение к самой себе. Столь же медленно я развожу пальцы, и перемычка рвётся. И это происходит со всеми предметами, что соединяешь, приближая к глазам. Они все липнут друг к другу, и я не знаю, чем это объяснить. Притяжение молекул? Свойство световых волн? Особенность зрения? Всех людей или только моего? Множество раз я хотела узнать, но так получается, что этот нехитрый опыт я всегда провожу тогда, когда лишена возможности заниматься чем-то другим, от скуки или болезни, а когда появляется занятие, я тут же забываю о своих намерениях.

Я вздыхаю и сглатываю, пропуская слюну словно между двух круглых камней.

Неделя это слишком мало. Я бы хотела, но неделя — это слишком мало. Ведь я даже не успела понять, чего сама добиваюсь. Не успела понять, кому нужна помощь. Не успела понять ничего.

Всё кончено. Я отворачиваюсь к стене, погружаясь в безумие ковровых узоров, где когда-то мне открывались панорамы невиданных стран, просторы сказочных ландшафтов, порталы в иные миры… Сейчас же это — лишь калейдоскоп из мазков различных красок, гнетущий своей бессмысленностью, неспособный на сдвиг и путешествие.

Всё кончено.