Момо  Капор: Сербия – последняя любовь Вронского - Стање ствари

Пьем за упокой души русского полковника, который переселился в историю литературы. Как велит православный обычай, перед тем как выпить, проливаем по несколько капель на могилу

Раевский Николай Николаевич, полковник русской армии, внук своего полного тезки русского генерала, прославившегося в 1812 году во время наполеоновского похода против России, будучи молодым офицером, участвовал в туркестанской экспедиции. Откликнулся на призыв Славянского комитета и с русской добровольческой армией, которой командовал генерал Черняев, прибыл в Сербию. Погиб через тринадцать дней. О его гибели в то время писали все белградские газеты. На месте гибели воздвигнута в память о нем капелла. Раевский послужил Толстому прообразом Вронского в романе «Анна Каренина»; Толстому было известно о смерти Раевского, т.к. в конце романа он отметил, что Вронский «отправился в Сербию», чтобы погибнуть. Одна из улиц Белграда носит имя генерала Раевского, который это звание получил в сербской армии.

Узкая и извилистая дорога, которая из маленького шахтерского городка Алексинца взбирается в горы, неровная, ухабистая и вся в трещинах, но все-таки  эта местность чудесным образом роскошна и привлекательна; бедняцкие дома безукоризненно побелены, а их нищету скрывают кусты расцветающих роз и гирлянды оранжевых цветов, превращая их в нечто сказочное.

Проезжая мимо них, пытаюсь вспомнить, когда я первый раз читал Анну Каренину, эту русскую Мадам Бовари? Было ли это тридцать пять или сорок пять лет тому назад, когда был молод, и, захлопывая обложку этой от многих чтений обтрепанной книги с выцветшими буквами и потертым переплетом, едва мог сдержать слезы, которые в то время  были не в моде. Эх, эти долгие, благословенные летние месяцы, когда мы вместо моря отправлялись к родственникам в глухие села, где в сумерки, наводящие на блудливые мысли и ощущения, пытались спасаться чтением старых книг, позаимствованных в бедных кооперативных  библиотеках… Кто бы нынче выкроил время, чтобы еще раз прочитать Анну Каренину, Войну и мир, Пармскую обитель или Гаргантюа и Пантагрюэля, все прекрасные, волнующие и толстые книги, которыми мы оздоравливали душу, но надсаживали молодые светлые глаза!

Конечно, как и многие другие читатели моего поколения, я перескакивал эти скучные большие абзацы на французском, где отменное русское общество без конца дискутирует о необходимости освобождения крепостных и отмены крепостного права. Когда вам неполных двадцать лет, тридцатилетняя Анна Каренина представляется вам отцветшей дамой, а Вронский, ее большая любовь, состарившимся полковником. Боже, как меняются времена! Сегодня они  для меня почти подростки.

И вот  еду после стольких лет поклониться тени Вронского в селе Горни Адровац, словно на могилу сына, которого у меня никогда не было. Как только жизнь умеет причудливо соединить далекий любовный роман, который читал в молодости, и этот заброшенный уголок Сербии?

Наконец, село показывается за поворотом разбитой дороги. С левой стороны поляна в прохладе ветвистых деревьев, на ее краю стоит небольшой каменный крест над выровненной могилой и стройная церковь в стиле русского православия. Утомленный дорогой, выхожу из машины и ложусь в прохладу раскидистой липы на сухую траву.  Чуть дальше от меня, может быть всего в десятке метров, лежал мертвый полковник русской армии, дворянин Николай Николаевич Раевский.

Итак, лежу в высокой траве старого, уже давно заросшего окопа 1876 года на окраине крохотного села Горни Адровац. Бурлит опьяняющая весна всеми цветами зеленого, как при описании природы в каком-нибудь русском романе Х|Х века.

И, на самом деле, он у меня в руках. Лев Николаевич Толстой, Анна Каренина.

Перелистываю страницы там, где заканчивается тревожная жизнь Анны Карениной, и начинается вторая жизнь Вронского.

«Я, как человек, – сказал Вронский – тем хорош, что жизнь для меня ничего не стоит.  А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубится в каре и смять или лечь, это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится.

–  Вы возродитесь, предсказываю вам, – сказал Сергей Иванович, чувствуя себя тронутым. – Избавление своих братьев от ига есть цель, достойная и смерти и жизни…

Вронский крепко пожал протянутую руку Сергея Ивановича.

–  Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь. Но, как человек, я – развалина,  с расстановкой проговорил он».

Итак, лежу на том самом месте, откуда в полдень 20 августа 1876 года полковник Раевский рассматривал в бинокль турецкие позиции. Вижу колышущийся ландшафт, как на старых гравированных картинах сражений, – там турецкие окопы, откуда прилетело пушечное ядро, чей осколок попал Раевскому в голову. Погибли оба – и он и Вронский.

