И вновь цветёт сирень...

Глава 28. «Да» и только «да»!

— Ай, нет-нет, опять вы всё перепутать! — воскликнул широко всплеснув руками мой учитель танцев, да так, что аж громадный курчавый парик подскочил у него на голове, распылив вокруг себя, как какая-то медуза, туманную занавесу из пудры.

Уже две недели минуло с тех пор, как мы с Никитой прибыли в Санкт-Петербург. Князь Фёдор, как и обещал, уже на следующее утро после нашего приезда привёл в дом нескольких учителей для меня — по танцам, по этикету, по языкам (этот малый знал их целых пять, не считая древнегреческого и родного), — а остальное Фёдор Иванович поручил Егорию, тем самым ещё больше упрочив его авторитет в доме, к огромному неудовольствию дворецкого Ерёмы, который, как вы уже знаете, состоял во враждебных с ним отношениях. Надо сказать Егорий с большим усердием принялся «образовывать» меня. В частности все его уроки касались химии, латыни и лекарственных трав.

На второй день моих занятий Фёдор Иванович вдруг попросил меня что-нибудь написать.

— Хочу на твой почерк поглядеть, — так объяснил он свою просьбу.

Ну, мне не трудно, тем более что я и так сидела за столом, слушая французскую болтовню учителя языков. Я взяла гусиное перо и настрочила самое простое, что только могло быть: «Травка зеленеет, солнышко блестит…»

Однако меня тут же заставил вздрогнуть возглас удивления, раздавшийся возле моего левого уха.

— Как ты пишешь, Марья? — воскликнул князь таким тоном, словно я только что нанесла ему кровную обиду.

— А что такое? — непритворно изумилась я.

Не потрудившись дать дополнительных объяснений, Фёдор Иванович отпустил на свободу учителя языков (тот аж порозовел после этих слов от счастья, хотя он и без того походил на черноволосого поросёнка с моноклем), сел возле меня на второй стул и в свою очередь ухватился за перо и принялся растолковывать мне орфографию как ученику второго класса, который умудрился до сих пор так и не научиться писать.

— Смотри, вот это буква — i, «и десятеричное», читается как «и». Вот это буква — ѣ — ять, читается как «е». А вот эта — ѳ — фита, читается как «ф». Вот тебе ещё ижица — ѵ — читается как «и». Не забудем ещё про букву ъ, то есть «ер», твердый знак. «Ер» пишется в конце всякого слова, оканчивающегося на согласную, например: столъ, стулъ. Исключение — слова, оканчиващиеся на «и краткое». Она у нас, как ты может быть помнишь, гласная.

— А мягкий знак где пишется? — спросила я, мысленно ругая себя как только могла — как можно было забыть про то, что дореволюционная орфография значительно отличалась от современной?.. Ведь читала же письма Никиты, ан нет, ничего не заметила и не запомнила!

— Вот пример: мышь, олень, огонь, сидишь. «И десятеричная» пишется на месте обычной «и», если после неё идёт другая гласная: линія, другіе, пріѣхалъ, синій. Единственное слово, где написание і не подчиняется этому правилу, — это міръ в значении «земля» (весь наш мир и то что его окружает). Таким образом по разному пишутся и слова миръ (отсутствие войны) и міръ (земля). Буква «фита» у нас используется в ограниченном списке слов греческого происхождения: акаѳистъ, риѳма и др. В именах, кстати, так же. Так, ижицу мы почти не используем. Она у нас только в слове мѵро (миро — церковный елей) и в некоторых других церковных терминах: ѵподіаконъ, ѵпостась и др. Эта буква также греческого происхождения, соответствует греческой букве «ипсилон».

— Что такое «ипсилон»?

— Вот она, — Фёдор Иванович вывел самую обычную «Y».

— Понятно.

— Ещё пару слов об окончаниях. Прилагательные в мужском и среднем роде, имеющие в форме именительного падежа единственного числа окончания -ый, -ій, в родительном падеже оканчиваются на -аго, -яго. Понятно, Марьюшка?

— Вроде понятно… — промямлила я не совсем уверено.

— Вот и славно. Тогда тренируйся, а я понаблюдаю. Нет, погоди-ка, — князь остановил мою руку, снова отобрал перо и на чистом листе бумаги вывел целых два ряда красивых, каллиграфических букв, заглавных и строчных. — Вот тебе пример, как нужно писать. А то твоему почерку и курица не позавидует.

Я пару раз обиженно просопела, но всё же смолчала, принявшись не только новые буквы и новый порядок написания слов отрабатывать, но ещё и почерк в корню менять…

Но это ещё ничего, с этим я быстро освоилась (с написанием, почерк же держал троянскую оборону), и языки с этикетом более-менее легко шли. Даже химия Егория, уровня нынешнего века, усваивалась без побочных эффектов. Но вот танцы… Это был, скажу не таясь, сущий ад! Что для меня, что для бедного учителя.

Этот курляндец, как его тихонько обзывал Егорий, просил звать его герр Питер. На внешний вид ему можно было дать лет пятьдесят. Если вы можете себе представить цифру один с тоненькими, длинными ручками и ножками, и с круглыми совиными глазами, близко посаженными к длинному, тонкому носу, то получите представление о герре Питере. Все его движения были легки и порывисты, он мне порой напоминал мотылька, напившегося энергетика. Мы каждый день репетировали танцы самое меньшее по три часа, и когда я почти падала в изнеможении на единственную кушетку в этом танцевальном зале, стягивая с головы душный парик и втираясь им как полотенцем, у него даже капелька пота не выступала на напудренном, тонком лице. Наверное, если бы к моим рукам и ногам привязали по пудовой гире, а на тело натянули три слоя кольчуги, то мне и то было бы легче выделывать все эти бестолковые элементы, чем в моей одежде. А ещё заботливый князь Фёдор заказал для меня, как знатной женщине, самые модные платья, дюжину париков и прочих необходимых женских деталей восемнадцатого века, в том числе и косметики. Нетрудно догадаться, что в этом тяжеленном облачении, называемом нарядным платьем с корсетом, я не могла лишний раз вдохнуть и шевельнуться нормально.

Сегодня мы повторяли так называемый «менуэт», — один из церемониальных танцев, а так же целый набор остальных — англез, аллеманда, контрданс и др. После пятого круга я выдохлась окончательно, а герр Питер, свежий как огурчик, с возмущением заявлял мне, что я опять всё ему напутала! Так хотелось метнуть в него вот этим самым париком, которым я только что утирала себе лицо…