Прорванная грань

Глава 13. Прозрение/Презрение

[Феликс]

Поздний вечер. День прошёл в безумии, но он ещё не завершён.

Проведав меня снова и убедившись, что мне лучше, Алина отвела меня вниз на веранду, после чего сказала, что сварит на кухне кофе и придёт с ним сюда.

И ушла, одарив меня такой чистой улыбкой, как будто ничего и не было.

Поджимая под себя ноги, я сидел в кресле в самом углу веранды. Вдоль стены стоял трёхместный диван, перед которым пестрел журнальный столик с тонкими книжками и исписанными клейкими листочками. Тело не переставало занудно ныть, и я с радостью бы растянулся на том диване, но предпочёл тесноту затемнённого угла.

Я был чужим в собственном доме.

А на каминной полке блестел фальшивый снег в стеклянном совином шарике. Музыкальная шкатулка Алины. Она поставила её на самое видное место! Возможно, и заводила её. Алина по-прежнему склеивает осколки прошлого, не в силах принять настоящее.

Чёрт. Как же ей непросто будет принять меня настоящего. Известно ли ей об убийстве Илоны?

Впрочем, что ещё может быть хуже.

Бинты сжимали пальцы и запястья, содрать бы их к чёрту, но закровоточат раны, стоит мне их коснуться.

Я, наконец-то, увидел свои шрамы целиком и полностью. Бесчисленные, разрозненные, мелкие и длинные. Я не мог так ранить сам себя, даже в самом мрачном приступе.

«Призрачный мир коснулся тебя, Феликс, и бумажные цветы ожили, оставив на тебе следы».

К Эстер вернулся голос, как только я слился с полумраком. И я вспомнил одну из наших с Алиной бесед из тех минувших времён, когда ничто не мешало нашему счастью:

— Выключи свет, пожалуйста, — сказал я тогда, когда Алина щёлкнула выключателем в моём кабинете.

— Тебе же темно будет, — запротестовала она.

— Я говорю, выключи. Так надо.

— Так надо? Зачем?

— Затем, что только так я усыплю для себя внешний мир и разбужу внутренний.

Я разрушил нашу семейную идиллию. Её и не было никогда, была лишь имитация, иллюзия, которую мы оба строили, надеясь на лучшее. Надежд я не оправдал. И вина во всех грехах лежит на мне.

— Ну как ты, Феликс?.. Что, так и будешь молчать?

Алина вернулась с двумя чашками ароматного кофе, которые она поставила на столик перед диваном. Придётся пересаживаться, с кресла до них не дотянуться.

— Садись ближе. Ну что ты прячешься? Мы всё ещё друзья, верно?

Друзья? В том смысле, что мы ещё довольно близки — или в том, что мы уже не можем быть вместе?

— Извини. Я рассчитывал, что не побеспокою тебя более. Что вышло, то вышло, — я дёрнулся вперёд и уселся на другом конце дивана.

Алина промолчала, пригубив кофе. Всё верно, это я должен говорить, а не она. Я также глотнул кофе из второй чашки, чьё тепло приятно впитывалось в ладони. Горячий напиток запылал в горле, в нёбе и на языке, и по спине прошли навязчивые мурашки.

Заработал двигатель от нового топлива. Я осмелел и отставил чашку.

— Алина, ни в коем случае не думай, что я променял тебя на Эстер. Но я обязан был с ней разобраться. Потому и попросил тебя уехать. Это могло быть опасно.

Алина по-птичьи склонила голову, испытывая меня взглядом, в котором сверкала не одна немая обида — но и тревога.

— Для тебя или для меня? — легонько спросила она.

Для всех нас, подумал я и сделал ещё глоток кофе.

— Эстер — не просто персонаж, — продолжил я вслух. — Она реально существующая личность, живущая собственной жизнью. Но если тебе нужны более точные и человеческие определения, то я скажу так — у меня самая настоящая шизофрения. Эстер — моя вторая личность.

Да, Алина, тебе не хотелось бы это услышать. Беззащитный птенчик, лишившийся опоры. Ужасно стыдно за то, что я это начал. Сворачивать поздно.

— Она проявилась у меня почти сразу после смерти моей старшей сестры, когда мне было десять. У неё тогда не было имени, но никто и не замечал её, кроме меня. Каким-то образом, ближе к старшей школе, но я заглушил её в себе аж на несколько лет, однако она проявилась вновь в первый год нашего с тобой знакомства — именно тогда я выдумал Эстер Естедей и историю её тёмных приключений. Моей второй личности так приглянулась эта героиня, что она фактически стала ею на самом деле.

И вырыл я, наконец, собственную могилу, ту самую, что привиделась мне во сне.

— Я всё прекрасно осознавал, что то, что я вижу и слышу её голос, когда другие не видят и не слышат её — это ненормально. Никто и не догадывался до последних дней, даже Женя! — я усмехнулся, мне неожиданно стало гордо и приятно за себя, что я так долго обводил всех вокруг пальца. — Всему приходит конец. Разве что я сам хочу дописать этот конец.

Эта ночь напоминала визит к психотерапевту, когда тебе навязывают разговор, в котором как на исповеди ты вынужден поведать обо всех проступках. Обычно это пациент неспокоен. Не здесь. И не сейчас. Напряжение висело над нами обоими.

Алина поставила чашку себе на колени, допив кофе до дна.

— И ты поэтому столько времени уделял романам про Эстер? Она тебя просила?

— Нет, она не просила. Я сам хотел. Потому что вместе с ней ко мне из прошлого вернулись странного рода припадки. Это похоже на микс эпилепсии и мигрени, но совсем иначе. В них я видел образы моих сюжетов, мрачные, жестокие, кошмарные. Я долго не понимал, что это, и как бороться с этим, но затем я нашёл против них совершенное и действенное средство — это написание книг. Поэтому я годы напролёт трачу на романы и рассказы, лишь они утоляют мою боль и отгоняют тьму. Вот поэтому я нашёл в себе силы уволиться с радио, чтобы посвятить этому всего себя. Теперь ты понимаешь?

Я придвинулся к ней вплотную.

— Если я не буду писать, я умру.

Алина поникла кучерявой головкой — и ей будто полегчало от того, что перестала на меня смотреть.

— Как тогда в январе? Ты умирал от этого?