Скончались в десятке метров отсюда, на холме, где стоит прекрасная церковь, которую в 1903 году воздвигла в честь своего погибшего брата Екатерина Николаевна Раевская.

Один умер в Сербии, другой все еще живет в романе исполина из Ясной Поляны.

И Толстой, и жизнь писали романы.

Но вернемся к началу этой истории…

В мае 1876 года в Белград прибыл Михаил Григорьевич Черняев, посланец славянских комитетов, средоточия славянофильского  движения. Пятнадцатого мая он был принят в сербское гражданство  и произведен в сербские генералы. Восемнадцатого июня была объявлена  война.  Двадцатого – выстрелила первая пушка!

Посмотрим на Сербию того времени!

Несмотря на настойчивые требования великих держав не воевать с Турцией, Сербия, имевшая около полутора миллиона жителей, пошла в наступление на турецкую империю, которая в то время насчитывала более сорока миллионов подданных. На Балканах Сербия не нашла ни одного союзника. Но нашла его в лице русских братьев: в Сербию прибыли русские добровольцы. Среди них были не только профессиональные военные, энтузиасты, герои, но и авантюристы, отчаянные люди.  Все они прибыли, чтобы помочь  небольшому православному народу отстоять свою честь. Между ними и полковник Раевский со своей незалеченной любовной раной.

Как он выглядел? Посмотрим в толстовское зеркало:

«Вронский был невысокий, плотно сложенный брюнет с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового мундира, все было просто и вместе изящно…»

Хотел было зайти в церковь, но ворота закрыты. Иду в ближайший сельский дом, полагая, что тамошний крестьянин охраняет вход в святые двери, за которыми скрывается дух Вронского, но нет, ключ, говорит он мне, у некоего управляющего в Алексинце, а тот куда-то уехал и кто знает, когда вернется. Права сербская присказка: «В сердце  заключил тебя, не можешь выйти, я ключ потерял, не могу его найти!» Спрашиваю его, нет ли какой лестницы, т.к. заметил, что одно узкое окно над церковными воротами открыто или в нем разбито стекло. На счастье, есть. Тащим длинную лестницу, которая достает до изящного входного портала, откуда, рискуя упасть и сломать шею, босыми ногами залезаю в окно и спускаюсь в церковь. По ее углам остатки всякого мусора; фрагменты отпавшей гипсовой штукатурки, поломанные подсвечники, истлевшие епитрахили…  Вслушиваюсь в холодную акустику между фресками.

Нахожу овальный портрет полковника Раевского над алтарем. Краска на фреске немного поблекла – это, очевидно, произведение какого-то русского автора начала века. Те же коротко постриженные волосы, то же решительное,  немного таинственное лицо зрелого мужчины, который умеет платить за жизнь.

Помогает мне Толстой – мой экскурсовод по судьбе полковника:

«В среде людей, к которым принадлежал С.И., в это время ни о чем другом не говорили и не писали, как о славянском вопросе и сербской войне. Все то, что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время, делалось теперь в пользу славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды, пиво, трактиры – все свидетельствовало о сочувствии  к  славянам…  Резня единоверцев и братьев славян вызвала сочувствие к страдающим и негодование к  притеснителям. И геройство сербов и черногорцев, борющихся за великое дело, породило во всем народе желание помочь своим братьям уже не словом, а делом».

Вот, наконец, и  письменное  свидетельство  человека, который разговаривал с полковником Раевским. Это родоначальник современной сербской журналистики Пера Тодорович, который в «Дневнике одного добровольца» записывает в лагере на Пругавце в субботу вечером 14 августа, что видел человека, который прибыл в Сербию, чтобы найти здесь смерть. Есть ли лучшее место, чтобы ее найти?

«На пути к Пруговцу догнал нас откуда-то полковник Раевский. Он всего лишь  15-20 днями ранее прибыл из России, и когда первый раз появился в штабе в Алексинце, я его там встретил. Но когда я передал его визитную карточку Черняеву, показалось мне, что этот приезд не так обрадовал генерала, как он радовался прибытию других русских. С того времени я только однажды видел Раевского. Теперь подошел к нему  и наш разговор разворачивался так. Я сказал:

–  Невеселые денечки, господин полковник.

– Да, могли бы быть веселее.

– Удивительно, что вас никогда нет в штабе. Было бы для вас какое-никакое утешение, когда какой-то вечер провели бы в компании ваших земляков в генеральном штабе.

– Ха-ха, мои земляки в штабе! – сказал полковник Раевский, и его серьезное лицо, которое, похоже, никогда не улыбалось, тронула легкая улыбка.  – Мои земляки! Там  столько ума-разума и всякой добродетели, что я искренне боюсь заразиться всеми этими штабными достоинствами.

