Лоза Шерена. Горечь дара

Темный маг. 1. Миранис. Бунт

Друзья — это извинение,

которое Бог приносит нам за родных.

Хью Кингсмилл

Тишина. И прожигающие темноту нити, много нитей...

Аши провел пальцами по одной из них, едва сдерживаясь от искушения...

Как хрупка человеческая жизнь. И нить столь слабенькая, натянутая до звона. Достаточно тронуть... и...

Но он так и не смог. Хотя и знал, что вскоре пожалеет.

— Как же не хочу я тебе отдавать носителя, двенадцатый...

Судьба уже ткала полотно, вплетала в него новые нити. И горел ровным светом на груди спящего принца амулет удачи.

Аши знал, что проигрывает. Стремительно проигрывает. И надеялся только на одно — что его носитель будет сильнее уз, навязанных ему богами.

И что он выживет...

С самого утра настроение было хуже некуда. Тоска, еще недавно свернувшаяся внутри тугим комком, расправила черные крылья и колола сердце при каждом вздохе.

Невыносимо! Боги, это становится невыносимым!

Ветер хлестал плащ, стремился сорвать с головы капюшон, сыпал в лицо солеными брызгами. Бушевала вода, размазывала пену по узкой полоске пляжа. Покачивались на волнах, купались довольные чайки, и серое низкое небо где-то далеко сливалось со столь же серым, похожим на живую чешую морем.

Миранис вдохнул глубоко влажный воздух и поднял над головой поднос с подношениями. Чайки откликнулись сразу, закричали жалобно, режа натянутые нервы словно ножами, и закружили вокруг, ожидая столь желаемого дара. Вечно недовольные. Вечно слишком громкие...

Принц не заставил ждать любимиц богини моря, передал поднос слуге, взял горсть нарезанных мелко кусочков рыбы и бросил их в хмурое небо. Кружили неугомонные птицы, ловили на лету принесенную морю жертву и ожидающе взмывали вверх, когда рыба заканчивалась. И вновь сверкали в брызгах волн кусочки рыбы, и вновь белыми молниями принимали подношение чайки, и вновь ярилось, ударяло о берег неспокойное сегодня море.

— Вот ты где, мой принц, — сказали за спиной. — Если уж собрался к морю, мог бы взять и телохранителей.

Телохранителей? Надсмотрщиков. И Арман это отлично знает. Хотя бы сегодняшнее утро провести без навязчивой свиты, но не дадут же. Никогда не давали. Боги, как же сложно быть все время на виду. Делиться с кем-то каждым вздохом, каждой эмоцией, чувствовать, как все время дышат в спину. Надоело! Видят боги, до смерти надоело!

— Долго тут стоишь? — спросил Миранис, взяв новую горсть рыбы.

Чаек было уже больше. Они расправляли белоснежные крылья и парили кругом, все так же продолжая требовательно кричать. И, не выдержав их крика, Миранис перешел на мысленный диалог:

«Почему молчишь?»

«Не хотел мешать, мой принц».

Миранис усмехнулся. Даже не оборачиваясь он знал, что Арман не столько не хотел мешать, сколько не принес добрых вестей. А с недобрыми не любил приходить даже старшой городского дозора. Но отец заставлял. Ведь от другого Миранис бы этого не принял… Да и от Армана принимал с трудом. Друг все же, хоть и невыносимый временами друг.

Новая горсть рыбы вызвала еще более резкие крики.

«Ну же! — обернулся Миранис и посмотрел в глаза старшого. — Говори!»

«Тебе это не понравится», — ответил Арман, и вмиг печаль в его взгляде растворилась тем же знакомым до боли холодом.

Миранис раздраженно вернулся к чайкам. Он знал, что Арман не боялся передать дурную весть, а ждал… пока принц сам возжелает до боли ее услышать. Проклятый придворный! Столь же проклятый, как они все.

«Меня не пустят на совет?» — спросил Миранис, боясь услышать ответ и зная, каким он будет.

«Да, мой принц».

Миранис раздраженно выбил блюдо из рук слуги, и серебристые кусочки рыбы взмыли в воздух. Чайки взбесились. Не обращая внимания на летящее в море блюдо, они кричали, дрались и жадно ловили подаяние. Такова уж животная природа — выпрашивают подачки, льнут к рукам, а в клетке долго не выдерживают, требуют простора, моря, ослепительно синей вышины неба… Как и Миранис.

“Я хочу поговорить с отцом”.

“Если бы я решал, мой принц...”

Значит, разговора опять не будет... Что же, даже не жаль, Миранису до смерти надоело ждать и надеяться.

Он бросил последний взгляд на делящих остатки рыбы чаек, на слугу, вылавливающего в ледяной воде золотой поднос, и побрел по плотно утрамбованной морем полоске пляжа. Глухо шелестели рядом волны, перекатывали туда и обратно бисер мелких камней, и Арман молча брел следом, будто привязанный. Миранис чувствовал это, знал, даже не оборачиваясь, радуясь и, в то же время, разражаясь навязчивости дозорного.