Крыжовенное варенье (исторический детектив, книга 1)

Дар императрицы

Санкт-Петербург, 1765-ый год.
Прошло полгода. Каждое воскресенье Татьяна ходила в церковь, била челом о каменный пол – вымаливала доброй государыне долгие лета во здравии. Дома благодетельницу поминала едва ли не ежечасно. А то, иногда вообразит, будто Екатерина к ней в гости пожаловала, сидит в углу, на скамейке, - так и на жизнь ей жаловалась, на горькую бабскую долю, на пьяного мужа, да на безденежье. И стало ей казаться, что они с Екатериной Алексеевной давным-давно в дружбе состоят.
Задумала она по-приятельски передать «другине» баночку крыжовенного варенья. Благо отменно его готовила. Был у нее один секрет, как сохранить ягоды целыми, не разварившимися: она каждую крыжовинку сбоку надрезала, тогда кожура при кипении не лопалась. А чтобы цвет не «выгорал», оставался ярко-зеленым, варенье нужно было как можно быстрее снять с огня и остудить. Для тонкого аромату в сахарный сироп бросались несколько листиков вишни.
Прохор говорил, что нет ничего вкуснее мамкиного крыжовенного варенья. Но отнести сей презент на императорскую поварню и попросить кого-либо из старших передать Катерине Алексеевне отказался, застеснялся, видимо. Татьяна надула было губки, а потом, махнула рукой:
- Была - не была! Попрошусь пройти к сыну, а там уж как-нибудь исхитрюсь баночку государыне подсунуть.
 Что руководило женщиной в этот момент? Не понятно! Потом она скажет, то был рок, судьба. Анклебер, когда узнает, рассудит приземленнее: «Скучно стало бабе, захотелось развеяться, посмотреть на царские хоромы, оторваться от своей нищенской повседневности.»
Она неделю готовилась к визиту. Пришлось надставлять по бокам любимое голубое платье, в которое уж больше пяти лет не могла влезть. Весна в этом году выдалась жаркая. Накидка, к счастью, не понадобилась.

Х Х Х Х Х
22 мая 1765 года.
Стражник на посту был незнакомый, видно, недавно заступивший на службу. Он окинул Татьяну пристальным и недоверчивым взглядом. Рассказ про сына-поваренка и про великую нужду видеть его выслушал, но пройти к кухне не дал. Велел подождать возле сторожевой будки.
И то правда, вид женщины внушал подозренье. Мало того, что платье изношенно, так еще и с лица бледна. (Это она от страху-то.) Бает, что к сыну пришла, а у самой на уме явно какая-то каверза припасена. Да и, ежели б к сыну, что ж тогда с южной, ближней к государыневым хоромам, стороны явилась, а не со стороны сада?
Татьяна пристроилась в тенечке. Поставила рядом плетеную корзинку (баночку варенья в ней она прикрыла тряпицей) и, дабы нутро от трясучести утихомирить, стала рассматривать дворец, да площадь пред ним. Сосчитала белоснежные колонны на розовом фоне парадной части, - восемь штук, меж ними, соответственно, семь арок. Похожей колоннадой украшены каждый из четырех флигелей. Бывало, Татьяна с мужем жили при дворце, но так долго и так пристально она его еще ни разу не рассматривала, времени не было, да и заботы водились иные…
 Площадь пустынна и раскалена от лучей солнца. Не то, что людей, сухого листика, сломанной ветки на ней не узреть – все выметают. Видать, дворник здесь порадетельней нашего Федора будет!
Подкатила роскошная красного дерева карета, запряженная четверкой лошадей. Стражник вытянулся по струнке. Карета уже успела проехать вперед, когда кучер резко натянул поводья:
- Тпру! Зачем приказали остановить, барин?
Но ответа не последовало. Вместо ответа приоткрылась дверца, на землю ступила нога в белоснежном чулке и лакированной черной туфле, затем показался и сам «барин» в лазоревом сюртуке и шитом серебром камзоле. Вокруг ворота белой муслиновой рубашки задрапирована черная лента «отшельник».  На голове – парик с длинным хвостом и треуголка. Татьяна вгляделась в черты лица и ахнула:
- Батюшки! Андрюша, ты, что ль?
- Зачем ты здесь? С чего такая бледная? С Прохором что приключилось? – подскочил Анклебер.
