Воскресенье

2

Он дежурил возле ее кровати каждую ночь. Когда Лена просыпалась в холодном поту, спешил смочить тряпку и приложить к горячей голове. Когда ее мучили кошмары, он брал ее за руку, и сон тут же направлялся в правильное русло. Днем за постепенно идущей на поправку Леной ухаживала Марта, а ночью вахту непременно нес голубоглазый молодой человек. Просыпаясь, Лена видела эти яркие, любопытные огоньки, лучи света, и на душе наступало маленькое успокоение, приливы покоя и детской радости. Зверьки в животе кололи с новой силой при каждом взгляде на него. Засыпая, она ловила себя на мысли, что непременно хочется взять Олви за руку, ведь было в ней столько тепла, как же без этого? Ощущая неведомую доселе радость, Лена задыхалась от нового чувства и хотела скорее проснуться. Ее не мучили мысли о том, что скоро придется возвращаться в Ленинград, в тяжелые военные будни и больше они, скорее всего, не увидятся. Ленину голову окутало светлое чувство, которое теперь занимало все ее мысли.

Просыпаясь посреди ночи и ощущая пустоту рядом, она оглядываясь, отчаянно приподнимаясь на кровати, обыскивая глазами помещение, пока не находила нужную ей точку. Он медленно поднимался с кровати, надевал тяжелые сапоги, накидывал полушубок поверх белой майки, садился у ее ног и брал за руку. Только тогда Лена, чувствуя прилив тепла и уже знакомые, родные запах и дыхание, спокойно засыпала, ничего не боясь.

Она вдруг вспомнила, что мужчин в ее жизни практически не было. Что могла видеть девочка в 21 год? Школа, танцы, балы, рестораны, музыка, университет, а потом… Война. Рига, бомбардировки, Ленинград, госпиталь. И все. Рядом с финном она чувствовала себя сильнее. Снова училась ходить, опираясь на его сильные руки, на которых Олви вначале просто выносил ее на улицу, дышать морозным воздухом. Будто маленький, крохотный ребенок, Лена осторожно ступала на раненные, дрожащие ноги, боялась идти, упасть, крепко, со всей силы держась за него. Олви лишь улыбался уголками губ и не отпускал ее руки ни на мгновение. Когда Лена уже могла говорить, они все равно часто хранили строгое молчание - слова казались пустой тратой времени.

- Эй… Олви… Олви… - финн резко, испуганно открыл глаза и, едва не свалившись со стула, кинулся к тазу с холодной водой. – Не надо, – прохрипела Лена и взяла его за руку, – я… Хочу сказать, Олви… Мне как–то страшно что ли… Нужно возвращаться туда, в Ленинград, а я даже не знаю, кто из них свой… Два врага мне жизнь спасли, а близкие оказались чужими… Я запуталась, Олви…Сначала мне хотелось тебя задушить, рвать, зубами грызть… А вот теперь лежу, рассказываю…
***
- Свои… - хмыкнул Олви и потер ладони, будто пытаясь согреться, – свои наших с Мартой родителей, тогда, еще очень давно, убили в Выборге за то, что они укрывали русских, якобы красных. Хотя они и не были такими, так, простой народ. Мы тогда сбежали в Россию, я был совсем маленьким… Марта выучила русский язык, научила меня всему, а потом пришлось бежать в Суоми. А из Суоми уже сюда, – засмеялся Олви, глядя в отдаленный угол. – Так и бегаем всю жизнь, от своих. Нет их, Лена. Доверяй только самым близким, может, и получится что–то.
- Я ведь только сейчас поняла, что ничего в жизни не видела, – Лена приподнялась и присела, не отпуская руку молодого человека. – Жила в каком–то мире грез и ожиданий, а меня оставили умирать на льду, с детьми, за что? – Девушка подняла глаза на Олви и шумно, нервно сглотнула, ожидая страшного ответа. Сердце бешено забилось. – Что случилось с детьми, Олви?
- Я расскажу тебе об этом завтра, потом, – финн поцеловал ее в макушку и согрел руку дыханием. – А сейчас нужно спать. Спать.

