Тобой расцвеченная жизнь

28 глава

Ехать в горы с Килианом, даже ради исполнения давней заветной мечты, совершенно не хочется... Особенно после их в Каролиной разоблачения и уж тем более после недавнего поцелуя, на который я так безвольно ответила.

Что на меня, спрашивается, нашло?

Как я могла проявить подобную слабость?

Это все стресс – другого объяснения нет.

Килиан паркуется около Айбзее и вытаскивает из багажника наши рюкзаки – все это молча, словно мы два смертельно обиженных друг на друга человека. Хотя теперь, что уж тут юлить, его чувства, слишком хорошо мне известны...

Только в своих я никак не могу разобраться.

Так же молча мы направляется к зданию станции канатной дороги и покупаем два билета наверх... Несмотря на все треволнения, я ощущаю волну радостного предвкушения, затапливающую меня с ног до головы.

Как же давно я не испытывала ничего подобного... как же мне этого не хватало!

Чувствую, как меняется настроение, и говорю самой себе: «Пусть рядом не Патрик – Килиан, я все равно не позволю обстоятельствам испортить себе выходные». С этой мыслью я опускаюсь на стул в ожидании фуникулера...

Я никогда не посещала Цугшпитце зимой, в такое время, как сейчас, когда все вокруг укрыто плотным, кипенно-белым покровом снега, и окрестности напоминают идиллистическую рождественскую открытку... Обычно мы приезжали в летние каникулы: купались в озере, совершали велосипедные туры – теперь же я не могу налюбоваться заснеженными вершинами гор, вздымающимися под самые облака, и надышаться кристально чистым воздухом, от которого даже дух захватывает.

Подходит закрытая кабинка фуникулера, мы входим и приникаем к прозрачному смотровому окну – мне боязно глядеть вниз, особенно когда кабинка начинает идти вертикально вверх, и массивная громада скалы стеной встает перед глазами, однако я пересиливаю себя и смотрю, не зажмуриваясь. В конце концов, я уже не ребенок, разве не так?

Наверху нас встречает гид и препровождает в сторону ночлега: это, примерно, с десяток снежных домиков, прорытых, подобно норам, в толще снега. Нас ведут в самый крайний и с улыбкой сообщают, что через полчаса мы можем присоединиться к общему ужину в снежной столовой.

Мы остаемся наедине посреди нашего крохотного снежного иглу с двумя спальными мешками, усыпанными лепестками роз, и электрической лампой в глубине вырезанной в снегу нищи.

– Так и будем молчать? – интересуется вдруг Килиан. – Делать вид, что ничего не случилось...

– Ничего и не случилось, – отзываюсь я на его слова. – Всего лишь глупое недоразумение. Не стоит и поминать...

Парень качает головой, вроде как осуждая мою стратегию отрицания, и даже имя мое произносит с ноткой укора:

– Ева... давай поговорим. Я хочу все тебе объяснить! Мне это необходимо.

– А мне нет, – отрезаю категорическим тоном. И добавляю: – Пойдем лучше ужинать. Здесь должны подавать сырное фондю с белым хлебом и овощами – я в брошюре читала.

– Ева. – Снова раздается за моей спиной, но я выскакиваю наружу, никак на это не реагируя.

Сырное фондю, действительно, оказывается вкусным, особенно в снежной столовой, где при каждом выдохе изо рта вырывается сизое облачко пара. Правда, немного неловко делить романтический ужин при свечах и фужером белого вина с... чужим для себя человеком, особенно если приходится обмакивать кусочки хлеба в общий котелок с расплавленным сыром, но мы с Килианом приноравливаемся не делать этого одновременно. И это очень упростило дело... Когда же я делаю глоток вина, он произносит:

– Я думал, ты не пьешь.

– Я и не пью, – возражаю по привычке. – А это так, для разогрева. Здесь очень холодно, если ты не заметил! – А потом припоминаю Патрика с Ренатой, распивающих бутылочку «Шабли», и с раздражением заключаю: – Кто вообще дал вам право указывать мне, что и как делать. У меня, между прочим, своя голова на плечах имеется. Так что делаю, что хочу! – и я давлюсь очередным глотком.

Вкус у вина отвратительный, похожий на скисший виноградный сок, в котором постирали мужские носки, однако я допиваю весь фужер без остатка. Просто в пику своему зоркому наблюдателю...

Тот улыбается, покачивая головой:

– Ты как ребенок, право слово, – пеняет он мне. – Ради доказательства своей правоты, готова из кожи вон вылезти. Даже травишься алкоголем, который совершенно не переносишь... Может, пора перестать убегать от жизни? – И снова просит: – Давай поговорим.

– Мы и сейчас неплохо разговариваем.

– Ты знаешь, о чем я.

– Понятия не имею. – Вскакиваю со стула, обитого мягким, серым мехом, и кидаю салфетку на стол: – Идем любоваться закатом! – вношу свое предложение. – Снаружи установили специальные шезлонги – будет здорово.

Килиан вздыхает, но направляется следом за мной.

Закат в заснеженных горах просто чудесен – мы наблюдаем его до тех самых пор, пока последний солнечный луч не исчезает за линией горизонта. Я так замерзла, что едва чувствую ноги, руки тоже оледенели, однако уходить в домик не хочется: здесь, среди людей, легче избегать неприятных разговоров. Хотя и больнее вдвойне: отсутствие Патрика ощущается особенно остро, когда наблюдаешь счастливые улыбки других влюбленных парочек.

Так, главное не раскисать...

Никак вино сделало меня в разы сентиментальнее!

Только этого не хватало.

Зубы начинают отбивать мерную дробь, и Килиан говорит:

– Давай разотру руки. – Стягивает с моих рук перчатки и начинает разминать почти бесчувственные пальцы. Я и хотела бы возразить, да не могу: тепло его рук такое животворящее, такое... приятное – у меня не хватает силы воли отринуть его, отказаться от такого простого действа. Абсолютно безобидного, если подумать. Разве не так?