Проклятое призвание

37. КТО ЖЕ ДЕРЖИТ КАРАНДАШИ?

Ведь я актриса, а ведь, по-твоему, нужно

быть мне героиней какой-то. Да разве

всякая женщина может быть героиней?

А. Н. Островский

Порой мне казалось, театры, концерты, выставки – это то, ради чего стоило бы жить в Москве. Но взвесив все хорошенько, я понимала, что все же этого слишком мало для того, чтобы терпеть толпу и невозможность запоминать лица. К тому же, после определенного эйфорического периода наверняка приелся бы и театр, как приедается вообще все. Может быть, я бы ходила туда раз в месяц… а в остальное время?..

Метро, время на дорогу (ведь, наверное, пришлось бы где-то работать… кстати, где…), отсутствие привычного круга общения…

Переезд был бы похож на маленькую смерть. Или новое рождение.

Но я, кажется, вовсе не хотела перерождаться таким образом.

Наверное, я все же слишком привыкла к своему маленькому городу. Не питая к нему горячей любви, я как-то не представляла себя в другом месте.

А, может быть, просто вся пассионарность, отсыпанная мне от рождения, уже ушла в творчество и попытки построить личную жизнь.

Отчасти я даже завидовала нашим далеким прапрабабкам, которых отдавали замуж, особо не спрашивая. Они были лишены жестокой необходимости самостоятельно решать этот важный вопрос. В XXI веке девушке же приходилось в одиночку подыскивать себе пару, набивая шишки и получая неизбежные психологические травмы.

Возможность самой выбирать место жительства, профессию, мужа была не такой уж сладкой. Кажется, Эрих Фромм уже что-то писал об этом, была у него такая книжечка, «Бегство от свободы». Не нужна эта свобода маленькому человеку, хочет он от нее спрятаться, скрыться.

Маленьким глупым девочкам она не нужна тем более.

Когда я вернулась на Преображенку, меня ждал сюрприз.

К нам приехал дядя.

Мать светилась от радости.

– Неточка, ты только подумай! Дядя Эдик приехал! Специально, тебя увидеть! Радость-то какая!

– Привет, Нета, – дядя более сдержан, но тем не менее вполне дружелюбен. – Как твои дела? Видел фотки с последней выставки – молодца, молодца… Идешь в гору…

Я бормочу что-то походящее к случаю и прячу глаза.

Дядя красивый. Не очень высокий, не очень мужественный, он привлекателен особой, не совсем классической красотой. Живые, лукавые карие глаза, как у матери, смуглая, созданная для южного солнца кожа, быстрые, порывистые движения. В том, как он двигается, что-то от испанца или итальянца – эта особая манера говорить руками, нехарактерная для нашей северной культуры эмоциональность, то вкрадчивая и сладкая, то холодная, даже равнодушная и бесчувственная манера общения. Дядя зарабатывает на жизнь организацией квестов и прочих модных движух. Не совсем брутальная профессия, но на жизнь хватает. Думаю, с его живучестью и хваткой он не остался бы внакладе в любой ситуации.

Еще у дяди чудесный голос, живой, теплый, мягкий, как войлок. И абсолютный слух – по настоянию бабушки он в свое время закончил музыкалку, а потом играл в какой-то группе. Впрочем, творческие эксперименты такого рода давно позади – сейчас он изредка ходит на концерты и все.

В лучах сестринской любви он греется, словно кот, и только что не мурлычет. С его лица не сходит улыбка, он кажется помолодевшим и посвежевшим, как после отпуска. А глаза матери светятся от счастья – она, кажется, не знает, куда усадить любимого брата, чем угостить дорогого гостя.

Мне всегда казалась странной эта слишком уж горячая любовь. Порой даже думалось, мать любит брата больше, чем меня. А это вызывало понятные чувства.

– Как ты, Эдинька? Не устал? Как идут дела? – мать заботливо подкладывает салат в тарелку брата.

Тот уплетает с аппетитом.

– Нет, Ируня, все в порядке. Как твой? Скоро выпишут?

– Да вроде через неделю. Сейчас же долго не держат, сам знаешь…

Мать отвечает на этот вопрос как на какое-то дежурное замечание, без особой заинтересованности. У меня возникает такое ощущение, как будто в действительности она совсем не переживает за мужа – и это заставляет меня немедленно проникнуться к нему сочувствием.

Мне вообще непонятны ее эмоциональные приоритеты. Она вроде была из тех людей, что живут чувствами, но при этом выбор ее симпатий представлялся странным. Я помню, что в детстве мне не нравились многие ее подруги – в особенности из категории скоротечных, что появлялись в нашем доме на месяц-другой, а потом исчезали.

Мать привязывалась к людям, как будто уходила в запой – наскучив человеком, она жестко прерывала все связи. Могла не отвечать на звонки, не открывать дверь, если не хотела никого видеть. Ее как будто не волновало, что чувствует человек на другом конце провода.

– Как спектакль, Неточка? – внезапно вспоминает она про меня. – Понравилось?

– Чудесно, – немедленно реагирую я. – Просто потрясающе.

Мне хочется поделиться пережитым, я начинаю пересказывать впечатления – они еще так свежи, так горячи, в каком-то смысле я все еще Настенька, чье бедственное положение заставило меня рыдать пару часов назад – но меня здесь особо не слушают. Я понимаю, что говорю в пустоту – дела брата интересуют мать гораздо больше. Она внимательно расспрашивает его про отношения с последней девушкой – вряд ли из них выйдет что-то серьезное, но мать, судя по всему, на это надеется – увлеченно выслушивает отчет о прошедшем уикенде в романтическом шале под Москвой, приглашает их с дядей в гости «в самое ближайшее время, как только появится возможность»…