Смутная рать

Конец голода

Залечив раны, Крысолов стал ездить пока не покидая из Москвы. Начал узнавать, что слышно о Бессоне. Не издох ли он в холода, не пришиб ли его кто-то попроворней. Но нет: Лукьян был жив, хотя и откочевал от Москвы куда-то в сторону Вереи.

Когда немного просохли дороги, на толику времени казачий дом снова наполнился шумом и гамом, и у Варвары опять появился молчаливый и жуткий телохранитель. Остальные казаки гуляли, пили так, что тряслись дома вокруг. Они понимали: снова они в этом составе в Москву не вернутся, кто-то ляжет в чужую землю. Зола бы, может сорвался бы и раньше, как сам обещал – по первопутку. Но забунтовал народец: захотел отоспаться впрок, прогулять заработанное, отдохнуть. Можно было бы набрать новых людей, да не захотелось – эти были битыми и бывалыми.

И когда чумаки стали ладить свои возы для далекой дороги в Крым за солью, Зола стал собирать людей в другую сторону и в путь куда более дальний.

Когда тронулись, с небес хлестал прохладный апрельский дождик. Но дождь был в радость - на Дону яровое зерно давно уже посеяли и теперь дожидались всходов. Земля приподнялась, пошла множеством трещин, стала мягкой, теплой. Приложи к ней руку - и она заиграет словно пуховая перина.

- Верный знак - в ней зерно зреет, тесно ему в земле, - пояснял Золе попутный крестьянин, - Рвется к солнышку. Быть нам с урожаем!

- Так и три года тому назад рвалось… - сомневался Сенька-штуцерщик.

- Все теперь будет иначе. Это все потому что истинный царевич Димитрий идет, вот Господь и милостив стал.

И будто бы действительно: из-за облаков ласково проглядывало солнышко. За зиму снега навалило столько, что реки и колодцы были полны воды.

Прибывший в Москву Емельян тут же был принят у царя. Борис много расспрашивал про Дон, любопытствовал настроениями у казаков. Зола царя всячески успокаивал, и, конечно же, не стал рассказывать про надежды крестьян на нового царя. Годунов милостиво не стал уточнять.

Прямо тут в Москве нашлась первая работа: царь просил сопроводить в Любек еще дюжину молодых людей, отряженных на учебу. Хлипкие да слабые дети дьячков и подьячих явно были опечалены тем, что их отрывают от тятеньки и маменьки. А Зола и его люди просто вызывали ужас: экие злодеи, такой убьют и оберут, едва выедут за стены Скородома.

- Не боись, ребята, - подбадривал их Емельян как мог. – Не вы первые, не вы ото последние.

Эти слова, мягко говоря, не успокаивали.

Кроме того, для господина барона он получил богатые подарки: все более меховую рухлядь, а также с царской подписью и печатью приглашение погостить.

Варька хотела изодрать письмо тут же, но Зола был другого мнения, и сказал, что оно надо как доказательство, а барона он и так отговорит. Скажет, де, на Руси неспокойно.

Заехал Зола и на Кокуй, навестил стеклодува, получил от того письма и посылки в Германию. Многие желали передать родным гостинец и весточку, да не было надежного гонца. Немец же рекомендовал своим знакомым Емельяна человеком надежным и удивительно честным как для русского. И хотя, Емельян просил за доставку недешево, набралась целая телега почтового груза.

И, еще не тронувшись из Москвы, он считал барыши:

- Деньги - они везде! – хвастался он Крысолову. - Положим, собираюсь выезжать из… городишко под Смоленском, как называется - запамятовал. Купец у стен стоит, боится ехать. Узнаю - охрану взять не может, потому как местные объединились и заломили цену несусветную. А у него денег и так мало…

Пировали они в бане. На время приезда казаков, любящий покой и одиночество, Крысолов съехал туда.

- Может, зажилил?

- Да не… Там точно перед моим отъездом одного купца привезли… Его перевстретили, кожу сняли, вывернули наизнанку и зашили… Купцы перепуганы, а местные тем и пользуются. Хотя я так думаю - они же того купчишку и порешили…

- И ты что?

- А что я… Я и говорю торгашу, мол, шут с тобой… Все в одну сторону едем - плати сколько можешь! Он сперва с опаской, но поехал. А уж как в ножки потом кланялся – любо-дорого! Но деньги я с него взял.

- Кто бы сомневался! – улыбнулся Крысолов.

Но когда выпили, закусили, оказалось что все не так безоблачно.

- Позавчера ото встретил своего отца. Я в кабак заходил, а он - выходил. Час битый простояли, говорили - давно не виделись. Потом разошлись, пообещав заходить друг к другу. И уже к вечеру вспомнил, отчего отца так давно не видел - схоронил я его лет пять назад…

- Приснилось то тебе… - зевнул Крысолов. - А покойники к дождю снятся. Вчера как раз накрапывало…

- Да нет, что я сна от были не отличу? - обиделся Зола. – А вообще сомневаюсь я… Зачем все это?..

- Что?..

- Вот это все.

Он обвел рукой баню, но, было ясно, что имеет в виду весь мир, с ним связанный.

- Наше житие – с известным концом. Мы навряд ли проживем больше ста лет. Даже если перешагнем эту межу, ото что за ней – уже трудно назвать жизнью. Наше имя не вспомнят праправнуки. Да и насчет правнуков уже есть сомнения. В любом случае, наше имя без нас не проживет столько, сколько мы. Зачем мы живем?.. вот зачем ты живешь, Крысолов?.. Зачем Андрюха живет?..

- Андрюха – все просто: ему выпить, закусить и чтоб веселуха была… Я… Может из-за любопытства. Хочется посмотреть, чем это все закончится.

- Может, из-за любопытства, - гулко повторил Зола. - Того самого, что сгубило кошку…

За забором пронесся всадник, забрехала разбуженная соседская собака. Ей отозвался пес с соседней улицы. После голода собак осталось немного…

- Прямой ты, Крысолов. Прямой, словно ото лом проглотил. Не сомневаешься никогда. Ты думаешь, раз Корела простой, то он не сомневается? Да он сомнения водкой заливает!