Тюльпинс, Эйверин и госпожа Полночь

Глава вторая, в которой Эйверин является на улицу Гимили, дом семнадцать к полудню.

Ближе к вечеру в городе поднялся страшный ветер. От Желтой горы летел жесткий песок, царапающий глаза и глотку. А визг в подворотнях стоял такой, что горожане попросту страшились выходить из домов. Словно и не ветер это воет высоко и протяжно, а жуткие звери перебрались через городскую стену и теперь рыскают, подыскивая жертв.

Ветер так разошелся, что Эйви вспомнила о недавнем знакомце. Она застегнула мешковатую куртку до подбородка и подвязала полы юбки, чтобы не мешалась при ходьбе. Косынкой девочка закрыла все лицо - и без того помнила дорогу. Вела тонкими пальцами по шершавой стене да считала шаги. Отец с раннего детства учил ее ориентироваться, не полагаясь на зрение. Глаза – штука ненадежная и не вечная. Вдруг кто-то выбьет, или станет темно так, что от страха не шелохнуться. Или вот повалит пыльный ветер, что не различишь дороги. Чувствовать надо всем телом сразу, только тогда наверняка не собьешься с пути.

Эйви любила посмотреть на какой-нибудь дом, а позже узнать его историю. Вот видела она – дом из красных кирпичей, с резной крышей, выкрашенной зеленой краской. А потом подходила ближе и все не рассматривала, а чувствовала. Закрывала глаза и вдыхала сладкий запах свежей выпечки, слышала топот детских ног, звуки скрипки, тихие разговоры хозяев. И дом из «красного с зеленой крышей» превращался в живой дом, счастливый.

Дорогу к парку Эйверин запомнила так: от Веселой площади идти к счастливому дому, от него к заброшенной усадьбе, а оттуда десять шагов влево, пока не провалишься в выбоину на мостовой. Почувствуешь запах стоялой воды – значит, точно перед тобой Зеленый мост. Тогда нужно крепко держаться, но натянуть на ладони рукава куртки потому что перила, как и весь мост через Ржавую речку, ужасно старые. Недолго и занозу вогнать из прогнившего дерева. А через Сорок шагов от моста начинается стена. Желтая, из грубого камня, не такая красивая, как стена внутри города, она змейкой оплетает улицы. Нужно идти вдоль нее, пропустив три поворота.

Вот первый провал – влево ушла, кривясь и виляя, улица Рабочих. Эйверин гуляла там на прошлой неделе вместе с Додо. Он показывал ей смешные игрушки, которые делал кузнец, а после обеда они учились прясть у старой Кэм. Эйви даже улыбнулась, когда вспомнила сбивчивую речь старушки и смех Додо.

Эйверин дошла до второго поворота – почти у окраины города ютились обедневшие господа, не сумевшие свыкнуться с тем, что их кошельки больше не пухнут от двилингов, а общество, к которому они привыкли с рождения, их отвергло. На улице Старого Света стояли узкие домишки с хлипкими стенами и прохудившимися крышами. Но за то в каждом из них было что-то особенное. В одном – кованая дверная ручка, в другом – круглое зеркало в позолоченное оправе, а в третьем могли водиться и украшения с драгоценными камнями.

Порой на этой улице даже слышался звон столового серебра и светские беседы. Люди, которые родились господами, отчаянно держались за вещицы из прошлой богатой жизни, и отказывались понимать, что серебряная вилка или брошь с огромной жемчужиной совершенно ничего не значат, если ты питаешься объедками.

Третий поворот вел к Старому Рынку, и Эйверин сразу зажала ладонью нос. Ветер подхватил зловонные остатки и швырялся ими в стену, в окна домов на улице Старого Света. Вонь стояла невыносимая: у девочки даже слезы брызнули из глаз. Она ускорила шаг, чтобы быстрее оказаться у парка.

Эйверин неожиданно подумалось, что неплохо было бы завести друга. Завтра в полдень она потеряет свободу, и ей наверняка захочется об этом с кем-нибудь поговорить, кому-то пожаловаться. Людям такое не доверишь, но белке – вполне.

Эйверин стянула повязку и стала искать дупло пушистого зверька. Эйви, чертыхаясь и плюясь песком, залезала на каждое деревце и внимательно его ощупывала. На пятой попытке ей повезло: ослабевший серый бельчонок забился в самую глубь. Когда Эйверин протянула к нему руку, он даже не дернулся. Только прижался мордочкой к ладони, да закрыл черные глазки.

Эйви сунула зверька за шиворот и нехотя поплелась к Старому Рынку. Уговор есть уговор: Рауфусу нужно отдать все накопленные деньги. Ну, или почти все. О сумме они ведь не сговорились.

Эйверин потянула на себя деревяшку, служившую дверью, но та не поддалась. Девочка громко постучала, подивившись тому, что кто-то перекрыл вход. Изнутри раздался обеспокоенный голос хозяина свалки:

— Кто?

— Рауфус, это Эйверин! Открывай скорее!

Деревяшка отодвинулась, и парень, укутанный с головы до ног в плотную ткань, впустил Эйви внутрь.

— Вы зачем закрылись? Я чуть не задохнулась там! — Эйверин стянула с лица косынку.

— Ты? Ты бы не задохнулась, — буркнул парень и пошел вглубь.

Убежище Рауфуса было на удивление просто и стойко. Он вырыл проходы в огромной куче мусора, что за долгие годы скопилась за Сорок восьмым, обил их досками, которые оставались на разрушенном деревообрабатывающем заводе, натаскал внутрь теплых пледов и одеял. Даже лампы там имелись причудливые и большие, с мягким желтым светом. Но самое главное было в том, что в жилище хозяина улиц не проникал вездесущий туман, уносящий обычно множество жизней бедняков.

Эйверин даже думать не хотела, скольких людей ограбил и обворовал Рауфус, чтобы создать это уютное жилище. Но нельзя винить того, кто просто хочет выжить и помогает выживать другим.