Вороново крыло

Осколок магии

Весна катилась красным колесом, набирая обороты. 
Сперва в одну ночь зацвели все деревья в саду. Сад был маленьким – деревьев двадцать. Они помещались на заднем дворе, как раз между правым крылом и коротким левым.
Когда мы проснулись, голые вчера ветви были в белом пуху. Все это ровно гудело – здесь, почти посреди города, пчелы пытались собрать себе немного меда.
Некоторые ловили пчел: кто-то давил из них пчелиный яд, были такие, кто привязывал к ним цветные нитки, тончайшие полоски бумаги, исписанные посланиями. Эти сообщения должны были известить мир о нашем существовании. Не знаю, дошло ли хоть одно – если и дошло, то ничего оно не изменило.
Потом в белизну начала вкрадываться зелень, и, наконец, по саду закружила теплая вьюга.
Пахло там невероятно хорошо, и в свободное время я часто валялся под деревом.
Все переживали весну по-разному, но мне почему-то постоянно хотелось спать.
Почти всеми овладела жажда деятельности – Громан сидел как на иголках, порой по нескольку раз пакуя и распаковывая свой вещевой мешок. Орсон вместо самогона попытался сварить пиво – получилось неважное, к тому же охладить его так и не удалось. Пришлось обменять его уже не помню на какую мелочь.
Он пытался расшевелить меня, но я всегда отвечал одинаково:
- Отстань… Не видишь, болею.
- Чем?
- Хандрой.
- Не самая плохая болезнь, – соглашался он…
-
И действительно: хандра не самая плохая болезнь. Гораздо лучше, чем дизентерия или проказа.
Пожалуй, хандра – это моя фамильная болезнь.
Давным-давно мой дед, чтобы разогнать тоску, ушел на войну. Просто так – в один день нацепил саблю, оседлал коня и пустился в путь. Потом он говорил, что именно среди смерти и боли он полюбил жизнь. Не будучи кадровым военным, тем не менее, он довольно быстро сделал карьеру и когда заключили мир, ушел на пенсию.
Из его пяти детей только один избрал военную стезю, унаследовав кроме сабли еще и приступы жесточайшей хандры. Разумеется,  это был мой отец. Помню, как он иногда часами мог стоять у окна, глядя как растут сосульки или павший лист застилает землю. Моя мать была совсем непохожа на отца – она легко возвращала его к жизни. Она подходила к нему, что-то шептала, и несколькими минутами позже они уже мчались аллеями парка, круша тишину грохотом копыт своих лошадей.
Иногда мне кажется, что отец женился именно для того, чтобы хоть иногда не быть одиноким. Мать умела радоваться жизни. Она не любила военных, но любила отца и, как ни странно, она не стала возражать, когда отец решил отдать меня в кадетский корпус.
Может, среди прочего, они считали, что военная служба имеет свойство развеивать хандру.
И действительно – скучать не приходилось.
Но армия научила меня и другому: быстро расслабляться, пить в одиночку, нестись вместе со всеми, но быть наедине с собой.
Я узнал, что приказы не обсуждаются, но иметь свое мнение можно и нужно. Я научился любить стены – они отлично прикрывали спину.
Но когда кавалерия останавливалась, что-то не успокаивалось во мне. Я не мог заткнуть глотку собственным мыслям. И хотя вопросы не менялись никогда, я не мог найти на них ответы. Если вы знаете, что такое хандра – вы знаете и эти вопросы, а если нет… Тогда вы меня никогда не поймете.
Может, это к лучшему…
-
А потом весна добралась и до меня. Свежего воздуха было так много, что он проникал всюду, одурманивал меня – я ходил будто пьяный или влюбленный. На вопросы отвечал невпопад, мазал ложкой мимо тарелки, пытался подняться выше на одну ступеньку, нежели было на лестнице. В былые времена это стоило бы мне жизни – в Школе нельзя было расслабляться. Но к тому времени выживать уже стало на уровне инстинкта. Я мог драться на дуэли и вспоминать, как цветут яблони. Боя, правда, я потом не помнил – но так ли это было важно. Громан стал будто моей нянькой – он будил меня, следил, чтобы я не забыл о еде.
Но мое состояние его не устраивало – он постоянно пытался растолкать меня. Вернуть к тому, что творилось вокруг.
Однажды за обедом он спросил меня:
- Если бы здесь можно было бы в кого-то влюбиться, Дже, я бы подумал, что ты потерял голову… Но что нам можно любить – родину, которая нас предала? Деньги, которых у нас нет? Оружие нам не дают, еда просто ужасная, я уже месяц не напивался… Да чем, скажи мне на милость, здесь можно быть довольным? А у тебя лицо как у кретина или влюбленного. О чем ты мечтаешь?
Кажется, в моей голове до его вопроса вилось с полдюжины мыслей, но когда граф задал свой вопрос, я с трудом поймал за хвост хоть одну:
- О радуге. Чтобы один конец лег здесь, а другой – за Стеной. Я бы перешел по ней туда – был бы на свободе. Потом раскопал бы горшок с золотом… Леприконам положено закапывать золото у основания радуги..
- Такой большой, а в сказки веришь. Откуда у леприконов золото. И если оно у них есть, чего ради они должны его закапывать?
- А я почем знаю. Положено – и все тут! Может, от сборщиков податей прячут – по войне они злей волков…
- Да не бывает радуги в городах!
- Ну разве что так… А жаль…
- А ты о чем задумался?
Пожалуй, самым разговорчивым из нашей кампании был Орсон, который иногда даже размышлял вслух. Но в тот день он молчал. Даже когда его спросили, он остался немногословен. Он сказал:
- Смотрите…
Орсон повертел скорлупку меж руками, потом медленно развел их. Скорлупа осталась висеть в воздухе меж ладонями.
- Опять фокусы? – спросил я.
- Да нет, магия… Они что-то напортачили, и иногда Сила возвращается. Когда-то я подымал ядра баллист и швырял дальше, чем видел. Теперь мне с трудом дается и скорлупа.
Он убрал руки, и скорлупа упала на стол, расколовшись на две половинки.
Хочу… - пронеслось в моем уме. Я поймал мысль и подумал ее еще раз. Хочу… - продолжение удивило меня. Хочу осколков… Хочу расколоть вдребезги стену, разрушить до фундамента Школу. Срыть город, чтобы здесь шумело озеро, море. Расколоть страны до такой степени, чтобы ни у кого не возникло другой мысли, кроме соединиться… Я взглянул на небо и осекся: небо я бы оставил единым. Я бы поднялся в него и никого бы не пускал. Пусть оно огромно, но делить я его ни с кем не собирался.
В ту ночь я, кажется, впервые подумал о побеге…