Последнее пророчество Эллады: Переиграть Афродиту

Глава 2. Персефона

– Много веков подряд, с самого сотворения мира, мужики притесняли женщин. Уран заставил Гею рожать. Крон глотал детей Реи, не спрашивая желания. Сыновья-Крониды разделили мир на три части и стали Владыками, а Гере, Деметре и Гестии не досталось ничего. Дальше – больше. Ты или рожаешь от каждого, кто тебя возжелал, или становишься девственной богиней. Третьего не дано. А у смертных и того хуже – даже есть девушка приняла обет целомудрия, мужчина может наплевать на этот обет и овладеть ею против желания. Девочкам не дают образования, их не учат писать и читать. Их выдают замуж не спрашивая согласия. Им не оставляют наследства. Они не могут стать воинами (амазонки не в счет), мудрецами, учеными или аэдами. Они не могут играть в театре. Они не могут… да ничего они не могут, только быть покорными и с любовью смотреть на мужчину, который, может, взял ее без спросу, или без спросу привел в дом новую женщину. Так вот, Великая Концепция Афродиты заключается в том, чтобы исправить эту вопиющую несправедливость и сделать всех равными, – тут Персефона выдержала паузу, желая убедиться, что ее слушают. – Сделать всех женщинами.

В недостроенном зале для пиршеств, где, собственно, собрались Аид, Персефона, Геката, Гермес, Танат и Гипнос, повисла тишина: присутствующие дружно впечатлялись эпичностью идеи.

Первой не выдержала Геката:

– А как они собираются это проделать? – поинтересовалась богиня колдовства из-под вуалей. Очевидно, техническая сторона волновала ее больше этической.

– Вот это я еще не выяснила, – с досадой сказала Персефона. – Все, что я знаю, это как-то связано с Осью и Полотном судьбы. Афродита не любит об этом распространяться. И потом, они мне еще не совсем доверяют. Особенно Афина.

– А почему, собственно, мы должны… – скептическим тоном начал Гермес, но Аид, до того пристально разглядывающий чашу со своим любимым кумысом, вскинул голову, и тот заткнулся на полуслове.

– Какая-то логика в этом есть, – негромко начал Владыка. – Я могу понять, почему эта идея так привлекает Артемиду, даже Афину, остальных их союзниц. У нас действительно много веков недооценивают женщин, – он перевел взгляд на Гекату, и та выдала кровожадную ухмылку главной недооцененной женщины века. – А причем здесь Арес? Он что, так сильно влюблен в Афродиту, что согласен стать женщиной?

– Ареса использовали втемную, – усмехнулась Персефона. – Планировалось, что он завоюет весь мир для себя, сделает Афродиту своей женой, а потом никто и оглянуться не успеет, как он окажется в Тартаре вместе с Зевсом, Посейдоном и прочими несогласными, а остальные станут женщинами.

– И тут мы подходим к главному. Зачем это Афродите? Ее-то точно никто не притесняет.

– Вариант, что она просто борется за справедливость, я так понимаю, никто не рассматривает, – вставил Гипнос.

Нестройный хор голосов с недовольным соло Гермеса посоветовал ему поменьше дегустировать свой маковый настой.

– Афродита постоянно говорит о том, что думает только о счастье своих подруг. А также о справедливости и равенстве, – сумрачно сообщила Персефона. – О том, как прекрасен тот мир, в котором нет мужчин, войн, насилия, все живут любовью, песнями и искусством. И если сначала это звучит как бред, то потом, постепенно, ты начинаешь осознавать, что она в чем-то права. Может, и правда, без мужиков будет лучше?..

Персефона запнулась, поймав взгляд Аида – в его темных внимательных глазах читалась тревога.

– И, знаете, в какой-то момент я сама… начала увлекаться. Сделать из мужиков баб, несогласных – в Тартар, и все будет счастливы. Но кое-кто помог мне осознать, что она не права.

В этот момент ей очень хотелось сказать, что это – Аид, что ради его улыбки она готова смириться с наличием в этом мире мужчин, от которых до него она не видела практически никакой пользы, одни моральные убытки. Сказать, не обращая внимания на то, что в зале полно народу, сказать, чтобы посмотреть на его реакцию, чтобы убедиться, что по-прежнему интересует его не только в качестве союзника, потому, что его обращение – вежливое и корректное – во время «похищения», этот его спокойный голос, как будто ничего не случилось, как будто она не наговорила столько гадостей, может означать и то, что она больше совсем-совсем ему не нужна. Что он отпустил и забыл. О нем говорили, что он не умеет отпускать и прощать, но разве у него не было целой тысячи лет, чтобы научиться этому у смертных?

Назвать его имя было бы так легко! Это решило бы столько проблем. Однако мешало одно-единственное обстоятельство – Персефона твердо решила больше ему не врать.

Потому, что Аид здесь был не при чем.

– Моя мать, Деметра, – ностальгически улыбнулась царица. – Она тоже решила поговорить со мной на тему «все мужики должны исчезнуть». И, знаете, когда об этом говорит Афродита, ничего как-то вроде и не смущает. Но когда тебя навещает Деметра и начинает втирать то же самое, иногда даже дословно, ты сразу понимаешь, что эту идею не назовешь иначе, как сдвинутой.

– Мне казалось, она обожает Зевса, – пробормотала Геката, поправляя вуаль почти до подбородка.

Остальные присутствующие молчали – видимо, чтобы случайным словом не выразить так и витающую в воздухе общую мысль «потому, что Деметра сама сдвинутая».

– Мама почему-то решила, что Афродита оставит Зевса в живых, – пояснила Персефона. – Хотя, согласно Концепции, его место в Тартаре. И твое, Владыка, – она кивнула Аиду. – И твое, Гермий.