В сердце зимы

Глава 32. Условности

В четверг на концерте мне предстояло исполнить «Листок» Арбузовой под аккомпанемент однокурсницы-пианистки. Но от уроков нас не освобождали, так что перед сольфеджио Царькова радостно повисла на мне с маргариновой улыбочкой и предложила повторить двухголосие.

– Мне в детстве одна учительница сказала, что я вою белугой, и с тех пор я особо не пела… Но я мечтаю взять вокал как предмет по выбору, – беззаботно вещала Царькова, расплываясь, как подтаявшие сливки, и местами совсем не попадая в ноты.

А пела она уверенно. Даже слишком. Иногда и меня утягивала в свою кисельную речку с молочными берегами, хотя я тщательно учила оба голоса. За этим занятнейшим занятием нас и застал Адриан. Раздавать бесплатные комплименты – семейная черта Долгушевских, но, получив от Адри робкую похвалу, Царькова занялась более детальным сравнительным анализом «Младшей копии» и Александролуса. Адри показательно надулся.

– Я уверена, Вероничка, каждый человек уникален и хочет быть особенным, поэтому оставь в покое нашего юного Александра Викторовича… Ой, то есть Адриана Викторовича! Прости, Адри, я просто оговорилась… – исправилась я, но мальчик уже закипел негодующим чайничком.

– А где, кстати, Алекс? – пригвоздила Царькова Адриана пальцем к стенке, игнорируя его оскорблённый вид.

– А он придёт! – пообещал Адри, поспешив раствориться в воздухе.

На сольфике Сашки так и не было. Я уже взялась было за дверную ручку, чтобы выйти из класса, когда дверь вдруг рванули снаружи, и я буквально упала в объятия Зимы, потеряв равновесие. Щёки тотчас опожарило. Я с неловкой улыбочкой поздоровалась и поспешно отстранилась, сбежав оттуда как можно скорее.

Клара сидела рядом со мной на хоре, пытаясь в сообщении предупредить преподавателей, что не придёт на лекции в университете из-за концерта. Внезапно стало по-кладбищенски тихо. Лишь Клара сосредоточенно строчила смс. И тут она подняла голову…

Другие девчонки постоянно безнаказанно играют в телефонах, а бедная Клара однажды написала по делу и получила такой выговор от мгновенно озверевшего Васнецова, оправдавшего прозвище «Упырёв» на все восемьсот процентов, что даже у меня слёзы на глаза навернулись. Но Клара мужественно извинилась, на лице не дрогнул ни один мускул. Меж тем ярость Упырёва только набирала обороты. Мы брали со стола концертные нотные папки, когда хормейстер грозно рявкнул:

– Александр, Лия – папки на место! Пения вашего я так и не услышал. Будете цветы дарить. Красивые молодые люди. – Последняя фраза прозвучала уродливой издёвкой.

Лицо девушки окаменело, а взгляд метал искры. Алекс просто одеревенел. Снова весь зажался и двигался неестественно, как робот, только сутулые плечи выдавали горькую досаду. Когда толпа хористов устремилась в зал, Сашка громко убеждал всех, что ему «плевать», и изображал равнодушие. Но я слишком хорошо изучила его. Он может широко улыбаться и шутить, или притвориться безразличным, но трагичная складочка в уголке рта его выдаёт.

В гардеробе пряталась изгнанная из хора Лия с несчастным лицом. Я подошла к ней.

– Этот Упырёв не стоит твоей печали, его однажды сварят в котле за безжалостность! – прошептала я, обнимая первокурсницу.

И в этот момент я ощутила чьё-то ещё нежное прикосновение. Он был позади и опустил подбородок на мою макушку, а тёплые ладони легли на мои обнажённые и усыпанные мурашками плечи. Воспоминания о далёком бале Марты окутали дурманящей дымкой и смешались с чарующим ароматом миндаля… Но едва я отстранилась от Лии, Зима отскочил, сделав вид, что заинтересовался программой концерта. Лия покинула укрытие, и они с Алексом ушли в зал, а хористы ожидали начала снаружи. Мина подбежала ко мне пожать руку и пожелать удачи, слегка опаздывая, после третьего звонка. Её волнистые волосы в мятежном беспорядке рассыпались по плечам, делая её похожей на домовёнка. Она, наверное, первая девушка, превратившая лёгкий хаос в свой основной козырь.

Когда я исполнила «Листок», на сцену поднялся Зима. Он сложил руки лодочкой, слегка поклонившись в знак восхищения, и вручил мне снежно-белую розу, чуть приобняв. А сердце заплясало как дурное. Я кивнула и чинно ушла за сцену, а там зажмурилась, улыбаясь и сжав кулачки.

– Хорошо? Плохо? Чего ты? – шёпотом допрашивал меня Рене Чайковский, из-за его плеча подглядывали другие ребята, а я вдыхала пьянящий аромат зимней розы, глупо улыбаясь.

Так и убежала, оставив всех в недоумении. Разве такое объяснишь?!

Домой на трамвае мы ехали вместе с Алексом и его семьёй. Адриан всему трамваю рассказал, что розу мне подарил Александролус, и так махал руками, что в итоге эта самая роза слегка надломилась, но у меня было слишком хорошее настроение, чтобы расстроиться. Они выходили на остановку раньше, в магазин, и Сашка трогательно со мной прощался:

– Увидимся завтра, Алинусик, – тепло промурчал он, пожимая мою ладошку своими двумя и затягивая в болотце хитрющих очей.

***

Есть люди, способные обнимать своим голосом. И такой дар конечно же есть у Зимы. Он часто так делает, и паутинка мурашек опутывает плечи, будто он реальных прикосновений. Но в тот день его голос был особенно мягким, отчего мурашки разбежались по всему телу, а в горле пересохло. Я отвернулась от окна и беззаботно улыбнулась ему, радуясь, что покрасневшие уши скрываются за распущенными волосами…

На гармонии Василиса попросила у меня нотный листик. Передавая его, я процитировала Лермонтова: «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…»