Элинор

Глава IV

На следующий день зарядил дождь, так что ни о каких прогулках не могло идти и речи. Я не дерзнула бы снова бежать в лес, но привести в порядок мысли, бродя по округе под звонкие трели весенних птиц, было для меня необходимо. Вместо этого я до вечера сидела с матушкой и тетушкой, развлекая их то чтением вслух, то игрой с ними в бридж, то просто пребывая подле них в абсолютной тишине с шитьем в руках. Папенька не выходил из кабинета целый день: подагра в плохую погоду только усиливалась, а еще давала о себе знать старая рана в колене, полученная им в молодости, еще задолго до моего рождения. Обычно в такие дни он грелся возле камина, не желая обременять домашних своими трудностями, и читал.

Ни маменька, ни уж тем более тетушка больше не заговаривали со мной относительно замужества, но я знала, что в покое меня не оставят, и стоит только буре внутри наших сердец и снаружи дома утихнуть, как возобновятся непрестанные советы, что и как мне следует делать. Я начала привыкать к мысли, что моя жизнь станет практически невыносимой в первый летний месяц: регулярные визиты мистера Дрейка, науськивания матушки, ее тактичные покашливания, ее неприкрытые хлопоты, чтобы мы как можно чаще оставались наедине. Всё это я уже испытала на себе много раз и выучила каждый ее прием наизусть.

В такие дни я жалела о своем рождении. Ведь если бы маменька с папенькой давным-давно не потеряли бы первенца, меня могло бы и вовсе не существовать. Но Богу было угодно забрать у них сына и подарить вместо него много лет спустя дочь — непослушную, неблагодарную, своенравную и капризную дочь, которая совершенно не ценит того, что имеет. Мысли мои текли в этом невеселом направлении вплоть до отхода ко сну, как бы я с ними ни боролась. Уже ложась в постель, я позволила себе немного больше предаться своему дурному настроению, но, как и вчера, слезы отказывались выступать на ресницах, так что, промучившись до глубокой ночи, я беспокойно заснула.

Проснулась я рано, еще до первой розовой полоски зари. Утро стояло тихое и пасмурное, но я надеялась, что ближе к полудню распогодится. Вплоть до завтрака я сидела в собственной комнате и пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами, и я почти ничего не понимала, как ни старалась напрягать зрение. Со вздохом разочарования я захлопнула книгу и посмотрела в окно. Туч на небе и правда стало намного меньше, а сквозь них пробивало себе дорогу весеннее теплое солнце. Я улыбнулась усилием воли. Возможно, сегодня мне наконец удастся хоть немного побродить по округе перед обедом.

Но и тут я попала впросак. Маменька после второго завтрака велела нанять экипаж и отправилась со мною и тетушкой в город по магазинам. Весь день я плелась за ней, выбирая новые ткани на платья, а потом новые фасоны для них. У модистки мы пробыли полтора часа, пока с меня снимали мерки на новые наряды, как будто их у меня и так было недостаточно. Мой шкаф набит платьями, которые я надела всего раз, дабы не обижать маменьку, ведь это она выбирала цвет и фасон. По моему скромному мнению, эти наряды совершенно мне не шли, но маменька утверждала, что я в них просто очаровательна, хотя на мой вкус, они делали меня похожей на цирковую обезьянку, которую разряжают в шелка ради пятиминутной забавы. Оставив у модистки кучу денег и времени, которые нам уже никто не вернет, мы наконец покатили домой. Маменька зачем-то велела кучеру проехать мимо Адмиралтейства, а уже потом свернуть на дорогу, выводящую прочь из города. Должно быть, она жаждала случайно наткнуться на мистера Дрейка. По счастью, в тот день возле здания крутилось множество джентльменов, но мистера Дрейка среди них не было.

На следующий день мы все с самого утра отправились в церковь. Я выразила желание идти пешком, хотя маменька настояла на экипаже, велев мне надеть голубое муслиновое платье, слишком нарядное и нескромное для похода в церковь, на мой взгляд. Ослушаться маменьку не представлялось возможным и мне пришлось вырядиться, чтобы после не получить обвинений в эгоизме.

Утро стояло теплое, от травы еще шел свежий запах росы, и я пожалела, что не иду пешком. Мимо нас проезжали на лошадях и в каретах соседи, кто-то из них шагал пешком, и нам постоянно приходилось останавливаться ради приветствия. До церкви мы доехали за почти полчаса, хотя дорога неспешным шагом обычно занимает не больше четверти часа.

В церковь уже входили люди и мы последовали их примеру, чтобы занять лучшие места. Матушка хотела, чтобы мы сидели непременно впереди, но все первые ряды уже были заняты к нашему приходу. Мы кое-как нашли себе места в третьем ряду. Всё это сопровождалось сдавленным ворчанием матушки и попытками отца ее угомонить. Проповедь должна была начаться с минуту на минуту, и я надеялась, что мистер Карстрак, наш пастор, будет говорить о добродетели долготерпения. Может быть, это хотя бы немного остудит пыл моей матушки, которая, несмотря на все ее недостатки, ревностно веровала в Бога и старалась соблюдать все правила, предписываемые церковью.

Не успели матушка с тетушкой обсудить наряды всех девиц, присутствовавших в церкви, как возле кафедры возникла тучная фигура мистера Карстрака, заставившая мгновенно всех замолкнуть. Матушка горячо уважала нашего приходского священника, часто приглашала его с женой к нам в дом и старалась участвовать в делах церкви не только на словах. Ежегодно она жертвовала значительные суммы на содержание церкви, и мистер Карстрак в отместку очень часто ссылался на ее добродетель в своих проповедях. Не называя имен, конечно, но всем и так было ясно, о какой прихожанке идет речь.

К сожалению, тема сегодняшней проповеди была слишком банальна и заключалась в семи смертных грехах. Гордыни, на мой вкус, было уделено слишком мало внимания, а о чревоугодии, которой страдал сам мистер Карстрак, почти ничего не сказано. Значительную часть его проповеди заняла похоть: пастор всё больше распалялся и краснел, потрясая рукой и называя всех нас грешниками, которых уже ничего не спасет. По его мнению, сегодняшняя молодежь лишена всякой морали, почти перестала участвовать в церковной жизни и только думает о развлечениях. Девицы слишком рано выходят замуж и тонут в сладострастных объятьях разврата, пусть и узаконенного, но всё-таки развращающего их разум. На губах моих выступила легкая улыбка. Пожалуй, слова пастора точно умерят пыл маменьки на некоторое время. Я только надеялась, что после проповеди она не пойдет с ним консультироваться относительно возраста, в котором лучше всего выходить замуж.