В одну реку трижды...

9

Я провалялся в больнице с тяжелым нервным истощением, как оказалось, почти целый месяц. Мой организм был здоров, но мне не хотелось жить – и я медленно умирал. Не хотелось ничего – ни есть, ни пить, ни дышать. Единственное, что оставалось у меня – это сны. В них ко мне приходила Оля.

Ужасным было и то, что тело моей жены так и не нашли. Хотя, это, наверное, в какой-то степени и поддерживало меня, не позволяло окончательно рухнуть в пучину небытия. Ведь я не видел Ольгу мертвой, а значит – она до сих пор была для меня живой. И только живой она и приходила теперь ко мне в видениях и снах.

Она посещала меня и такой, какой была в момент нашего знакомства, и такой, какой она ушла навсегда. Только темные волосы Оли были почему-то покрыты инеем. И почему-то этот ее образ мне напомнил нечто давнее, позабытое, но не совсем, а словно отложенное в дальние уголки памяти. Я силился вспомнить, но никак не мог этого сделать. Иногда казалось, что я уже коснулся этого, осталось лишь сжать пальцы и потянуть за ниточку. Только ниточка каждый раз выскальзывала, и я то проваливался в тяжелое забытье сна, то, наоборот, просыпался, если догадка начинала маячить во сне.

Я чувствовал, я был уверен, что если бы мое сознание пришло хоть ненадолго в норму, то я бы обязательно все вспомнил. Но я умирал – и находился в каком-то пограничном состоянии между явью и сном, между существованием и небытием. И в этой расплывчатой полужизни-полусмерти (иногда я был почти уверен, что уже умер) не оставалось уже места логике и четким, действительным воспоминаниям. Зачастую бред и сны казались более правдоподобными, нежели явь и то, что нехотя возвращала память.

Но однажды, когда Ольга снова приснилась мне в седовласом облике, она заговорила со мной. То есть, она произнесла всего одну фразу, и я сразу все вспомнил. Она посмотрела на меня глазами, в которых не осталось ни проблеска небесной сини, – одна лишь свинцовая речная серость, полная боли и тоски, и сказала: «Саша, ведь ты же обещал мне!»

Олины волосы с серебряными нитями проседи выбивались из-под синей бейсболки, и я вспомнил, где я видел ее такой, я вспомнил данное мною обещание, которое бездумно нарушил. Да, конечно же, Ольга и была той самой женщиной, что я встретил впервые у реки в то самое лето, когда познакомился с моей Олюшкой. Я ничуть теперь не сомневался в этом. Мало того, находясь в привычном уже состоянии полубреда, я нисколько этому не удивился.

И когда наконец проснулся… или очнулся – не знаю, что будет точнее и правильней, – вспомнил и кое-что еще. А именно – мой разговор с Олей в то же самое лето, но на месяц позднее, в фойе дома культуры. Тогда он показался мне частью непонятной игры. Теперь же… Теперь он стал еще одним звеном цепочки, обещающей мне разгадку некой удивительной тайны, связанной с моей любимой.

Я догадался, а вернее – я уже это знал, что Ольга приходила тогда ко мне специально, чтобы предупредить, чтобы отвести от меня беду. И приходила она, не знаю как, но из другого времени, а то и из другого мира, где эта беда со мной… с нами уже случилась. А раз так… А раз так, – значит, есть способ и у меня предупредить Ольгу, отвести страшную беду от нее! И пусть это кажется очередным бредом, пусть этого не может быть в принципе, но я понимал бы это, если бы был здоров. И если бы это не было моим единственным шансом! И если бы это не делала сама Оля. Целых два раза. Интересно, от чего она хотела уберечь меня в тот первый раз? Почему серебрились сединой ее волосы?

Догадка пришла внезапно и показалась мне очевидной на двести, триста, на весь миллион процентов! В той реке должен был утонуть я. Запутавшись в леске. Полезший отцеплять блесну ради дурацкого соревнования. И Оля решила дать мне еще один шанс. Но в одну реку нельзя войти дважды. Что ж, тогда мы войдем в нее трижды!

Я подскочил с больничной койки и, пошатываясь, вывалился в коридор. Дежурная сестра, немолодая рыжеволосая женщина, дремавшая за столом над книгой в яркой мягкой обложке, испуганно подняла голову и уставилась на меня так, будто увидела ожившего мертвеца. Впрочем, для всех я таким уже, наверное, и являлся «де факто». Ожидали только «де юре». «Но теперь нет! Теперь не дождетесь!» – подумал я и сказал:

– Дайте мою одежду.

На самом деле я, видимо, лишь беззвучно пошевелил губами, потому что сестра никак не отреагировала на мои слова. Она лишь продолжала стремительно бледнеть, и я подумал, что еще немного – и уже мне придется оказывать ей медицинскую помощь.

Впрочем, медсестра сумела все же очухаться и принялась лихорадочно тыкать в кнопки телефонного аппарата.

– Алло! – прохрипела она в трубку. – Тут этот… Балыгин! Нет, не умер. Наоборот, он одежду просит! – Женщина бросила трубку и замахала на меня руками: – Идите! Идите в палату! Ложитесь! Нельзя вам… Сейчас доктор придет.

– А сейчас день или ночь? – спросил я, озирая пустой коридор.

– Конечно, ночь! – воскликнула медсестра, но, вспомнив об этом, сразу зажала рот ладонью, продолжая энергично махать на меня свободной рукой.

Я улыбнулся – впервые с того времени – и вернулся в палату. Но ложиться не стал, а просто сел на кровать, прислонившись спиной к стене.