Легенда о звезде Номи

Легенда о звезде Номи

И всякий раз, когда гребень девятой волны, опускаясь, показывает темный край неба, на западе разгорается звезда Номи, спасительница кораблей в этом мертвом углу океана. Все звезды движутся, лишь она - как вколоченный в небесный гроб золотой гвоздь.

Слушайте же, сухопутные, слова о том, как загораются звезды.

Тилус был молод и юная борода лишь первый год покрывала его щеки. Всю широкую степь видел Тилус, скача на коне по сухой звонкой земле, но не входили в упорные глаза трепеты птичьих крыльев, поклоны метелок травы, легкие облака пыльцы над цветами. - Океан плескался у края его век, морской волны ждали упорные глаза.

Но далеко море, в трех днях быстрого конского бега. А Тилус слишком упрям и горд, чтоб уйти к нему.

- Слушайте! - так крикнул он, оглядывая степной народ красными от бессонницы глазами.

- Мы построим высокую башню, и зажжем на верхушке огонь. Весь океан будет видеть его, и все мореходы будут знать о нас!

Он говорил еще и глаза у людей горели все ярче. Лишь старый вождь, покачав головой, спросил:

- Ты хочешь помощи людям? Или - славы для себя?

Но некогда было отвечать Тилусу-предводителю, он уже вел толпу в каменоломни, показывал, где рыть яму, распевал песни, которые будут петь женщины, принося еду своим мужчинам.

...Звезды плыли над степями, запахи сменяли друг друга. Нежная Нома подарила Тилусу белый цветок. А вся жизнь степного народа отныне крутилась вокруг огромной ямы, из которой вырастали стены, сложенные из грубого камня. Песни женщин помогали мужчинам не жаловаться на скудную еду, ведь охотников осталось мало, а стены росли, и уже нужно было задирать головы, чтоб увидеть неровный край. В черных завитках бороды Тилуса путались пальцы Номы, и смех ее вился вокруг грубых стен, когда падали все, засыпая, лишь Тилус сидел, неотрывно глядя на башню упорными глазами.

И вот настал день, когда оборвалась самая крепкая веревка с привязанной к ней бадьей, оборвалась, не выдержав собственной тяжести. И люди остановились, глядя на далекие зубцы недостроенной башни.

- Мы будем носить камни на себе! - крикнул Тилус сверху, но народ зароптал.

- Она и так большая, Тилус! Это самая большая башня! Хватит, давай разведем наверху огонь и устроим праздник.

- Нет. Я еще не увидел моря!

- Когда ты увидишь его, твоя борода станет белой, безумец! Мы голодны и оборваны, наши дети растут тощими, как степные кусты под ветрами. Хватит, Тилус!

- Нет! Нельзя бросать дело на половине!

Но люди, не глядя наверх, спрашивали друг у друга, пожимая плечами:

- Что он сказал? Что? Ты слышал, Полей? И я не слышу...

И когда утро выкрасило край неба в розовый свет, Тилус не дождался подмоги. Сам клал камни, и бережно лил в глину воду, которую не стал пить, чтоб положить побольше камней. Лишь к закату услышал он медленные шаги на лестнице, и запах жареных зерен подхватил ветер и унес в облака.

- Я шла к тебе с рассвета, любимый. Я завернула горшок в три подола трех юбок. Но смотри, каша остыла, ночь подходит к краю степи. Ты высоко, так высоко, что никто внизу не слышит твоих криков. Только мое сердце еще слышит тебя.

- Я буду носить камни сам, - сказал Тилус и отдал ей пустой горшок. А Нома заплакала, глядя на череду камней, уложенных в спиральную кладку стены.

Один Тилус, один камень - один день жизни. Нома хотела остаться с ним, наверху. Но кто же тогда сварит кашу, кто понесет ее вверх по бесконечным ступеням.

...Один Тилус, один камень, один день жизни. Скрипит ремень на плече, шаркают медленные шаги. Один камень. Триста камней. Десять тысяч камней...

...

- Видно ли море там, наверху, Тилус длиннобородый? - спросила его дочь, передавая горшок с горячей кашей, - поешь тут, с нами, отец, мать выплакала всю синеву из глаз, молясь за тебя.

- Нет. Но скоро увижу. Я поем наверху, время идет.

И он ушел, не оборачиваясь, потому что обида на тех, кто бросил его, тяжелила сердце, а лишняя тяжесть была ни к чему. Идя вверх, он шевелил губами и поджимал пальцы на руке, считая дни и камни. Башня будет достроена!

Но звезды текли и текли над степью медленной огненной рекой, и все под ними свершалось не по воле человека, а так, как велит круговорот мироздания.

- Идет ветер подземного севера, Тилус Упрямый, - сказал ему вождь, и борода его затряслась, путаясь в старой руке, - он страшен.

- Я не боюсь!

- Потому что ты еще не родился, когда приходил он, чтоб унести жизни слабых. Наши дети, Тилус, мы должны думать о них. И о твоих детях тоже.

Ничего не ответил Тилус, потому что нечего было сказать ему. Лишь подхватил на плечи камень и, согнувшись, побрел вверх по крутым ступеням. Шел и шептал злые слова, каждому, кто предал его, кто отчаялся и бросил, кто отступил. А Нома смотрела ему вслед, держа за руку мальчика с черными глазами, упорными, как у отца.

Ветер пришел, хохоча, радуясь редкой свободе. Сорок лет после сорока лет перед сорока годами томится он под землей, скованный ледяными цепями, и, лишь между сорокАми, солнце, заглянув в бездонную нору, растапливает дыханием цепи. Три дня ветер носится по диким степям, выжигая морозом корни травы. И насытившись холодными смертями, возвращается обратно, грезить о жертвах новые сорок лет. Так повелось.

Ветер летел быстрее птиц, что падали наземь ледяными комками, когда башня Тилуса вдруг грозно встала у него на пути. С криком кинулся ветер на преграду, ударился в крепкую кладку, и разнесло его на две равные части, так далеко, что два ветра, два близнеца, крича и воя, неслись по степи, и сила каждого была в два раза слабее. Смеясь, убегали от ветров степные газели, ныряли в норы зайцы, улетали птицы. И ни одного из тех, кто скакал на быстрых конях, не сумел догнать ветер. А время его кончалось.

Увидел Тилус, как рассекла ветер его башня, и крикнул вниз, размахивая руками:

- Вот! Видите, я помог вам, я вас защитил!