Северный ветер

ЧАСТЬ 5. ПЕРЕБОЛЕВШЕЕ И ОТЖИТОЕ

Когда Светлана вызывала Марину к себе в кабинет, как сейчас, для беседы с глазу на глаз, та не ожидала ничего хорошего. Не то чтобы ей грозили какие-то бурные выяснения отношений с главным редактором — нет, но компостирование мозга на темы распределения обязанностей, ответственности, профессионализма, журналистской этики и прочее-прочее — все это в таких случаях имело место.
— Мариночка, здесь наработки Алисы касательно статьи о биографиях фотомоделей в духе «Золушки». Она катастрофически не укладывается по срокам, поэтому я перепоручаю эту статью тебе, — Светлана подвинула папку, которая лежала у нее на столе, Марине.
Внутри обнаружились какие-то рукописные наброски, листы с печатным текстом — несколько более-менее внятных абзацев, не связанных между собой, и распечатками биографий моделей, которые должны были стать героинями статьи, скачанные с интернета.
— Есть еще записи парочки интервью с диктофона, я скину их тебе по электронке, — добавила Светлана. — Срок — до конца недели.
На дворе была среда.
— Но я же не в теме! — возмутилась Марина. — И вообще, все вот это, — она указала на папку, — чушь собачья, наработки уровня «погуглил пару часов — и готово»!
— Мариночка, — протяжно выдохнув, произнесла Светлана, — эта тема уже анонсирована в ближайшем номере. И мы обязаны выдать ее читателям. Наработки есть, какие-никакие, и твоя задача: сделать из них конфетку.
— Но это невозможно! — с уверенностью заявила Марина.
Статья планировалась большой, на несколько разворотов (она знала это), а материала было от силы на пару колонок.
— Разве? — Светлана приподняла свои идеальной формы брови, откинувшись на спинку кожаного «начальственного» кресла. — А я слышала, что совершать невозможное в журналистике — твое любимое занятие.
«Да, — мысленно согласилась Марина. — Но одно дело — творить невозможное для тех, кто отчаялся, кто не видит другого выхода, но заслуживает того, чтобы быть оправданным. А совсем другое — высасывать из пальца глупые статейки о людях, которые и без того живут счастливо. Да еще такие, чтобы все ахнули и похватались за сердца от оригинальности взгляда и проникновенности стиля».
— У меня недостаточно опыта, чтобы написать такую статью в установленные сроки да еще и при дефиците материала, — призналась Марина, стараясь быть честной.
— Ты можешь позвонить Алисе. Я предоставила ей выходные за свой счет, но она обещала быть на связи по всем рабочим вопросам, — тут же ввернула Светлана.
— Чем создавать такой гемор себе и остальным, может, ей проще было бы расстаться со своим хахалем? — без лишней обходительности поинтересовалась Марина.
Алиса была дочкой богатых родителей. Молоденькая девочка, недавно закончившая универ. Ей, конечно, помогли найти хорошую работу. Вот только с парнем не повезло — влюбилась в какого-то придурка. Он был фотографом, специализировавшимся на модных показах. Весь такой из себя одухотворенный и утонченный, а на деле — наркоман. Алиса страдала по нему неимоверно. То на работу приходила с красными опухшими глазами и не способна была нормально работать весь день, то могла психануть после очередной смски или телефонного звонка и рыдать в туалете часами. Жалкое зрелище. И глупое, к тому же.
— Мариночка, а ты сама когда-нибудь любила? — очень серьезно спросила Светлана.
Марину передернуло.
— Мне кажется, — процедила она, — это личный вопрос. И к работе он не имеет никакого отношения.
— Личный? — Светлана удивленно тряхнула головой, отчего ее каштановые, аккуратно уложенные волосы упали с плеч на грудь. — Вообще-то этот вопрос был риторическим. Все мы были юными и влюблялись так, что срывало крышу. Алиса — еще ребенок. Поймет она что-то в этой жизни или нет — ее дело, но ломать ее, давя еще и по работе, мне не позволяет… совесть.
Марина смотрела на нее непонимающим взглядом. Успешная, уверенная в себе женщина чуть старше ее самой. Зачем ей возиться с этими малолетками?
А зачем Марине было возиться со всеми героями ее статей, написанных за семь лет карьеры в «Комсомолке»? Зачем нужно было добиваться правды любыми путями, которые она способна была себе пробить?
