Эзокинез

Глава 3, в которой наконец-то появляется эзокинез

Эзокинез был запрещён. То есть вообще-то о нём никто кроме меня не знал, но я запретил его себе сам. Это было чересчур. Меня всегда привлекала идея «Чертогов разума» и прочих мысленных экспериментов, но настоящим шоком для меня стало то, что я могу проворачивать это вполне реально. Электрические цепи нейронов меняются, перегружаются, смыкаются и размыкаются вновь, и, стоит мне закрыть глаза, я могу сконструировать работающую модель почти чего угодно, решить почти любую задачу, если для этого достаточно исходных данных, или… изучить другой язык.

Мне нельзя, нельзя было делать этого в родном мире. Я понимал, что Эзокинез может быть слишком опасен и что к нему можно привыкнуть, ведь он помогает решать проблемы намного проще. А ещё я боялся того, как он может повлиять на имплант. Я позволял себе пользоваться лишь следствиями способности к Эзокинезу — учился контролировать каждую мышцу в теле, улучшать реакцию, оставаться в форме без тренировок только за счёт электрического подогрева мышц. В армии считали, что всё благодаря конституции и изначально хорошей генетике… и да, и нет. Я никогда не собирался быть военным, но прекрасно понимал, что всегда могу оказаться в ситуации, когда придётся полагаться только на себя.

Вокруг было столько возможностей: единоборства, паркур, программирование, робототехника, шахматы — в любой из этих и ещё в тысяче областей я мог бы стать чемпионом, героем поколения, вундеркиндом и явлением. Но я не мог себе этого позволить, потому что… боялся. И поэтому я стал историком. Историки не участвуют в знаменательных событиях, они их изучают.

Возможно, всё было иначе. Возможно, я стал историком, чтобы дистанцироваться от действительности, которая меня пугала, а не чтобы лучше узнать прошлое и извлечь из него уроки… или что я там врал своим военным кураторам. Уроки истории, навыки работы с источниками, субъективными точками зрения, анализ и всё такое — это прекрасно, но я точно знал, что могу пойти и быть тем, кто создаст новую историю, если в действительности этого пожелает. Но я не желал.

А сейчас у меня как будто бы не было никакого выбора, я просто оказался непонятно где, и у меня не было буквально ничего, кроме себя самого и своей собственной истории — так что же ещё я мог, могу, должен делать, если не проживать её? Это было просто невыносимо — жгучее, ядовитое, фрустрирующее ощущение того, что ты обязан действовать. Я не то чтобы не мог позволить себе бездействовать, я даже не представлял, как это могло бы быть возможно. Даже моё видимое бездействие здесь и сейчас станет действием, и я не хочу совершать этот выбор так.

Я не хочу, чтобы моим первым действием в этой совершенно новой истории был страх, а страх — это действие. Всё, что было «до», все эти имена, осознания и даже сражение — всё это ощущалось прелюдией, предисловием перед чем-то, что начнёт мою историю по-настоящему, и, чем дольше я рассматривал эту картинку с разных сторон, словно камера с квадрокоптера, тем чётче понимал, что должен сделать выбор, которого у меня нет, иначе всё будет ощущаться неправильно, иначе всё пройдёт мимо, иначе так я никогда не пойму, что произошло и зачем.

Я должен использовать Эзокинез.

Сознание распускается, как цветок.

Я ныряю в кружащийся лотос и лечу вниз. Я пролетаю через спирали настоящего, прошлого и неизбежного, как через ДНК, и каплей воды разбиваюсь о чёрный мраморный пол круглой платформы посреди ничто. Жёлтая, малиновая и бирюзовая нити уходят в серую бесконечность, сливаясь там и порождая искристый свет.

Я оглядываюсь. Из пола, как из чернильного озера, возникают безликие человеческие фигуры, и каждый из них — я. Они подходят ко мне, окружая, они тянут руки к моей голове, и я бессилен что-либо сделать. Они прикасаются ко мне — и разлетаются к краям платформы, превращаясь в новые части паззла. Платформа расширяется, превращаясь в живой замок, где чёрные нити и шестерни формируют исполинские машины Голдберга, идущие в бесконечность — в бесконечное количество бесконечностей вокруг.

Машины безмолвны. Я вижу рычаги, шестерни, шары, колокольчики, пружины, сотни, тысячи вещей — и все они осуждающе смотрят на меня невидимыми глазами чернильно-мраморных фигур. Всё это время я предавал их. Всё это время я забывал о них.

Я моргаю и вижу, как последний из двойников протягивает мне руку. Я жму её, и он превращается в маленькую чёрную костяшку домино, на которой напечатана буква «Я». Я неуклюже толкаю её, и мир приходит в движение.

Только сейчас я понимаю, что в этом мире не было звука. Едва костяшка касается пола, звонкий стук становится его началом. Все механизмы начинают работать одновременно, и бесконечноголосый шум накрывает меня с головой, растворяя в себе. Я сам становлюсь шумом, меняясь в цвете: перетекая из жёлтого в малиновый, а затем бирюзовый и снова в жёлтый всё быстрее, — пока шум внутри меня не превращается в белый.

И из этого белого шума — или, скорее, визгливых помех на мутно-сером фоне — проступают образы, слова, предложения, сказанные и не сказанные, услышанные и показавшиеся, мелькая тошнотворным калейдоскопом, частицы которого вновь и вновь распадаются, перетекая друг в друга.

А затем наступает ясность. Никогда не понимаешь, в какой момент всё начинает обретать смысл, и, когда он приходит, то кажется, будто бы так было всегда. Наш разум стремится к покою, к контролю, к внутренней тишине, и ведёт себя так, будто бы никаких вопросов никогда не существовало, будто бы всё было понятно от начала и до конца. Я почти верю ему, я почти принимаю эту веру в то, что всё было объяснимо и кристально ясно с самого начала. Я понимаю, что, стоит довериться этому ощущению полностью — и дороги назад уже не будет.