Татьяне стало неловко и за свой наряд, и за глупую идею подарить государыне крыжовенное варенье. Хотела было набрехать, как давеча стражнику, мол, к сыну пришла. Но, с другой стороны, кто, ежели не садовник, доставит подношение императрице. Прохор участвовать отказался, а иных знакомых во дворце у нее теперь нет.

Анклебер выслушал бывшую любовницу не без иронии, но просьбу обещал исполнить. Честно говоря, не дичись его Татьяна последние два года, не чурайся его помощи, он вряд ли пошел бы теперь у ней на поводу.
- Ты ступай, - женщина оглянулась на карету, - то бишь, едь. Я тебя здесь подожду. Хочу знать, примет ли государыня подарок?
Благодетель несколько смешался, в его планы не входило нести варенье незамедлительно. В душе пребывала уверенность, что императрица отчитает «незадачливого посыльного», а в такой приятный, погожий день, как ныне, не хотелось получать взбучку. С другой стороны, лишние мгновенья общения с Татьяной и, если повезет, возможность примирения с ней, - разве это не стоит рядового жученья от Ее Величества? Государыня отходчива, позлится и перестанет.
- Зачем же здесь ожидать? - Андрей вышел чрез ворота, протянул даме руку, повел к карете.
Мимо стражника, по-прежнему стоящего во фрунте, женщина проплыла, затаив дыхание и опустив глаза. «Ну как, все ж осмелится не пущать!» Но уже через долю минуты, поставив ногу на облучок, да так, чтобы из-под платья не проглядывал обшарпанный нос туфли, надменно повела в его сторону голубыми очами. «Знай, у нас при дворе не токмо поварята в заступниках пребывают.»
- К оранжереям,- велел садовник кучеру, потом обернулся к спутнице. – Посмотришь мои новые апартаменты. Ты ведь в них не бывала?
Она робко пристроилась на край обитого бархатом сиденья, украдкой погладила переливчатую обивку боковины.
- Ты откудова такой напыщенный, Андрейка?
- Был на одном собрании.
- В Академии? – Татьяна не понимала чем конкретно занимается сие учреждение, но садовника частенько туда вызывали, стало быть, чем-то занимается…
- В Академии. Там было много знатных вельмож. Договорились образовать «Вольное экономическое общество».
Женщина испугалась. «Вольное»?! Произвольничать, что ли будут? В разрез государственному указу действовать? Ох! А, может, и того хлеще, бунт затевают?! «Волю давать – добра не видать», – тут же припомнила она частую поговорку пропойцы-мужа.
- Будем поднимать народ на великие свершения. Только то покудова тайна. Смотри, не проболтайся!
«Великие свержения»? Ну, точно, бунт! Татьяна раскраснелась от свалившейся на нее ответственности и от ужасти, что посвящена в государственный заговор. Как он сказал, «много знатных вельмож»? Ну, да! Любой бунт денег стоит. Эти богатеи скинутся и станут, бережно, считая каждую копеечку, спускать свои капиталы на подрывные для россейской государственности предприятия, - потому общество и «экономическое».  Ох, матушки, ох, батюшки! Что ж теперь будет-то?
Далее ехали молча. Обогнули дворец с правой стороны, по набережной Фонтанки объехали пристройку большого галерейного зала и придворную церковь. Чрез мост миновали Мойку. Вдоль набережной тянулись аккуратно постриженные по конической форме деревья, будто гигантские сахарные головы. Возле одной из них виднелась одинокая женская фигура в дымчатом платье, с гроздью сирени, приколотой к корсажу. У ног дамы крутилась белая собака. 
- Императрица?! Вот так удача! Может быть, прямо сейчас к ней и подойти, лучший момент я вряд ли сыщу, - справедливо рассудил Анклебер. - Повезло тебе, Татьяна, ответ государыни из первых уст услышишь. Только сиди, здесь, не высовывайся! (А про себя добавил: «Даже ежели владычица взъярится».)
Садовник приказал кучеру остановить лошадей. Взял в руки корзинку с вареньем и, глубоко вдохнув, вышел.
Татьяна обомлела. Слова бывшего возлюбленного она растолковала по-своему: «Не высовывайся!» - боится, что я его выдам, вместе с его бунтарским сообществом. А может, наоборот, не молчать, может броситься пред матушкой-заступницей на колени, открыть ей всю правду? Чувство преданности законной правительнице и заочной «другине» теснилось в ее душе с остатками привязанности к любимому мужчине, отцу ее ребенка. «Бунтовщик» тем временем приблизился к Екатерине.
