Фрося

6

В Купальскую ночь на немаленькой поляне за околицей собрался весь погост, а не только парни с девками, как на гулянье. Да еще и гости с ближних и дальних деревень и деревушек подъехали. Поляна у сосновских была уж больно хороша, её ровно специально сделали: ровная, без ямок и овражков, вдали, плавной дугой, изгибался лес. Одну сторону запирало озеро, что одним краем вдавалось в деревню, а большей частью – пряталось в лесу. Название у озера не было, в погост говорили – наше Озеро, а насмешницы-девки прозвали Морковным или просто Морквой либо Морковкой, за вытянутую форму. Узким и неглубоким кончиком Морковка вдавалась в Сосновку. Вода в Озере быстро прогревалась и там бултыхались совсем мелкие детишки. И приходили с выводком утячьи мамки. Вода в Озере была проточной – из узкого кончика Морковки вытекал ручей и только в верстах десяти от погоста, собрав в себя изрядно ручьёв и ручеёчков, превращался в неширокую реку, что текла уже до самой Ловати. А толстая, весьма дальняя оконечность Озера пряталась в лесу и переходила в почти непроходимое болото. Сосновцы болото знали и по осени ходили туда за клюквой, но держаться старались края болота, ягоды хватало.

Перед Купальской ночью Сосновские мужики, сговорившись, привезли и разложили на поляне бревна, вместо скамей. И вкопали столб с колесом на верху – для костра. Парни натаскали достаточно хвороста и дров, чтоб костёр горел всю ночь.

Злата с дочками первыми ушли к околице. Краса с Любавой щеголяли в новеньких сарафанах, синих, из крашеного льна, загодя, зимой, сшитых Фросей и помогавшей ей Светаной «для сестриц». Любава поминутно поправляла украшенный мелким скатным жемчугом девичий венчик, гадая, перед кем ещё этой красотой можно похвастаться. Краса держала в руках два венка из цветов и берёзовых веток, что они с сестрой оденут, когда запалят Купальский костёр и настанет время молодёжных игр и прыжков через костёр.

Злата пришла в красном сарафане, пусть и не с иголочки, но практически новом и ярком, в новой, украшенной парчой кике*, подаренной мужем, и в новенькой душегрее. Яркая, не бедная одежда привлекала внимание к самой Злате и к дочкам, и недобрая баба наслаждалась чужим вниманием. И делала вид, что её не задевает, что любившие посмеяться и посудачить соседки не подходят к ней поговорить и похвалить дочерей. Она почти с завистью смотрела на весело гомонящую толпу замужних Сосновских баб, беззлобно подшучивающих друг над другом и похваливающих своих и соседских детей.

Чуть позже мачехи подошли Фрося с батюшкой и, пусть не нарядно, но чисто и опрятно одетой Светаной. По старинному обычаю к Купальскому костру подходили все бабы и девки селения.

Припозднились, потому что Фрося сначала Свету уговаривала поясок наборный в подарок принять, потом переодевалась, а при мачехе обновки ей не хотелось одевать: у костра-то венчик поди не сдерёт, иначе бабы ей фартуками по злой роже настучат! Свою самую лучшую рубаху, из тонкого, белёного до цвета свежевыпавшего снега льна, с богато расшитыми синими и голубыми нитками с совсем небольшим добавлением чёрных, подолом и рукавами, Фрося кроила и шила на посиделках и у тётки Сметанки. Не ожидавшая, что у «дармоедки» втихую припасена такая красота, Злата разрешила падчерице надеть материну синюю понёву. Одёжка сохранилась, потому как маленькая Фрося, после смерти матери, засыпала только если отец укрывал её маминой одеждой. И Третьяк, вытаскивая будущую дочку и телушку из горящей избы, просто цапнул вместе с девчушкой, что цапнулось. Понёва хранилась в сундуке у Златы, и девушка почти отчаялась выпросить у злой мачехи единственную, оставшуюся от мамы вещь. Но в этот день, обрадованная, что её злой план выполняется, Злата таки отдала падчерице долгожданную одёжку.

Фросин наряд из разрешённой, наконец, понёвы, в купе с самой красивой в Сосновках рубахой, дополненный новым медным девичьим венчиком, завязанный на затылке наборной сине-белой лентой, не только сделали Фросю красавицей, но и принесли настоящую радость.

Увидевшая падчерицу Злата аж задохнулась от злости – у неё и у дочек рубахи, конечно, были новенькие, но не так богато вышитые, и по сравнению с Фросиной, казались бедными и недостаточно белоснежными.

Добила «племянницу» тётка Сметанка, явившаяся под ручку с мужем, и с очень довольным выражением лица, - а подойди-ка ко мне, Ефросинья, свет Третьяковна, племянница моя внучатая. Гостинчик для тебя мне дочь моя Ладушка прислала. Ровно знала, моя лапонька, что ты синим цветом рубаху изукрасишь, и душегреечка тоже синяя, из самой тонкой шерстяной материи, да белым шёлком окантована. Надевай, а то сама тебя одену. Третьяк, племяш, чего скалишься, вели дочке приодеться!

Быстро глянув на батюшку, Фрося надела обновку, стараясь не смотреть на Злату. И ожидая, что раздастся злой голос и ей опять злым словом радость перебьют. Одевшись, хотела сразу бежать в стайку нарядных девок, что ждали начала праздника, но не успела.

Может, мачеха что и сказала, но за приближающимся топотом копыт этого никто не услышал. Зато все услыхали весёлый мужской голос, - вот это красавица. Хоть сватов засылай. – С красавца-коня, буланого, отливавшего золотом на солнце, соскочил молодой витязь. – А поздорову будете, сосновцы. Примете нас с малым отрядом? Страх как хочется через костёр прыгнуть, да с вами вместе повеселиться. Тётка Ждана, а сметанки, случайно не припасла? Рука Мирославич, ты бы за женой приглядывал, а то ведь увезу! – и молодой княжич Северко, ловко увернувшись от шлепка тряпицей, в которой тётка Сметанка принесла обнову для Фроси, смешался с местными парнями. Успев перед этим подхватить в охапку лёгонькую Фросю, чмокнуть её в щёчку, передать девчонку десятнику и ещё раз увернуться, уже от родительского подзатыльника. В честь праздника и княжич, и его дружинники были в нарядных портах и рубахах, без кольчуг, и в толпе княжич выделялся только щегольскими сапогами из привозной заморской кожи да богатым узором на рубахе.

За молодым княжичем, посмеиваясь, спешился его малый отряд - десяток воинов. Княжича в дружине любили и уважали, а за любовь к местным молочным кушаньям не зло поддразнивали.