И на всемогущего Дракона найдется кое-кто… пострашнее

Ч. 1 Гл. 8

Глава 8

Санти жила в его доме уже больше месяца, а они как были далекими друг для друга людьми, так ими и оставались, Санти строго держала между ними дистанцию. Нет, она не была груба или высокомерна, или хоть как-то подчеркнуто недоступна и все же Грэсс очень хорошо ощущал границу, за которую она его не пускала.

За все время нахождения в его доме она не задала ни одного вопроса касающегося его самого или его жизни. Она не спросила ни почему он один, ни почему он находиться в этом мире, ни почему ему так плохо и тяжело от одиночества. Грэсс был уверен, что эти вопросы она немедленно задаст, едва окажется в безопасности его дома, но он ошибся. Санти не спросила ничего, не попросила ничего, довольствуясь тем, что он ей давал.

Грэсс и так и этак подводил ее к теме своей жизни, когда она просто была обязана задать хоть какой-то вопрос, но Санти не задавала, а он не мог с бухты-барахты начать ей что-то рассказывать, ведь откровенность предполагает какое-то душевное тепло, какое-то душевное участие, и этого-то как раз он и не чувствовал в общении с Санти.

Они были вдвоем в огромном красивом доме. Грэсс сам его обслуживал с помощью своей магии. Зеркальные окна, в комнатах ни пылинки, горячая вода в любом количестве, еда из самых лучших таверен, ресторанов какие он только знал, а Санти молчала. Молча сидела напротив него за столом, молча ела, потом чуть слышно благодарила и уходила. Она в одиночестве бродила по парку, сидела у небольшого водоема, и он даже на расстоянии чувствовал, что она наслаждается этим одиночеством… а вот он страдал. Грэсс был человеком (вернее Драконом), полного абсолюта или все, или ничего. Санти он хотел отдать все, всего себя без остатка со всем своим прошлым, со всем своим отчаянием, со всей своей надеждой, он хотел отдать ей все… но она не брала.

Два раза он поговорил с ней достаточно откровенно и оба раза она его так жестоко обидела, что он несколько недель общался с ней холодно и отстраненно, но она… этого даже не заметила. В первый раз это случилось, когда он, не выдержав ее не интереса к своей персоне прямо спросил:

- Санти, а вам не хотелось бы меня о чем-то спросить, что-то узнать обо мне? – Она тогда коротко на него посмотрела и отрицательно покачала головой, он настолько этому поразился, что изумленно сказал: - Но почему? – Тогда она еще раз взглянув на него, спокойно и серьезно ответила:

- По двум причинам. Первая из них заключается в том, что в ответ на свою откровенность, вы будете ждать и от меня ответной откровенности, но этого-то как раз и не будет. Я ничего не буду вам говорить о себе, потому что это… больно и бессмысленно, поскольку ничего не изменит… - Санти говорило твердо, в ее голосе звучала непоколебимая стойкость, однако увидев, как грозно блеснули глаза Грэсса при этих ее словах, со вздохом быстро добавила: - Я ничего не буду рассказывать о себе, но я отвечу на ваши некоторые вопросы… когда пойму, что ухожу.

- Куда вы уйдете? Куда?

- Я уйду в любом случае и это от меня не зависит. Когда? Я тоже сказать не могу, но думаю какое-то время у меня есть и счет идет на несколько месяцев, быть может и того больше…

- А вторая причина? – с небольшим раздражением на Санти за ее непонятное упрямство, спросил Грэсс. - Какая вторая причина, по которой вы ничего не хотите знать обо мне?

- Вторая причина… - тихо повторила Санти. – А вторая причина заключается в том, что я не хочу начать сопереживать вам, а это несомненно произойдет, поскольку я понимаю, что у вас на душе тяжелый камень. Я не хочу вам сопереживать, чтобы потом не думать о вас, чтобы потом не вспоминать вас, чтобы потом…

- Я понял, - коротко оборвал ее Грэсс. Потом быстро поднялся с кресла, холодно поклонился, жестоко обидевшись на Санти за ее слова. Он стал держаться отстраненно, словно между ними была ледяная стена, словно они находились по разные стороны непреодолимой пропасти. Грэсс был очень доволен своей выдержкой, которой хватило аж на две недели, а потом снова начал искать любую возможность, чтобы просто находиться в обществе Санти.

У него была какая-то сумасшедшая потребность опекать, оберегать ее, такое сумасшедшее желание сделать ей хоть что-то приятное, но Санти ни о чем не просила, безумно его этим расстраивая. Хотя нет, однажды она похвалила какую-то булочку, просто заметив, что булочка очень вкусная. На другой день она имела честь лицезреть длиннющий стол весь заваленный выпечкой самых разных форм и вкусов со всех пекарен, какие только знал Грэсс. Он и сам понимал насколько глупо это выглядит, понимал, что сейчас она с насмешкой посмотрит на него, но Санти с такой жадностью вздохнула витающий аромат от свежей выпечки, потом таким взглядом окинула стол, что Грэсс засмеявшись оставил ее наедине со всем этим богатством. Что она сделала с десятками плюшек, пирожков, кренделей, бубликов он не интересовался. Почему он не наблюдал, как Санти лакомилась вкуснятинами? О! Это было отдельное страдание Грэсса. Санти терпеть не могла, когда он смотрел, как она ела. А он… он мог бы часами смотреть, как она откусывает что-то хрустящее, как от удовольствия чуть прикрывает глаза… но увы, в первый раз заметив такой его взгляд Санти подавилась и потом долго кашляла, а после этого ему было категорически запрещено наблюдать за ней.

Дни шли за днями, но однажды все изменилось. Грэсс в тот день притащил ей штук пятьдесят различных пироженок… в двух экземплярах каждое и теперь Санти любовалась на разноцветный ковер бисквитных, песочных, слоеных и еще неизвестно каких корзиночек, прямоугольничков, кружочков и квадратиков украшенных масляным, сливочным и другим кремами вперемежку с фруктами, посыпками и другими чудесами кондитерского искусства, не зная с какого из них начать. Грэсс клятвенно пообещал не смотреть на Санти и теперь старательно изучал потолок и стены лишь изредка бросая на нее короткий взгляд, когда она восхищенно мыкала, и тут же снова начинал смотреть в сторону. И вот в очередной раз взглянув на нее он опешил.