- Ваше Величество! Вас послала сама судьба!
- Што такое? – дуги бровей в удивлении поползли вверх.
- Одна особа, за невнимательность к оной вы меня некогда совершенно справедливо отчитали, и которой вашей щедрой милостью было даровано право получать ежедневный провиант от царского двора, шлет вам поклон, - Анклебер согнулся до земли. - И маленькое подношение, - откинул белую тряпицу, достал банку, покрытую промасленной бумагой. - Да нижайше просит не гневаться на нее и на меня за подобную дерзость.
Без сомненья, момент удачный, - самодержица не то что не разгневалась, но, напротив, просияла:
- Спасибо! Я не менее рада нашей нечаянной фстрече. Не соизволишь ли испить зо мной чаю? Отпусти кучера.
Садовник изумился предложению и на миг задумался, как поступить с Татьяной. Проницательная государыня обратила внимание на сие замешательство, повернула голову в сторону кареты. Занавеска в окне дернулась. Екатерина Алексеевна просияла еще пуще:
- А где же сама женщина, которая перетает мне презент?
Тут уж и Анклебер запунцовел, от смущения:
- У меня в карете дожидается.
- Приведи ше ее сюда. Испьем чаю втроем, - и, дабы объяснить свое панибратство, хитро сощурившись, примолвила. – Я ведь знаю, где ты сейчас был!
Татьяна все слышала. «Нет, не даром я молилась ангелу-хранителю, не оставил он меня в трудную минуту. И государыню не оставил. Императрица в курсе заговора! Но, коли так, почему она ласкова с садовником? Почему не велит его схватить? Али стража далеко, не услышит?» И тут ее прошибло холодным потом: «Батюшки, да Катерина Алексеевна считает меня его сообщницей! А чай пить зовет, потому как мнит, будто варенье – отравлено! Думает, мы в последнюю минуту откажемся его пробовать, чем себя и выдадим.»
Женщина колобком выкатилась из кареты и бухнулась самодержице прямо в ноженьки:
- Не вели казнить, благодетельница! Никакого злого умысла в себе не ношу! Напротив! Ежедневно и всенощно молюсь о здравии и процветании Вашего Величества!
Императрица расхохоталась до слез.
- Так уш и всеношно! А почиваешь-то когда, красафица? Ну, вставай, вставай с колен, мне и впрямь поговорить надо, не до аффектов тут…
«Не поверила! - поняла Татьяна и грустно поплелась следом.- Ну, знать, судьба такая! Убегать уж поздно.» Ее уныние прочувствовала белая борзая, подбежала. Заглянула в опущенные глаза и в утешенье лизнула руку.
Анклебер же вел себя на зависть спокойно:
- Если не секрет, откуда Вашей светлости известно о нынешнем собрании?
В ответ лукавое молчание.
- А, понимаю! То, должно быть, граф Григорий Орлов проболтался?
«И Орлов с ними? Поговаривают, Петра-то как раз он свергал. Неужто теперь против своей любы выступит?»
- Расскажи Андрей, кто акромя тебя да Гриши яфился?
- Барон Черкасов, граф Роман Воронцов. Среди людей ученых: философ Теплов, химик Леман, ботаник Фалк…
«Что ж он ей прямо-таки всех и закладывает!»
- Ошень важное дело затеяли. Молодцы! Еще батюшка Петр I полагал, што нашу экономию надобно приводить в лучшее состояние, и это будет главное средство к приращению народного благополучия.
Последнюю фразу Татьяна от волнения не разобрала. Но это и не главное. «Катерина Алексеевна, должно быть, просто время волынит, пока до дворца дойдем, где стража, где нас схватят. А коли хвалит Андрейку, так, значит, насмехается».
- Мы уж и план, устав продумали. Недельки через три доработаем окончательно, а там и Вашему Величеству на утверждение представим.
- В Ефропах, а именно, во Франции, потопная практика уж лет пятнадцать как существует. Они себя «энциклопедистами» кличут и фсем миром составляют «Словарь наук, искусств и ремесел». Ужо томов десять собрали. Мне о том Дидро писал, кстати, он сопирательство и затеял. Прежде хотел просто перевести аглицкую энциклопедию, но опосля справедливо рассудил, своя-то лучше. 
