В Точке Безветрия

Сорок третья глава

В какой-то момент во время этого финального спектакля, играя свою роль, как в последний раз, выворачивая всего себя наизнанку, высвобождая тонны своей энергии, которую я немедленно отдавал зрителям, я увидел Её глаза. Они смотрели на меня так, как будто я был Вселенной для нее. Как будто, кроме меня для нее никого не существовало. Она смотрела на меня так, как будто мы были одним целым, и внутри Её глаз был я, а внутри моих – Она. Я не понял, как это случилось, но я перестал чувствовать время и пространство, я играл так, как будто нет рамок, нет условностей, нет гравитации: еще бы немного и я взлетел. Я играл лучше, чем кто-либо  и когда-либо на этой земле.  Всё было не важно в тот момент: солнце и луна светили только меня, реки поворачивались вспять и горы приходили ко мне, как к Магомеду, я был всемогущ. Это длилось вечность, но по сути своей, было совсем недолгим: когда мы выходили второй раз на поклон, потные, уставшие, но такие счастливые, под ливневые аплодисменты действительно благодарных зрителей, я увидел, как Она улыбнулась мне той самой чуть печальной улыбкой Джоконды и начала разворачиваться, чтобы уйти. Если бы к моему рту поднесли микрофон в тот момент, можно было услышать чахоточное, сипящее: «Нееееет!!». Но на деле я просто хрипел, в улыбке Джокера вымученно продолжая улыбаться зрителем, глазами я жадно пожирал Её, пробирающуюся сквозь толпу. Мне сверху было видно, куда Она двинулась, и перед очередным поклоном за кулисами я попытался вывернуться от сжимающих мои руки охреневших в конец от успеха актеров, но не смог, потому что Лысый сжал мою руку еще крепче и прошипел прямо в ухо: «Куда собрался, еще третий поклон». И меня вытащили, и я пытался вывернуть руки, как Вицин, дергавшийся между Никулиным  и Моргуновым в знаменитом моменте «Кавказской пленницы». Еще одно упущенное мгновение, и я повис на руках моих дорогих «сотрупников», как повисает безжизненная тряпочка на электрических проводах. Что тут говорить? Она ушла.

Как больнее удариться, упав с горы? Нужно залезть на самую высокую ее вершину. Я был низвергнут вниз с вершины счастья. Зритель был в восторге от моей роли, ревел и аплодировал, а Девушка Моей Мечты смотрела на меня из толпы. Что может быть лучше? Что может быть слаще для актера и влюбленного человека? Мне нужно было очутиться в тот  момент на сияющем пике, чтобы понять,что сейчас я находился в мрачной пропасти. Мой костюм можно было после спектакля хоть отжимать. Пот капал с волос крупными мутными каплями, я вытер свое лицо тем же костюмом и попытался напялить футболку и джинсы на мокрое тело. Остальные пребывали в эйфории, бесконечно фоткаясь, обнимаясь, целуясь и делая селфи. Театр праздновал победу: наконец то аншлаг, успех, вспышки фотографов новостей кинофестиваля -  «Оскар» меркнет перед всем этим. Режиссер была своя не своя, металась от одного актера к другому, дергая за уши и вопя: «Мы сделали это!». Я напялил на себя все, что смог и постарался покинуть гримерку как можно скорее. До меня только сейчас дошло, что по ходу дела я интроверт. Я так выложился на спектакле, что мне хотелось дойти до ближайшего непафосного места и умереть. Закатиться за какой-нибудь куст, лечь  и лежать. Я опять побрел в сторону расшатанного моста над плотиной, серии барчиков перед лесом, поляной, с обрыва которой можно наблюдать полную луну. Луна висела как спелый мандарин, лениво и презрительно оглядывая меня, насквозь мокрого от пота, как котенка. Я брел, прижимая к себе толстовку, потому что мою футболку было хоть отжимай и я пытался сохранить хоть что то сухое. Штаны постоянно приходилось подтягивать, они бесконечно сваливались с меня и мне вдруг подумалось, что я похудел. Так оно и было, сумасшедшая палаточная жизнь давала о себе знать, а несчастная любовь высосала все соки. Была ли она несчастной? Я только что пережил эйфорию, увидев Её в толпе. Я был в  Раю. Нужно ценить маленькие кусочки счастья, жизнь никогда не будет выглядеть так, что все вокруг тебя великолепно, но из маленьких кусочков счастья можно сделать огромный счастливый паззл, который сложится, я уверен, сложится из искр тепла, света, любви для каждого человека к концу жизни. Как говорят все дурацкие цитаты для 15-летних девочек из соцсетей: « Все закончится хорошо. Если тебе плохо, это означает то, что еще не конец». Это не было концом моей жизни. Это было началом.

