Над закатом в поднебесье

Глава 3

Я сидел в столовой, наполненной пышным запахом жареного и гулом сотни голосов, которые слились в один звук, похожий на шум нескольких одновременно включенных на разных каналах телевизоров: шаркали по полу ножки стульев, шуршали подносы с едой, клацали столовые приборы.

Я представил, что вокруг меня развернулся целый драматический театр. Каждый играл свою роль по известному сценарию: кто-то толкался в очереди, кто-то считал своим долгом делиться за столом сплетнями, кто-то громко смеялся, а я чувствовал себя актером из пьесы, который забыл сценарий и вынужден импровизировать со странным выражением лица. Я подумал: каждый в этом мире представляет себя главным героем своей истории, но мы всего лишь зрители.

Справа от меня сидела Ариадна и помогала моим щупальцам точно хватать отдающие кислинкой яблочные дольки и сладкие морковные палочки размером с мизинец. Поначалу я немного смущался, но потом мысленно обрадовался тому, что не могу видеть, как на меня глазеют окружающие. Параллельно я жевал сэндвич с арахисовым маслом и запивал все это дело клубничным йогуртом, представляя, как нелепо выгляжу со стороны.

Ариадна едва слышно мурлыкала мотив знакомой песни, которую мой внутренний «Шазам» пытался распознать среди раскатистого гула голосов. Мелодия застряла где-то в глубинах моего подсознания —название песни никак не приходило на ум.

Смирившись с провалом в памяти, я поинтересовался:

— Что слушаешь?

— Radiohead — Creep, — сухо ответила Ариадна. — Папа любил ее слушать. А я подпевала.

Несколько секунд спустя она вставила мне наушник, и в правом ухе заиграла знакомая песня.

Когда ты была здесь раньше,

Я не мог смотреть тебе в глаза.

Ты подобна ангелу.

Созерцая твой образ, я плачу.

Ты паришь, как перышко,

В этом прекрасном мире.

Жаль, что я не особенный,

Ты невероятно особенная.

Ариадна вдруг вытащила наушник и произнесла: «Для меня она заканчивается здесь». Я ничего не понял, но заметил, что голос ее перестал быть звонким и игривым, как обычно — что-то в нашей театральной постановке пошло не по сценарию.

После многозначительной паузы Ариадна тяжело выдавила:

— Знаешь, жить без отца — смертная скука.

— Представляю.

— Воспоминания об этой песне для меня много значат.

Я слегка покачал головой, блуждая где-то между нотами недавно звучавшей в голове песни и словами Ариадны.

— Лучше вообрази, — начала она загадочным голосом. — Мы с папой тащимся на старом пикапе, который выглядит хуже, чем столетний корабль, затонувший глубоко на дне океана. В колонках играет «Creep». Папин шевроле везет нас по загородной дороге — гравий отстукивает ирландский степ по ржавому дну, а сквозящий ветер мило заигрывает с моими волосами. Мы мчимся под золотистым закатным небом в сторону тонущего за горизонтом солнечного круга, окруженные густой зеленью кукурузных полей и редких одиноких деревьев. Ярко-оранжевый диск уже почти не греет, позволяя убегающим за горизонт лучам мягко играть на лице, не обжигая кожу и не заставляя потеть. Я изучаю папин профиль, который становится рыжеватым от света закатного солнца, разглядываю ярко-зеленый ободок зрачка, прячущийся за вздрагивающими веками и чувствую себя живой — такой легкой, что готова прямо сейчас вылететь из окна, как пушинка, желающая отправиться в воздушное путешествие… Вот что для меня значит эта часть песни.

Я призадумался, проникнувшись чувственными словами.

— Ты, наверное, не понимаешь меня, но хорошо, что хотя бы слышишь.

«Понимаю», — подумал я. Мне непременно хотелось узнать, о чем грустит Ариадна, но спрашивать про вторую половину этой песни я не стал.

Недолгое время мы сидели молча. Я медленно доедал морковную палочку и раздумывал над врезавшимися в память словами песни: «Ты невероятно особенная». Я пытался представить выражение лица Ариадны — насколько был печален ее взгляд, как часты взмахи ресниц, как она вообще смотрела на меня и насколько низко были опущены уголки ее губ. Но в моем воображении Ариадна была все равно не настоящая — внешне она только то, что я себе придумал. Я захотел прикоснуться к ее лицу, чтобы узнать его форму, но вовремя вспомнил, что за такое можно и по собственному лицу получить.

— О чем задумался? — оживившись, спросила Ариадна.

— Пытаюсь представить твои эмоции, но мне это сложно дается.

— Ну-у, — протянула она, — сейчас я, как Тони Старк, закатила глаза.

— Какого они цвета?

— Золотистые. Как у вампиров из Сумерек.

— Значит, красивые.

— Обжигающие, — театрально произнесла Ариадна, чем заставила меня улыбнуться.

— Что еще интересного в твоей внешности? — спросил я, желая построить законченный образ.

— Волосы… мрачного цвета.

— Плохо представляю.

— Ну, черные-черные, будто с чистого ночного неба украли все звезды, — разъяснила она.