Изменишь однажды...

Глава пятнадцатая

На календаре уже середина июня и я понимаю, что откладывать дальше невозможно. Пора звонить маме и сдаваться.

Спешно съезжая от Артёма в начале марта, я соврала ей, что мы решили немного пожить отдельно. Не думаю, что она поверила, но тогда у меня не было душевных сил объяснять, почему всё так получилось. Во время наших с ней недолгих созвонов, где я старалась больше говорить о достижениях Тимофея, чем о своей жизни мама периодически спрашивала, как дела у мужа и скоро ли мы съедемся вновь.

После моего адского поведения почти десять лет назад мама всегда боялась, что я опять сорвусь и пойду вразнос. Не понимаю, как я бы это сделала с ребёнком, но так и не смогла ей внушить уверенность в своей благонадёжности.

Мама искренне любила Артёма, восхищалась его талантом, достижениями и целеустремлённостью. Он был для неё идеалом мужчины, - привлекательный внешне, из хорошей семьи, перспективный, по старинке галантный. Большое значение для неё имело и наше финансовое благополучие. Ей, вынужденной считать каждую копейку, пока она растила меня почти одна в голодные девяностые, было очень важно, что мы ни в чём не нуждаемся и наше будущее обеспечено. Если мама видела или ей казалось, что видит холодок в наших отношениях с Артёмом, она сразу начинала нервничать, страдать, дёргать меня вопросами, прилагаю ли я все усилия, чтобы муж был доволен? Может быть, я плохо стараюсь? Может быть, стоит умерить карьерные притязания и посвятить себя полностью семье?

Конечно, я не рассказывала ей о своих переживаниях после переезда в Москву. Мама была на седьмом небе от счастья. Шутка ли, зятя позвали возглавить крупнейшее архитектурное бюро страны! Огромная квартира в центре города! Служебная машина с водителем! Заработная плата с бессчётным количеством нулей!

Чем больше времени проходило с марта, тем мрачнее и напряжённое становилась мама. Порой мне было невыносимо думать о том, чтобы выйти с ней на видеосвязь, где она опять увидит наш сегодняшний интерьер: старомодные обои, продавленный диван, кухню из эпохи «евроремонтов» и поймёт, что мы всё ещё не вернулись домой.

Но я больше не могу врать и выкручиваться, придумывая, как хорошо всё у Артёма на работе и когда примерно мы могли бы съехаться обратно.

Я звоню ей, отрепетировав предварительно речь. Когда я вижу мамино лицо, я думаю, как бы мне хотелось сейчас сидеть с ней рядом, чтобы она гладила меня по голове и соглашалась с любой моей глупостью, как это было в детстве.

- Мамочка, - пытаюсь сказать я, но голос пропадает. Я откашливаюсь. – Мамочка, я очень тебя люблю. Я хочу кое в чём тебе признаться.

Мама резко прикрывает рот рукой.

- Артём выгнал тебя? – спрашивает она изменившимся голосом. – Что ты натворила?!

- Мама, я не сделала ничего плохого. Артём встретил другую женщину и больше не хочет жить со мной. – Я начинаю нервно дёргать локон, выбившийся из пучка.

- Когда это произошло? Тогда же, когда вы въехали в эту халупу? Ты столько времени мне врала?

- Мама, я просто не могла тебе сказать. Мне было страшно тебе признаваться.

- Надя, дочка, это же ты что-то сделала не так? Я ведь говорила, муж – голова, а жена – шея. Артём - взрывной человек, ну, бывает несдержанным, ну, наговорит чего попало. - мамин голос дрожит, почти сбивается на слёзы. - Но ведь ты женщина. Надо быть мудрой, перетерпеть, даже если невмоготу и хочется ответить.

- Мамочка, я правда старалась. Ты же знаешь, я так и не вышла здесь на работу, делала всё, чтобы облегчить Артёму адаптацию в Москве. А его как будто подменили...

- Наденька, это все временные сложности. Что он сейчас говорит? Вы можете вернуться? Он видел, как живете?

- Мама, он всё прекрасно видел и ему плевать. Пожалуйста, пойми, мы не сможем больше жить вместе. Я очень не хотела тебя расстраивать, но пути назад нет.

Я прикусываю локон губами и разглядываю ее лицо, подсвеченное лучами предзакатного солнца. Мама сидит на террасе их с Драгошем квартиры. Она очень похорошела после своего нового замужества. Седеющие волосы начала красить в светлый шатен, сбросив сразу с десяток лет. На загорелой коже почти нет морщин, в ушах проколоты по три дырочки, в которых поблёскивают золотые сережки-гвоздики. Раньше нас часто принимали за сестёр, до того мы были похожи. Я смотрю в её темно-карие глаза в обрамлении густых ресниц, на высокий лоб и нос с небольшой горбинкой. Раньше в школе меня часто называли «цыганкой» за смуглую кожу. Её в детстве – тоже. Мама легко сходит за свою в Черногории.

Несмотря на тяжёлую жизнь, она сохранила чувство юмора и всегда была готова рассмеяться хорошей шутке. Раньше мы вечно подначивали друг друга, изощряясь в словесных пикировках. Восстановив отношения после разгульных двух лет, мы с мамой пытались вернуть и словесные баталии, но это получалось всегда натужно и наигранно, так что затухало практически в самом начале. Мы по отдельности отводили душу на Тимофее, к которому передалась наша с мамой страсть к абсурдным шуточкам. Тим обожал бабушку Аллу и, запомнив забавный случай из жизни, всегда старался обсудить его с ней.

Мама никак не хочет понять, что ситуация с Артёмом не зависит от меня. "То, что мертво, умереть не может". Даже услышав рассказ о вечере дня рождения, она упрямо твердит, что стоило всё стерпеть ради сына. А потом, гладишь, всё вернулось бы на круги своя. Узнав о предстоящем разводе, она уговаривает забрать документы и ждать, когда Артём одумается и вернётся в лоно семьи.

Мне тяжело поддерживать этот разговор. Стараюсь закончить его, пусть даже не удалось до конца убедить маму в нашем окончательном расставании с Артёмом. Мы договариваемся, что, как всегда, приедем с Тимофеем в Будву через месяц, отмечать наш двойной день рождения. Я с трудом отговариваю её сделать звонок Артёму и пригласить и его тоже.

Попрощавшись с мамой и нажав на отбой, я отставляю телефон и долго смотрю на своё обручальное кольцо. А потом снимаю и убираю подальше.