Моя навсегда

27

Мать уговаривала Олю одуматься, пугала и сама пугалась ещё больше от своих слов. Умоляла, хватая её за руки, сокрушалась, плакала.

– Как ты не понимаешь, ты и себя, и нас с Пашкой под монастырь подведешь… – всхлипывала она, подбирая слезы рукавом. – Коля такого позора не потерпит. Всю душу из нас вытрясет. А потом прогонит прочь. Как жить будем? И где? Чем питаться? О себе не думаешь, ну хоть о Павлике подумай. Ну куда мы с ним пойдем? А, может, Коля и не отдаст мне его… Оставит себе и будем на нем срываться… Ой, беда…

Мать горько разрыдалась.

– Мам, ну не плачь. Ты знаешь что, ты просто ничего отцу не говори.

– Он и сам увидит, говори – не говори. Два-три месяца и живот уже не скроешь.

– А я уеду.

– Куда? Что ты придумала? Пропадешь так же, как Аня.

Препирались они долго, спохватились, когда до рейса осталось меньше часа. Потом галопом мчались к местному умельцу, у которого отец наказал купить для себя какие-то запчасти. Чуть на автобус не опоздали. Заскочили буквально перед самым отправлением.

Все места, кроме одного, в самом хвосте, оказались заняты. Села туда мать, поставив тяжеленную сумку с запчастями на колени. Оля отказалась идти в конец автобуса – там слишком воняло выхлопными газами. Встала рядом с дверями, бессильно повиснув на поручне. Но тут незнакомый парень, рыжеволосый и веснушчатый, подскочил и уступил ей место. В другой раз она бы не стала садиться, но сейчас её так мутило, что ноги еле держали.

Поблагодарив, она села и закрыла глаза – так тошнило меньше. Но всё равно заметила, что парень всю обратную дорогу на неё поглядывал. Но не нагло, а украдкой, когда думал, что она не видит. И поспешно отворачивался, стоило ей открыть глаза. А когда Оля всё-таки поймала его взгляд, паренек смутился, словно его застали за чем-то неприличным, и покраснел так густо, что стало не видно веснушек.

Когда приехали в Кремнегорск, он выскочил первым, помог какой-то бабуле с сумками выйти. Но никуда не пошёл, топтался на месте, будто и не знал, куда идти.

Автобус уже опустел, а он всё торчал на остановке.

Оля с матерью вышли последними. И вдруг этот скромняга обратился к ним. Всё так же краснея и смущаясь, спросил, как добраться до гостиницы. Спрашивал у матери, но тайком косился на Олю, которую качало от усталости и недомогания.

– А вам какая гостиница нужна? – мать поставила сумку с запчастями у ног. – У нас их две. «Металлург» и «Узоры».

– Уз… М-металлург, – неуверенно ответил парень.

– Тогда вам надо совсем в другой конец города. В сторону комбината, – мать махнула рукой в том направлении. – Часа за два дойдете. А если «Узоры», то это в центре. Полчаса пути вон туда.

– А где лучше?

– Ой, я и не знаю, – застенчиво улыбнулась мать. – Я ж там не была. Вроде, говорят, в «Узорах» уютнее. Но и дороже. И при гостинице есть ресторан. А в «Металлурге» только столовая, но она уже закрыта.

– Спасибо, – широко улыбнулся парень. – Я тут у вас впервые.

– А вы к кому-то приехали или по делу?

– Да, по работе. Вот как раз на ваш комбинат буду устраиваться.

– Тогда в «Металлурге» вам будет ближе. А кем?

– Кем устраиваться буду? Механиком хочу.

– А сами вы откуда?

Оля изнемогала. И перед парнем было неудобно за излишнее любопытство матери. Что она привязалась к нему с расспросами? Хотя он тоже хорош. Ладно, спросил дорогу – ну и иди себе. Нет, стоит, докладывает во всех подробностях.

– Я из Вихоревки, это деревня под Копищево. Знаете? Хорошо у нас там, но работы нет никакой. Раньше был совхоз, теперь всё… Я вот демобилизовался этим летом, помыкался немного. Ну и потом мне сказали, что здесь можно работу найти. На комбинате.

– Я домой, – не выдержала Оля.

– А давайте я вас провожу, сумку помогу донести, – подсуетился паренек.

Мать засмущалась, забормотала, что неудобно, сами дойдут, им близко, а ему далеко и в другую сторону. Но он вдруг проявил решительность, сам подхватил сумку и пошагал вслед за Олей.

– Черемуховый переулок, – прочитал он вслух табличку, когда они вышли на их улицу. – Красивое название. Меня, кстати, Миша зовут. Михаил Авдеев.

Мать продолжала с ним всю дорогу премило беседовать, хотя сроду никогда ни с кем малознакомым и словом не перемолвилась. Потом горячо его благодарила. Он отмахивался, снова краснея:

– Да что вы, ерунда какая… Это вам спасибо, а то я тут никого не знаю. Куда идти – не знаю…

Мать тоже разрумянилась и даже Оле шепнула уже во дворе:

– Какой славный юноша, да?

– Наверное, – вымученно согласилась Оля, заходя в дом. Впрочем, и мать, стоило ей переступить порог дома, тотчас погасла, побледнела, скукожилась.

Всю ночь Оля не спала. Теперь она знала, что должна сделать. Завтра, когда отец уйдет на работу, а они с матерью отправятся на рынок, она сбежит к Роме. Он простит её, она ведь его любит. Одного-единственного. Всем сердцем. Навсегда.

Да, тогда отец запугал её, задавил просто. Она и сейчас его боялась так, что внутри всё скручивалось. Но теперь страх вызывал в ней отчаянное желание что-то делать как-то защищаться, а не вгонял в парализующий ужас как раньше.

Она прикладывала к впалому животу ладонь и нашептывала тихонько: «Всё будет хорошо, мой маленький», словно успокаивая ребёнка, хотя понимала, что там пока всего лишь крохотное зёрнышко.

Она всё-всё расскажет Роме: и про отца, и про их ребёнка. Рома поймет. Поймёт и простит. И что-нибудь обязательно придумает. Он же сам сказал: давай уедем вместе.

«Уедем, Ромочка, обязательно уедем!»

На соседней кровати тяжко вздохнул Пашка и пробормотал что-то во сне. Мать права – отец будет срываться за Олины грехи и на ней, и на нём. Оля знала, что даже если они уедут далеко-далеко, от чувства вины сбежать не удастся. Ей придется жить с этим. Но оставаться в доме отца она больше не могла.

– Прости, Паш, – сглотнув ком, тихонько прошептала Оля.