Задний двор

7. ПЛАМЯ

Радость. Свет. Жажда.

«31.08.2014.

Метемпсихоз № 9.

Это удивительно. Это удивляет меня снова и снова, и я хочу, чтобы так было всегда. Чтобы каждый раз, выздоравливая, я чувствовала именно это. Словно вчерашняя я жила миллионы лет назад, словно тело моё пребывало в стазисе, где выспалось на всю жизнь вперёд. Словно каждый кризис сбрасывает с меня старую, сморщенную оболочку, вновь делая меня молодой, но не той, что раньше. И хотя мне немного жалко ту, кем я была, ту, что скончалась в мучениях где-то посреди этой бредовой ночи, я не могу сдержать восторга, чувствуя свои руки, ноги и более всего — огонь в голове. Но не тот, что пытался уничтожить меня вчера, а иной. Тот, в котором больше света, чем жара. Тот, что не жжёт, а прогревает суставы».

Я оторвала ручку от бумаги и потёрла ей нос. В голове металось множество фраз, но ни одна не казалась умной и достойной увековечивания. Можно писать в гневе, в печали, в обиде, в любви. В любой из болей. Но как можно писать в радости?

Да, возможно, я единственная сумасшедшая в этом мире, кто ещё ведёт дневник. Самый настоящий дневник из обычной бумаги в клетку. И каждый раз, когда я собираюсь сделать очередную запись, я закрываюсь в тёмной комнате и зажигаю огарок свечи. Чтобы отсветы пламени играли на белом прямоугольнике, словно висящем в пустоте. Чтобы мне пришлось щуриться и старательно выводить буквы, дабы они не упорхнули в эту пустоту. Чтобы разливающийся парафин — лучше бы это был воск — напоминал мне, что это надо сделать быстро. Потому что мой дневник — это не какая-нибудь дешёвая стопка листочков, упакованная в розовый переплёт с нелепым замочком, отмыкаемым столь же нелепым ключишкой. Мой дневник — это манускрипт, свиток пергамента, летопись, рассчитанная на вечность.

Три года назад меня поразил страх. Наверное, самый страшный страх за всю жизнь. Я вдруг поняла, что не помню того, что было со мной до трёх лет. То есть, конечно, мы не можем помнить каждый день, запоминается лишь самое… запоминающееся. И всё же я не могу смириться, никак не могу, и не понимаю, почему могут другие. Ведь бесценно каждое воспоминание, даже самое плохое. Чтобы в любой момент можно было оглянуться и порадоваться, что оно — позади.

Но где граница между тем, что стоит запомнить, и тем, что нет? Между воспоминанием и ничем? Ведь я не записываю всё подряд, иначе бы, само собой, не было бы самой моей жизни — один дневник, свидетельствующий о чьих-то мыслях. Если всё вокруг — алмазы, то не бесценно ничто. Я не веду учёта времени. Я лишь слежу, чтобы не потерялось важное. Чтобы не допустить вторжения пустыни в те владения, чья граница для прочих людей с каждым годом рушится, отступая всё ближе к настоящему. Но сможет ли много лет спустя любая из этих записей вернуть меня в день, когда она была создана?

Сегодня я открыла глаза и прошептала:

— Гори. Гори.

Затем вскочила с кровати, отчего голова моя закружилась от слабости. Я стукнула по одеялу кулаком и засмеялась — сама не знаю почему.

Дальше: включить монитор и поставить «Don't Let Me Down». Сегодня ничего тяжёлого, ничего печального. Ничего несерьёзного.

Первым делом — помыться.

Папа часто сетует на то, что вода из ванны медленно уходит, но, к счастью, ничего не делает, чтобы это исправить. Он приходит с работы, моется, ругается себе под нос, но вскоре идёт на кухню, где ужин неизменно стирает ему эту часть гневной памяти. А мне того и надо. Ведь если бы вода уходила быстро, я бы не смогла подолгу смотреть на кружащиеся в ней радужные хлопья мыльной пены. Они сверкают, вращаются, сбиваются, липнут друг к другу, вытягиваются в струи, но, в конце концов, все попадают в чёрное око водоворота. Всё быстрей и быстрей. С ускорением.

А что, если всё так и есть? Что, если вся Вселенная, разлившись когда-то, теперь медленно, вращая спиралями галактик, сливается сквозь неминуемые дыры… куда?

Несколько десятков километров до дачи. Тридцать Земель до Луны. Порой кажется: пешком дойти. Импактное событие. Скоро они будут здесь, ничто им больше не благопрепятствует. И это единственное, что портит мне настроение, хотя я и люблю путешествовать. Пишут, что где-то в далёком городе на западе жила чета долгожителей-рекордсменов. Кажется, где-то в Восточной Европе. Так вот, родились в этом городе — и умерли в нём же. И за все годы ни разу не выезжали. Ну и? Это что, секрет долголетия? Может и быть. А по-моему — рецепт тупости.

Если первый шаг ребёнка это первый шаг к его смерти, то стоит ли удивляться долголетию всяческих карликов?

Зато завтра мне не надо идти в школу. Вообще-то, в прошлом году я уже пропустила тайком первое сентября и собиралась сделать то же самое в нынешнем. Никого не волнует, была ли ты в школе на День Знаний — ни родителей, ни учителей. Так зачем же там появляться? Повидаться с подружками? Но у меня их нет. Вернее, есть, но лишь с их точки зрения. Может, это звучит несколько надменно, но поделать нечего. Не могу признать дружбой такие отношения, когда не скучаешь по человеку хоть всё лето. А я не скучаю. Впрочем, и они, видимо, тоже, а называют «подругой» только потому, что не могут сказать правду в лицо. Они всегда так восторженно приветствуют меня, обнимаются, «сколько лет, сколько зим», «где пропадала». Но разве кто-то из них хоть раз за лето попытался меня найти?

Поэтому я вышла из автобуса на полпути к школе, избавилась от банта в волосах, став обычной девочкой, и просто бродила по городу, пока не вышла к центральной площади. Там я села на скамейку, достала из рюкзака наушники, воткнула провод в телефон и уставилась в небо, полностью отдавшись музыке. И сидела так, откинувшись на спинку, примерно полчаса, пока не дослушала альбом. Правда, последнюю песню я как-то пропустила мимо ушей, а в голове осталось: don't want anything to change, don't want anything to change... Мне было запредельно хорошо, и то, что я смухлевала, и то, что все мои сверстники сейчас со скукой ожидают окончания дурацкой, всегда одинаковой линейки, чтобы украсть у школы остаток ещё тёплого дня, и то, что мамы с колясками так странно на меня смотрят, да и все странно на меня смотрят, из-за огромных наушников — всё это только подогревало во мне ощущение блаженства. Я улыбалась детям, а они, если встречались со мной глазами, улыбались мне. Мама говорит, что у меня талант няньки — и в детсаде младших ребятишек обувала, и с дочкой Надежды Борисовны сидела прошлым летом, когда они с мужем работали допоздна, и даже старшую сестру с ложечки кормила, когда она болела, хотя последнее было так давно, что даже мой дневник не помнит. Ну не знаю, в общем. Если что-то даётся слишком легко, я не считаю это талантом. Потом я убрала наушники и достала чистую тетрадку, для занятий по английскому. И написала в ней рассказ. Причём рассказ, как я с ужасом поняла, когда закончила, получился о любви. Я даже хотела его выбросить, но не смогла себя заставить. Вместо этого я вырвала страницы и спрятала их в стопке дневниковых тетрадей за прошлый год. Быть может, позже…