- Я слыхал, не все гладко у мыслителя с сиим словарем…
- И не говори! Прафительство шибко противится. Они уж и печать запрещали, и цензуру вводили… Не везде такие добрые косудари, как я сдесь, в России… - Екатерина самодовольно поджала губки. Анклебер и Татьяна остановились и почтительно присели, склонив голову. – Но мы пойдем тальше! Мы не токмо книжки писать будем, мы будем насаждать все новое и полезное в кашдом хозяйстве. Когда указом принудим, когда предметной помощью. Почему б тебе, Андрей, не поделица с земледельцами секретом выращивания многоглавых колосьев? Ежели понадобитца – мошно закупить и раздать проверенные семена.
- Отчего ж не поделиться – поделюсь.

За разговорами собеседники проследовали обратно, за речку, уже не через мост, а через крытую деревянную галерею, с оной открывался вид на украшенный лепной скульптурой и гербом покойной Елизаветы Петровны парадный фасад дворца. Миновали потешную площадь, партерный цветник с крокосами и фонтаном посередине. Поднялись по ступенькам лестницы.
- Приготофь-ка нам чайку и подай к нему это вот варьенье, - приказала Екатерина подоспевшей девице-камчадалке. Девица взяла борзую за широкий зеленый ошейник с вышитым на нем золотом двуглавым орлом без короны и увела. Собака виновато обернулась в сторону Татьяны, та ей подмигнула, мол, ну что ж, остаюсь здесь без твоей поддержки.
Пока накрывали на стол, в специальной чайной зале, государыня предложила гостям присесть на кушетку.
Татьяна начала понимать: что-то в рассуждениях о новом обществе она истолковала не верно. Вольное-то оно, вольное, и даже, в некотором смысле, крамольное. («Не даром же во Франции подобное силятся обуздать!») Но Катерина Алексеевна почему-то ентого общества не боится, и даже обещает взять под личную опеку. И уж, совершенно точно, не собирается немедля их с садовником отправлять в каземат!
Андрей продолжал беседовать с владычицей, а женщина, немного осмелев, принялась разглядывать чудной столик, на который прислуга успела выставить белые фарфоровые чашки, позолоченные изнутри, и с рисованными цветами на боку.
Столик был необычен тем, что на его резной столешнице загодя обозначались места для приборов: восемь маленьких круглых углублений. Еще один круг, поболе, – по центру. А между ними – ну просто кружева, выточенные из дерева, - такая тонкая резьба.
В середину поставили самовар с заварочным чайником на макушке, сливочник и сахарницу. На один из свободных кругляков водрузили большую тарелку на высокой тонкой ножке, с сухими; пирожными, маленькими коричневыми кругляшками с шоколадным бешамелем в дыре посередине. Варенье переложили в три малюсенькие мисочки и определили им места вблизи каждой чайной пары.
Когда уселись за стол, императрица обратилась к Татьяне:
- Тфой муж конюхом у нас был? – та кивнула, память государыни ей потрафила. - Вот скаши-ка, он соломенную подстилку в стойлах один раз использовал или многожды?
- Многожды.
- А как часто ее профетривал?
- Не могу знать, Ваше Величество, - у женщины аж испарина на лбу выступила, не то от горячего чаю, не то от вопросов императрицы.
- Та оно и не важно, - махнула рукой Екатерина Алексеевна. - Потому как никто не мошет сказать, сколько раз профетривать подстилку прафильно, и когда пора менять. А вот ежели ученые мужи из «Вольного экономического общества» шталмейстеров на этот счет опросят, та лучшую вариацию просчитают, - солома зазря тратица не будет, и лошади довольны останутся.
Доступный пример навел окончательный порядок в Татьяниной голове. Никакой не бунт намечал Андрейка, да его «знатные вельможи»! Заглотнула побольше воздуха и отважилась-таки спросить:
- А почему общество так называется?
- «Вольное», - ответил Андрей. - Потому как войти в него может каждый.
Жена конюха совсем осмелела:
- И я?
- И ты, коли сможешь привнести какую пользу. А «экономическое» – ибо действия сии должны способствовать экономии в государстве, обогащению, как всей Руси-матушки, так и каждого человека в отдельности.
Екатерина Алексеевна зачерпнула ложечкой большую крыжовенную ягоду в сахарном сиропе:
- М-м! Вкуснотища! Андрей, ты проповал? Фо рту тает! А яготы, ягоды-то, точно исумрудины! Кажется, я знаю, какую пользу может привнести Татьяна. Она мошет обучить поваров готовить такое чудное варьенье. Если уж не во Всей Руси, так, по крайней мере, на моей поварне. Фозьмете ее в общество?
