Найденная

Глава 17. Наговор

Ведь знал же Орлов, ведь только накануне зарекался: Ольгу ни на миг нельзя оставлять одну. Если не себе навредит, так другим. Он клял себя за то, что на радостях – крещение-то наконец состоялось, хоть и с горем пополам – решил навестить соседа. Не заезжал давно – совсем о приличиях соседства забыл. Так что взял мальчишку, прислуживавшего по дому, да и отправился к Феоктистову. А там и заговорился за пирогами с наливкой. Приятно все же в гости выбраться, особо когда по-простому, не надо весь городской свод правил блюсти. И о большой политике говорили, и об урожае, дрянном в этом году, и о местных делах.

– Давно бы пора, Афанасий Петрович, школу нам поставить, – деревенский прием все покою не давал. – А может, вскладчину, на два села? И тебе, и мне прок, а там, глядишь, и из Михайловского еще учиться наезжать станут.

–А если так и пойдет, мы и базар можем рядом открыть. Уж сколько лет тебе говорю, Сергей Аркадьич! Делить-то нам что? Что у тебя в амбаре мышей больше, чем зерна, что у меня – а так, может, и будет толк, – поддакивал, промокая пышные усы, сосед.

О слухах из Орловского он, поди, не хуже самого Орлова знал, но ни словом, ни жестом не дал об этом понять, так что время проходило славно.

– Вот что еще что хочу у тебя спросить, Афанасий Петрович. Нет ли в Раздольном бабы-кормилицы? Мне в дом нужна.

«А почему в Орловском не взять?» «А на что тебе кормилица?», – так вот, этих вопросов помещик не задал.

– Найдем, – кивнул Феоктистов. – Хватает у нас этого добра. Часто рожать стали. Завтра подвода на городской базар поедет, и бабу вам завезет.

– Вот спасибо, сосед! Платой ее не обижу.

Однако не знал Орлов, что просить надо не только кормилицу, но и новую девку для уборки по дому. Ольга явно тяготела к конюшне: именно там, на веревке, привязанной к прочной балке, и встретила барина прежняя.

И такой грех, если дойдет до кого не надо, за преступление бы не сочли.

Скрывшись в своем кабинете, Орлов пил коньяк. И уж совсем ночь стояла – и плач, и крики стихли, и все разошлись – когда к нему буквально ворвалась англичанка. Коверкая русские слова и постоянно переходя то на-английский, то на жесты она пыталась донести до Орлова, что чем-то очень оскорблена. И, похоже, в отличие от всей остальной дворни, шокированной решением Ольги, эта сетовала на недостаточность наказания.

– Украсть! Мое! – в очередной раз четко выговорила она, буравя злющими глазами. В полутьме кабинета они смотрелись совсем черными бусинами.

И, кажется, она не отступится, пока не добьется своего. Да только чего ж ей еще? Ольга уже и так сделала больше всяческой меры. И завтрашнее наказание, разумеется, будет исполнено – не стал Орлов ставить авторитет жены под сомнение, вмешиваясь в ее решение, как бы сам лично к нему не отнесся.

– Маруся украла что-то у вас, верно? – пытался разобраться Орлов.

– Да-да! – и англичанка повторила какое-то слово – невнятный набор звуков.

Видимо, эта вещь ей крайне важна, и она хочет ее отыскать. Покойная могла отнести ее и в дом родни в деревне, а могла успеть и продать – теперь уж вряд ли узнаешь. Но англичанку Орлов решил успокоить:

– Обязательно найдем.

– Нет! Нет! – она явно ему не верила.

– Если так, то завтра поедем в город и купим вам новую. Хорошо?

Англичанка кивнула. Но это было не все: она снова начала твердить свое «красть».

– Маруся украла у вас что-то еще?

Она пожала плечами.

– Барина.

– Я знаю. Пряники и отрез ситца. Мне на конюшне уже рассказали.

Англичанка потрясла в воздухе указательным пальцем и закатила глаза. Затем принялась показывать на свои пальцы, уши и шею.

– Украшения? У Ольги?

– Не найти! – подтвердила англичанка.

Это уже куда серьезнее, хоть и все равно несопоставимо с учиненной расправой. Воровку надлежало следом за обезумевшей нянькой отправить в город – и Орлов, будь он здесь, непременно бы на этом настоял, переубедил бы жену. Но и сделанного, и несделанного не воротишь. Орлов вздохнул.

Англичанка, между тем, продолжала говорить, часто повторяя слова «Гилфорд» – очевидно, название местности, «красть», «не найти», «повесить», «высечь» и «пятьдесят раз». Наконец Орлов понял: она возмущена распущенностью здешней прислуги – а ведь она экономка и должна за них отвечать. В ее родной местности за такое вешали сразу, и, похоже, всех без разбора – и тогда из страха перед наказанием воры могли отдать краденное. А порка, по ее мнению, результата не даст.

– Не волнуйтесь, Анна. Пятьдесят розог – это очень много, тут и помереть можно. А наших отродясь не пороли. Думаю, из страха все вернут, и вешать не придется.

– Ве-шайт? – округлив еще больше свои темные глаза, переспросила она.

– Ну да. И так хватит.

– О! – шумно выдохнула англичанка, и, видимо, добившись желаемого, наконец покинула Орлова.

Какова же оказалась иностранка!

Утро огорчило не только похмельем, но и предстоящим актом устрашения в усадьбе. Малодушно тянуло уехать, не дожидаясь начала.

Орлов жадно пил прямо из графина, когда в дверь постучали.

– Барин?

Это был конюх Николка. Понурый, помятый. Насколько Орлов знал, он прежде путался с Маруськой – да и кто не путался? Но тяжела, должно быть, ноша: своими руками же и вздернуть любовницу.

– Чего тебе?

– Барин, я про указание барыни спроситься… Насчет того, что пятьдесят розог каждому.

– А что тут неясного? Делай, как велено, пока украденное не вернется.

– Так барыня ж сама все нашла. И пряники, и ситцы.

– А украшения?

Николка мялся, переступая с ноги на ногу, и мял шапку у груди.

– Если знаешь что, то говори, – поторопил Орлов.

– Так барыня ж вздернет.

А ведь и правда, похоже, знал. Орлов встрепенулся:

– Не бойся. Отвезу в уезд виновного, вот-те крест. Ты взял?

– Не крал я, барин. Другое тут совсем…

Конюх поежился.

– Да говори уже, – не вытерпел Орлов.