Будь что будет

Глава 27. ЧТО-ТО СБУДЕТСЯ

Сон в руку, сон в сердце, расплывающийся в дымке рассвета: тающие туманом стены, звук капели за окном. Оттепель. Тепло ли тебе, господин мой, – когда она не рядом, когда ее любовь не греет, а моя не нужна? Что на сердце твоем, что ждет тебя? Она далеко, ты один на один с грядущей бедой, что предчувствуется так же явно, как приход зимы следом за осенью. Я близко, твой плен и одиночество сводят меня с ума. Вершитель – дракон, властный над своим пламенем, жажда дает намерение, намерение – силу менять мир: это первое, что я должна была усвоить… Да только видеть тебя рядом, даже во сне – слишком большое испытание. Прости, я знаю, сейчас не время, но ведь это время никогда не придет, не замедлится ни на миг, не будет за нас, но я снова молчу и вместо огня выдыхаю туман… Пожалуйста, говори со мной! Я совсем запуталась и не знаю, что делать с собой, с тобой, с миром, который медленно, но верно сползает в пропасть. Я боюсь за тебя, свет мой.

– Скоро все снова изменится, дорогая сестра, – он спокоен перед лицом бедствий, в нем мудрость и свет неба: ни тени того яростного огня, что был с ним когда-то, на котором мне хотелось сгореть дотла. – Я видел, что творится, и не знал, что делать, и сходил с ума от бессилия, но сегодня небо снова открылось мне. Я молился об одном: чтобы они выжили. Пусть порознь, пусть в миру, растерянные и осиротевшие, на руинах разбитого Храма… Все повторится, если уцелеют те руки, что смогут вновь поднять его из руин. Те, чье братство выдержало испытание бедой и поражением, те, кто равен перед одинаковым тяжелым выбором. Те, чья свобода сейчас станет свободой от долга и клятв.

В его глазах не жизнь – вечность: ледяная, прекрасная, как зима, совершенно нечеловеческая. То, чего я боялась всю жизнь: он уйдет, сорвется в небо, перестанет быть человеком, потому что из вечности не возвращаются.

– Я верна своим клятвам, господин мой, - ведь я клялась вам!

– Честь, оставшаяся побежденным, – верность себе и близким, – его глаза смотрят в мои, не отрываясь, и, почти падая в эту распахнутую бездну, я вижу в глубине пламя – далеко-далеко, да и много ли его осталось после того, как он отдал в заложники не тело свое, а душу? – Верность, из которой все возродится заново, – от малого к великому, как величественные храмы слагаются из малых камней.

Он уже на пороге: замер, не завершив последнего дела, но когда он окончит и его, когда придет час… Он даже не станет прощаться: отведет от нас зло последним усилием, которое станет его благословением нам, грешным, и сделает последний шаг.

– Вам надо бежать отсюда!.. – мой страх отражается от прутьев решетки, от свинцовых листов на стене, иглами зеленоватого льда исчезает в звездной бездне, не причинив ей ни малейшего вреда. – Пока вы живы… Пока эти застенки не выпили из вас душу.

– Не сейчас, – он качает головой, голос его спокоен, а глаза чуть заметно светятся, его рука протянута к моей. Прикасается. Его пальцы переплетаются с моими, так по-братски, так невинно, но… – Не время: побег не должен быть доказательством бесчестия. Не должен стать сигналом для новых преследований. Мы снова должны победить смерть, отвести ее косу от трав, что еще цветут на нашем поле, и лишь когда опасность перестанет грозить нашим братьям… Я знаю, тогда ты придешь мне на помощь, моя вершительница. Богиня, по одному слову которой рушатся оковы…

Пожатие его руки холодно, как лед, крылья за спиной чуть дрогнули, готовясь взмыть высоко в небо, туда, где звезды, где уже невозможно быть одним из нас. Я вижу: если ничего не изменится, то скоро его палачам некого станет казнить.

…Сон, тихий и странный, как холодное утро на перевале, как туман над лугом у кладбищенской часовни; слова, падающие капелью в бездну. Пламя на дне его глаз, его пальцы сплетены с моими – не разомкнуть, не будь на то его воля. Не время прощаться, говорит он, и пламя вспыхивает чуть ярче. Мы должны выжить. Должны быть верными…

***

– Что ж, то, что вы предлагаете, звучит очень хорошо, – собеседник Маркуса, господин лет пятидесяти с благородным красивым лицом, в очередной раз быстро прошелся от камина к креслам, где расположились магистр и придворный врач, и обратно. – Очень и очень хорошо, возможно даже, что вас послал мне Господь, который, по моим глубочайшим внутренним убеждениям, все же есть. Господин Кенэ говорил мне, что именно вы и ваша организация выступили тем таинственным источником, профинансировавшим издание моей самой известной книги – иначе где бы я изыскал на это средства в самом начале войны?.. Вы сами видите, мои финансы знатно истощены, а моя дорогая супруга… м-да.

Сам вид этого человека являл собой отличную иллюстрацию к выражениям «аристократическая бедность» и «остатки былой роскоши. Его одежда, явно богатая и хорошо сшитая, выглядела малость потертой: да, отделанные кружевами жабо и манжеты белоснежным облаком выбивались из-под верхнего платья, начищенные золотые пуговицы красиво блестели, но шитье по обшлагам его распахнутого жюстокора и видневшегося под ним камзола было потертым и потемневшим, а местами щеголяло вытертыми до основы нитками. Впрочем, тонкие черты лица, идеальная осанка, манеры и холеные белые руки выдавали в нем аристократа буквально за версту.

– Что ж, вот мне и представился случай также быть вам полезным, и я вижу в этом перст судьбы, - продолжал обедневший господин. – Аренда замка, говорите? Хорошо, считайте, что я уже почти согласился. Мои условия таковы… Первое: помимо арендной платы, вы выплачиваете финансовое обременение, которое лежит на этом владении. Да, мой родовой провансальский замок заложен, это ни для кого не секрет. Скажу вам более, – он заложен даже дважды: там довольно запутанная история, и я не имею ни времени, ни средств с нею разбираться. Предоставлю этого вам, раз уж вы решили быть моим управляющим.