Смутная рать

Чудесное лето

Прошедшая ночь была воробьиной. Грохотал гром, вспыхивали молнии. Луна словно кораблик, то тонула, то всплывала в волнах облаков. Дождь тысячами крохотных ножек шагал по крышам и стенам домов.

Великий град тишайше спал: дремали в сторожках и под шатрами башен стрельцы, опочивали крепким сном царь да царица. Спали тати, полагая, что сегодня на работу они не пойдут: ночь коротка и дождлива, не хочется грязь месить.

И сон был так сладок и глубок, что из него не хотелось выплывать, выбираться. Поворочавшись немного, царь повернулся на другой бочок, постановил для себя: срочных царских дел по стране нет, можно еще дремать.

Его сын, Федор, узнав, что батюшка его еще отдыхает, выдохнул с облегчением – разрешения просить было не надо. Да и не получил бы его Федор пока царь в здравом уме. А так оставалось лишь предупредить сестру. Ксения, собираясь в церковь, лишь рассеяно кивнула.

Федор спустился в конюшни, и затребовал у конюхов себе две лошади под седло. Конюх, было, заартачился, сказал, что царского повеления на то не было. Царевич отвечал, что его, Федора, повеления вполне достаточно. А если нет, то конюх волен пойти и разбудить царя, спросить, что тот думает по этому поводу.

Мысль будить царя показалась конюху не лучшей, и скоро, накинув капюшон плаща на голову, Федор проехал под сводом Боровицких ворот.

Калиточка в приметном дворе оказалась незапертой, Варвара ждала Федора, одевшись в мужское платье – таковых одежд осталось много после отъезда людей Золы.

- Не думала, что ты приедешь…

- Мы же с тобой поспорили, ты помнишь? На то, что дашь себя поцеловать…

Варька кивнула, улыбнулась. Убрала волосы под высокую шапку, и стала вовсе похожа на молодого паренька, если не присматриваться к… Федор покраснел, отвел взгляд: ну, в общем, если не смотреть выше живота и ниже шеи.

Когда этой весной поменяли тяжелую зимнюю одежду на более легкую весеннюю, оказалось что Федор вытянулся, раздался в плечах, превратился из мальчишки если не в мужчину, то в отрока. Но еще больше изменилась Варька. Ушла детская угловатость: где надо – стало наливаться, наконец-то отрасли волосы – теперь они были хотя бы ниже плеч.

Их выезд из Москвы прошел бы вовсе незамеченным, но прямо в Арбатских воротах они чуть не столкнулись с каретой.

- Куда прешь! – заорал на них кучер. – Не видишь, что ли, карета князя Куракина!

- Да как ты сме… - начал Федор, но Варвара его одернула – не надо.

Стоящий рядом стрелец зевнул: видать, сынок какого-то купчишки с приятелем. Отец мошну, поди набил, а у детей никакого почтения к титулам и возрасту.

За воротами свернули к Всполью, а, не доезжая до Новодевичьего монастыря, переехали за Москву-реку, и скоро выбрались на Боровский шлях.

После разгрома Хлопкового войска в Подмосковье стало спокойней. Да случись что, думала Варька, они уйдут - лошади с царской конюшни были хороши. Они сильно отличались от отцовского старого мерина, наверное, давно уже съеденного, на котором некогда Варвара училась ездить.

Сказывали, что чуть в сторону от Боровского шляхом между деревней Толстые Пальцы и рекой Незнайкой недавно прошел ураган, всю воду из озера выдул, выпил. Пройти аки посуху не получится, грязюка изрядная, но на лыжах, положим можно проехать. На земле остались лежать огромные сомы – их хватали, бросали на сани, везли на базар. А рыбу поменьше, видать, выдуло вместе с водой. Ее пронесет многие версты, а потом, может статься, словно манна небесная они выпадут на какой-то полуживой от голода городок.

Варьке хотелось взглянуть, как выглядит дно водоема без воды, не сокрыто ли на нем что-то подобное левиафану, разумеется, меньшего размера.

Но как не торопились они – не успели, натекла вода в низину, и оставалось лишь слушать рассказы здешних мужичков. Де, сказывали они, под берегом у холма имеется огромная нора, куда даже низкорослый человек войдет – видать жилище русалок и водяного, которые в озере, бывало, бедокурили. А еще не нашли шкелета сына кузнеца, который только этой весной утоп на глазах у свидетелей. Как есть, утянули его русалки!

Послушав байки, поехали дальше от Москвы, благо день еще не коснулся полудня. После дождя свежего воздуха было столько, что порой становилось страшно: не задохнуться бы, не опьянеть. Ярко светило солнышко, к небесам тянулся лес. В реке Незнайке рыба била хвостом о кожуру воды. О чем-то донельзя прекрасном пела птица на одиноком дереве.

Грудь Федора переполняла гордость: как же славно правит его отец, что даже птицы счастливы в этой благословенной стране. Ну а со временем леса и поля, села и города перейдут в его владение.

- И все это мое! – раз за разом произносил царевич.

В полях у дорог трудились крестьяне. С проезжающими незнакомцами они здоровались с почтением, но без раболепства.

Это были совсем иные люди, каковых Федор еще в своей жизни не встречал: они были простыми, совсем не чета дворянам, гордившимся заслугами своих дедов. Порой крестьяне тоже выбирались в Москву и даже в Кремль. Но туда они приходили как челобитчики, словно на своих похоронах наряженные в лучшее, ни разу ранее ненадеванное, а потому и неудобное. Царю челобитные они подавали, потупив взор, с выражением вины на лице.

Похожи на таковых были крестьяне, подведенные к царствующему семейству во время царской охоты или поездки на богомолье. Одежда на таких была поплоше, но держались нарочно отобранные представители народа скованно.

Однако когда смотреть на людей не из-за спин стрельцов русский народ оказался в хорошую сторону непохож на своих лучших представителей. Федор для себя сделал заметку: вечно спешащие москвичи, видимые из окна дворца и люди подмосковные – суть два разных народа.

Торопиться было некуда, Варька и Федор спешились, повели через поле лошадей в поводу. Работающие с раннего утра косари как раз, отложив косы, отдыхали возле скирды душистого, свежескошенного сена.