Десерт детства

Дача

С мая по сентябрь по субботам мы ездили на дачу на нашем маленьком голубом мотоцикле «Урал». В шесть утра еще стоял туман, было прохладно. Солнце поднималось… Но утром солнце холодное, иногда не разберешь, будет ли полдень теплым или нет.

Бабушка «прятала» цветы на балконе, завешивая его импровизированными шторами из ситцевых простыней. Сторона была очень солнечной. Бабушка всегда хлопотала над цветами: во время дождя уносила их с балкона в квартиру, а в погожий день, наоборот, выносила на балкон.  То же касалось и рассады для дачи — ящики из грубых досок с забавными зелеными завитками селились в нашей квартире с апреля.

Бабушка тщательно выбирала семена на рынке и брала на пробу новые сорта огурцов и помидоров. Растения всходили довольно быстро; бабушка подвязывала окрепшие ростки на завязки (опорами служили мои старые цветные карандаши). Некоторые саженцы всходили в баночках из-под масла, в обрезанных пластиковых бутылках или в пластиковых стаканчиках.

Балкон наш открытый, заваленный всяким хламом и даже мебелью: там и старая тумбочка, и кресло, в котором раньше любил дремать дедушка. Под крышей балкона бельевые веревки: в дождь бабушка развешивала здесь маленькие вещички, а в солнечный день длинной палкой с крючком отодвигала железные бельевые прутья подальше, на самый край — там сохли большие покрывала и одежда.

Часто на балкон бабушка выносила перьевые подушки и одеяла — просушить, чтобы клещ не завелся. Из таких подушек нет-нет да выглядывали колющиеся кончики перьев, которые мне безумно нравилось вытягивать.

Мы готовились к поездке: я укомплектовывала свой кукольный отряд, а бабушка укладывала вещи, посуду для сбора овощей и ягод и еду для нас на целый день (возвращались мы обычно не раньше 19.00, а то и 20.00.). Когда все было собрано, дед шел в гараж за мотоциклом. «Дед приехал!» —кричала бабушка. Я выглядывала в окно и видела наш бирюзовый «Урал» с люлькой.

Мы спускались с вещами вниз, такие смешные — бабушка наряжала меня как капусту, дабы не простудить. Сама она была одета не лучше: обычно накидывала старую выцветшую розовую куртку с зелеными вставками на замке и кнопках, натягивала штаны трико и надевала ботинки. Я выглядела практически так же: старая куртка и трико. На голову мне обычно повязывали платок — «чтобы уши не надуло».

Я первая садилась в люльку, и на меня надевали каску синего цвета.
У деда и бабушки каски были розовые, большие. Каска сдавливала мой подбородок, потому что у нее была неудобная застежка, и мне все время хотелось такую же каску, как у бабы с дедом: у них застежка была округлая, с прорезями.

Вообще, я очень стеснялась своего «дачного» вида вечером: утром в выходной нас практически никто не видел, а вечером местные девчонки играли во дворе и наблюдали, как мы торжественно приезжаем и выгружаемся из «Урала». Когда мы ехали домой, я читала свою молитву: «Хоть бы не было девчонок, хоть было не было девчонок…» — при этом скрещивала пальцы и жмурилась. Начинала я это делать, когда мы проезжали через переезд, а до этого я ела дачную ягоду, которую заботливо совала мне бабушка («Будешь ехать и кушать!»), или огурчик, или помидорчик, или печеньку. Мне до сих пор нравится есть в дороге — наверное, осталась привычка.

Иногда в дороге я пела детские песни, которые мы учили в школе, иногда играла с Барби — мне нравилось, как кукольные волосы развевались на ветру. Однажды голова Барби не выдержала дедушкиных 120 км в час и унеслась в неизвестном направлении в кювет.

Мы всегда ехали быстро, никогда не останавливались по дороге. Бабушка уверенно держалась за кольцо на сиденье, а дед держал руль жилистыми загорелыми руками. Я не помню деда другим — он всегда был загорелый, кудрявый, а его зубы были белыми, как свежевыпавший снег.
А еще у деда синие, очень синие глаза. И даже на постаревшем лице они не выглядят выцветшими.

Дед всегда носил очки, всегда любил выпить после работы и поговорить о политике. Чаще они с бабушкой в такие моменты спорили — чуть ли не до драки. Видя это, я очень боялась, что они друг друга на самом деле поубивают. Не нравилось бабушке, когда дед выпивал…

Он был трактористом, и работа в основном выпадала на лето. Иногда дед мог остаться там с ночёвкой, в компании товарищей принимая на грудь. Тогда бабушка очень волновалась и высматривала в темноте на дорожке, ведущей к дому, знакомый силуэт. «Нет… ну и хорошо, никто бубнить весь вечер не будет!» — будто бы успокаивала она себя.

После работы деда они часто сидели на кухне и говорили о том о сем. Общих детей у них не было, и бабушка часто сетовала, что «чужие дети никому не нужны», имея в виду меня и отца — ведь для деда мы не были родными.

У нас с ним никогда не было конфликтов. Дед бормотал что-то себе под нос, а я думала о своем, притворяясь, что слушаю. Он часто повторял, что любит меня и бабушку, но эта фраза будто терялась на фоне остальных. Наверное, «Я тебя люблю» не должно звучать часто. Если не вкладывать душу в эти слова, они меркнут, гаснут и не несут глубокого смысла.

Мотоцикл не всегда заводился с первого раза. Иногда приходилось вылезать из люльки и ждать, когда наконец раздастся характерный звук заведенного мотора. Иногда это случалось, иногда нет. Если мотоцикл заводился, бабушка издавала радостный вопль, ну а если нет — дед вздыхал, чесал в затылке и лез за инструментами. Иногда поездка и вовсе откладывалась.

Но чаще мы всё-таки мчали через весь город и выезжали за его пределы, где нас ждали бесконечные поля и леса и безумно красивое озеро (так мне тогда виделся карьер, где нынче предприниматели организовали уголок для пляжного отдыха). Его темная вода манила, искрилась на солнце. Я всегда мечтала там искупаться, но бабушка категорически отказывала: «Кладбище рядом, воды там плохие».