Улька-Стрела и дневники вампира

Глава 35. Дневник Юры Белецкого - 1

Дождавшись, когда девчонки улягутся и затихнут, Улька приподнялась на локте и внимательным взглядом окинула палату. Артюшкина сделала то же самое. Подруги переглянулись, обменялись знаками, выражающими готовность действовать, и, откинув одеяла, сползли со своих кроватей.

В палате, погружённой в глубокие вечерние сумерки, слегка разбавленные жёлтым светом уличных фонарей, царила ничем не нарушаемая тишина.

Фронт работ разделили на две части: Улька двигалась по палате со стороны двери, Ирка – с противоположной стороны. Обе перемещались по голому дощатому полу на четвереньках; у каждой было по мотку обычных хлопчатобумажных ниток. Они обвязывали ниткой ножки кроватей, протягивая её от одной к другой на такой высоте, что, если бы кто-то захотел посреди ночи пройти между двумя кроватями, непременно задел бы нитку ногой и упал.

- Можешь расслабиться и спокойно поспать, – осторожным шёпотом сказала Улька Артюшкиной. – Первую половину ночи я точно не засну: начну читать дневник Юры Белецкого. Хорошо, что мы не отдали сторожу фонарик, а Миша в своём кружке раздобыл для него запасную батарейку. Ещё сослужит добрую службу!

- Мне так не терпится узнать, что там написано, – тоже шёпотом отозвалась Ирка. – Я тебе прям завидую!

- Завтра узнаешь, – пообещала ей Улька, и подруги, пожелав друг другу спокойной ночи (хотя на самом деле мало на это рассчитывали), поползли каждая в свою сторону.

Улька нырнула под одеяло, включила фонарик и открыла тетрадку.

Оказалось, первые две страницы были из неё вырваны, и повествование Юры Белецкого начиналось лишь с третьей.

«...Сегодня ровно год как я обитаю в коммуне «Красные Зори», но только недавно начал записывать в свою секретную тетрадь наблюдения из моей новой жизни. Их не очень-то много, поскольку здесь каждый новый день в общем-то похож на предыдущий. Ещё не было ни одного дня без того, чтобы ребята не затеяли драку. Причины разные: косой взгляд, дерзкое слово, кража, проигрыш в карты и отказ платить, нежелание поделиться папироской и так далее и тому подобное. А результат всегда один – мордобой. Ежели в драку успеет вмешаться товарищ Верёвкин, старший воспитатель, – тогда всё обходится без серьёзных повреждений или, что хуже, смертоубийства. В прошлом месяце в драке зарезали Анику Хворостянова, двенадцати лет от роду. Виноватый не признался, и товарищ комиссар Брагин сказал нам, что Аника совершил членовредительство, от которого и помер. А третьего дня старшие ребята покалечили Пахомку Кузьмина – он теперь кривой на один глаз и ногу сильно подволакивает. Я точно знаю, кто самый главный зачинщик всех драк. Это Матвейка Крюков по прозвищу Крюк.

Хорошо, что ребята в коммуне почти все неграмотные, а учиться читать и писать ленятся. Хорошо потому, что, ежели бы моя тетрадь с этими записями попала к Крюкову, он бы меня зарезал. Как Анику.

Но я давно решил, что должен всё записывать. Однажды я поеду в большой город, найду почтовый ящик и отправлю эту тетрадь великому русскому писателю товарищу Максиму Горькому. Пусть он узнает правду о том, как мы живём в коммуне «Красные Зори», и напишет о нас настоящую книгу.

Каждый раз, как только я берусь за свою тетрадь, Севка Купцов начинает дразниться. На самом деле Севка не злой, только немножко вредный. Никто не знает его настоящей фамилии – он её никому не говорит. Зато хвастает, что отец у него до революции был купцом первой гильдии, и у них на столе каждый день были пышные пироги из белой муки. Потому все и зовут Севку Купцовым. Но я думаю, что он врёт. Он же родился уже после революции, в голодные годы. Откуда же в его доме быть пирогам из белой муки? Севку нашли в городе на улице, когда он грелся в котле из-под горячей смолы, и привезли к нам в коммуну. Севка – беспризорник, жил на железнодорожном вокзале, попрошайничал и воровал.

- Пиши-пиши, Толстой, – дразнит меня Севка. – Ежели не помрёшь через неделю, то лет через двадцать непременно будешь толстым.

Нет, это он напрасно так говорит. Толстяком я никогда не буду. Ни через двадцать лет, ни позже. Маменька моя, царствие ей небесное, всё жалела меня: «Какой же ты у меня мелкий да худосочный! Как ещё душа в таком теле держится?»

Наверное, я хотел бы быть толстым, но только не таким, как жадные правители Страны из книжки «Три Толстяка»*. И не таким, как те злые капиталисты с плаката с надписью «Да здравствует борьба трудового крестьянства и рабочих против ига капитала!», что висит в кабинете товарища комиссара Брагина. А хотел бы я каждый день есть до отвалу и, чтобы другие ребята, глядя на моё толстое пузо, мне завидовали.

Сегодня на обед старшим ребятам к картофельному супу выдали по целому кусочку чёрного хлеба, а нам, кто помладше, снова только по половинке. И по кружке кипятку с рябиновым вкусом. Фролка Чёрный (мы его так зовём, чтобы не путать с другим Фролкой – Белым) сказал, что, ежели нам прибавки не будет, на следующей неделе весь наш отряд из коммуны вперёд ногами вынесут. Вон, с прошлого понедельника уже четверых малышей на деревенский погост отнесли. У каждого кожа тонкая, как папиросная бумага, и прозрачная – можно все косточки пересчитать.

Фролка говорит, на юга бежать надо, в Крым, к морю. Или на Кавказ. Там тепло и сытно. А ещё он сказал, что видел, как старшие у мелкой ребятни хлебушек отбирают. А тех, кто пытается им сопротивляться, бьют до крови. Я Фролке верю. Я с ним побегу».

Улька прервала чтение. Она чувствовала, как тугой ком в горле мешает ей дышать; по щекам катились слёзы.

Она вспомнила кинофильм «Педагогическая поэма», снятый по одноимённому роману Антона Семёновича Макаренко, в котором была показана жизнь беспризорников в детской коммуне (или, иначе говоря, воспитательно-трудовой колонии). Дети там тоже голодали. И, хотя на тетрадке не было года выпуска, Улька догадалась, что Юра Белецкий попал в коммуну «Красные Зори» в страшное для всей страны время – массовый голод тридцать второго-тридцать третьего годов.

Тихонько всхлипнув, Улька тыльной стороной ладони вытерла слёзы и продолжила чтение.