Второе пришествие

Глава шестая. Казнь

Было около двенадцати часов пополудни. Неимоверная жара, которая душила людей в Иерусалиме утром, отступила. Небо заволокло угрюмыми низкими тучами багрово-черного оттенка. Многие увидели в этом дурное знамение. Уж не сам ли Господь гневается на сынов и дочерей своих? Темное небо само по себе являлось каким-то антиподом светлому празднику Пасхи. Многие люди из числа тех, кто только что стоял в толпе перед дворцом Ирода и требовал предать смерти лекаря Иисуса из города Назарета, что в Галилее, теперь трусливо прятали лица, плотнее кутаясь в свои одежды. В этой жалкой попытке спрятаться от глаз Всевышнего, что, конечно же, взирал на них с небес, может, и можно было бы найти что-то трогательное и наивное, если бы трусость их не была настолько мерзкой и отвратительной. В сердцах сочувствующих лекарю людей, напротив, темное небо вызывало злую радость. Они с нетерпением ожидали кары, которая должна была обрушиться на палачей и преследователей этого лекаря.

Грозовые тучи, что плотно заволокли небо, стали своего рода непроницаемой преградой для раскаленного воздуха. Он, словно запертый на земле, стал еще плотней. Удушливая влажная жара доводила людей до помешательства, ибо некуда было скрыться от нее. Но все люди: и те, кто боялся, и те, кто злорадствовал - в одном были едины: все ждали продолжения. Ждали того, каким образом Господь явит Иерусалиму свой гнев. И явит ли вообще? О, да! Находились среди людей и скептики, которые считали, что погода может изменяться и сама по себе, безо всякого Божественного вмешательства.

После того, как прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат удалился в Преторию, не в силах больше смотреть на тот народ, которым он управлял от лица Римской власти, на избитого и еле живого осужденного водрузили Т – образный крест и погнали вон с Гаввафы за границы города. Народ с площади в большинстве своем поплелся следом за ним, время от времени выкрикивая что-нибудь оскорбительное, словно сама казнь через распятие не была в их глазах апофеозом позора. Подобный вид казни был римского происхождения и применялся лишь для рабов или в тех случаях, когда смерть человека нужно было усилить бесславием. Подобным видом казни несчастного лекаря Иисуса поставили в один ряд с убийцами, бандитами или насильниками, лишенными чести быть обезглавленными мечом. Поскольку ранее уже был вынесен и подписан смертный приговор еще двум преступникам, их привели из тюрьмы, чтобы они присоединились к процессии. На них так же, как и на Иисуса, водрузили кресты и погнали из города.

Шествие двинулось на северо-запад от города, к высокому неровному плоскогорью, на вершине которого высился курган, лишенный какой бы то ни было растительности, и за это прозванный в народе Лысой Горой. Плоскогорье было расположено между двух живописных долин: Кедронской и Гинномской. Однако даже изумрудная трава долин не могла придать этому месту известной привлекательности. Казалось, что даже птицы старались избегать этого места, насквозь пропитанного смертью и болью.

Вздымая серые облака пыли, вышагивала по дороге центурия римских пехотинцев, рассредоточившись в две равные шеренги, между которыми и плелись трое осужденных преступников. Вслед за ними ехала телега, груженная топорами, досками, лопатами, большими железными кольями и прочим инвентарем, необходимым для приведения в исполнение смертного приговора. Наемные солдаты шли лениво, измученные духотой и мечтающие лишь о том, чтобы поскорее закончить свою работу. Жили ли в их израненных и изуродованных в битвах телах сердца, способные к состраданию? Быть может, каждый из этих солдат и мечтал о добре, о той жизни, которая настанет у них после окончания службы с женами и детьми, и какой-нибудь мирной профессией. Но сейчас у них на милосердие просто нет времени. Даже если бы оно и постучалось в их сердца, им было бы некогда беседовать с ним. У них работа. Работа требовала подгонять осужденных ударами хлыстов, когда они спотыкались, или бить их ногами, если они падали. А еще эта работа требовала во что бы то ни стало сдерживать натиск толпы, не давать людям приближаться к преступникам. Кто знает? Быть может, кто-то из евреев, разгневанный римской диктатурой, захочет зарезать одного из преступников, протестуя таким образом против римского вида казни? Они, евреи, странный народ. В их глазах все, что делается не так, как написано в Талмуде, делается неправильно. «Милосердный» народ охотно забросает живого человека камнями, перебьет ему суставы на руках и ногах, разобьет голову, а потом повесит на ближайшем дереве, если человек выживет после камней.

Центурион Квинт Альбин был профессионалом военного дела. Он, как и все центурионы, служил и получал звания в соответствии со строгой иерархией, царящей в римской армии. Когда он был младшим центурионом, он командовал группой из восьми солдат и двадцати нестроевых солдат. Так продолжалось несколько лет, пока он не попал в число десяти человек, командующих десятью когортами, из которых состоял легион. И сейчас бы он, наверное, уже дослужился до звания старшего центуриона, который командовал целым легионом, если бы не одно досадное ранение, которое вновь вернуло его к тому, с чего он начинал свою военную карьеру. Тогда ему сказали, что он может отправляться домой, как списанный на пенсию военный, но Квинт Альбин не мог представить себе жизни вне казармы, поэтому первый раз в жизни он попросил об одолжении. Он попросил оставить его на службе, несмотря на то, что его левая нога, чудом не отрезанная врачом, перестала что-либо чувствовать. Он заметно хромал, за что и получил среди солдат прозвище Кривой Квинт. Но военная закалка не изменяла Квинту Альбину, потому он с благодарностью принял новое назначение. Его отправили в забытую богами Иудею под непосредственное командование прокуратора этой провинции. И Квинт Альбин впоследствии стал преданным прокуратору, словно собака. Он не привык обсуждать приказы, к тому же иногда ему приходилось выполнять весьма щекотливые поручения Понтия Пилата. За это Пилат его неимоверно ценил. Вот и сейчас, вместо того, чтобы этих преступников к месту казни сопровождали солдаты–наемники, Пилат приказал своему личному войску препроводить их на Лысую Гору. Голгофа, кажется, это так у иудеев называется? Язык сломать можно. Варварская речь, варварский народ и страна тоже! Квинт Альбин понимал, ах, как же хорошо он понимал раздражение прокуратора этим народом! Несмотря на то, что официально Иудея не была местом военных действий, запах войны был здесь повсюду. О, этот запах крови и смерти Кривой Квинт научился чуять заранее, задолго до того, как эта кровь должна будет пролиться. Это чутье его еще ни разу не подводило, потому сейчас он уже начинал немного волноваться. Этот запах, точнее это предчувствие запаха, было таким понятным, таким настоящим. Он знал, почему Пилат попросил его лично отвести осужденных к месту казни, ибо и на этот раз ему было поручено одно щекотливое дельце.