Я - Ла-Рошель

Глава 7

Ярмарочные дни устраиваются в Иревее раз в две недели по воскресеньям, и главное их действо – это выступления эспад на большой песчаной арене. Моё выступление, как первой эспады, завершало всю программу. Оставались считанные дни, чтобы я успела подготовить его: выбрать быка и отточить с ним свои трюки. Работала я напряжённо и неотлучно проводила на арене с рассвета до заката, делая краткие перерывы лишь на обед и дневной сон. Кто-нибудь из скотников или учеников приносил мне еду, а днём я дремала на соломенном тюфяке рядом с бычьими денниками в амбаре у малой арены. Неделя, которую прожила у светлейшего владыки, выдалась тяжёлая, и спала я хуже обычного, всё привыкала. Только накануне тавромахии начала уставать настолько, что мне уже было всё равно, где бросить кости.

Не покидало неотвязное чувство, что за мной постоянно наблюдают. Хотя никаких явных тому подтверждений я не находила. В одном сомнений не было, это прислужники синьора рыщут около меня. Но стоило начать допытываться, правда ли это, он упорно делал вид, что не понимает, о чём я толкую.

Для своего выступления я выбрала Алавесту. В моей любви этот бык уступал разве что Бадику. Несмотря на солидный возраст, он всё ещё оставался единоличным хозяином самого большого стада и не давал ни малейшего шанса более молодым соперникам занять это место. Он был первым взрослым быком, с которым я начала работать самостоятельно. До сих пор мне памятна наша судьбоносная встреча.

- Пришла пора подобрать тебе осемца, - сказал мне много лет назад мой учитель, мастер тавромахии Санний Сухой - когда-то он переболел тяжёлой болезнью, и одна нога у него высохла. Однако же он был одним из самых опытных мастеров и даже с убогой ногой выполнял трюки, которые и здоровые лбы повторять не решались. – Хватит тебе с оттёлками возиться.

Среди нас, эспад, взрослых половозрелых быков называют осемцами, а молодых бычков - оттёлками. Сначала каждый ученик тренируется на молодняке, и лишь после того, как поднаберётся опыта и мастерства, может оттачивать навыки с большими быками.

- Есть вот Алавеста. Да ты на него не смотри. Ты с ним не справишься. Силён, чёрт, больно. Яко тебе кого попроще надо, - сговаривал мой старый учитель, пока мы проходили в бычьих денниках мимо огромного как скала песочного бычары.

Волосы на его холке росли такие длинные, что свисали до середины туловища; толстая тугая шея; широкие раздувшиеся ноздри; и тяжёлые серповидные рога. Я таких больших рогов раньше и не видала никогда. Чай, под их тяжестью он и голову-то не подымет. Так и стоял, вперив нос по самую землю.

- Это тебе только кажется, что не подымет. Ещё как подымет. Вместе с тобою на рогах, - сказал Санний.

- Я его хочу выбрать.

- Да ты с ума сошла, девка - его выбирать удумала! Рано тебе ещё, говорю. Я тебе сам выберу… да куда ты лезешь под копыта-то! Убьёт ведь, дуру!

Но то был редкий случай, когда Санний прогадал. Всегда прекрасно чувствовала быков. И в ту минуту поняла, мы с Алавестой поладим. Если я когда-либо переживала любовь с первого взгляда – это был тот самый раз.

Теперь Алавеста постарел, полысел, но для меня он оставался столь же прекрасен, как в нашу первую встречу. Один рог у него с тех пор обломался: всё-таки они были слишком велики. Но он по-прежнему силён и надёжен, как сама земля. Да, надёжность – то, что я более всего ценила в иревейских быках. На Алавесту я всегда могла положиться во всём, что бы с ним не делала. И отрадно будет, если и последок его, Дартис, другой мой бык, который юный ещё, тоже со временем унаследует это важное качество.

Мы с ним проработали весь день – вот молодец, неутомимый труженик! Я остановилась дать ему награду, схватила за кольцо и ткнула в нос кусочек сахару, потрепала за волосатое тёплое ухо, что больше моей ладони. Оба мы были пыльные, взмокшие, но довольные.

- Потерпи ещё денёк, - шептала я ему на ухо. – И вернёшься к своим женам.

Для снижения агрессии быка на время подготовки к тавромахии отлучали от стада и переводили в отдельное стойло. Там за ними надлежался особый уход. Но, конечно же, им было скучно в одиночестве.

Пекло стояло эти дни страшное. От раскалённого песка поднималось знойное марево. В небе – ни облачка, ни птицы или насекомого. Всё застыло в ожидании вечера, люди застыли, попрятались. Из амбара, где бычьи денники, доносился приглушённый мужицкий говор. Прохлаждаются, поди, черти ленивые, пиво хлещут, да в «тридцать три» играют. А крестьянский народ вовсю в поле пашет, горбатится, спины гнёт. С арены от забора мне видны иревейские распаханные холмы, а по ним – люди с косами и мешками, согнутые до земли люди, люди с тяпками и лопатами, обливающиеся потом спины запряжённых быков, тянущих несуразные плужьи махины. Вот, кто работает, крестьяне и быки. Самые трудолюбивые существа в мире.

И мы с Алавестой пахали по-своему, повеселее. Да и работу в поле и он, и я познали. Я – с детства, а его временами запрягали в свободное от тавромахии время, чтоб не разжирел. Где ж палка-водило? А, не видать чего-то нигде. Схватила Алавесту так, за носовое кольцо рукой. Уведу с солнца, зажарится ещё и сварлив дюже станет, думаю. Да, тяжёл на подъём, с места так просто не сдвинешь, рога – длиннее и толще моей руки, хоть и обломанные. Смотрю, мой скотник Федька бежит ко мне. Осоловевший малость, разморённый. Смотрю, водило хотя бы тащит.