Марина задумалась об этом. Но ответа найти так и не смогла.
— Светлан, а что, если я обращусь к тебе, а не к Алисе, если у меня возникнет затык по статье? — поинтересовалась она.
— Да, Мариночка. Конечно. Можешь звонить даже в нерабочее время. Только не очень поздно, — согласилась Светлана.

«Мариночка, а ты сама когда-нибудь любила?» — раз за разом звучало в ее голове.
Пеший путь от офиса до дома составлял часа полтора-два — в зависимости от того, как быстро идти. Сегодня она почему-то решила прогуляться.
Погода выдалась неплохой — для питерской осени. Весь день сухо, без дождя. Листья уже опали с деревьев — ноябрь, как-никак, а лужи с вечера затягивались льдистыми корочками, которые с утра проламывали подошвами и каблуками спешащие на работу люди.
Да, наверное, Марина любила. Не в тех отношениях, что у нее были с Александром. Но в том смысле, который вкладывала в это слово Светлана, — любила.
Еще в универе, на первом курсе, она познакомилась с парнем. Красавцем, спортсменом. Любимцем девушек и недостижимой мечтой многих из них. Почему он выбрал из всех тихоню-отличницу Марину, не знала ни она, ни остальные.
Она была счастлива: прогулки под луной, опоздания домой из-за разведенных на ночь мостов, после которых мама устраивала истерики, цветы, плюшевые мишки, оригинальные признания в любви. Первые поцелуи, первый интимный опыт. Первое осознание собственной привлекательности.
Они встречались почти четыре года, но только первый из них был таким радужным. Потом — начался ад.
Сергей (так звали парня) устраивал ей сцены то ревности, то самобичевания. Неоднократно он грозил ей, что покончит с собой, и периодически совершал попытки сделать это на практике.
У Марины появился бесценный опыт переговоров на крышах многоэтажных домов, промывания желудка, перевязывания порезов, сделанных не вдоль, а поперек, на запястьях.
Учеба, которая из-за врожденной любознательности всегда была ей интересна, отошла на второй план. Впрочем, отошла она туда еще раньше, с тех самых пор, как у Марины появился парень, и отношения с ним стали занимать все мысли. Но, если первое время она летала, будто на крыльях, и все на свете давалось ей невероятно легко, то когда начались проблемы с Сергеем, ей будто камень на шею повесили. Готовиться к семинарам, зачетам, экзаменам, писать курсовые приходилось через силу, с трудом запихивая знания в голову, и без того опухшую от постоянных волнений и попыток найти выход из этого кошмара — такой, при котором Сергей был бы жив и отказался раз и навсегда от своих мыслей о смерти. Пары она не прогуливала — слишком ответственно относилась к учебе, но сидела на них порой вся вымотанная бессонными ночами и бесконечной нервотрепкой. Она могла не есть сутками — просто забывала, пока мама не начинала замечать неладное и не принималась кормить ее насильно.
С одной из сочувствующих одногруппниц она научилась курить — втихую, в универовском женском туалете. И курить именно ментоловые — их запах был не таким характерным, а в сочетании с духами и мятной жвачкой почти не обнаруживался мамой. После какой-нибудь очередной телефонной истерики Сергея Марина втягивала в легкие порцию никотина — и чувствовала, как руки начинают меньше дрожать и как проясняется издерганное, балансирующее на грани срыва сознание.
Она редко попадала на сабантуи однокурсников (позже очень жалела об этом — столь легендарная и всеми так воспеваемая студенческая жизнь практически прошла мимо), ведь Сергей в связи с этим мог придумать себе все, что угодно. Но несколько раз ее угораздило затесаться в веселую компанию — там она первый раз поняла, какое блаженное забвение может приносить алкоголь.
А Сергей изводил ее: то тягостным чувством вины, которое он замечательно умел пробуждать, то жалостью, вызывать которую к себе он умел не хуже. Он постоянно требовал внимания. Но при этом то нестерпимо сильно желал видеть Марину именно тогда, когда ей это было неудобно, то жестоко отталкивал ее, сходившую с ума от страха за него и стремления помочь, облегчить и разделить его боль и страдания.
