Мать химика

XI глава.

Больше недели добирались княгиня Павликовская и Василий Дмитриевич до Тобольска по одной дороге, но в разных экипажах. Было начало мая, после дождей путь оказался размытым и приходилось часто задерживаться до тех пор, пока земля не впитает влагу. По приезду в Тобольск Маргарита Александровна расположилась в гостиничном доме, хотя Корнильев предлагал ей жить в старом отцовском доме, доставшемуся ему по наследству. Княгиня мудро возразила:
- Я вдова, вы - женатый человек; подумайте, какие толки пойдут среди людей, если мы станем жить под одной крышей.
На это он не нашёлся, что ответить, однако, не мог позволить, чтобы княгиня - одна из красивейших дам Империи, богатая и знатная, обитала бы в гостинице, пусть даже добротной и на редкость уютной; похлопотав на второй день, Корнильев предложил Маргарите Александровне арендовать не столь большой, но приличный двухэтажный дом в центре Тобольска вместе с прислугой в лице поварихи, прачки и сенной девки, довольно расторопной и услужливой. Княгиня по правилам этикета не высказала радости, но в душе осталась признательна ему за сие благородное рдение в её честь, ибо не могла оставаться под одной крышей с иными постояльцами гостиницы, состоящих в основном из купцов и небедных мещан, не смотря на все их приличные манеры, привитые посредством общения с мелкими дворянами и помещиками.
Дом Маргарите Александровне пришёлся весьма кстати: тихое уютное место с просторным светлым залом и небольшой, но добротной почивальней, выходящей окнами на сад, немного запущенный, густо поросший кустами смородины и можжевельником, но в том имеющий своё собственное - дикое очарование. К обеду приехал Корнильев в нанятом тарантасе; служанка как рах накрыла на стол - красиво переливалась голубая посуда в дневных лучах на фоне белоснежной скатерти. Княгиня была рада оставаться за столом с кем-то ещё - тем, кого хорошо знала, к кому испытывала некие чувства. Вдвоём они просидели до вечера, Василий Дмитриевич объявил, что завтра утром отправляется в гости к сестре и потому зовёт её, Маргариту Александровну, с собой.
- Это будет ваш семейный ужин в тесном кругу, для чего я там? - проговорила княгиня, явно желая, чтобы Корнильев долго уговаривал бы её.
- Моя сестрица горячо желает познакомиться с вами, к тому же вскоре Менделеевы устраивают ужин, на который приглашаются уважаемые семьи Тобольска, а мне хочется всё время быть с вами.
Маргарита Александровна долго раздумывала, делая глубокие паузы, наблюдала, как он начинал нервно перебирать пальцами, ожидая в волнении её окончательного решения. Ей нравилось играть с ним, с его чувствами, она знала, как удержать его возле себя, в какие моменты надавить, в какие отпустить, и вот, когда щёки его покрыла алая краска, княгиня согласилась, медленно, долго растягивая слова, будто сие решение далось ей с большим трудом. У крыльца они простились и Василий Дмитриевич запечатлел на её руке поцелуй, обогрев тонкую белую ладонь горячими губами.
С раннего утра в доме Менделеевых стояла суматоха: Мария дмитриевна уже успела замесить тесто, а батраки привели садовые дорожки в надлежащий вид, приготовили столы под деревянным навесом, чья кровля была увита старым пышным виноградником. Все с нетерпением ждали приезда гостей, а в особенности сама хозяйка, для которой сия встреча стала бы столь долгожданная, столь желанная, что как только у ворот остановился экипаж, она чуть ли ни бегом устремилась по тропе навстречу гостям и когда перед её взором предстал Василий Дмитриевич, надушенный, в щегольском английском костюме, с гладко выбритым лицом, на котором тонкой сеткой простёрлись морщинки у уголков глаз, Мария Дмитриевна ясно поняла, сколько времени минуло с их последним свиданием. Брат и сестра обнялись, у обоих в глазах застыли слёзы, которые они старались сдержать, но тонкая женская натура не смогла долго оставаться спокойной и тогда Корнильев заметил, как по её щекам стекли две крупные капли. Грудь Марии Дмитриевны раздирали противоречивые чувства: с одной стороны радость от встречи с братом, а с другой - осознание того, как много воды утекло и они, такие родные, ныне стали разными, непонятными друг другу.
Следом за матерью из дома высыпали дети, Екатерина держала младшего Митю на руках, тот только хлопал большими очами и норовился всё высвободиться из рук сестры. Корнильев обошёл всех своих многочисленных племянниц и племянников, каждого из них одарил словом ласковым, подержал на руках самого младшего, а после - всех объятий представил Менделеевым свою спутницу, вышедшей к ним в роскошном светлом платье, на голове у неё красовалась кокетливая шляпка, повязанная у шеи атласными лентами, в руках она держала зонтик от солнца, что использовала в качестве трости.
- Княгиня Павликовская Маргарита Александровна, - проговорил Корнильев, несколько подтолкнув сестру ей навстречу.
- Очень приятно познакомиться с вами, я Мария Дмитриевна, сестра Василия Дмитриевича. Это мой супруг Иван Павлович, - указала она на болезненного видом мужчину, опирающегося на плечо старшего сына Ивана.
