Три ведьмы в коммуналке

Глава 26. Меч

К обеду следующего дня, последнего перед ночью на Коляду, на пороге библиотеки в высоком белом терему Глинских появился серый от усталости Елисей Иванович. У его ноги стоял дряхлый, но шустрый леший Пуг, крутил похожим на сучок носом, блаженно втягивал воздух и довольно кряхтел — прежде почти нежилой, пыльный терем кипел и бурлил жизнью, и нездоровый дух заброшенного дома покинул прогретые людским теплом стены.

Мирослав, по обыкновению невозмутимый, одетый в давно забытую душегубскую кольчугу, сидел на месте Елисея за столом, споро рисуя последнюю уже карту с одному ему понятными пометками. Самобранка, осторожно ластясь к перевёртышу одним уголком, другим подавала Соколовичу разноцветные карандаши, которые обнаружились в вещах Громыки. Он то и дело тащил в волшебный мир вещи ненашей, и принадлежности для письма нравились воеводе не меньше коллекционного оружия.

Сам Любомир Волкович грохотал ботинками по лестнице к светлицам второго этажа и обратно, и орал на весь терем:

— Где мои сапоги? Где мои сапоги, я вас спрашиваю?! Шкет!!! Башку снесу!

Искрящийся счастливый Шкет мчался по воздуху, переливаясь разноцветной шерстью. На шее его повязан был передник, что в полёте сбился на спину и теперь летел следом за барабашкой точно плащ. В когтистых лапах Шкет держал большую хлебную лопату с сырым праздничным пирогом, норовящим соскользнуть кому-нибудь на голову или на один из расставленных по дому вещмешков, и причитал:

— Ну дружочек, ну пирожочек, потерпи, милёночек, потерпи, котёночек! Краса рыжая, открывай печечку, открывай, милая, открыва-а-а-ай!!!

Есения, расположившаяся в своей светлице, той самой, где Елисей с Любомиром однажды приводили её в чувство и откуда топилась печь, не прекращая читать долгий сложный заговор над грудой сваленного на кровати оружия, не глядя рогачом сдвинула заслонку. Пирог нырнул в печь вместе с лопатой, следом нечаянно нырнул Шкет. Послышался вой, писк, и из печки вылетел чуть дымящийся барабашка. Взвизгнул, вернулся в печь за начавшей дымиться лопатой, вылетел с ещё большим визгом. Был схвачен Есенией за шкирку.

— Если я из-за тебя ещё раз собьюсь с заговора, защекочу до смерти, — грозно пообещала полумавка.

Шкет сложил лапы на груди и показал рыжей язык.

— Собьёсся, собьёсся, милая! Только не из-за меня! Голубь ваш прилетел, встречать беги.

— А они недурственно без тебя-то, соколик, справляются, — хмыкнул Пуг Елисею.

— Что я был бы за командир, когда бы не справлялись! — пожал плечами Елисей и кивнул побратиму, что первым его заметил и первым встал навстречу. Морщинки у глаз Мирослава улыбку обозначили.

— Сей!

— Еисей!

Из-под самобранки выкатились Сейка и Светозара, испачканные по самые уши клюквенным вареньем. У младшего Елисея в руках был бублик, у Светозары — зелёный карандаш, который до этого тщетно искал Мирослав. Пока дети мчались обнимать сапоги княжича, Соколович ловко выхватил у девочки карандаш и спрятал в рукав, от греха подальше.

— Любомир! — рявкнул Елисей, улыбнувшись Есении, глубоко кивнувшей от входа в свою светёлку. — Какого чёрта дети ещё здесь?

— Да потому что балаган! — прогромыхал сверху голос воеводы. — Кто стащил сапоги?! Я что, в кроссовках поеду?.. Шкет!!! Почему у меня в наплечнике кроссовки Лешак?!

— Лесом громыхай, Громыка, я не при делах, я заинька, — проворчал Шкет, отдирая малышню от Глинского и всовывая им в руки по ватрушке.

— Любомирушка, солнышко, у холодной печки погляди, — ласково, чуть громко кликнула наверх Василиса, выходя из другой светлицы. Голову перед Елисеем с улыбкой приветливой чуть склонила, Глинский в ответ куда глубже поклонился. Сказала:

— Не кричи, сокол ясный. Володя разливает противоядие по бутылькам, не успела у горных. Закончит — я их забираю и едем. Всё уже готово, нас сам Горыныч не найдёт, не то что древляне. Там вашего приезда дожидаться будем.

— Четверть часа от силы, и буду готова! — прокричала Володя из той светлицы, откуда Василиса вышла.

Шкет, кружащий над детьми, заблажил дурным голосом и кинулся к печи — заслонку приоткрыть, дабы не пригорело. Дети бросились врассыпную, и Василиса, будто бы и не торопясь, ловко вмиг их от пути к Володе свернула, повела куда-то. Обернулась, прожурчала:

— Кошма с Игоревым семарглом в лесу гуляет, будут скоро.

— А скажи мне, княжич светлый, — Пуг похлопал деревянными веками, похихикал скабрезно. — А что такого вот, прямо такого у Василисы с Игорем, ась? Ишь, семаргла ей дал, деточек прячет да перепрятывает…

— Не твоё дело, — отбил Глинский.

Наконец, по ступенькам прогрохотал сапогами Любомир. Ошкерился радостно.

— Пуг, дружище! Сколько лет, сколько зим! И тебя Елисей припахал работать?!

Маленький Пуг забарахтался в медвежьих объятиях Любомира Волковича, запыхтел:

— Елисеюшка, ты как этого волчару заставил под свою дудочку плясать, окаянный?

— Любомира Волковича нельзя заставить ни под что плясать, — ухмыльнулся Елисей, снимая с пояса меч и отстёгивая арбалет. — Он у нас птица вольная.

Есения только к воеводе подступила сказать что, как из сеней в библиотеку вбежал роняющий искры семаргл, а за ним едва поспевала замотанная в рогожку Кошма.

— Кошмище, я всё уберу, чесслово-о-о-о! — завопил Шкет, пролетая мимо на манер Горыныча, руки лохматые вместо голов в разные стороны растопырив.

Елисей стоял посреди своей библиотеки и глядел, как с ходу друг на друга ворчат закадычные лесные друзья, леший и кикимора, как Есения ловит младшего Елисея, орущего что сирин, одной рукой и запирает двери в горницу с оружием другой, как Светозара врезается в Василису, не удерживается и через миг падает через невозмутимого семаргла на вещмешок Мирослава, как Шкет несётся по воздуху с кувшином холодного молока, облетая, будто дерево, здоровенного Любомира, как выбегает к ним сияющая Володя. Княжич молчал, глядел и думал — Громыка в терем Глинских приволок из мира ненашей карандаши, скейт, гитару и бутылку спирта, простыни с резиночками и ещё кучу малу всяких вещиц — Елисей уже не удивлялся. Но вот что Любомир притащит сюда коммуналку, этого он от товарища точно не ожидал.