Марина вымоталась. Ей казалось, что это продолжается целую вечность. Она ощущала себя древней старухой, а не юной двадцатилетней девушкой. Жизнь виделась прожитой, вымученной и подходящей к концу. В душе она смеялась над словами всех доброхотов о том, что у нее еще все впереди и она только начинает жить. Что они знали? За несколько — неужели несколько? — лет она хлебнула страха и боли и в таких масштабах, в каких они и представить себе не могли. Ну, раз говорили такое…
А потом у Марины просто кончились силы. Вообще. Все.
В один прекрасный день она осознала себя роботом, который зачем-то встает каждое утро, заваривает чай с сахаром, идет в универ, общается с людьми, не чувствуя при этом ничего — просто потому, что они хотели, чтобы она общалась, получает хорошие оценки — просто потому, что так по какой-то причине нужно делать. А еще спасает какого-то парня, который не хочет жить.
Зачем? Он ведь этого не хочет!
Одним из излюбленных развлечений Сергея было пропадать на время. Скинув перед этим двусмысленную смску или ляпнув что-то тревожащее на словах. Марина несколько лет подряд в таких случаях начинала впадать в панику, дозваниваться ему по всем телефонам (которые он, естественно, не брал), связываться с его родителями (которые не проявляли к происходящему особого интереса), бегать по ночному городу в невозможной надежде случайно найти его — живого или мертвого.
Позже он, само собой, возникал и, как ни в чем не бывало, позволял успевшей уже к тому времени смириться с его потерей Марине утешить его в очередной депрессии, сухо, со взглядом, сфокусированным в одной точке, пересказывая подробности многочасового сидения на перилах моста или лежания на железнодорожных рельсах.
Этот случай был одним из таких. Сергей исчез — в который уже раз. А Марина поняла, что ей все равно. Больше того — она даже хочет, чтобы он наконец совершил то, чего желал так долго. Тогда она бы похоронила его, оплакала, как положено, — и зажила спокойно, зная наверняка его судьбу и не метаясь больше на зыбкой грани неизвестности.
Она не стала искать его. А когда он сам попытался выйти на связь, просто не брала трубку и не отвечала на сообщения.
Сергей не успокоился. Он стал подкарауливать ее возле универа (сам он уже выпустился к тому времени) или возле дома, то устраивая показательные выступления с признаниями в любви и давлением на жалость, то обвиняя ее в сухости, черствости и бессердечности и грозя — о, да, конечно, как без этого?! — покончить с собой.
А Марине было плевать. Она начала высмеивать его. Сначала — осторожно, неумеючи, а после — зло и изощренно, мстя за все свои страхи и боль. С каждым таким инцидентом она заходила все дальше и каждый раз убеждалась: Сергей ничего не делал с собой. А если и делал, то так, чтобы непременно оказаться обнаруженным и спасенным.
Теперь, уже будучи взрослой женщиной, она понимала, как тонка была грань в ее экспериментах между притворными попытками суицида и любой случайностью, которая могла привести к настоящей смерти. Теперь — она стыдилась этого. Теперь — но не тогда, будучи юной, глупой, обиженной девчонкой.
В итоге Сергей отступил, оставил ее в покое. А Марина на пятом году обучения поняла наконец, как здорово общаться, дружить с ровесниками, развлекаться — ярко, непринужденно и беззаботно, как это умеют делать студенты.
Несколько ее однокурсников увлекались туризмом. Это было ново и интересно для нее. Она приобрела палатку, спальник, пенку и походный рюкзак. И однажды ранней весной, когда на деревьях только начинали распускаться почки, а сквозь жухлый бурый опад тянулись вверх, к солнцу, тонкие, но такие яркие после зимы первоцветы, когда с утра все вокруг бело было от инея, дыхание вырывалось изо рта облачком пара, а в палатке было настолько холодно, что невозможно ни спать, ни даже просто находиться, Марина сидела на бревне, закутанная во все теплое, что у нее имелось, и пошевеливала длинной палкой занимавшийся костер. Она вдыхала терпкий дым полной грудью и смотрела на небо, такое по-особенному голубое. И наслаждалась новым, непривычным для нее ощущением: ощущением того, что она не робот, а человек. Ощущением себя живой!
Самым забавным во всей этой истории было то, что Сергей до сих пор жил и здравствовал. Он даже умудрился жениться и завести ребенка. Развелся, впрочем, спустя несколько лет после свадьбы. Но факт оставался фактом: ничегошеньки с ним не случилось!
