Против богов

Глава 11

Глава 11

Стоит дворец княжеский твердыней незыблемой, шпилями золотыми за облака цепляется. Ходит стража вокруг него и днем, и ночью, устали не знает. Велик дворец, глазом не охватить. Говорят, когда солнышко с одной стороны в окна заглядывает, с другой еще месяц да звезды хоровод водят. А еще говорят, что пресветлые в нем седмицами друг друга ищут, кричат, дозваться не могут. Зубоскалит народ, но по тихому. Прознают князья, на площади палач плетьми драть за язык длинный будет. Честь княжеская неприкосновенная.

Только ведь всему порядок свой есть. Где покои жилые, где хозяйственные кладовые, где прислужники обитают, а где и знать придворная. Всему место нашлось, и залы для танцев, и темницы для ослушников. Сверху песни хвалебные поют, снизу от боли стонут. Так и живут пресветлые князья, так и деды их жили, и прадеды. Всему свой уклад и обычай.

А во дворце жизнь своим чередом идет, не до досужей болтовни пресветлым, поважней дела найдутся. Вот и Арнард – князь молодой, к отцу идет не для веселья, старший князь за просто так призывать не будет. Идет Арнард, челом хмур, взглядом суровым перед собой смотрит, на поклоны кивком коротким отвечает, а то и не заметит вовсе.

- Думу, видать, тяжелую думает, - шепчется знать придворная.

- Изведет он себя заботами, - вздыхает молодуха, в шелка цвета траурного затянутая.

- А ты утешь, - шепчет вторая. – Давно уж на пресветлого заришься.

- Замолчи, - шипит первая, - услышит кто да князю донесет, что мысли праздные по дворцу ходят, пока его горе снедает, быть нам поротыми, как девкам простым.

- Суров наш пресветлый, на расправу скорый, - вздыхает вторая, да только не о молодом князе-то говорят, то старшего поминают.

Молодой князь, пока его горюшко не захлестнуло, ох, и улыбчив был, на язык боек. Да только не до шуток ему нынче, дела в княжестве темные творятся, заботы, будто из короба худого сыплются, только пригоршни подставляй. Забот-то море разливанное, да только за маской хмурой у пресветлого иными мыслями голова полнится. О доме нянькином Арнард думает, по жене молодой скучает, по голосу нежному, да по рукам ласковым. Так бы и бежал на край земли, голубку любимую с собой прихватив, да ведь разве ж сбежишь, коли беды да горести вотчину одолели? Вот и злится Арнард, что жена вдали да тайне от мужа живет. А кабы рядом была, то и сердцу спокойней и душе радостней.

Вздохнул кратко князюшка, головой бедовой тряхнул, от дум своих избавляясь, да к отцу в покои и вошел, слушать его готовый.

- Здравствуй, отец, - поклонился князю пресветлому.

- Виделись, - махает рукой отец. – Проходи, сын единственный, напротив садись, узнать хочу про следы душегуба поганого. Когда сыщешь его да ко мне на суд приведешь?

Подошел Арнард к креслу высокому, сел напротив отца, в глаза заглянул. А глаза у батюшки огоньком недобрым горят, в гневе князь, да злобу свою не показывает. Есть вина на сыне, он и не спорит. День за днем идут, а тайна так и не разгадана – кто враг княжеский, кто посмел на жизнь пресветлую покусится? Только ведь не простой то лиходей, простой бы со Стигнардом не сладил, дух-защитник у каждого в роду имеется. Он и на злодея укажет, что замыслил супротив сродника живого недоброе, и руку с мечом отведет, и по руке ударит, коли яд почует. Только нет вот Стигнарда, не сберег его дух-защитник, да и сам запропастился, на призыв не откликается.

- Что молчишь ты, Арнард? – вопросил князь старший строго. – Или ответить мне нечего?

- Ищу, отец, - отвечает сын его.

Глядит, а князь-то брови сдвинул, кулак сжал да по столу им и ударил.

- Ищешь?! Уж не в нянькином ли доме ты душегуба сыскать собрался, под подолом своей любовницы?! Знаю я, куда ты всё из дворца бегаешь, доложили мне о том, кого у Милолики таишь. Коль штаны горят, так в речку прыгни, глядишь, вода проточная жар остудит, а делу забавами своими мешать не смей! Коли снова туда пойдешь, сгною я девку порочную. Нет зазнобы, нет и помехи чести нашей.

Как услыхал Арнард, что отец сказал, так ликом-то и побелел. Страх ледяной рукой грудь сжал, пальцами когтистыми до боли в сердце впился. Только не за себя испугался князюшка, за голубку свою. Так и вьются над ней коршуны, так и норовят ударить, жизнь молодую погубить, с мужем верным разлучить навеки. Закипела кровь молодая, гневом наполнилась, по телу побежала, в голову ударила. Стало быть, батюшка к нему следящих приставил, сыну родному не доверился. А более недоверия за жену обида взяла, что девкой порочной назвали. Уже хотел Арнард отцу ответить, да вовремя опомнился, проглотил обиду, гнев задавил, в очи родительские взглянул прямо.

- Без меня и тела брата сыскать не могли, и по сей день лежал бы Стигнард в болоте, ежели бы я за дело не взялся. За что бранишь меня, князь пресветлый? За то, что служу тебе честью и правдой? За что угрозами пугаешь, или я враг тебе, а не сын родной? Сам знаешь, что не с вором простым брат связался. Кто он – одни боги ведают, а я не бог, отец. Я человек, и силы у меня человеческие. Девку, что у Милолики живет, не тронь, не помеха она нашему делу. Ежели тебе так спокойней, не пойду к ней, пока дела не сделаю, только зла ей не чини.

- Полюбилась, стало быть, девка, - усмехнулся князь. – Коли злодея мне сыщешь, не трону, спокоен будь, а ежели опять как пчела к цветку к дому нянькиному полетишь, я тот цветок под корень вырву. После услаждайся, с кем хочешь, покуда не женишься. А сейчас за смерть брата отомстить надобно – это дело первое из первых будет.

Промолчал Арнард, гневить отца дальше не стал. Только кивнул да на ноги поднялся.

- Пойду я, батюшка, делом займусь.

- И то верно, - князь отвечает. – А слово свое помни.

- Не забуду, - ответил Арн, а у самого лик, будто каменным сделался.