Печорина

Глава 6. Шевалье

(от франц. "chevalier" - "едущий на коне", "кавалер")

Если его, конечно, можно было так назвать.

С тех пор, как Нарышевы поселились в квартирке на окраине Петербурга, а, прощаясь после судьбоносного решения Печорина, он поцеловал Жюли, они бывали вместе часто. Город, конечно, аплодировал стоя, когда Жюли получала предложения руки и сердца помолвленных юношей и заядлых холостяков, даже не думая о ее отношениях с Печориным.

Но все было, как есть и она не жалела ни о чем. Так было нужно…

***

Жюли сидела на пуфике в своей комнате, глядя в свое отражение абсолютно не видящим взглядом. Только что расчесанные, белые волосы волнами касались плеч, спускались ниже, на домашний халат бордового бархата с вышитым воротничком из слегка выцветшего белого ситца.

Пустота. Позади пустота и впереди. Пустота везде. И никогда, никогда не будет она счастлива. Она думала, надеялась, что азарт, что вызывает у нее непредсказуемый и неординарный Печорин, заменит ей то теплое чувство, которое исчезло из ее души. Она ненавидит все. А Печорина – особенно. Счастливой семьи ей никогда не создать. Да и с кем? Она отказала всем, кто предлагал ей сердце и состояние. Несчастные. Так много несчастных Земля не сносила бы, ежели б каждому она давала шанс…

В комнату вошел Печорин. Он был одет во фрак. Ступал легкими шагами. Он опустил свои гибкие руки пианиста на ее плечи, прикоснулся горячими губами к ее голове, путаясь в легких волосах. Жюли дернулась и Печорин отпрянул, непонимающе на нее глядя. Сердце его упало при мысли, что она тоже…

- Григорий Александрович, что-то у меня разболелась голова, - она поднялась со стула и прошла к кровати. Печорин состроил разочарованную гримасу.

- Иногда вы слишком предсказуемы.

Жюли сверкнула на него глазами, расправляя богато убранную постель.

- Мне наплевать, что вы думаете обо мне.

Печорин усмехнулся и вышел из комнаты.

***

Долго лежала Жюли без сна. Она, казалось, совсем не моргала, глядя в синюю дымку ночи, дрожащей за не задернутым окном. Слезы высохли, не прорвавшись наружу или она не способна была уже рыдать? Рыдать, как раньше рыдала в Смольном, уткнувшись в подушку… Все прошло… И печаль… А радости и не было.

Около трех часов ночи Жюли услышала звуки пианино, плавно растекающиеся первыми нежными нотами по притихшему дому и, надев халат, прошла в гостиную, где стоял дубовый рояль. За ним, сняв пиджак, в слегка мятой белой рубашке, сидел Печорин, перебирая клавиши, робко начиная играть знакомую мелодию.

Она облокотилась о косяк, застыла, глядя на его спину. Крепкая надежная спина, согнутая так, словно у него в ней не было ни косточки. Все его тело словно не имело костей – с такой ленивой грацией он двигался. Но эти его руки, которыми он никогда не размахивал и не жестикулировал особенно сильно, говорили о том, что он отлично себя контролирует. Он знает, что скрыть, а что открыть. Жюли безмятежно улыбалась, прикрыв глаза.

Как-то она обмолвилась, что “Зеленые рукава” ее любимая песня. Неужели он помнил? Или, может быть, она нравится и ему тоже? Она посмотрела в потолок, представляя себе небо. “Господи, почему я не могу любить?” – искренне она задала Богу вопрос, жаждя получить на него ответ. И вдруг перед глазами встал образ того, Онегина, что кружил ее в вальсе, в Смольном на балу… Ее развивающееся в танце скромное белое платье дебютантки, жар его ладоней, его горячее дыхание. Он…

Она открыла глаза, посчитав до трех и, вспомнив давно забытые слова, запела:

Когда Вы рядом со мной, мой друг, 
Мне не страшен мир, что жесток и груб!
Когда Вы рядом со мной, милорд, 
Тихо счастье во мне поет…

Когда Вы смотрите на меня, 
Мир уже иной, я — уже не я. 
Я знаю, нам не по пути… 
Но как тяжело уйти!

Он играл не прерываясь, не оборачиваясь, с серьезным лицом и светлыми кудрявыми волосами, ниспадающими на гладкий белый лоб. Он затараторил по клавишам и, словно достигнув своего апогея, мелодия оборвалась и музыкант соскочив с банкетки, подошел к Жюли, жаркими, мокрыми поцелуями осыпая ее лицо. Она взяла его за руки, держащие ее лицо, но вырваться была не в силах. Он целовал ее нежно, боясь спугнуть и быстро, опасаясь, что не успеет…

- Гриша, перестань, - вымолвила она, когда он успокоился. Лицо его было опухшим.

- Гриша, а не этот официоз, Жюли, наконец! – он улыбнулся как-то искренне, когда она улыбнулась в ответ. - У меня для тебя есть подарок. - Он ушел к столу и вернулся с бархатистой коробочкой, открыл ее, показывая Юле подарок – бронзовый гребень с изумрудами. Она уставилась на него испуганно, серьезно и нахмурила брови.

- Я не могу ее взять, - сказала она.

- Почему?

- Что я скажу маме?

- А что ты говоришь ей, когда остаешься у меня?

- Она не знает, Мила…

- Так и об этом не узнает.

- А если?.. – осторожно спросила Жюли, испуганно касаясь изумрудов.

- Держи, это подарок, - он, казалось, желая только избавиться от этой коробочки, передал ее восхищенной Жюли, прошел к столу, быстро и небрежно выхватил сигару из кисета и закурил, наблюдая за Жюли.

Но мысли его полны были вовсе не тех дум, о которых можно было подумать.

***

Домой Жюли вернулась в четыре часа утра. Пробралась в узкий коридор маленькой квартирки, впустила в комнату рассветный свет и, ошарашенная увиденным, уронила из рук коробочку с гребнем.

- Итак, мадемуазель, где вы были? – отец стоял в проеме двери, облокотившись о косяк и сложив на груди руки. Она наклонилась было, чтобы поднять коробку, но отец оказался быстрее ее. Ужас, охвативший ее был несоизмерим ни с чем. Она, казалось, не дышала, наблюдая за его реакцией. Что будет дальше?

- Печорин?

- Да, - сказал она, опустив ресницы. Сердце вновь застучало размеренно. Все будет как надо.

***

- Я сказал: собирайся! – кричал отец, когда Юля отбирала у него коробочку с украшением. Отчего-то она была ей дорога больше, чем все то, что было в ее жизни. Не удивительно – искренность дороже денег. Только она. Не любовь. Искренность.