Нет, после отношений с Сергеем она не запрещала себе влюбляться, она просто утратила способность делать это. «Свое я уже отлюбила», — думала она про себя — без надрыва и слез, просто воспринимая это как данность. Наверное, это было к лучшему. Она была благодарна судьбе за то, что та подарила ей возможность попробовать глубокие и сильные чувства на вкус. Знать, что это, — все же нужно. Но не меньше она была благодарна судьбе за то, что больше та таких подарков не делала.
Связь с Александром Марину полностью устраивала — во всех отношениях. Она получала от нее то, что хотела в плане карьеры. Она имела регулярный, когда бурный, а когда разнообразный и затейливый секс. Но главное: Александр был адекватен. Он всегда ясно давал понять, чего хотел от нее. И при этом никогда не требовал невозможного. Он не устраивал мучительных сцен, он не стремился вымотать нервы. Он давал Марине то, что ей было нужно, и ждал взамен то, на что она была способна. Ни больше, ни меньше.
Только в последнее время — наверное даже, в последний год — Марина стала ощущать дискомфорт рядом с ним. И с каждым днем — все более остро.
Ее мучило — нестерпимо, удушливо — ощущение пустоты. Все, что раньше виделось достижениями, приметами успешной, счастливой жизни, начало терять краски, превращаясь в серые, бессмысленные симптомы существования.
Кто знает, чем бы все кончилось в итоге, если бы не Львовский. То ли своей смертью, то ли произнесенными перед этим словами он что-то изменил в Марине.
И она решилась что-то изменить вокруг себя. Не потому, что поняла вдруг, как жить правильно, а потому что осознала, что так больше жить нельзя.

Весь день пятницы Марина была как на иголках. Она пыталась понять, что случилось с ней, когда она накануне вечером метнулась в аэропорт — провожать Артема. И что случилось уже там, уже в аэропорту, — между ними.
Вечером, дома, она — как всегда после нерваков — налила себе виски и принялась курить. Сентябрьская непогода съедала ее не хуже собственных мыслей.
Когда зазвонил телефон, она вздрогнула и подскочила на стуле. Не от неожиданности — она ждала звонка, хоть и старалась не думать об этом. А когда на экране высветился номер — стационарный, не питерский и явно не московский, она ощутила, что сердце забилось чаще.
— Алло! — сказала она в трубку, чуть не выронив из руки телефон.
— Марина? — спросил Артем на том конце провода. Как будто ответить ему мог кто-то еще!
— Да, — выдохнула она. — Как ты добрался?
— Хорошо. Спасибо, — коротко ответил он и замолчал.
— Как альбатросы? — спросила Марина, припомнив, как в июне, в лесу возле заброшенных садоводств, он расписывал ей прелести птичьего заповедника.
— Пока не видел, — ответил он и тихо рассмеялся.
— Ты сейчас где? На маяке? — задала Марина очередной, наверное, глупый вопрос, понимая, что иначе Артем просто больше ничего не скажет.
— Нет. Пока нет. Я в поселке рядом с заповедником. Тут орнитологи живут с семьями. Завтра с утра на маяк повезут, — проговорил он и снова замолчал.
— Тебе тут нравится? — Марина припомнила, как Борис накануне беспокоился за то, как его товарищ приживется на новом месте. Она вообще начинала чувствовать себя, как на работе, когда ей попадались особо сложные экземпляры, из которых требовалось по капле вытянуть нужную ей информацию.
Правда вот, какая информация нужна была Марине от Артема, она не знала.
— Пока не разобрался, — ответил он. И, помолчав, добавил: — Мне, наверное, пора.
Марина медленно беззвучно выдохнула и хлебнула виски большим глотком.
Артем хотел общения с ней. Это по всей логике следовало из его действий. Об этом прямо и недвусмысленно сказал вчера Борис.
Но при этом все их разговоры он крайне быстро сворачивал.
— Ты еще позвонишь мне? — спросила Марина первое, что пришло в голову.
— А ты этого хочешь? — Голос Артема прозвучал немного напряженно.
Марина задумалась.
— Я буду рада еще пообщаться с тобой, — ответила она, тщательно подбирая слова.
— Хорошо, — сказал Артем. И по голосу его она поняла, что он улыбнулся. — На маяке связи нет. Ну, междугородней. Если я буду в поселке, наберу тебе.
Они попрощались. Неуклюже, как и в предыдущие разы.
А Марина еще долго сидела на кухне, наблюдая, как догорает в пепельнице недокуренная сигарета.