Явье сердце, навья душа

Глава двадцать пятая. Чудь

Словно почувствовав одобрение своих спутников, Мара начала засыпать их вопросами. Совсем как любопытный ребенок… Вот только вопросы ее были немного сложней.

– Почему ты так тревожишься за тех, кто тебе чужой? – хмурясь, спрашивала царевна. – За гусляра твоего…

– Он не мой, – поспешно возразила Яснорада, но ее не услышали.

– …За луговичков, за нечисть навью?

Слова: «Я сама, кажется, нечисть» произносить Яснорада не стала. Она и вовсе молчала, не зная, как объяснить то, что чувствовала. Волнение за других казалось ей столь же естественным, как дыхание.

– Это называется «сострадание», – наставительно произнес Баюн. Мурлыкнул: – Попробуй как-нибудь, вдруг понравится.

Мара пронзила его холодным взглядом, словно потоком выточенных из льда стрел. Кажется, она уже начинала улавливать скрытые смыслы за веером слов.

– А почему вы вместе идете? Разве ведет вас общая цель?

Баюн, что легко, пружинисто бежал по широкой тропе на четырех лапах, остановился. Пожал пушистыми плечами.

– Защитник я ее. А ведет нас дружба.

– Дружба? – Мара задумалась было, а потом встрепенулась. – Как у богатырей? У Ильи, Добрыни и Алеши?

Яснорада с улыбкой поняла, что не одна она прежде строила мир за пределами Кащеева царства с помощью историй, вырезанных на бересте. И Мара весь этот незнакомый мир под названием «жизнь», как и самих людей, так для себя узнавала.

– Как у богатырей. – Баюн ослепительно улыбнулся Яснораде. – Только крепче.

Она зарделась.

И на вечных вопросах – о любви и о смерти – Мара не остановилась. Узнав секрет Баюна, она упрашивала его (верней, по старой привычке, велела ему и приказывала) разузнать у навьих духов, где находятся владения Карачуна. Своего, как она считала, истинного создателя.

А значит, Мара и впрямь менялась. Казалось, от безупречной мраморной статуи откалывались куски, чтобы обнажить девичью плоть, столь же нежную, как у недавно появившегося на свет младенца.

И все же потребовалось время, чтобы Мара перестала быть ее оковами. Чтобы Яснорада сумела пусть и не сдружиться с девушкой-зимой, что понемногу училась быть человеком, но привыкнуть к ней и к ее присутствию. К пристальному, порой примораживающему к земле взгляду.

На очередном привале Яснорада вернулась к прерванному обряду – все еще непривычному, чуждому. Вплетала в волосы природные навьи дары под немигающим взглядом Мары. Но прежде, во дворце, в нем сквозил лишь равнодушный холод, а теперь в глазах царевны словно бы зажглась искра.

С Баюном свой секрет Яснорада делила по собственной воле. Мара же оказалась лишь случайным свидетелем, и открываться ей она не торопилась. Но навья суть рвалась наружу. Помнила, что такое свобода, и, запертая в человеческом теле, на неволю отзывалась протестом. Яснораду преследовало ощущение, будто ее заточили в тесном коробе – не вздохнуть лишний раз, не пошевелиться. Казалось, даже солнце теперь не грело – кожа не ощущала его тепла. В ноздри не бил запах земли, травы и листьев. Чувства притупились, как если бы она была сейчас не среди навьих просторов, а в Яви, которую поглотил холодный, вездесущий камень. Или в Кащеевом царстве с его мертвым деревом (а то и костью) и мертвой же землей.

Русалий браслет окольцевал запястье. Яснорада укутала кожу серебристой чешуей и, стесняясь Мары, скинула платье. Тело тут же объяло солнечным теплом, ветер заплел золотистые локоны в колоски, а земля обернула ступни корой и превратила в корни.

– Дите ты навье, еще побольше, чем я, – задумчиво сказал Баюн. – Весенний наряд тебе нужен, самой природой созданный. Как у тех луговичков.

– Не умею я шить из зелени, – развеселилась Яснорада.

Русалки Настасьи просили воду, чтобы та выточила отверстия в камнях для будущего браслета. Мог ли лес по просьбе Яснорады что-то подобное сотворить?

– Мара, позволишь мне кое-что попробовать? – вырвалось у нее.

Кащеева дочь сидела напротив, словно изваяние. Стоило Яснораде заговорить, взгляд царевны сосредоточился на ее лице. Но Мара не отвечала – просто ждала.

– Навьи духи говорят – дальше пойдут фермы и огороды. Увидят, что ты зиму шлейфом тянешь за собой, могут и вовсе не пустить. А нам нужно в город.

При мысли о том, чтобы однажды снова где-то осесть, пустить корни, Яснораде становилось и немного печально, и радостно. Но где-то есть люди, которые могут знать что-то о ней, о ее природе. Пока она металась между болотами, лесами, полями и реками, везде находя частицу своей сути, она так и оставалась всюду чужой.

Ничейной.

– Что ты задумала?

– Ничего плохого, – заверила Яснорада Мару.

Учили ли Морана с Кащеем ее доверию? Знала ли царевна, что это такое?

– Твою зиму забирать я не стану, она – твоя суть. Я лишь хочу немного ее… утихомирить. Стужа останется у тебя внутри, но перестанет выплескиваться наружу.

– И воевать с весной, – хмыкнул Баюн. Подошел вперед, заинтересованный – аж усы подрагивали. – Как ты это сделаешь?

– Пока не знаю, – призналась Яснорада. – Навья сила – дар навий – внутри меня, теперь я ощущаю ее постоянно. Но могу ли другим передать?

– Не дар это вовсе, а сущность твоя. Ты же не просишь рун и обрядов, чтобы быть собой? Вот этому тебе и нужно научиться.

– Быть собой? – рассмеялась Яснорада.

– Именно! – поднял коготь Баюн.

Она зажмурилась. И вроде бы просто все, а очень запутанно.

– Если солнце может греть, вода – дарить людям прохладу, почему ты не можешь своей силой кого-то одарить? В тебе и воды достаточно, и солнца, а с ними – леса и земли.

Яснорада улыбнулась краешком губ. И то верно.

– Хорошо, – медленно промолвила Мара. – Если так хочешь… делай.

Удивленная и обрадованная, Яснорада закрыла глаза и потянулась к царевне – не только телом, но и всем своим естеством. Коснулась кончиками пальцев холодной кожи и влила толику своего тепла. Представляла его солнечными искрами, золотистой пыльцой, сверкающими в лучах песчинками.