Проклятое призвание

36. ВЕЛИКАЯ СИЛА ИСКУССТВА

…из дурного дома не найдет хорошего и честного жениха.

Ф. М. Достоевский

Наверно, взрослый человек с хорошим образованием надо мной бы посмеялся. Какой Иван Грозный, какая опричнина, когда Раскол произошел при Алексее Михайловиче Тишайшем, втором из Романовых. Но ассоциации были именно такими. В церкви пахло стариной и опасностью. Чем-то очень-очень древним, очень сильным и очень страшным. Может быть, потому, что меня, как абсолютное большинство детей бывшей советской страны, в детстве не водили в храм – и церковный запах не воспринимался как родной.

Но вместе с ощущением древней мощной силы, тяжелой каменной угрозы было и еще что-то… Какая-то суровая, безэмоциональная, безжалостная притягательность.

Как будто меня тут ждали.

Ждали, когда я уже наиграюсь, брошу свои карандаши, куколки и рисунки, и приду. Чтобы навсегда остаться.

В церкви я чувствовала что-то такое, что исходило от матери. Что-то, что было сильнее меня. Только в миллион раз больше. Жутко, несравнимо.

Но я совсем не хотела об этом думать – ведь мои рисунки и карандаши мне были очень дороги. И я совершенно не собиралась от них отказываться – ради чего-то жуткого и чужого, что еще неизвестно, примет ли или нет.

Поэтому, удовлетворив свое любопытство, я зашагала домой. То есть к маме.

При моем появлении собака опять разразилась лаем. Это безумно раздражало. Псина то ли заимствовала неуравновешенный характер от своей хозяйки, то ли не привыкла к гостям. Гости бывали уже отнюдь не столь часто, как когда-то, в моем детстве… Мать уже не жила проходным двором – у нее не было столько энергии, как в молодые годы, да и подруги остались в родном городе. Конечно, она и здесь обзавелась приятельницами, иначе и быть не могло, но это было уже не то – она ведь не сидела с ними за одной партой, не гоняла под дождем с коляской.

– Тихо, Манька! – рявкнула я на истеричную псину.

– Неточка, а ты дай ей косточку, – посоветовала мать. – А то выйди погуляй…

Честно говоря, я уже устала, но мысль была здравая. Поэтому спорить я не стала, взяла поводок, накинула на ошейник. Манька в восторге взвилась под потолок.

– Да выйдем, выйдем, – ворчливо пообещала я. – Не психуй…

Как же давно я не гуляла с собакой!

Собственно, с того самого момента, как перестала жить с матерью, кажется, и не гуляла. Я не заводила животных – не хотела ответственности. Мне нравилось быть свободной – чтобы в любой момент сорваться на плэнер, на выставку в другой город, на дачу к друзьям и не думать о том, кто останется в одиночестве в пустой квартире. Полет моей фантазии ограничивался только финансами.

Кстати говоря, животных еще надо было кормить, делать им прививки… ну и всякое такое.

А если ты не готов взять ответственность даже за собаку или кошку, о каком ребенке может идти речь?

Черт, и почему я вообще об этом постоянно думаю?

Впрочем, понятно, почему. Это все мать… Она меня загипнотизировала, внушила мне эти ужасные мысли.

А может быть, возраст… Биологическая программа, вшитая в ДНК.

Просто пришло время – и мысли пошли по наезженной колее.

Гулять с собакой – абсолютно не то, что одной. Совершенно меняется восприятие мира. Я останавливалась у каждого куста, пока Манька обнюхивала заинтересовавший ее предмет. Хотела взять поводок в правую руку, но псину упорно вело влево. Я догадалась, что мать, наверно, приучила ходить ее по левой руке.

Со мной несколько раз здоровались – что меня сначала совершенно поразило. Потом я поняла, здоровались не со мной, а с собакой, примелькавшей на районе. Забавно.

Мда, никогда не думала об известности такого рода.

Обойдя все окрестные дворы, мы вернулись. Меня ждал еще один плотный ужин – надо сказать, давно я так не ела. После чего я отправилась в пустовавшую комнату отчима – пытаться рисовать и спать. Из первого ничего не получилось, зато вырубило меня почти сразу, несмотря на то, что я спала днем. Наверное, я все же устала – от дороги, нового места и репродуктивного давления.

А на следующий день мать предложила мне сходить в театр.

– Павлу Игоревичу тут отдали контрамарки – пойдешь? Пропадут же…

Конечно, я согласилась.

Мне нравился театр. Нравилось наблюдать за чужой жизнью на сцене, уноситься вместе с залом за пределы своей. Забывать о сиюминутном, проваливаясь в придуманные кем-то истории.

Наверно, я любила театр, потому что любила искусство вообще.

Как таковое.

Вымышленное, ненастоящее почему-то воздействовало на меня не менее сильно, чем реальное, а иногда и сильнее.

Я знала, что так не у всех людей. И есть те, кто к литературе, к живописи, к театру совсем равнодушны. Я не понимала их – и, наверное, боялась. Как всех чужих, непохожих, странных…

До Малого театра я добралась самостоятельно. Не заблудилась. Островский взглянул на меня со своего постамента сумрачно и сурово. Мне даже показалось, он не рад меня видеть.