Неисцелимые

10

Через два дня к де Керси явился мальчик-посыльный и передал «мадам Абламович» записку от баронессы фон Кнабенау. Это можно было назвать обычным приглашением на ужин, прощальный ужин ввиду их с бароном скорого отъезда, если бы не приписка в самом конце послания на французском языке, словно бы Настуся желала, чтобы Клэр де Керси тоже могла ее прочитать – а вместе с Клэр и все высшее общество:
«Ни минуты не сомневаюсь в вашем добром к нам отношении. Желаю сохранить нашу дружбу, невзирая на расстояние. Барон фон Кнабенау поддерживает меня в этом желании. С нетерпением ждем вашего визита».
Теперь же, глядя, как Клэр теребит эту записку в руках, Божена сдержанно улыбалась. Что оставалось ей, кроме сдержанности и улыбки? Этим письмом маленькая украинка спасала остатки ее чести... И даже не представляла, насколько это неважно… и бесполезно.
- Она безумная или святая? – легко спросила Божена то ли Клэр, то ли саму себя.
- Я думаю, ни то, ни другое, - Клэр подняла глаза от записки и пожала плечами. – Вы достаточно знаете эту семью. В особенности барона. Он не способен чтить святость и возиться с болезнью только потому, что так положено. Вы знали, что ей удалось продать свое имение?
- Но как?
- Не имею представления. Вероятно, через поверенных и едва ли без убытков.
Он избавился от коня. Она – от дома… Понимание этого вспыхнуло ярким светом в голове. Они оба избавились от прошлого. От всего того, что могло бы связать их по рукам и ногам. И прощальный ужин – не продолжение дружбы. Он на самом деле прощальный. Поминки по ним, прежним. И по ней, которой уже не будет, как бы она ни пыталась снова себя отыскать.
На этот ужин Божена Абламович не приехала. Она обошлась запиской с извинениями и пожеланиями счастливых перемен. И эту записку тоже можно бы было считать вежливой необходимостью, если бы не приписка в конце. По-польски:
«Я возвращаюсь домой. Переказывайте барону мою благодарность за все. И прощайте».
С этого дня она уже занималась сборами. Оказалось, что и собирать-то почти нечего. Уехать могла в любой день. Уехать и, наконец, освободиться от всего. Впрочем, кому, как не ей, было понимать, что нет никакой свободы? Она не могла жить и дышать теперь здесь, как и Кнабенау. Тщилась все позабыть. Но памяти не вытравишь. И все, что еще оставалось от памяти – надежда найти. Не себя – Адама. Спустя столько долгих удушливых лет.
Нет, не кончено. Она не была прежней. И никогда не будет. Но кончаться было нечему, в ней все было вечно и непреложно. Оно и держало ее. Оно не пускало. Оно ночами несло страшные сны, а днями учило носить маски, скрывавшие тени под глазами.
Всего лишь прошло время масок. Можно было дышать.
Пробежала еще неделя. Кнабенау уехали. А ей стало очевидно: она ждала их отъезда, чтобы уехать самой. Божена смотрела на валивший за окном снег, который, опадая на землю, тут же таял. И вспоминала милую Клэр, твердившую: «Дороги будут ужасны! Вам незачем отправляться в путь теперь же!» - и не ведавшую, что только теперь и можно отправляться в путь. Оставалось лишь проститься. Больше ей не с кем было прощаться здесь, кроме графини. Она не нажила ни друзей, ни врагов, оставаясь такой же одинокой, как и после смерти Казимира, как и до нее. Люди вокруг – иллюзия. Она теперь уже не боялась расставаться с иллюзиями.
Оставалось несколько шагов до спальной Клэр. Потом несколько шагов из нее. Надеть салоп. И выйти из дома уже навсегда, не оглядываясь. Она не оглядывалась, когда уезжала из Польши. Она никогда не оглядывалась в жизни. В мыслях – постоянно.
Божена, улыбаясь себе, поправила шаль на плечах, и вдруг взгляд ее остановился на единой точке. Точкой этой был всадник. Всадник на коне, которого она никогда ни с кем не перепутала бы. Дальнейшее происходило стремительно. Она накинула шаль на голову и, как была, в одном старом дорожном платье (нового ничего брать с собой не желала) помчалась к ступенькам у дома. Холодный влажный воздух тут же забрался под шерсть, заставив ее поежиться. Или это она поеживалась под его пронзительным взглядом – только он один умел так глядеть.
- Великолепное животное, - выдохнула Божена, кивнув на коня.