Такой острый, почти циничный отзыв о главном штабе, к тому же от русского старшего офицера, да еще перед человеком, которого он почти не знает – все это меня сильно удивило и я посмотрел на полковника с недоумением. Он, показалось, понял мое удивление, т.к. сказал: «Извините за резкие слова и не удивляйтесь, что так открыто говорю с вами; я вас знаю…»  Кто мог меня представить полковнику Раевскому в таких лестных тонах? Удивительно! Из дальнейшего разговора с полковником Раевским я понял, что его очень огорчило то, что сегодня командовать какими-то батальонами поручено подполковнику Караджичу, о ком Раевский сказал, что он «обычный пьяница и ничего больше». После этого разговора больше не видел полковника Раевского; не знаю, куда он отбыл…»

Бедный Пера Тодорович! Он не мог знать, что Раевский прибыл из  еще не написанного романа, который покорит мир. Носил на плечах свою судьбу проклятого изгнанника и, конечно, не мог выносить веселого офицерского общества в штабе, его пьянок, острот, шуток и тривиальных анекдотов. Прибыл из петроградских бальных зал, озаренных тысячами свечей, в эту зеленую страну Сербию, и ясно чувствовал, что туда больше никогда не вернется…

Чем занимался в передышках между двумя битвами, двумя маршами?

Лежал ли под этой самой раскидистой липой, бессмысленно глядя в пустоту, в то время как возле него  гудели рои августовских мошек, и слышался  звон колокольчика какого-то стада между двумя пушечными залпами?

Пил ли турецкий кофе у какой-нибудь ветхой кофейни  в Алексинце, похожем на ориентальный городок?

Искал ли покоя в голубоватых тенях  средневекового монастыря Святого Романа из двенадцатого века, где одетые в черное монахини зажигали свечи и молились Господу за упокой сербских и русских душ, за тех чудных  парней, которые падали как подкошенные?

Не напоминало ли ему изображение Богородицы на фреске в монастыре Святого Стефана темно-влажный взгляд  Анны Карениной?

Все это навсегда останется тайной…

«Тридцать русских и столько же черногорцев – пишет усердный Пера Тодорович – составили в августе под командованием Кириллова так называемый «отряд пластунов». Это подразделение имело черный флаг с белым черепом и перекрещенными костями, как вырезают на могилах, и звалось еще «легион смерти».

Вот и описание боя, в котором участвовал Раевский.

«Прошли чуть дальше и что видим! На винтовках и шинели несут русские бедного Кириллова. Он еще был жив, но черная смерть уже поселилась на его бледном лице.  Мы поцеловали его в окровавленный лоб.  Один старый русский, который был со мной  среди десятка таких же,  как он, целуя Кириллова, облил его слезами и сказал:

Прощай, добрый товарищ, прощай, храбрый страдалец, ты достойно отслужил службу святому христианскому делу. Прости… – Затем снял со своей груди какие-то ордена, вытащил часы и кошелек с деньгами и все передал одному из тех, кто нес Кириллова: – На! Я иду в бой и, Господь знает, вернусь ли живым. Если погибну, прошу, Бога ради, передай это моей жене…»

Утром 20 августа 1876 года полковник Раевский, после того как умылся и привел в порядок мундир, передает свои золотые карманные часы посыльному. Тот, как говорят, удивленно  спрашивает его, почему он дарит ему такую драгоценную вещь? Раевский отвечает, что ему часы больше не понадобятся.

А затем уходит в окоп, где его ждет Анна Каренина.

Известная строфа итальянского поэта Чезаре Павезе  еще не была написана:

Придет смерть и у нее будут твои глаза.

Приносят его на ружьях в одеяле на пригорок, где он через несколько минут умирает, глядя в огромное летнее небо, где взрываются снаряды, оставляя после себя белые облачка.

Кажется, что и сербы, и турки отдают в ту минуту последние почести этому несчастному дворянину и его утраченной любви.

На том месте из забытой фуражки полковника Раевского  вырастает храм Святой Троицы, построенный из красного и белого мрамора.

Перед церковью небольшой скромный крест, покрытый лесным лишайником.

На нем написано:

РУССКИЙ ПОЛКОВНИК НИКОЛАЙ РАЕВСКИЙ В БОРЬБЕ С ТУРКАМИ ПОГИБ НА ЭТОМ МЕСТЕ 20 АВГУСТА 1876 ГОДА!

Сижу в тени ветвистой липы с крестьянами из ближайших домов. Эти старики хранят последнюю память о Раевском.

Принесли крепкую ракию – препеченицу, и вся картина у креста напоминает поминки по некоему давнему родственнику.

Пьем за упокой души русского полковника, который переселился в историю литературы.

Как велит православный обычай, перед тем как выпить, проливаем по несколько капель на могилу.

Эти капли в траве похожи на слезы Анны Карениной.

Перевод с сербского: Владимир Наумов

Categories: Гостинска соба