Сон в летнюю ночь

XII. Санкт-Петербург, 8 ноября 1740 года

Двенадцать предсмертных дней царицы были тяжелы. Анне Иоанновне становилось с каждым днем хуже, и если недуг ненадолго отпускал, то лишь затем, чтобы вновь навалиться с ещё большей силой. Все надежды на выздоровление императрицы были утрачены, во дворце нависло тягостное ожидание того страшного шага в неизвестность, что каждому когда-нибудь предстоит совершить. Семнадцатого октября Господь государыню из временного к себе, в свое вечное блаженство, отозвал. Преемником престола, согласно завещанию, объявлен был двухмесячный сын Анны Леопольдовны, принцессы Брауншвейгской, Иоанн Антонович; восемнадцатого октября опубликован высочайший указ о титуловании Бирона как регента Российской империи, а девятнадцатого октября младенца–императора с большим торжеством перевезли в Зимний дворец. Шёпотом роптали о несправедливости: почему внучка царя Иоанна, родная мать императора оказалась отстранена от власти, а всем ненавистный Бирон объявлен регентом. Поговаривали, что подпись императрицы под завещанием поддельная: не могла же Анна Иоанновна так обидеть любимую племянницу, а Бирон и прочие немцы на любую подлость готовы.

В покоях принцессы Анны Леопольдовны Браунгшвейской царило траурное настроение, говорили вполголоса, настороженно ожидали известий из Зимнего дворца, где управлял Бирон. Новости приходили одна другой хуже. С принца Антона Ульриха Бирон сложил все военные звания. Затем Бирон заявил, что вышлет супругов Брауншвейгов в Германию, разлучив с двухмесячным сыном, после объявил, что отправит чету вместе с младенцем, законным императором, чтобы привезти в Россию для коронования герцога Голштинского, родного внука Петра Великого (герцога Голштинского, своего родного племянника, через два года вызовет дочь Петра царевна Елизавета, чтобы взошёл он на российский престол под именем Петра Третьего). Анна Леопольдовна злилась, жаловалась, плакала, но изменить ничего не могла.

Бирон, герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский, всю жизнь мечтал о скипетре правителя, но, получив вожделенное, опешил, испугался, что отнимут, и как любой неуверенный руководитель, стал убеждать всех в своём могуществе. Окружающие с ужасом смотрели, как наглый выскочка охмелел от свалившейся на него власти, а на самом деле кричал всем и вся о своей смелости зажмурившийся от страха человек.

Виктория Чучухина, наблюдая смену власти, искренне сочувствовала Анне Леопольдовне и возмущенно рассказывала Мальцеву – ни с кем другим нельзя было подобным делиться – про «в конец оборзевшего» Бирона: «Это просто беспредел какой-то! Этот абьюзер нереально жестко прессует Браунгшвейгов!» Но при этом у Вики радостно искрились глаза и румянились щеки: у Виктории Чучухиной «случилась любоффф», и в мыслях у Вики было лишь одно – вечером подъедет к левому крылу дворца карета, в которой ждут её горячие объятия и жаркий шёпот. Востроглазая камеристка приносила Виктории сложенные конвертиком записочки, оглядываясь, прятала за корсаж ответные письма и убегала, стуча деревянными каблучками. Записочки писал князь Соболевский-Слеповран.

Той холодной октябрьской ночью, когда дрожащая от холода и страха Виктория разыскивала дом Жабоедова, князь Роман Матвеевич, подождав с четверть часа, отправил прислугу за гордячкой. Роман Матвеевич был уверен, что странная гостья плачет под дверью, но Виктории не было ни у ворот, ни за углом, ни на соседней улице. Всю ночь рыскали люди Слеповрана по спящему городу, но беглянка бесследно исчезла. А спустя несколько дней Виктория обнаружилась во дворце, когда всем было уже не до чудноватной шутихи-сказительницы. Её новая покровительница Анна Леопольдовна стала лишней фигурой в сложной шахматной партии, разыгранной в тот момент во дворце. Про принцессу Брауншвейгскую старались не вспоминать, чтобы не пришлось задуматься, какие права имеет родная мать двухмесячного императора. Про Браушвейгов и всех, кто был рядом с ними, стало приличнее не говорить. Но князю Соболевскому-Слеповрану необходимо было непременно разобраться в этой загадочной истории: кем подослана эта, среди странных обитателей царского дворца самая странная, Виктория Робертовна Чучухина.

В середине октября установились привычные для петербургской осени пасмурные дни. Глядя на бесконечный дождь за окном, Вика думала, чем бы себя занять. Интернета нет от слова «вообще», книг у Анны Леопольдовны полно, но все на французском или немецком, рукоделием Виктория не интересовалась, да и не умела сидеть за пяльцами, подобно девицам и дамам восемнадцатого века. И тут паж передал ей шкатулку – металлическую коробочку, изнутри обитую алым бархатом, а на бархате серебряная брошь-заколка с голубыми эмалевыми незабудками. Вика уже знала, что такую застёжку называют аграфом, ею крепят перья в прическе, ленты к корсажу, но кто и зачем ей этот подарок прислал? Ни записки не вложено, ни на словах ничего передано не было. А на следующий день Виктория получила новый подарок – кружевной веер, украшенный перламутром – вещицу дорогую, даме необходимую. Вика терялась в догадках: кто же загадочный даритель? Мальцев отпадал сразу: кроме леденцов и пряников, иные подарки ему были не по карману. На всякий случай Виктория показала Сергею Афанасьевичу загадочные презенты, но по широко распахнутым глазам поняла, что видит он их впервые. А на третий день Вика получила письмо и, с трудом разбирая витиеватым почерком выведенные слова с ятями и ерами, прочла, что светлейший князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран нижайше просил прощения за случившийся «казус» и приглашал отобедать. Сам факт извинения Соболевского-Слеповрана перед безродной девицей должен был заставить прийти в оцепенение человека восемнадцатого века. Однако Виктория Чучухина этой сословной тонкости не поняла и прежде, чем принять приглашение, долго в переписке выясняла: в какой ресторан поведёт её Роман Матвеевич отобедать, чем привела в ступор самого Слеповрана, ничего не понявшего из записок Вики, кроме того, что дама явно с норовом. Этим Вика, сама того не желая, раззадорила Слеповрана настолько, что стал он, бретёр и любимец женщин, буквально умолять о встрече, а потом сам встречал Викторию у дворца, чтобы лично отвезти к себе, ибо слово «ресторан», как и само это заведение в России появится спустя столетие. Так и начался этот, пожалуй, самый странный роман восемнадцатого века.