Виконт де Бово спешился и поднялся к ней на несколько ступенек. Теперь они стояли лицом к лицу.
- Буря не такая норовистая. Ну да ничего, и этого обуздаю, - пожал он плечами, но глаза его не отрывались от ее чуть приоткрытых губ.
- Его поздно обуздывать. Его нужно любить таким, какой он есть.
- Я слишком мало знаю его, чтобы любить.
- Тогда зачем вы его купили?
- Я очень его хотел. Желания не всегда сбываются, но это оказалось посильным. Возможно, со временем…
Она не ответила. Она смотрела, как уводят Шайтана, и сердце ее сжималось. Отчего-то теперь стало страшно. Никогда она не боялась будущего. Теперь боялась всего. Завтра уже она его не увидит. Забудет ли? Может быть, она попросту не умеет забывать? Ничего и никого.
- Вы бежите? – спросил он.
- Нет. Я возвращаюсь домой.
- И что ждет вас там? Вдову бунтовщика?
- Не имею ни малейшего представления.
На его губах отразилось подобие улыбки. Острый взгляд сделался только еще более острым.
- Останьтесь, - вдруг сказал виконт.
- Нет.
- А если бы это он просил вас остаться?
Она резко дернула плечом. Лицо ее скривилось – то ли от презрения, то ли от рвущегося наружу смеха.
- Вы ревнуете меня, Андре? – прошипела она. – К женатому мужчине?
- Да будь у него хоть гарем. Когда он рядом, вы становитесь собой. Более, чем в моих объятиях.
- Ты видел меня, настоящую. Как никто другой не видел…
- Это ты не видишь. Ты не видишь, Божена – я ведь борюсь за тебя! Даже с тобой! – выдохнул он, и глаза его сделались совсем-совсем черными, будто их затопила ярость. В одно мгновение он схватил ее тонкие плечи, и она через ткань платья почувствовала сквозь сырость и холод жар его ладоней – на нем не было перчаток, а пальцы его судорожно сжимались, причиняя ей боль. Но она радовалась этой боли. Еще одно настоящее чувство.
- Я не хочу борьбы, - неистово прошептала Божена в его лицо, - довольно борьбы! Мне нужен мир!
- Тогда почему он, а не я?
Она всхлипнула. Воздух вырвался из груди шумно, судорожно. Но напряжение вдруг отпустило. Напротив, в его руках она вдруг обмякла и в ужасе услышала свой собственный смех. Она смеялась. Смех звучал, будто лай, заглушая все другие звуки, которыми был наполнен мир. Почему он, а не я? Почему она, а не я? Почему, почему, почему? Откуда этому было взяться? Почему больно при одной мысли, что она теряет нечто важное, нечто самое важное? Что-то, что никогда не сбудется. Что-то, что никогда не воплотится. Что-то, что уже существует при этом. Бьется вместе с сердцем где-то внутри нее. И этого не отнять, не исполнить, не признать. Она видела его лицо совсем-совсем рядом. И видела другое лицо. Которое превращалось в мутное пятно перед глазами. Замечательные лица, которых она, ничтожная, не стоила. И за которые, должно быть, могла бы отдать жизнь. Но любила ли она хоть кого-то из них? Или любила и жалела только себя одну? И всякое чувство – это чувство к себе. И жизнь – наименьшая ценность и наименьшая жертва. Поскольку она дышит лишь потому, что в мире не перевелся еще кислотвор.
- Глупо… - прошептала Божена, а в голове ее то же слово произносил Станислав несколько недель назад. – Глупо… Глупо! Откуда ты знаешь, что он? Почему ты знаешь?
- Я не слепой. И я слишком люблю тебя, чтобы не знать.
- Ты понимаешь, что я неисцелима? И с чужим мужчиной я имею больше общего, чем с тобой. Мы с ним неисцелимы оба. Нас поломало. Мы никогда прежними не будем.
- Это ты не понимаешь! Он живет. И не думает о том, что его сломали. А ты… даже не пытаешься жить.
- Тогда зачем тебе я, если я мертвая?
Он замер. И молчал очень долго. Так долго, что она начала чувствовать холод на щеках, в ужасе осознавая, что теперь уже плачет. Его ответ ударил по ней сильнее, чем вся предыдущая жизнь.
