Беги, не оглядывайся

Глава 2

К Евграфу Трофимовичу я все равно сходила: хотелось узнать побольше подробностей про деревню, где мне предстояло жить, может статься, долгие годы, а то и всю жизнь!

– Да, – наш завхоз задумчиво смотрит на меня и разминает беломорину. После войны курить ему нельзя – врачи запретили, но пачку он с собой все равно носит. – Я комсомольцем тогда был, молоденьким пареньком из Самарово. Как мы жили тогда, Лидушка! Мы в Ханты, было дело, пешком ходили, в ту пору Остяко-Вогульск, ты не помнишь, наверное, что наш поселок иначе звался, мы и городом не были тогда. В 38-м дорогу у нас построили до Самарово, а я аккурат стал работать Окрисполкоме. Гордился страшно. Ну, а в 40-м меня и Ваньку Пушкина в Нахрачи послали, ячейку укреплять. В Нахрачах-то всегда хорошая ячейка была, местные ребята-комсомольцы – молодцы, ничего не скажу, но мест отдаленных на Конде много, расстояния большие, трудно все охватить… В общем, подкованные были нужны. В Нахрачах тогда уже экстрактно-варочный комбинат запустили, новые люди ехали со всех сторон.

Он замолчал. Я не торопила.

– Нахрачи – шутка ли – до революции невелики были, дворов тридцать с небольшим. Фельдшер-то там один на всю волость, церковь с притчем, писарь, как водится, был – ну, волостной центр все-таки, – после длинной паузы заговорил Евграф Трофимович. – Но ни почты, ни телеграфа, ни транспорта нормального, ничего не было. Да и вся волость-то, душ 700 наберется ли? Почта-то до революции в Увате была, ну, представляешь? Это ж вон где! Деревушки на Конде махонькие, а жизнь там, скажу тебе, как у диких людей. Если бы не советская власть, так бы и жили без портков и при лучине, одну рыбу ели, а хлеба – как повезет. Беднота местная, что русский, что манси или ханты, все едины. Купцы одни жирели. В Нахрачах двухэтажные дома увидишь – вот это их особняки стоят. Сейчас все путем: квартиры там людям дали, конторы разные работают – после революции другая жизнь началась. И такая прорва народа съехалась! Рыбзавод поставили. Почта открылась. Школа! И не церковно-приходская, а нормальная! Такие вот дела были, Лидушка, – он снова замолчал.

– Да, – сказала я. – Мне предлагали ехать в Нахрачи, заканчивать десятилетку там. Но я же тоже местная, сюда и поехала. Евграф Трофимович кивнул.

– Ну, сейчас-то Нахрачи – большое село, красивое. Да, к войне народу сильно прибавилось, в бывшей волости, где не было почти никого, не меньше двенадцати тысяч, наверное, а то и больше, жить стали. Ну и перековка людей добавила, конечно, – покачал он головой. – А они всякие были, Лидушка, и не все из них в спецпоселках находились. Часть, особенно те, кого в 30-м сослали с Волги, уже в самих Нахрачах поселились, обжились, домами, огородами обзавелись, на работу ходили, как нормальные советские люди, а все одно, не все из них довольными своей судьбой были. В общем, надо было проверенных побольше, да. А мы с Ванькой как раз такие и были. Агитацию надо было усиливать. Ванька он манси, юркий, расторопный, добрый, грамотный, золотой человек. Погиб на фронте, – Евграф Трофимович снова замолчал.

– Пушкин, – я привлекла его внимание. – Как такая фамилия знаменитая к нам попала?

– Пушкин, да. Вот такую фамилию соорудили человеку. Из сирот он. Но он гордился тем, что Советская власть ему такую фамилию дала. И не посрамил, – наш завхоз вздохнул. – Вот в Нахрачах я про Замор впервые и услышал. Удивился. Что за Замор такой? Почему не знаю? Я же все деревни наизусть перечислить могу, откуда Замор? А Ванька аж в лице переменился. У него бабушка когда-то была, он лет до шести-то с ней жил, потом она померла и его, значит, в интернат, в Остяко-Вогульск… А бабка его в аккурат из кондинских манси, деревню-то уже не вспомню, как называли. Ну, вот она и рассказывала ребенку всякую ерунду. Вот посмотри: комсомолец был, идеологически правильно подкован, а каким-то старушечьим байкам верил, все равно они где-то у него в душе жили. Он, когда признался мне, я его отругал. Деревни бояться! Разберемся мы с этим Замором! А потом мы туда и поехали, посмотреть да переписать, что там за народ. Приглядеться, да. Веришь ли, больше двадцати лет Советская власть уже была, кулаков на Конду сослали тыщи три с гаком со всей страны, а до Замора никто не доехал, да про него нахрачинское НКВД узнали одновременно с нами. Вот мы втроем должны были ехать, да заболел служивый-то наш, ну, решили, что ребята молодые, комсомольцы, справятся. Поехали мы с Ванькой. Дробовики с собой взяли, больше от зверья, конечно. Замор, да… Я до того один замор знал, от которого рыба дохнет. Пришлым, понятно, неизвестно про деревню ту было, а местные молчали. Темные люди, сказками да байками запуганные.

– Да что там за сказки такие? Что за байки? – недоуменно переспросила я.

– Болтовня. Мол, нет там живых людей.

– А какие есть?

– Говорю же, байки. Нормальные там люди были, старые только. Считай, мы в 41-м году в конце июня вернулись. Уже война шла. А заморовцы, девонька, были все в годах, мы их переписали, но лет-то прошло много, поумирали они должно быть. Урман там глухой, лес красивый, но мрачный, черный. Сам Замор в ельнике стоит, от реки подальше, а так там и сосняка много. И какие там сосны, скажу я тебе! А кедрач! – Евграф Трофимович покрутил головой. – Ванька трясся, хоть и держался, а все не пообвыкся. Переписали мы их, конечно… В Окрисполкоме если бы узнали, как мы ту перепись делали, пропесочили бы нас, а так… не до Замора всем стало.

– Вы сделали что-то не так? – с любопытством спросила я.

– Не так. А никак нельзя было сделать иначе. Вот суди сама, приплыли мы к ним, пришли. Стоит деревня среди елок. Ни улиц у них, ничего, огородов и тех нет. Я смотрю, Ванька-то опять сбледнул.

… Деревня и правда была странной. Евграф много по разным деревням ездил, а такой не видел. Избушки добротные, венцы огромные, а все же не выглядят домами, хочешь верь, хочешь не верь, а чисто охотничья избушка и оконце махонькое. С десяток таких рассыпались среди ельника и тропки между ними протянулись. А ели стоят старые, разлапистые, черные. И не видно не шиша из-за них. Он про десяток потом уже вывод сделал, по количеству людей – так и записал. Такую работу халатностью называют. А Ванька только в лодке себя нормально и чувствовал. Не знаешь, что делать, то ли Ваньку уговаривать, то ли заморцев переписывать. Да и сам… странно он себя чувствовал, вот.