Авиталь

Глава 15. БЕГСТВО

Это ей приснилось, что Элам увёл её от реки ночью. Авиталь снова стоит на камне, только одна, без Ицки. Солнце печёт, льёт чудовищно жаркие лучи на камень, а от него, раскачивая воздух, поднимаются прозрачные волны. Внизу — река, вся золотая от лучей, и в ней желанная прохлада.

Авиталь оборачивается на берег; там Маттафия набирает воду и никак не может удержать в руках мехи и горящий факел. Авиталь с камня кричит Маттафии: «Глупенький! Брось факел! Зачем тебе огонь днём?» Она хохочет и кружится, раскинув в стороны руки.

Но нет, это не Маттафия... Он сидит, сцепив руки вокруг колен, и неотрывно глядит на рябь реки. Он знает, что Авиталь здесь... «Подними же глаза, подними!»
Те, другие, стоят позади, но лиц их не видно; их много, много, и они надоедливо гудят, как пчёлы в улье.

Корэ всё ниже опускает голову, лицо у него мертвенно-бледное. И жарко, жарко, а она, Авиталь, танцует на камне, кружится. Платье её, огненно-красное, полыхает вокруг неё, а выше пояса уже и нет никакого платья. Она протягивает вверх тонкие гибкие руки и кружится, кружится...

— Коль Корэ!.. — кричит Авиталь, срывается с камня и летит, вскинув руки, в ледяную воду.

Толстый как бревно голос вытягивает её обратно.

— Не на что даже врача вызвать ребёнку!

Какому ребёнку? Откуда здесь ребёнок? Авиталь всматривается в толпу, но лиц их не разберёшь: все лица смешались в одно серое пятно. Вдруг из толпы выступает Ицка; это у неё на руках ребёнок, младенец, бережно завёрнутый в пелёнки...

***

Авиталь приоткрыла глаза. Над ней в слезах сидела Хана, выжимала в миску полотенце и снова обтирала ей лицо, шею и грудь.

— Что вы там делали-то, у Иордана? — плача, причитала мать. — Пророков что-ли читали? — она повернулась к двери и крикнула в неё:

— Не надо уже, не ходи к Шимшону, она в себя пришла. — Хана вздохнула, вытерла полотенцем, которым обтирала Авиталь, и свои слёзы и заговорила снова: — Девочка моя, как же ты нас напугала! Я было отца послала за врачом, ты всё в жару повторяла «коль корэ» да «коль корэ»... Что за «коль корэ»? Хотела пойти к Шошане, узнать у Элама, что случилось, да боялась тебя одну оставить... А тут у нас ещё одна беда...

Авиталь слабо оглядела комнату. По стенам и потолку ходили большие тени от рук и головы матери. На скамеечке горела плошка; занавешенное окно было тёмным.
— Мама, сейчас вечер или ночь?

— Ночь уже, шаббат, я и свечи зажгла. Ты с утра как легла — всё в бреду была. — Мать взяла со стола воду, приподняла голову Авиталь и приложила чашку к её губам. Авиталь отпила глоточек. — Тали, тут у нас ведь беда, такая беда... Ицка с вами ходила?

— Да...
— Пропала Ицка. Отец её приходил. Ищет по всему городу — нигде нет. Все ведь вернулись к вечеру, и никто не помнит, с кем и где она шла.
— Ицка? Она же там, у реки, с ребёночком...

Глаза Ханы в ужасе расширились.

— С каким таким ребёночком? Авиталь, говори всё! Что с Ицкой? Какой ребёнок?
Авиталь откинулась на подушку, закрыла глаза, потянулась рукой ко лбу и едва слышно прошептала:

— ... или это было во сне? Она там, с другими была. Кто же меня вытащил из реки? Он, Коль Корэ?
Мать снова всхлипнула, прижалась губами ко лбу дочери, поправила одеяло:
— Поспи ещё, после поговорим.

Авиталь без сил лежала в постели и слушала, как Хана вышла из комнаты и как голос её, то гневный, то плачущий ещё долго монотонно блуждал по дому. Она представляла, как вздыхает отмалчиваясь отец, как опущена его седеющая голова над сутулыми плечами. Скоро и эти звуки и видения рассеялись, и Авиталь уснула.

***

— Мы в синагогу, — сказал в самое ухо звонкий голосок, и её крепко обняли две пары маленьких ручек: Гершом и Дани забежали поздороваться с сестрой перед утренней службой. Хана с Шамаем поцеловали дочь и ушли с детьми в молитвенный дом.

Авиталь встала с постели и пошатываясь побрела на кухню. У стола она чуть не упала в обморок: потемнело в глазах, но вовремя успела опереться о стену; на похудевшей руке краснела ссадина. С трудом поела, вымылась и вернулась в постель.
Тело ныло от боли — и разбитые колени, которых ещё не видела мать, и израненные ночью о камни ступни, и ссадина на руке, о происхождении которой Авиталь уверена не была — то ли след той утренней злобы Элама, то ли мета ночного его безумия: они вроде продирались ночью сквозь какие-то заросли... Но мучительнее тела стонала душа.

«Коль Корэ... Думает ли он обо мне? Неужели не опустел для него мир, когда я ушла? Неужели не плачет его сердце обо мне так, как моё о нём?»
На стене отпечатался от окна косой прямоугольник солнечного света; Авиталь медленно обводила глазами его контуры; с болезненной силой оживали в сердце чувства и образы памятной ночи.

Не видишь ты, как я в упор
Впиваюсь в твой недвижный взор;

Он слился с пламенем костра.
Мне опустить глаза пора;

В оцепенении смотрю
И снизу доверху горю.

Авиталь перевернулась и уткнулась лицом в подушку. «Неужели, неужели не разглядел он тогда за дурацким этим смехом душу мою? За слезами не разглядел, до каких глубин сердца поразили меня его слова? Неужели никогда не узнает он, как много всего во мне и сколько я могла бы подарить ему?..»

Пылаю, плачу, жар и звон,
А сердце стонет: «Это он...»

«Господи! Ты Един всё можешь. Если только воля Твоя... Если бы Ты позволил быть с ним...»

Не знаю, будет ли ответ,
Молю Творца — иль да, иль нет.