Исетская Академия. Дневники мертвеца

Глава тринадцатая, рассказывающая о зловещей находке

5 октября 1830 года по Арагонскому календарю

Первый месяц в Исетской Академии завершился неспокойно, и Ланж всерьез задумалась о возвращении домой. Да, там ее никто не ждал, но и на каждом углу смертельные опасности на голову не падали. Это захолустье оказалось не таким уж и спокойным, как предсказывал Гастон, и теперь бедный фамильяр неподвижно лежал на кровати, пока Соланж перекачивала в него свои силы.

Но в начале октября она заметила, что хитрый пес успел поправиться, и беззастенчиво притворялся смертельно больным. Прежняя Соланж взъярилась бы, но пришедшая ей на смену – лишь искренне обрадовалась, продолжая окружать Гастона заботой.

Декан оборотней ходил такой злой, что даже маги, ведявы и витряники не рисковали показываться ему на глаза. Онежский также не уступал ему в ярости, и вдвоем на пару они наводили ужас на всю Академию. Студенты не знали, что на самом деле случилось, и строили весьма любопытные догадки. Они сопоставили исчезновение Дианы Окской, и то рассказывали о ее исключении, то о смерти из-за несчастной любви. Тогда и всплыло много подробностей о ее неразделенных чувствах к Герману Герцогу – оборотню из богатой семьи.

Соланж тщательно отбирала подслушанные сведения, пытаясь найти только важные и правдивые. С ректором она старалась не встречаться, что было легко из-за его постоянной занятости. Однако декан магов Бунин стал проявлять к ней повышенный интерес, что сначала испугало ее, потом – разозлило, а в итоге – обрадовало. Раньше за ней толпами увивались мужчины, но за время судебного процесса и последующей травли она и забыла, что она – красивая женщина, и внимание к ней вполне естественно.

Пятого октября после ужина девушка закрылась в своей комнате, и хотела уже принять ванну, как фамильяр настойчиво закашлял.

– Что такое, Гастон? Простуда мучает?

– Твоя несообразительность, дорогая.

– Знаешь, когда ты мешком валялся на подушках, и молчал круглыми сутками, ты мне нравился больше.

– Ложь, – уверенно ответил пес. – Ты сходила с ума от страха. Теперь ты понимаешь, что чувствовал я в тот день, когда вытаскивал тебя из петли.

От жутких воспоминаний Соланж Ганьон поежилась, но на провокацию поддаваться не стала.

– Так чего ты хочешь?

– Узнать, из-за чего меня чуть не прикончили!

Украденный у Герца сверток они спрятали, и договорились, что не станут открывать до выздоровления Гастона.

– Неужели тебе не интересно, что там?

– Нет, Гастон, совершенно не интересно. Я сюда приехала не тайны исетской глуши разгадывать, а вернуться в строй, снова стать той Соланж, какой я была до трагедии с Флер. А по факту мы снова попали в передрягу, едва выжили, и теперь притворяемся, ежедневно увязая во лжи. С меня хватит, я просто хочу доработать до конца контракта, и перевестись в столицу. Там тоже есть Академия, главная во всей империи.

На самом деле завернутый в тряпки сверток страшно пугал ее, капля за каплей пропитывая сердце безнадежностью. Что бы там ни лежало – от этого следовало избавиться давным-давно, но фамильяр категорически отказывался.

– Ланж, подопечная моя бесшерстная, тот оборотень гнался за мной по всему подземелью, загнал в угол и едва не убил. Я чудом обнаружил маленький подкоп в стене, так и спасся. И я заслуживаю знать, что такого важного в этом треклятом свертке, что меня за него едва не задрали!

Француженка вздохнула, и сняла маскирующую вязь с коробки со всякой ерундой, с пугающей находкой на дне.

– Надеюсь, это что-то ценное, – завилял хвостом Гастон.

– Золотые слитки?

Фамильяр бросил на нее уничижительный взгляд.

– Слитки весили бы больше. Мне и ценные бумаги сойдут.

Оценив практичность своего друга, Ланж Ганьон создала проверочную вязь, пытаясь определить уровень опасности предмета, но магический фон был абсолютно чистым.

– У меня нет рук, но я лапами быстрей открыл бы сверток, – подначивал Гастон, и девушка уступила.

В покрытых грязью холщовых тряпках, перевязанных бечевкой, лежали старые дневники. Черная кожаная обложка сильно потрескалась, а листы приобрели такой оттенок, что стало ясно, как часто ими пользовались. Девушка брезгливо поддела первый дневник ногтем, но Гастон глухо зарычал.

– Что не так?

– От них пахнет так же, как и от Герца.

Девушка припомнила, что фамильяр бормотал в бреду.

– Гастон, что ты имел в виду, когда говорил…

– То и имел, Ланж. Герц не пах живым существом. От дневников исходит такой же запах.

– Черт, дружок, я почти поверила!

– Я не шучу, – злобно оскалился пес. – Герц был мертв.

– Послушай, – как можно мягче начала Соланж, – я понимаю, что мы оба многое пережили, и тебе особенно досталось. Но это же не повод впадать в религиозность! Черти и нежить – это сказки, выдумки Церкви. Мертвые не ходят по земле, они покоятся в своих могилах, что бы ты там ни почувствовал. Нет такой магии, которая смогла бы воскресить ушедшее за грань.