- Если бы я мог знать…
Потом все было механически. Она не помнила, как они простились, как он уехал. Это первое, что стерлось из ее памяти, когда она была уже далеко-далеко в пути. Потом она стала забывать слова Клэр, сказанные на прощание. Кажется, что-то простое, что положено говорить в таких случаях. Что-то вроде: «Двери моего дома всегда открыты для вас». Или нет? «Берегите себя»? Тоже не то. «Не забывайте писать мне»? Оказывается, когда все механически – ничего и не остается. Она растратила себя. Сил не осталось. А впереди были недели пути. Думать она не могла. И уже этим была счастлива.
Дни проходили за днями. Везде шел снег. Шел и шел, будто не было ничего, кроме мокрого снега и бесконечной дороги. Перед глазами стояла пустота. Словно бы она совсем ничего не видела. А когда обнаруживала себя на очередном постоялом дворе, то удивлялась – неужели еще день прошел? Сколько еще осталось? И что будет там, куда она едет?
Странно, теперь она уже ехала вовсе не для того, чтобы найти Адама. Цели никакой не было. Просто странный путь, которого она не избирала, но который был предназначен ей. Она ехала только для того, чтобы ехать. В движении теперь заключалась вся жизнь. Иногда она начинала спорить – с собой, с Андре. Была ли она мертва? Была ли она больна? Была ли она? И что такое был он?
Теперь уже Божена знала наверняка – она возводила в душе своей храмы лишь тогда, когда теряла тех, кого не ценила. Отца, Адама, Казимира, Станислава… Андре.
Обман был в том, что ушедшие не возвращаются. Станислав вернулся. И она отчего-то отчаянно, до дрожи пожелала уверовать, что вернулся он к ней.
Обман был и в том, что ушедшие стремятся вернуться. Адам не пожелал. По одному ему ведомой причине. А она решила выдернуть его из небытия, на что не имела никакого права.
Но самый больший обман был в том, что стоит ей захотеть, и кто-то не позволит уйти ей. Он позволил. Андре позволил. И всегда позволял.
Она сама загнала себя туда, откуда выбраться уже ни за что не смогла бы. Она превратила себя в странное создание, у которого, наверное, даже имени не было. Было только прошлое. Будущего быть не могло. Потому что, что бы ни случилось, это было бы не с ней. Кем была она – Божена теперь и не ведала. Ее, как снежинку, несло по свету. И в самом конце, коснувшись земли, она должна была растаять.
А потом снег таять перестал. Он стал покрывать дороги. Колеса кареты начинали застревать. И Божена теперь уже думала, что вскоре пересядет в извозчичьи сани. На следующем же постоялом дворе она сменит экипаж. Нужно только продержаться еще один день.
День закончился сумасшествием.
На постоялом дворе какой-то маленькой немецкой деревушки, названия которой она никогда-никогда не запомнит, было тихо и безлюдно. Только какой-то юноша торопливо вел к конюшне гнедую лошадку удивительной красоты – с длинными ногами, мощным крупом и маленькой аккуратной головкой. Божена, выходя из экипажа, замерла. Не успела она недоуменно выдохнуть: «Буря!», как раздалось откуда-то со стороны:
- К рассвету она должна быть готова и оседлана! У меня решительно нет времени на задержки.
А потом она услышала свой голос, произносивший с каким-то странным надломом, какой в ней появился только теперь – прежде не было:
- Все-таки вы – гончая, Андре.
Он вздрогнул и посмотрел на нее. Меньше недели ему понадобилась, чтобы догнать ее. И всего лишь одни сутки, чтобы решиться ее догонять.
- Пусть так, - ответил он, не приближаясь. – Несколько дней назад я ложился спать с чувством, что в Париже мне все осточертело. И среди ночи поднял слуг.
- Зачем же среди ночи?
Он покачал головой и чуть заметно улыбнулся.
- Я и так потерял слишком много времени. Целый день.
Божена перевела дыхание и сделала шаг. Один шаг к нему, сокращая расстояние между ними. Все остальные шаги сделал он, подбежав к ней в то же мгновение.
- Я не буду другой. Понимаешь ты это? – сдавленно прошептала она, цепляясь пальцами за ткань его редингота – пальцы в перчатках скользили по шерсти, и это доводило ее до отчаяния. Андре удержал ее руки у своей груди. На темные его волосы, связанные на затылке лентой, падали снежинки – и таяли, превращаясь в воду. Глаза его лихорадочно горели. И таким легким, веселым голосом, совсем не вязавшимся с его видом, он ответил:
- Понимаю. Но должен же кто-то сопроводить тебя в Польшу. Женщине опасно путешествовать в одиночестве.
- Я всегда одна.
- И это вконец испортило твой характер.