Я выглядел как ни много ни мало сумасшедший, вышедший мокрым из баньки со своим бельишком. Ввалился в то странное деревянное кафе, стилизованное под Лондонские пабы (ха-ха), заказал американо. Рандомно включил какое-то видео с откровенной попсой ( по лесной привычке, без наушников), сразу не сообразил нажать на «без звука», на меня грозно посмотрел лысый бармен с шеей шарпея и остальные отдыхающие, и я тут же поспешно воткнул наушники в уши. Мне принесла кофе на этот раз одетая девчонка, в шотландской мини юбке и черным кожаным бюстгалтером с украшениями на шее в стиле «садо-мазо». Вечер переставал быть томным. Я, наконец, огляделся. По углам сидели рокеры, ковбои и мужики в огромных, ниже колен, шотландских юбках, дающих полных обзор прохожим по поводу наличия волосатых ног. Ковбои были одеты очень классно, и я подумал: «Вот не лень было людям это все тащить за тысячи километров от Москвы?!» Рокеры были обычными, все наглухо застегнуы в черную кожу, хорошо, что вечерок становился все прохладнее и эти прекрасные люди не умрут на моих глазах от теплового шока. Я сделал глоток моего обжигающего черного кофе, черного, как кожа на косухах этих прекрасных людей, они все резко обернулись и посмотрели на меня. Я испуганно посмотрел в ответ на них, и подумал, что, наверное, слишком сильно сделал «сип» горячего кофе при глотке, чтобы не обжечься, а в таких пафосных заведениях где-то посреди бескрайних лугов России, за тысячи километров от Москвы, в местах, где еще буквально вчера лежали коровьи лепешки, это не принято. В ту же секунду я понял, что я лох, потому что я резко дернулся головой, мои наушники выпали из телефона (ну извините, такой нищий клерк как я еще не накопил на air pods), следующая песня запустилась автоматически и все услышали горланящего из моего телефона сладкоголосого кумира японских подростков, опять же рамдомно попавшего в мой плей лист. Тут же меня почти сбила с ног новая волна холодного презрения, прокатившегося по бару. Я поспешно воткнул провод обратно в телефон и подумал: «Вот, блин, теперь объясни этим «прекрасным людям», что я нормальный и это произошло потому что мой палец залип на ленте новостей нашего Ленчика в Facebook, а она любит всех этих попсовых недомальчиков». Подошла официантка, поправила передо мной бюстгалтер, совершенно спокойно предложила булочек. Горячих булочек. Я смотрел на нее с полминуты, потом быстро пробормотал, заикаясь: «Нннеее надо»,- чем вызвал бурный смех панков - старожилов. Я вдруг подумал, что они сидят здесь несколько суток, не выходя из этого бара. Ну, может, днем выйдут, искупаются в реке («прямо в этой коже»,- ехидно пискнул голосок в моей голове), а потом возвращаются обратно. Да что я такое говорю, они вообще не выходят на дневной свет. Вообще. Он для них опасен. Мало ли чо, клыки полезут. На людях. Среди белого дня. Сюрреализм моей жизни набирал обороты, однако ж, это была реальность. Суровая реальность. Мы прилетаем на эту планету, чтобы много чиститься от грязи и много страдать, но между страданием нам иногда дают выпить полглотка счастья, чтобы мы не умерли прямо на месте от ран, закованные в кандалы, истекая кровью Мы повисаем на наших цепях, еле дотягиваясь высохшими, запекшимися от крови  губами к золотому кубку, в котором плещется долгожданное, светящееся счастье, нам дают глотнуть и быстро убирают. Мы тянемся за ним губами еще, ааааа, кто не успел, тот опоздал, кубок резко вырывают из-под нашего носа, мы в сдавленном стоне откидываемся назад, наши ржавые цепи крепко держат нас. И мы можем выдержать еще годы, столетия, триллионы лет мучений и издевательств, потому что никто не отнимет у нас этого глотка счастья, никто не скажет, что этого не было, потому что мы-то точно знаем – было. Было.