Смутная рать

Предосенье

- Да ты шо? – лениво, скорей из вежливости спрашивала товарка.

- Вот тебе истинный крест… - крестилась Варька на крест монастырской церквушки.

К ее разочарованию царица, да еще бывшая не слишком была любопытна монахиням. Экая невидаль: у Грозного столько жен было, что всех и не упомнишь. Была жена – да сплыла, вот и вся недолга, что о ней разговаривать. Да и в откровении старушки-бродяжки о чудесно спасшемся царевиче Дмитрии, оказалось, нет ничего нового: подобные слухи ходили и в Подмосковье.

Да и чудеса иные случались. К примеру, не так давно в изрядно опустевшей деревушке появился странник. Шел он пехом, перед собой нес икону-пядницу, с которой смотрел пророк Илия. С виду иконка была проста, но, видно, ценил ее ходебщик.

Прошелся он бедным сельским базарчиком, остановился у торговца калачами. И вдруг раздался глас:

- Ты отчего такой-сякой в муку мел подмешал? Отчего народ православный дуришь?

Зачем подмешивают мел в муку – то было и так всем понятно: чтоб выпечка казалась белей, и, следовательно, дороже, да и расход муки становился меньше. В голодные времена хватай всех хлебопеков подряд и восемь из десяти виновными будут.

Но дело было вовсе не в том. Сам странник и рта не раскрыл, а голос слышали все вокруг. Стало быть, - заключили, - вещал сам пророк Илия через свой образ.

Торгаш брякнулся в ноги, запричитал: мол, и, правда, виновен, каюсь. Торговца народ простил, паче не велико преступление – многие сами себе пекли хлеб с песком, чтоб голод обмануть.

А далее лик вещал, что холодные лета ныне – кара народу русскому за преступления Годуновых. Но зима сия не на века: взойдет ясное солнышко, наступит весна мира, и вернется на престол истинный наследник – спасенный царевич Дмитрий.

Хотел странник отправиться дальше, дабы, как он сказал, нести правду миру. Но удержал его народ, бросился в колени, поселил в оставленную избу. Стал носить нелишнее у себя в доме съестное да выпивку. Путник насчет последней был слаб, и порой очередного паломника усаживал выпить с собой. При этом порой в беседу вставлял словцо и пророк Илия. Зашедшим это нравилось – никогда еще святые не были так близко к народу.

К чудодейственной иконе потянулись паломники. Порой святой не желал разговаривать, но чаще давал ответы: обычно цитату из Писания. Чем ближе было событие, тем более расплывчатым давалось предсказание.

Большое видится на расстоянии, - пояснял приблуда.

Сходила поглядеть на икону и матушка-игуменья. Святости не почувствовала, но и никуда и ничего не донесла. Решила все пустить на самотек, сказала, что народ разберется сам. И оказалась безусловно права.

Напившийся в дымину проходимец попытался явить диво смазливой вдовушке, но икона была далеко, и голос пророка излился из чудом еще незарезанного поросенка. Как назло, это видело полдюжины людей, и скоро об этом знали все вокруг.

Можно было бы понять то, что икона разговаривает матерно: не слишком-то было почтения святым последнее время.

Но пророк Илия вещающий из свиньи – это было чересчур.

Чревовещателя тихонечко удавили и закопали на всяк случай под перекрестком и, разумеется, без креста.

Иконе тоже не повезло: возникло сомнение, уж не адописная ли она? Говорят, знающие люди, что есть иконы, где сверху святые или даже Спаситель, а под слоем краски с божественным ликом иной, сатанинский. И люди, сами того не зная, диаволу поклоны бьют. Не то такие иконы жиды да жидовствующие пишут, не то сами черти в пекле их хвостами рисуют. Краску соскоблили, но под ней была только грунтовка и доска. После молитвы ее на всяк случай предали огню.

-

Ну, надо же, - думала Варька. – Такое пропустила.

Хотя и увидела немало. Сейчас бы уже не поехали – говорили, что около Москвы разбойнички и вовсе распоясались. Вовсе опасно стало на постоялых дворах останавливаться. Сам прокорму не найдешь, зато тобою встречные да попутные полакомиться могут. А кто послабее, те по нужникам лазят, дерьмо человеческое и конское подбирают, пытаются насытить тем, что уже раз было съедено, переварить недопереваренное.

Ползли слухи один страшнее другого: в них чудесное соединялось с чудовищным. Баяли про музыканта, который прекрасной игрой на дуде заманивал за собой ребенка, а после им и обедал. Рассказывали еще про артель нищих, где по уговору раз в несколько дней бросали жребий: кого из товарищей пустить на убой, дабы остальные могли прожить еще несколько дней.

От подобных рассказов и вестей Варька ежилась, паче погода по-прежнему стояла зябкая, несмотря на то, что лето давно началось. Настолько давно, что даже успело почти закончиться.

Уцелевшие хозяйки делились составом новых, ране невиданных блюд: блины из лебеды, щи из крапивы. Еще собирали желуди, отмачивали в проточной воде, дабы из них ушла горечь, после крошили, мешали с зерном, мололи в муку, пекли лепешки с дубовым вкусом и часто – с такой же твердостью. Как назло рядом с монастырем дубов не росло.

Еще по приезду выяснилось, что зерно под Вологдой все же дешевле. Пока Варька и келарша были в пути, оно в Москве снова выросло в цене.

- Эка как дорого. Я и чисел-то таких не знаю, - сказала келарша, когда услыхала почем нынче хлеб. – И на старуху бывает проруха.

Ворота в монастырь, по обыкновению открытые, стали все чаще запирать, оставляя лишь калиточку, да и ту посреди дня старались брать на засов. Виной тому были нехорошие слухи и то, что в монастырь не слишком-то и тянулись. Деревни и села вокруг почти полностью обезлюдели. Лишь изредка кто-то все же забредал и в эти дебри будто помолиться, а на самом деле поклянчить милостыню или стянуть, что плохо лежит.