Авиталь

Глава 20. ПОЛЕ

Сбылась заветная мечта Шамая — собрание старейшин доверило ему написать новый список Торы для общины. Из трёх лиц, претендующих на почётную работу, у него оказался самый лучший почерк, да и молва о нём как о человеке добросовестном и ответственном укоренилась в синагоге давно. Помогли и восторженные отзывы предыдущих заказчиков, причём больше всех хвалили те самые безденежные вдовы, на которых раньше негодовала Хана. Теперь она попримолкла, а узнав, сколько мужу заплатят за перепись Священного Писания, выгородила ему за ширмой уютное место со столом у окна и со специально купленным дорогим светильником.

Обрадованный, Шамай объявил в округе, что заказов на время не принимает, и принялся за богоугодный труд.

Дела семейные пошли в гору. Хана давно ушла от первой своей заносчивой хозяйки, шила на две лавки сразу, и ещё к ней была очередь из богатых модниц, капризы которых редко кто мог удовлетворить так, как ловкая швея. На столе стали чаще появляться рыба, мясо, сладости. Все домашние покруглели и повеселели. Все, кроме Авиталь. Она в эту зиму стала поститься.

Раньше отказ от питья и пищи был всего лишь предписанным Законом обрядом, иногда откровенно тягостным, как ни старалась она в такие дни испытывать себя и обдумывать своё поведение. Теперь же душа её безустанно тянулась к Богу, желала чистоты и праведности. Эта жажда очищения сама собой натолкнула Авиталь на мысль о посте. А уже после, испытав блаженство духовного подъёма после дня молитв и воздержания от еды и воды, она принялась поститься раз в неделю.

Хана с Шамаем только руками разводили — вроде и повеселела дочь, и хозяйством занялась, а вот снова исхудала пуще прежнего, задумчива, тиха, и ничем её из забытья не вытащишь — живёт словно не в этом мире. К чему посты эти? Ну случилось горе, ну потолковали соседи — так и забыли уже давно; Элама вроде, говорит, и не любила, чтобы жалеть о нём — чего ж себя мучить? Отец жениха приискал — отказалась. Мать и уговаривать пробовала, и ругала — молчит, смотрит куда-то мимо... Да не с ума ли сходит, в семнадцать-то лет? Один ответ — замуж пора, ещё немного — и перезреет.

***

К концу зимы, едва день начал прибывать, Авиталь потянуло на природу. И хотя всё так же старалась она помогать родным и соседям, людей Авиталь бессознательно стала сторониться. Часто стала она уходить из дому, одна-одинёшенька бродила за городом среди бурых холмов и полей и думала, мечтала, страдала...
Может и Корэ бродит сейчас где-нибудь далеко у Иордана, видит такие же беспросветные тучи, молится...

Зима и тишина застыли над холмами.
Озябшая душа взирает в небеса.
Молчат мои стихи — не выразить словами
Того, о чём сказать могли бы лишь глаза...

Нет, она уже не ждёт его с прежней надеждой. Знала бы даже наверняка, где найти, — не пошла бы. Зачем навязываться? Насильно мил не будешь. Разве мешает ему что-нибудь разыскать её? Вряд ли. Может, как незадачливому Шимону привидилось, что Авиталь в него влюблена, так и ей в те два сумасшедших дня только показалось, что Корэ к ней неравнодушен... А может и вправду не хотел он мешать счастью её с Эламом... Ах, знал бы он, чем обернулась им обоим эта несчастная Эламова любовь и её, Авиталь, жестокое враньё!

А родители боятся теперь, что она не выйдет замуж. Что ж, и не надо замуж. Так ей и надо за ложь Эламу, за то, что так глупо надеялась устроить счастье на обмане. И не выходить же просто так, чтобы не остаться одной, за кого попало! Если не Корэ, не надо ей никого. Будет ещё одной старой девой больше. Не сбудется никогда мечта любить и быть любимой, делить с милым радости и горести, растить детей...

Приговор «старая дева» звучал для Авиталь страшнее, чем проказа. Она знала таких женщин и в глубине души относилась к ним брезгливо. Что-то в них было всегда «не то»: одни были до уродливости некрасивы и не умели прикрыть некрасивость обаянием; другие — откровенно себялюбивы, и даже не пытались скрыть это, а наоборот выставляли напоказ — без удержу ели, нарочно неряшливо одевались, не стеснялись в выражениях... Третьи считали себя чрезмерно умными, заранее презирали всех на свете мужчин и, естественно, отталкивали от себя сильнее, чем первые и вторые. Некоторые же — их Авиталь особенно терпеть не могла — выдумывали себе какую-нибудь благотворительность и всю жизнь строили из себя благочестивых овец, уверяя всех и каждого, что «посвящают себя другим». Такие вечно тёрлись около детей или калек, а сами терпеть не могли ни детей, ни калек; с недовольными лицами одёргивали, отчитывали, поучали и нравоучали — или, напротив, насупившись молчали и делали вид, что «таков уж их жребий»... Мороз проходил по коже Авиталь при воспоминании об этих последних.

«Ведь должен же быть и у одиноких женщин какой-то правильный, чистый и прекрасный путь, угодный Господу... — раздумывала она, — Может, мне и предстоит отыскать его».

А Корэ тоже один, и не потому, что вынужден, а потому что сам так захотел. Ах, была бы она мужчиной, тоже ушла бы к ессеям, или жила бы одна где-нибудь в лесу, не видела больше ни озабоченных лиц родителей, ни косых взглядов соседей. А всегда, всегда глядела бы вверх, на бесконечное небо и сердцем знала только Бога, жила бы Богом и для Бога, и умерла бы, спокойная и счастливая своей неприметной судьбой. Смерть не только не казалась ей в такие минуты страшной, но даже желанной: узенький порог, а за ним нескончаемое упоение купаться в любви и благости Всевечного.

***

На семейное загородное поле Авиталь набрела случайно. Был месяц Адар, и на полях заплатками зеленели посеянные с осени ячмень и пшеница. Авиталь плелась домой из очередного побега в страну каменистых холмов, безлистных деревьев и тусклого неба. В который раз обводя рассеянным взглядом унылый пейзаж, она вдруг вспомнила, что именно здесь жали они в прошлом году хлеб.