Первая повесть о Многоземье: Великая княжна.

2. Юная княжна.

С тех пор миновало двадцать пять лет. На Северном материке текли иная жизнь и иные заботы. Над Многоземьем настал новый рассвет. Звонил колокол. Разливался малиновый поминальный набат третьего каменного кремля стольного города Светлоград уже в третий раз за нынешнее утро. Говорят, колокол был серебряный, именно поэтому и разливался звук так далеко и мелодично. Кое-где плакали и причитали бабы, мужики стояли, опустив бородатые лица и прижимая к груди шапки. В городище царило смятение, кто-то оставил свои дела, кто-то нет, но на поминальный набат вставали все. Второй день, как Великокнязь умер. Умер и не оставил наследников. Что теперь будет с подкняжествами? Кто позаботиться о народе, когда не стало у него батюшки?

На площадях давно уж шли пересуды, что последние две седмицы плох Великокнязь, хоть и молод был зело. Что, видно, давно уж съедала его хворь черная и страшная, да только молчал он об ней, а потом и вовсе слёг. И что причину хвори этой не знал никто, а черномарцам* она была не подвластна. Поговаривали, что придет в страну смута. Что бояре* уж с неделю спрашивали его, батюшку, кого ж оставит он после себя? Но князь молчал и лишь просил не докучать ему. То ли веровал еще, что поправится, то ли уже так плох был, что не отвечал. Так и отошёл он, не оставив наследников или завещания, кому велит он княжити опосля себя. И что даже боярам неизвестно, кого звать на престол.

У него было трое ближайших племянников, но старший умер еще младенцем. Вторую, среднюю, племянницу Родвигу, выдали замуж в восточное царство, Итилию, где ее прозвали ранией* слонов, ибо эти могучие звери без всякой дрессировки склонялись пред ней. Ее чтили в Восточном царстве, будто священную богиню. Но было это уже давно, и ее в наследницы никто не рассматривал.

Становилась ясно, что единственная подходящая родственница - это его младшая племянница, Пелара. Но женщин великокнягинь летопись государственная пока не вела, ибо выходили они в замужество в другие государства и не могли полностью отстаивать интересы своего. Да и сама Пелара уж давно не хотела этой чести, а принудить ее теперь было почти некому, ибо матушка ее преставилась, когда ее, Пелару, рожала, а батюшка ее, Корин, братец почившего Великокнязя Рора, тоже давно уже умер. Но у бояр были свои власть и корысть (ибо думали они, что дева юная и неопытная легче будет поддаваться их влиянию, а, знать, и власть на деле останется при них и, что, может быть, стоит попробовать), они могли и принудить, вот только чем, ежели не хитростью и угрозами, было неизвестно.

А сиротке этой было больно боязно с великими мужами во власти состязаться, боялась она теремных и думных интриг, ибо сама была проста, и предпочитала всему этому книги, пение, танцы да вышивание. Да и советников близких у нее не было, окромя старой мамушки-кормилицы. Хотя и свое собственное имение, оставшееся от покойных батюшки с матушкой (а оно, поговаривали, велико было несметно), она вела с толком и порядком, чего от юной девы никак не ожидали. Она втайне рассчитывала, что дядя все же успеет еще при жизни выдать ее замуж, а после замужества, по закону, правити в царстве нельзя, и тогда вопрос о наследниках перейдет по другим коленам. Хотя и жили они все давно уже вне государства, а родных и двоюродных родственников у князя более не было.

Власть должна была переходить по мужской линии, так уже случалось, когда после смерти отца Пелары, она перешла к его брату, Рору, а не к дочерям. Правда, тогда оставалась надежда, что сам Рор народил бы еще и своих детушек, ведь ему было только двадцать семь годов. В двадцать лет его женили на прекрасной черноокой Лании, княжне восточного царства, но через год она умерла в первые же свои роды, как и ее ребенок. И, видно, так полюбилась она ему, что другой жены Рор больше не пожелал. И растил, и воспитывал сиротку-племянницу, аки родную свою доченьку, лелеял её и берег пуще глазу, а воспитывал и образовывал аки сына. И даже, вопреки наставлениям нянек, заставлял ее обучаться делу ратному. Мечом и копьем она так и не овладела, ножом овладела едва, но зато научилась так стрелять из лука, как воин, и многие мужи могли бы в том с ней посоревноваться. Учил он ее и править, хоть и делал это ненавязчиво, через личный пример и книги. Нанимал для нее великих марских наставников и наставниц, мамок и нянек, которые и давали для нее уроки.

Впрочем, на площадях не только про это шли перетолки. Поговаривали, что заморники готовят нападение, будто не нравится им, что торги идут великия из страны со многими странами, что влиял великокнязь на средние государства, и что быть из-за этого большой войне.

Говорили также, что на рудниках не спокойно. Будто Хозяин гор огневался и постоянно трясет скалы. Что проходы там закрываются тупиками, и ничего гора не родит для открытия, кроме пустой породы. Что подкняжество Мара молчит, хотя в такую пору именно на него и были обращены все взоры. Ждали от него совета в решениях. Что у границ неизведанных земель пропадают люди, что видели там странные тени в сиреневом тумане, похожие на птиц, уносящие с собой вопящих деток, а тени побольше уносят и взрослых. И что если раньше пропадали только молодые, то теперь пропадают и старики. И, что уже совсем странно, никогда не пропадают старухи.

– Что уж вам стоять тут, окаянные, расходитеся! – крикнул купец Фрол, которого за хитрость прозвали куницей. Что уж только не придумывал он, как бы навариться, но в накладе никогда не оставался. Уж сколько жалоб было на него. Даже до великокнязя дошло, ныне покойного, да только и он не смог его, шельму, выловить. Словно, чуял он, кого и когда могёт он обсчитывать да обвешивать, а кого – нет. Уж сколько раз приходили к нему нарочно засланные, да он так ни разу и не попался.