"...Nuku, nuku, nurmilintu,
Vasy, vasy, vastarakki..."

- Запел Олви, улыбнувшись широкой улыбкой так, что Лена улыбнулась в ответ, смахнув слезинку.
- Невероятно… - дрожащим голосом проговорила она, – почему я не встретила тебя раньше? Где ты был, Олви? – Прошептала Лена, жадно глядя ему в глаза, будто пытаясь запомнить, сохранить в памяти навсегда.
- Я бегал, – смущенно засмеялся финн, опустив глаза. – Я и тебя–то нашел случайно: пошел за рыбой, заблудился, а ты там. Лежишь, – вновь засмеялся он. – Так. Все равно не спишь, я тебе кое–что покажу, – внезапно Олви схватил охнувшую от неожиданности девушку на руки и, накинув полушубок, вынес из дома.
***
В лицо Лене ударил морозный, ночной воздух. Изба стояла на откосе: отсюда открывался невероятный вид, охватывающий необъятный простор Ладожского озера. Ослепительно белый лед освещали звезды на сером, еще зимнем небе.

- Красиво, да? – Задорно проговорил Олви, указывая на небосвод. – Моя вселенная.
- Очаровательно, – зачарованно ответила Лена, задрав голову. В мыслях вновь пронеслась последняя ночь в еще довоенной Риге, на берегу Даугавы. В первый ее день знакомства с сестрой. Как же счастливо и сладко Лена засыпала тогда, как же сладко дышалось, какая радость была на душе. Впереди – вся жизнь. Теперь она находилась на руках врага, спасшего ей жизнь. И была невероятно счастлива, как никогда в жизни. Крохотные зверьки в животе совсем распоясались и не унимались ни на секунду.

- Олви, мне нужно вернуться в Ленинград, – тихо сказала девушка, прижавшись лицом к его колючей от щетины щеке, стараясь не смотреть парню в глаза.
- Да, ты права, холодно, нужно идти в дом, – шмыгнув носом, ответил финн и направился обратно в жилище.

Не отпуская его руки, Лена медленно погрузилась в сон. На ее измученном, обветренном, но еще нежно–девичьем лице, которое украшала ссадина, отразилась широкая улыбка. Теперь девушка даже не пыталась отворачиваться.

Завывавшая вьюга немного утихла. По льду Ладожского озера двигались очередные грузовики с людьми и продовольствием. С воздуха за ними неотрывно наблюдали вражеские самолеты, готовые в любой момент распахнуть грудные клетки и сбросить пламя, смерть, туда, вниз.

Весна 42–го года подходила к середине. На Невском пятачке в панике, свернувшись калачиком, забилась в угол окопа и тихо плакала снайпер Рита Бондарь, закрыв испачканное в грязи лицо руками. Ангелина, оглушенная взрывом, наполовину засыпанная мерзлой землей, широко открыв глаза и глядя в одну точку, лежала на краю воронки, неумолимо сползая на самое ее дно. Ее рука беспомощно повисшая, шарила в поисках винтовки. Золотистые волосы, спутавшиеся в грязный комок, выбились из–под шапки и раскинулись по черному, местами красному от крови снегу.

В родильном доме все новые и новые роды, с трудом держась на негнущихся от бессонницы ногах, принимала Галя Сокол. В госпитале, не зная усталости, кружили над раненными Валентина Серова и доктор Сухомлинов.

Согнувшись калачиком на полу пустой, разбомбленной квартиры, укутавшись в шаль, тихо сопела Рузиля Гарифуллина, беспокойно ворочаясь во сне. Дергаясь и кусая губы, она постоянно шептала: «Эни! Китмэ, эни, эни…». (Мама! Не уходи, мама, мамочка...")

На единственной кровати ленинградского отделения милиции, крепко обнявшись, спали беспробудным сном Сашка Карасев и его друг Наташа. Свет на них падал с улицы, в полнолуние. Двое сотрудников – Сухов и Золотов, укрывшись форменными полушубками, сбились на полу: один возле окна, второй – рядом с документами и сейфом.

Вздохнув, Лена крепче сжала руку финна и улыбнулась. Над Ладогой забрезжили первые лучи восходящего солнца.