Нет, нет и ещё раз... да!

Глава 8. Всё решит поездка

В кабинете Торбьона было два окна. Одно выходило во внутренний двор, а из второго открывался вид на реку. Второе окно редко бывало закрытым, его широкий подоконник давно стал излюбленным местом Философа — ручного филина. Он проводил здесь львиную долю светлого времени суток, словно это был его сторожевой пост. Что Философ делал ночами, не знал никто.

Когда-то Торбьон подобрал его раненого в лесу и пока выхаживал, они привязались друг к другу. Теперь филин живёт в замке и пользуется всеми привилегиями, какими пользуются друзья канцлера.

— Что ты там увидел? — Торбьон не мог не заметить, что сегодня его флегматичный друг был оживлён больше обычного.

Философ имел обыкновение часами смотреть в одну точку, думая о чём-то своём, из-за чего и получил своё имя, но вот уже несколько минут его голова находилась в постоянном движении.

Торбьон ощутил прилив любопытства, что случалось с ним не часто, но всё же, вместо того, чтобы проверить, чем озадачен питомец, продолжил делать то, ради чего и пришёл в свой кабинет — писать письмо гранд-канцлеру. Обмакнув перо в чернила, он быстро вывел пару фраз. Торбьон не любил витиеватых выражений. Считал, что мысли нужно доносить предельно коротко, освобождая их от ненужной шелухи пустозвонства.

Ваше величие Гранде,

ваша дочь найдена и в скором времени будет сопровождена в ваш замок.

Как только чернила высохли, Торбьон написал поверх первого письма второе.

Ваше величие Гранде,

ваша дочь найдена. Она гостит в моём замке, и будет оставаться моей гостьей, пока вы не прибудете за ней.

Когда и второй слой чернил просох, Торбьон сложил письмо в конверт и скрепил своей родовой печатью. Отправит его обычной почтой. К тому времени, как письмо дойдет, оба слоя чернил станут невидимыми. Воздействуя магией на родовую печать, Торбьон сделает так, чтобы проявился либо первый, либо второй слой. Пока он не знал, захочет ли он к тому времени избавиться от своей гостьи или, наоборот, ему будет выгодно держать её при себе. Всё решит их поездка к Валаайским гротам.

Отложив конверт, Торбьон придвинул к себе чистый лист бумаги. В планах было написать ещё несколько деловых писем, но внимание снова привлек Философ. Он переместился с одного конца подоконника на другой, будто выбирая более удобное место для наблюдения.

— Ты не перестаешь меня сегодня удивлять, — хмыкнул Торбьон и всё же решил подойти к окну.

Взгляд сразу выхватил на фоне привычного пейзажа кое-что необычное — девушку в одеянии послушницы, которая облюбовала себе место на скамье у обрыва. Торбьон был наслышан, какой своевольной была дочь гранд-канцлера, но всё равно не ожидал, что ей хватит и часа, чтобы освоиться и начать изучать окрестности.

— Приглядываешь, чтобы она не сбежала? — поинтересовался он у Философа.

Торбьон пока не давал своему питомцу такого приказа. Девчонке не удастся выбраться за ворота замка — стража предупреждена не спускать с неё глаз. Хотя не сто́ит быть слишком беспечным. Каролайн не настолько проста, как он думал о ней сначала. На её запястье Торбьон увидел кое-что необычное. Он ожидал, что она помечена только родовой печатью — трилистьем Лоиз, но под трилистьем явно прорисовывался ещё и знак стихий. Откуда он у неё?

— Ты прав, Философ, будет лучше, если ты присмотришь за ней.

Уж от его-то жёлтых всевидящих глаз улизнуть невозможно.

Флегматичный друг воспринял слова хозяина, как приказ, и тут же слетел с подоконника. Торбьон проследил взглядом, как филин примостился на дереве неподалёку от обрыва, и снова переключил внимание на Каролайн. Девчонка живо беседовала с садовником, который мастерил изгородь. О чём они говорили, не было слышно, но чувствовалось, что беседа обоим доставляет удовольствие.

Торбьон поймал себя на неожиданной мысли, что, возможно, ему и самому стоило бы посвятить Каролайн немного больше времени. Пожалуй, зря он решил дать ей возможность освоиться и пока не томить разговорами. Сделал скидку на юный возраст. А она времени зря не теряет.

Девчонка вызывала у него странную смесь чувств. От раздражения до гнева. Молва, которая о ней ходила, оказалась ничуть не преувеличением. Каролайн ещё более непокорная, своенравная и непредсказуемая, чем о ней судачат. И в то же время она напоминала ему другую — милую и нежную, кого забыть никак не мог. И это тоже порядком злило. Торбьон пока не мог понять, в чём именно заключается сходство двух таких разных женщин. Но ещё вчера, когда усыпил Каролайн и вёз в своём седле в замок, он уже уловил нечто знакомое, что больно его задело.

Усилием воли Торбьон прогнал навязчивую мысль и снова сосредоточил внимание на беседующих. В какой-то момент Каролайн поднялась со скамьи и, подойдя к изгороди, оперлась на неё руками, словно хотела принять работу Корнелиуса — проверить на прочность.

Ветер играл её распущенными волосами. Торбьону нравилось, когда женщины оставляли свои локоны свободными, не собирая их в тугие высокие прически, но это считалось верхом неприличия. Разве хоть кто-нибудь из аристократок позволил бы себе выйти в люди, предварительно не прилизав каждую волосинку? Но, видимо, Каролайн, выросшую в глухой провинции, этому не научили. Или же она чувствовала себя слишком вольной птицей, чтобы следовать приличиям? Намучается с ней отец.

О том, что, возможно, мучится с непокорной девчонкой придется не гранд-канцлеру, а самому Торбьону, думать пока не хотелось. Всё решит поездка к Валаайским гротам.