Садовник улыбнулся:
- Возьмем!
В комнату залетела пчела, стала кружить над тарелкой с пирожными. Андрей отогнал ее накрахмаленной салфеткой. Пчела переметнулась на варенье.
- Прочь отсюдова. Этакую фкуснятину мы и сами съедим. Кстати, вам для герба общества жалую свою личную эмблему: пчелы, приносящие в улей мед и надпись… Одно только слофо: «по-лез-ное»!
- Восхитительная идея, спасибо, Ваше Величество!
- Боле того! Дабы ни у кого не было сомненья в государственной опеке вашего начинания, над гербом разрешаю поставить наш императорский двуглавый орел. Выбрали ли фы ныне председательствующего?
- Как же! Выбрали, Григория Орлова!
- О! Так ты ему о нашей беседе ничего не сказыфай, а то обидится, что не с ним первым переговорила.

Императрица встала из-за стола. Сие могло означать только одно: чаепитие окончено. Гости тоже повскакивали со своих мест и уже готовы были откланяться, но Екатерина Алексеевна остановила их движеньем руки:
- Я сейчас фернусь.
И, действительно, через пару минут вернулась. На ее руке сиял серебряный перстень с изумрудом – точь-в-точь крыжовенная ягода. Екатерина тут же сняла кольцо и протянула его Татьяне:
- Восьми! Это мой подарок. Успешный и светлый день сегодня для России. Пущай и тепе этот перстень удачу принесет!

Анклебер и Татьяна спустились с лестницы, идущей в сторону потешной площади. Женщина спохватилась:
- Эх, пирожных так и не попробовали!
- Пойдем в мои апартаменты, велю принести таких же!
- Нет, Андрейка, не могу, прости! Долго дома отсутствовала. Осип, должно быть, проснулся и крушить все начал,- женщина любовалась новым подарком от государыни на своем пальце.
У садовника будто льдина на сердце таять начала, по горячей груди полилась тонкой холодной струйкой. Заговорила с ним Татьяна. И не просто заговорила, а ласково. Может, и впрямь теперь отношения наладятся!
- Возишься ты с Осипом, как с малым дитем!
- А как же, он малое дите и есть! Сам рассуди: ходить не может, смыслить уж тоже ничего не смыслит.
- Так найми ему сиделку.
- Не могу, во искупление прежних грехов, я должна выполнить свой долг до конца.
- Не томи! Ты свой долг желаешь исполнить, так и мне позволь. Я ж Прохору – отец. Вон, Екатерина Алексеевна, государыня… Все, кто рядом с нею находился, должны быть счастливы уж от одного этого. Но она своих подданных не забывает: Орлова сделала графом, Понятовского - королем Речи Посполитой. Я хочу, чтоб и ты со мной жила, как царица, ни в чем нужды не знала. А коль не желаешь со мной, так и без меня, но все одно, как царица!
Татьяна подняла глаза вверх и увидала во встречном взоре садовника крайнее отчаяние, сжалилась. Притянула его голову за полы парика, чмокнула в лоб:
- Хорошо! Жди на следующей неделе, в четверг, нас с Прохором в гости. Да пирожные приготовь!
Садовник ополоумел от счастья:
- Как же! Куда же? В апартаменты при оранжереях ждать, али на Садовой?
- На Садовой, - крикнула Татьяна, уже удаляясь.

Екатерина Алексеевна наблюдала за парочкой из окна второго этажа. Вот и наступил момент, она рассталась с любимым перстнем.
«Придет час, изумруд сам укажет, в чьи руки пожелает быть переданным. Не беспокойтесь, это может произойти не скоро. А когда произойдет, вы о своем подарке жалеть не станете, просто почувствуете: пора. И отдадите со спокойным сердцем. Вам кольцо к тому времени великую службу сослужит…» - вспомнились слова брильянтщика Позье.
Точно, так оно и есть. И на сердце легко, и службу ей перстень великую сослужил. А, может, просто повезло? Кто теперь знает! Екатерина видела, как возле круглой клумбы с крокосами ее недавние собеседники остановились, о чем-то поговорили и разошлись в разные стороны, кажется, весьма довольные. В последний момент, покуда те не успели скрыться из виду, она осенила Татьяну и Анклебера крестным знамением, затем пошла заниматься государственными делами.