Плюшевая заноза

Глава 8

В доме пахло стариной и старостью. Но это был не тот ужасный аромат, от которого хочется бежать, зажимая нос. Напротив, с каждым вдохом я погружался все больше в эту непередаваемую атмосферу, не имеющую ничего общего с той, что царила в «обычных» домах.

Быстро миновав гостиную, едва освещаемую маленьким бра у входной двери, мы прошли на кухню. Мистер Динкерманн хлопнул по выключателю на стене, и комната озарилась тусклым светом от единственной лампочки, одиноко висевшей под потолком. Стол был накрыт белой скатертью, накрахмаленной до хруста. Ее края обрамляло замысловатое кружево, явно ручной работы. У стола стояло четыре добротных дубовых стула с подлокотниками и высокими спинками. Сиденья были истерты, отчего было ясно, что они здесь едва ли не с самого начала. Два стула стояли по обе стороны от стола, один довольно близко – его явно давно не трогали. Второй же был хозяйским. Два других стояли вдоль стены, прижатые массивной столешницей, видимо, на случай гостей, которых давно в этом доме не было.

Дедушка усадил меня туда, где сидела когда-то Элизабет.

- Вот так, дорогой мой гость. Надеюсь, тебе удобно. Ты уж прости, у меня давно никого не было в гостях, предложить могу, разве что, чай.

Он прошаркал к плите, взял старенький чайник, налил в него воду и поставил на огонь. Затем, достав кружки, обернулся в мою сторону, улыбнулся, и продолжил колдовать над «ужином». Через несколько минут свисток на носике чайника известил, что тот закипел, старик выключил плиту, разлил кипяток в подготовленные кружки и, взяв их в обе руки, осторожно принес на обеденный стол. Каково же было мое удивление, когда я действительно увидел в кружке заваренный чай, соблазнительно дымящийся и горячий, именно такой, какой мне, продрогшему до костей на карусельках, был жизненно необходим. Жалко только, что я к нему не мог притронуться.

Пока я смотрел на чашку, на столе появилась тарелка с печеньем и пара бутербродов со сливочным маслом.

- Прости меня за этот цирк, - сказал он, усаживаясь напротив, и указывая рукой на пространство между нами. – Просто мне тут…, - он пожевал губы, - чертовски одиноко! Одиночество – это одна из самых безжалостных вещей на свете. Ему все равно: стар ты или молод, где ты живешь, как тебя зовут и сколько денег у тебя на счету. И чем больше ты сопротивляешься, отвергая его существование, тем больше оно тебя затягивает, подобно трясине. Я признал его власть сразу, поэтому мы живем с ним дружно, - он горько усмехнулся, отпивая горячий напиток. – Знаешь, мне почему-то кажется, что ты не просто так появился в моей жизни. Первый раз еще мог быть случайностью, но вот второй… И даже если ты мне послан небесами лишь для того, чтобы скрасить сегодняшний вечер, я им благодарен. Потому что нет ничего скучнее, чем разговаривать с собственной тенью, которой ты порядком поднадоел, - мистер Динкерманн  взял с тарелки бутерброд и принялся его есть.

Когда-то давно, и, по нынешним ощущениям, даже не я, а какой-то аморальный придурок, люто ненавидел стариков. Меня они раздражали своей медлительностью, своими нравоучениями и даже само их существование в мире казалось мне каким-то абсурдным и ненужным. Я думал: ну, зачем нужна эта рухлядь? От нее ведь никакой пользы. Только и того, что путаются под ногами, да потребляют воздух.

Я то и дело насмехался над пожилыми людьми, плевал им в спины и даже несколько раз толкал их в сторону, когда был не в настроении, а они мешали проходу. Как же стыдно! Как же мне хотелось вернуться и попросить у них прощения, заодно съездив по морде тем отморозкам, что пытаются их унизить.

Мистер Динкерманн был прав и не прав одновременно: наша встреча не случайна. Вот только не я, а он был для меня тем спасательным кругом, в котором я так нуждался. Мне нужно было повстречаться с ним, чтобы понять, насколько низко я пал в своей прошлой жизни.

Он относился ко мне, как к человеку, хотя видел перед собой только игрушку, я же относился к старикам как к игрушкам, хотя они были людьми… Я не достоин был сидеть за одним столом с дедушкой. И уж тем более, не достоин чашки чая! Но если мое присутствие хоть немного разбавило его одиночество, я счастлив. Пусть это будет еще одним маленьким шажком на пути моего исправления.

- Спасибо Вам, мистер Динкерманн!

Словно услышав, он поднял на меня свои льдисто-голубые глаза, и, хлопнув ладонями по столу, скомандовал:

- А теперь спать.

*   *   *

Спальня располагалась на втором этаже. Взяв меня на руки, дедушка неспешно покинул кухню и зашагал по лестнице. Каждая ступенька жалобно скрипела под его ногами, у каждой был свой, особенный звук. Пройдя четырнадцать ступеней, мы прошли в открытую дверь, и попали в спальню. Бережно, словно я был хрустальным, меня усадили в кресло, расположенное по правую стену от двери.

Под потолком – такая же одинокая лампочка, дающая света ровно столько, чтобы не споткнуться о мебель. Посреди комнаты стояла двуспальная кровать, аккуратно заправленная светлым покрывалом. По обе стороны – тумбочки, напротив – старый телевизор на четырех ножках, накрытый сверху салфеткой, связанной крючком. Видавшие виды бумажные обои в тонкую полоску покрывали стены, на которых висели фотографии и пара картин. Элизабет была прекрасна! С «дорисованной» фотографии на меня своими огромными глазами глядела светловолосая девочка, одетая в памятное мне по рассказу платьице в цветочек. Рядом стоял молодой крепкий паренек, нежно обнимающий ее за плечи. Если бы меня попросили описать это фото одним словом, я бы сказал «любовь». Вот, как она есть. Без всяких эпитетов и лишних слов.