Ещё минута - и все узнали имена друг друга. Княгиня приветливо, со своей благородной долей вежливости поздоровалась с большим семейством Менделеевых, выделяясь на их фоне безукоризненным туалетом, что не укрылось от пристального взора Корнильева, почувствовавшего в тот миг немую обиду за столь скромный вид сестры. И Мария Дмитриевна невольно осознала то же самое и пожалела, что надела простое тёмно-малиновое платье с высоким широким поясом.
Обедали на террасе за круглым столом, наслаждаясь весенним теплом, мягким солнцем, ароматным чаем. Вели непринуждённые беседы, много смеялись, забавляясь наивным лепетом Мити. даже молчавший до сей поры Иван Павлович присоединился ко всеобщему веселью и наизусть читал стихи, после рассказывая о тайном смысле, вложенном поэтами. Княгиня Павликовская большую часть встречи провела в молчании, несколько раз перекинувшись фразами с Марией Дмитриевной и Екатериной, однако, зоркий её глаз ловил-подмечал всё происходящее вокруг, ни единое слово, ни единое движение не остались ею незамеченными.
После обеда Мария Дмитриевна, уличив момент, увела брата вглубь сада - столько всего предстояло ей спросить-рассказать, как часто, оставаясь одна, она мечтала поговорить с ним вот так просто, мысленно, в душе хотя бы воротившись в беззаботное детство. Брат и сестра, несколько отрешённые, брели по протоптанной траве, где некогда существовала дорога, а ныне лишь мелкие камешки под ногами свидетельствовали об её прошлом. Чуть поотдаль раскинулась лужайка, густым ковром покрытая ярко-жёлтыми одуванчиками, по лужайке бродили маленькие козочки и, услышав человеческие шаги, приподнимали головы, глядели, а затем вновь возвращались к своей трапезе.
Разглядывая обширное хозяйство, вобравшее в себя самое лучшее от загородной жизни, Василий Дмитриевич сказал:
- Милая сестрица, не думал я, что ты за столь короткий срок поднимешь из пепла то добро, оставшееся нам от предков, преобразишь, приумножишь собственными силами. Поистине, я восхищаюсь тобой, ибо увидел сегодня в тебе совсем иного человека.
- Грех жаловаться на трудности и ношу, ибо это одно очищает и душу, и помыслы как чёрный уголь чистит воду от грязи. Да, с тех пор, как Иван Павлович ослеп, мне пришлось, сжав кулаки, взять на себя заботу о семье. Раньше было труднее, теперь легче, но ненамного: дни мои начинаются с шести часов утра приготовлением теста для булок и пирогов, потом приготовлением кушанья, причём перехожу я то к кухонному столу, то к письменному, а в дни расчётов по ярлыкам прямо от стряпни - к расчётам. Отдушиной моей служат книги - когда я остаюсь наедине с моими лучшими немыми друзьями, то, погружаясь в наш тайный диалог, чувствую, как сильно утомилось моё сердце и тогда слёзы мои капают на страницы, оставляя мокрые следы.
От услышанного у Василия Дмитриевича что-то сжалось, кольнуло внутри - в груди, невольно он осмотрел сестру с головы до ног, задержал взгляд на её маленьких натруженных руках: впервые видел он Марию такой, непохожей на неё предыдущую; он узрел, какая она есть на самом деле, понял, что богатство, почёт были ничто для неё, а тяжкий крест свой она несла с высоко поднятой головой, не боясь ни трудов, ни препятствий. Во всём этом - её маленьком хрупком теле таилась великая сила, сносившая все преграды, вставшие на её пути. Невольно почувствовал Корнильев тёплое признание к сестре, излил перед ней всё уважение, что испытывал теперь - после её прямолинейного признания, устыдившись самого себя за щегольский наряд, но более всего - за присутствие здесь княгини, чьи тайные помыслы он не знал, но о чём стал постепенно догадываться уже здесь, под сенью родных чертог.
Вечером Корнильев с Маргаритой Александровной уехали в Тобольск, Мария Дмитриевна провожала их до тех пор, пока экипаж не скрылся из виду. Рядом с ней стояла Екатерина - хмурая, уставшая; прищуренными карими глазами девушка некоторое время наблюдала за разлившимся оранжево-красным закатом, затем перевела взгляд на мать, тихо проговорила:
- Не нравится мне княгиня Павликовская: слишком лицемерная и высокомерная.
- Оставь, Катенька, - ласково возразила ей Мария Дмитриевна, - разве Маргарита Александровна словом ли, делом ли причинила нам зло? Скорее напротив: мне она показалась барыней весьма умной и рассудительной, а на счёт высокомерия - кто она, а кто мы? И не нам тягаться в величии и богатстве со знатными домами Империи.
- И всё же, - ответила Екатерина чуть громче, когда они уже подходили к крыльцу дома, - она мне не по душе: чую я что-то неладное в ней, даже в её улыбке и не понимаю, для чего дядя познакомил нас с княгиней?
На эти слова Мария Дмитриевна не нашла, что ответить, она лишь пожала плечами, как бы молвив: поживём-увидим, а после, чуть приподняв подол, поднялась на крыльцо.