Мишка

Глава 1 ч.2

Сидели Дарья и Мишка за столом, пирожки бабкины уплетали, чаем запивали, пересмеивались, а у Лукерьи перед глазами ночь тёмная: вспомнилось, как Устинья на телеге захворавшую дочь привезла. Сама простоволосая, уже не плачет, только девчушку свою к груди прижимает.

− Мамочка, помоги! Вторые сутки горит!

Отобрала Лукерья у дочери внучку – куда ей держать трёхлетку, у самой живот выпирает, через месяц родить. Иван, муж дочкин, рядом стоит, голову понурил. Пожурила его немного бабка для порядка – зачем жене тяжесть тащить дал?

− Так она сама вцепилась в Дашку, не отдаёт! – оправдывается мужик.

− Домой езжайте! Сама управлюсь: вы тут только мешать станете. Небось, до вечера на ветру играть ей давали, вот и простудили девчонку.

Унесла внучку в избу, на лавку положила. Устинья порывалась за ней, но Лукерья опять за своё:

− Езжайте, говорю! Тебе переживать не надо совсем – второй ребёнок на подходе! Управлюсь, не бойтесь! Через три дня приезжайте, а там посмотрим.

Уехали. Лукерья заварила малину с клюквой, липой и земляничным листом, положила ложку меда туда, остудила, пить девочке дала. Обтёрла внучку водой с уксусом – легче стало. Уснуло дитя спокойно, а Устинья к печи подошла, заслонку отворила и стала на огонь слова заветные шептать, Плозовых дочек звать. Те дочки – ящерки маленькие, огонь страсть как любят! Часто их в костре или в пожаре можно увидеть. Они сами такие холодные, что никакой жар не страшен. Шептала-шептала и углядела маленькую ящерку прямо на углях, в самом центре пламени.

− Кланяюсь тебе, Полозова дочь! Прошу мне помочь!

Попросила Устинья у ящерки внучку вылечить, а сама пообещала, как поправится Дарья, костерок для неё разжечь и фруктами сушеными покормить. Ничего не ответила ящерка, только глазками моргнула и пропала среди огненных бликов.

Несколько раз за ночь подходила к внучке Лукерья – девочка спала спокойно, тело прохладное – помогла Полозова дочь.

Вздохнула старушка, отгоняя непрошенное воспоминание. Девять лет прошло с тех пор, а все вспоминается. Тогда-то и почуяла знахарка в Дашутке силу спящую – до срока будить её не собиралась, но учить взялась.

***

− Бабушка, мы за грибами пойдём! − встрепенулся Мишка, − Я Дарье новое место показать хочу: там белых грибов много. Пока другие не добрались, мы как раз насобираем.

− Не поздновато ли собрались? – засомневалась Лукерья. Осенние вечера наступают незаметно. После лета с непривычки в темноте и заплутать можно.

− Тут не далеко! До вечера вернёмся!

− Ладно, как знаете. С вами кто будет?

− Нет уж! Я свои грибные места никому раскрывать не хочу, − засмеялся мальчишка. − Дашке вон только, а другие обойдутся!

− Пирожков возьмите! – Лукерья тут же стала узелок увязывать. − Естся в лесу-то! Да лесовику при входе поклониться не забудьте и отдарок оставьте! Вы ж к нему в гости идёте, а в чужой дом запросто не ходят и что глянется без спроса не берут. И потеплее оденьтесь, не лето чай.

Взяла Дарья бабушкин узелок, корзинку и пошли они с Мишкой в лес. До крайних домов дошли, которые задними окошками на опушку глядят, тут из подворотни как выскочит собачонка, да к девочке – за подол хватает, норовит за ногу укусить. Парень не растерялся, поднял с обочины хворостину, только хлестнуть хотел, а собака, будто поняла что-то: мигом отскочила и обратно в подворотню спряталась. Перепугалась Даша, дрожит вся. Огляделась, а они напротив дома старого бирюка Казимова как раз. Был в деревне такой противный мужичонка. И не старый ещё, а один как перст: сухой, глаза вроде синие, а угольями из-под патл серых горят. Боялась его Дарья, а Казимов этот, как на зло, стоит ей куда пойти, непременно на дороге попадется, да взглядом так и сверлит!

− Пошли скорее! – сказала Мишке, а из калитки хозяин выглянул.

− Кто тут мою Жучку обижает?

− Вашу Жучку, Игнат Макарович обидь попробуй! – ответил парень. − Она на Дашу кинулась, укусить хотела! Вот и отогнали.

− А сама Дарья чего молчит? – ожег его недобрым взглядом Казимов. − Язык потеряла, за себя говорильщика нашла?

Только цыганенок не из таких был, на которых цыкнешь, а они и присядут.

− Вы бы, коль Жучка так дорога, на ремешок её посадили, чтобы не выскакивала, да на добрых людей не кидалась. Нарваться ведь на разных можно: мы хворостинкой погрозили, а кто другой камнем запустит.

Не по нраву пришлись мужику такие речи.

− Ишь, разговорился, цыганское отродье! Иди своей дорогой! Беседовать с тобой много чести!

Мишка взвился было, но Даша за рукав ухватила, посмотрела в глаза испуганно:

− Пойдём, Мишенька! Ну его!

Отвернулись и дальше пошли. Только Грушка, соседка бабки Лукерьи, что в ту минуту от колодца с ведром шла, углядела, как Казимов шептал что-то и на дорогу им вслед кидал. Любопытная баба хотела посмотреть, чем это мужик раскидывается, только он на неё так зыркнул, что ноги сами её домой понесли. Только в избу вошла, немного дух перевела. Сама себе удивилась: вроде бояться нечего, белый день, люди кругом, а сердце заходится, будто в глухую ночь суровой зимой с волком на лесной опушке повстречалась. Поплескала себе в лицо водицей, полегче стало, только беспокойство осталось.

Уже и по хозяйству похлопотала: курам отрубей насыпала, корову поглядела – она рядом с домом на лугу паслась, дети младшие у печки копошатся, старшие на телеге за свежей соломой уехали – в сарай и коровник запасти пока дожди не зарядили…Нет покоя в душе! Поняла Грушка: к Лукерье идти надо.