Шаг в темноту

5. Наследник

Я стала подниматься наверх. Пока не пойму, что лбом эту стену не прошибить, не уйду.

Второй этаж ни капельки не изменился: коридор, окна, двери. Никого: ни людей, ни лишних стен. Третий. Я помедлила, прежде чем ступить под свод коридора. Стена не выросла за моей спиной, и вообще ничего не происходило, если бы я не видела своими глазами, как быстро может исчезнуть дверь за графитовым камнем, подумала, что Тамара навешала лапшу на уши наивной дурочке. Не удержалась и заглянула в комнату с портретами. Предки Седого все так же сурово взирали со стен. Я вернулась к лестнице, несколько минут провела в раздумьях, как водится, ничего не придумала и пошла на четвертый.

Графитовая стена отрезала лестницу, словно по прихоти ненормального архитектора, ступеньки вели в никуда. Треск прекратился. Я осторожно подошла, готовая в любой момент отпрыгнуть. Ничего. Трудно ожидать нападения не от живого существа, а от камня. Стоит. Молчит. Никого не трогает. Я собралась духом, зажала пуговицу в одной руке, а второй коснулась гладкой поверхности. Самое время охранным чарам активироваться, успела подумать я, прежде чем произошли две вещи. Первая, не очень приятная: деревянный артефакт завибрировал, но стена растворяться не спешила. В тот момент, когда я разочарованно опустила пуговицу в карман, что-то случилось. Что-то странное. Вместо артефакта в цепь включили меня. Я ощутила, что там, в глубине, так же касается стен худенькая девочка с длинными белыми волосами.

– Алиса! – успела выкрикнуть я, прежде чем видение пропало.

Я забыла обо всем, схватилась за артефакт и за стену, убрала пуговицу. Ничего. Еще касание. И так, и этак. Впустую. Чем бы это ни было, оно ушло. Или кто-то заставил его уйти. Я со злостью стукнула кулаком по стене. Чары чарами, но сдачи камень давать не спешил.

Спускаясь, я увидела, что входа на третий этаж больше не существует.

Я все-таки разревелась. Ночью, вернее, днем в своей кровати. О том, что мои спутники уже вернулись, свидетельствовали тонкие полоски света из-под дверей Веника и Алексия, насчет остальных не скажу. В спальне я быстро разделась и юркнула в постель. Поначалу я опасалась проводить ночь рядом с подругой, даже всерьез думала укутать ее покрывалом и переместить под кровать. А потом махнула рукой, я же не труп к себе под бок положила, а именно такие ассоциации приходили на ум. Это Пашка. Она спит. Так что нечего заниматься ерундой, кровать большая, обеим места хватит, даже с избытком.

Я забралась под одеяло и стала рассматривать очертания явиди в темноте и, лишь услышав собственный тихий всхлип, поняла, что плачу.

– Ничего у меня не получается, – пожаловалась я силуэту, – каждый раз, когда я решаю, что судьба мне улыбнулась, она показывает клыки. – Я вытерла слезы краем одеяла. – Знаешь, что тяжелее всего? Не боязнь неудачи, не страх за дочь, они не дают забыть о себе ни на секунду. Самое страшное, что я должна притворяться перед ними, – неопределенный взмах рукой, – перед собой. Каждое мгновение прятать эмоции так глубоко, как могу, иначе ко мне ползамка сбежится. В детстве я играла в одну игру, глупую и бесполезную, как все игры. Представляла, что окружающие могли читать мысли, и старалась думать обо всех хорошо. Я хотела, чтобы все знали, какая я правильная. Часто забывалась, мысли ведь хуже слов, свободнее. Тогда я стала прятать их, делить на первый и второй слой. Первый – такое же вранье, как и слова, что мы говорим, а вот второй… Думала одно, имела в виду другое. Отдает психушкой, – я рассмеялась сквозь слезы, – хорошо, что это быстро надоело. Сейчас я чувствую себя так же. Боишься? Не выказывай страха, перестать его испытывать, спрячь, погрузи на второй слой, закрой другим, но он все равно прорвется. Это тяжело, иногда кажется, такой груз мне не по плечам. Хочется кричать, плакать, топать ногами, но нельзя. Нельзя даже испытывать самого желания.

Я шмыгала носом и жаловалась на судьбу той, что не могла услышать, находя в беседе странное удовлетворение. С каждым словом раскручивались тиски, сжимающие голову с тех пор, как я, сидя на кухне, читала новости. Сутки на ногах, наконец, усталость взяла свое, и я уснула.

И проспала. Разбудил меня стук в дверь. Все, что я успела до того, как дверь открылась, это протереть глаза да вылезти из-под одеяла. Веник замер, едва переступив порог. Еще бы, вместо одного сердцебиения, он слышал два. Падальщик хмуро принюхался, на лбу появилась озадаченная складка. Все, что он смог учуять, – это след явиди и то вчерашний. Пашка заходила, отрицать смысла нет, объяснять тоже. Змея ходит, куда хочет, когда хочет и разрешения не спрашивает.

– Одевайся, – взгляд гробокопателя стал ленивым, – старик тебя ждет. Твоему… – Веник запнулся, не зная, каким словом обозначить незнакомца, впервые органы чувств ему не помогали. – Гостю лучше уйти. – Мужчина развернулся и вышел.

Я медленно села на пол у кровати. Святые, еще одна отсрочка. Иногда мне хочется переместиться во времени на пару дней вперед, к развязке, чтобы все осталось позади, как говорила моя бабушка: «умерла, так умерла». А иногда я очень сильно этого боюсь, ибо то, что меня ожидает там, слишком ужасно.

В гостиной я появилась спустя полчаса и сразу попала под изучающие взгляды мужчин. Сегодня обойдемся без вечерних нарядов, им придется смириться с блузкой и брюками. Водитель и Алéксий, как по команде, принюхались. Да сколько можно! Я зло посмотрела на падальщика, но тот остался равнодушен.

– Ты привела гостя? – спросил староста.

– Не знала, что это запрещено.