По ту сторону от тебя

7.2.

Глеб Михайлович призадумался. И думалось ему отнюдь не о том, предавали его или нет. Вопрос его мучил гораздо более сложный — говорить мне правду или отшутиться. Не знаю, как я это поняла, но внутреннее чутьё подсказывало, что именно сейчас в наших отношениях наступает поворотный момент.

Рассматривая с интересом свои руки, он попеременно сжал-разжал свои кулаки, сначала левый, потом правый. Словно в сказке. Налево пойдёшь — коня потеряешь, направо пойдёшь — головы не сносить.

Но самым интересным было другое. Новгородцев прекрасно осознавал, что я всё вижу и понимаю, и это, безусловно, придавало происходящему некоторую фатальность. Словно два канатоходца под куполом цирка, один неверный шаг…

— Сложно дожить до нашего возраста и ни разу не столкнуться с предательством, — улыбнулся Глеб, заставляя моё сердце болезненно сжаться. Всё говорило о том, что он решил пойти по пути наименьшего сопротивления и отделаться от меня шуткой, чем автоматически нивелировал все намёки на любое возможное будущее между вами. Кажется, я даже слышала скрежет металлической сейфовой двери, которая заперла бы мои чувства и душу на сотни тысяч замков. Но Новгородцев почему-то в последний момент успел «подставить ногу», уже куда более серьёзным тоном добавив: — Но я, кажется, понимаю, о чём ты спрашиваешь. О таких предательствах, после которых ты перестаёшь верить людям.

Я не нашла в себе сил на внятный ответ, поэтому просто кивнула в знак подтверждения.

Он посмотрел на меня долгим выразительным взглядом, а потом с напускным безразличием признался:

— Мои родители сдали меня в детской дом, когда мне было четыре года. Как ты думаешь, это можно считать предательством?

Испуганно прижала пальцы к губам. Его такое короткое признание потрясло меня до глубины души.

— Но… как? — всё, что я смогла вымолвить.

— Легко, — без всякой доли веселья ухмыльнулся он. — Отца посадили за разбойное нападение. Учудил что-то по пьяни. А мать… просто решила, что не готова тянуть лямку родительского долга в одного. У меня была… несколько маргинальная семья.

— Ужас какой, — выдохнула я и инстинктивно накрыла его ладонь своей. Он уставился на меня, явно удивленный таким жестом сочувствия и поддержки, но я решила не придавать этому особого значения. Между нами происходило что-то куда более важное. — Подожди, — качнула я головой, — но ведь ты сам рассказывал, как мама учила тебя готовить. Яйца бенедикт и всё такое…

С каждый последующим словом мой голос звучал всё более растеряннее.

— Говорил, — смягчился Глеб и чуть сжал мои пальцы, что я интерпретировала как его готовность принимать мою поддержку. — Но это была моя… приёмная мама. Хотя для меня она самая родная.

Странно, но только сейчас я смогла сделать вдох полной грудью, словно с облегчением. Оказывается, неожиданное признание этого мужчины сковало меня таким напряжением, что я даже шевельнуться лишний раз не могла из опасения его спугнуть. Есть в этом что-то ненормальное — переживать так сильно за человека, которого ты знаешь без пяти минут двое суток.

— Это здорово, — мягко произнесла я, — что у тебя появилась настоящая семья.

— Да, у меня самые лучшие родители, — вроде бы лучезарно отозвался Глеб, но, хоть убейте, прозвучало это с вызовом.