Не все девочки делают это

      74. Возвращение

Марьяна пела, обхватив обеими руками микрофон, с восторгом глядя на несколько этажей огромных колонок, от пола до потолка высившихся с каждой стороны помещения, пела все песни, какие знала наизусть, с полной отдачей, чувствуя, как от этой звуковой мощи резонирует и пол, и воздух, и волосы, и всё её тело откуда-то изнутри!

Вольский давно уже повернулся в кресле спиной к микшерной панели – и очень внимательно, изучающе наблюдал за ней, закинув ногу на ногу, задумчиво потирая подбородок.

И взгляд его был таким серьёзным, словно он снова сидел в жюри…

И в эти минуты вокалистка не чувствовала ни стеснения, ни волнения перед этим мужчиной – она звенела, словно ликующая струна, переживая невероятный, почти наркотический транс.

Наконец, когда зазвучал последний аккорд очередной песни, музыкант, не сводя с неё пристального взгляда, протянул руку к микшерной панели и прибрал громкость звука:

- Спасибо, Марьяна Романова, - улыбчивые морщинки собрались в уголках его серых глаз. – Это было очень неплохо! Но на сегодня – достаточно.

- Я ещё могу! – с жаром выдохнула девушка.

- Не сомневаюсь… – усмехнулся Вольский, снова включая электрочайник. – Только вот ты поёшь уже два часа с лишним.

- Я не устала! – попыталась воспротивиться Марьяна.

- Зато устали твои связки, - спокойно ответил он, и, видя её умоляющий взгляд, мягко улыбнулся. – Понимаю… Ты сейчас готова петь хоть тридцать часов подряд, но я не позволю тебе срывать голос. С утра сильный стресс, потом здесь нагрузка… Ты вообще помнишь, что есть такое понятие – «гигиена голоса»?

Марьяна со вздохом установила микрофон в держатель ближайшей стойки и опустилась на стул перед раздвижным столиком, где её уже ждала новая порция кофе.

- Я правда не устала, - с ноткой обиды проговорила она, беря кружку. – Правда, Влад Евгеньевич! – ей не хотелось, чтобы он считал её кисейной барышней.

- Неправда! – спокойно возразил Вольский, пряча улыбку. – У тебя головокружение. Длительное пение на голодный желудок даёт свои симптомы. И я их вижу!

Марьяна вспыхнула: так и было, голова кружилась неслабо.

- Это от счастья! - шепнула она, и это было отчасти искренне.

- Не сомневаюсь! – его глаза пронизывающе прищурились. – Завтрак у тебя был… часов в шесть-семь утра. Надеюсь, хотя бы нормальный. В кабинет директора ты так эпично влетела около десяти, там была чашка чаю. Кофе с бутербродом два часа назад. Сейчас уже… - он опустил глаза на часы. – Начало четвёртого. Маловато, не находишь?

Марьяна упала духом. Она готова была сесть на диету или вообще держать пост – только бы не уходить отсюда!

Но её сердце мучительно сжалось от безысходности.

Сейчас всё закончится…

Вольский раскрыл потрёпанный блокнот и углубился в его изучение, а девушка с тоской обводила взглядом студийное пространство, стараясь запомнить все детали…

- Так. В филармонии я должен быть в шесть… Ладно. Собирайся. Кассету с песней не забудь…

Полчаса спустя они сидели за покрытым тёмно-малиновой скатертью столом столовой «ОблПрофСоюза» и с аппетитом поглощали горячий, наваристый борщ со сметаной, рожки, покрытые расплавленными кудрями тёртого сыра, и чай с лимоном.

Точнее, Марьяна сожрала свою порцию целиком, даже уговаривать не пришлось. При виде подноса с таким царским обедом у неё в животе аж скрутило! Наверное, надо было отказаться, хотя бы ради приличий, – не обязан же композитор подкармливать каждую студентку! – но во взгляде Вольского было что-то такое, от чего с ним совершенно не хотелось спорить. И даже наоборот – отказываться было бы неудобно…

Вольский же, доев первое, откинулся на спинку стула и чиркнул зажигалкой. Выпустил с наслаждением струю дыма в сторону. И вновь посмотрел на девушку искоса, полуприкрытым взглядом.

- Никакой ты не дирижёр, - вдруг сказал он. – Не надо себя обманывать.

Это было так неожиданно и резко, что Марьяна поперхнулась чаем и вскинула на него ошарашенный взгляд. Он что, солидарен с Бурковской и считает её пустым местом?!

- Ты не дирижёр, - спокойно повторил музыкант, вновь выпустив струю дыма. – Вокал – твоё призвание, девочка!

- Я… я понимаю… - выдохнула Марьяна. – Но…

- Никаких «но» быть не должно, если ты чувствуешь это. Надо дотерпеть эту грымзу, сдать экзамены. Потом переведёшься на вокальное отделение. Кто твой педагог по вокалу? Как вы занимаетесь?

- Игнатова… Раз в неделю…

- Что? Раз в неделю?! – повторил он, возмущённо подавшись к ней.

- Ну… я тоже удивилась вначале, но мне сказали, что из нас не певцов готовят, а хоровиков, и этого достаточно… И потом, мы же ещё на хоре очень много поём… - зачем-то стала оправдываться Марьяна.

Вольский катнул желваками:

- Игнатова, значит… Ладно.

Он помог ей собраться, вновь поухаживал за девушкой, помогая надеть ей шубу, галантно открыл перед ней дверь машины – но Марьяна видела, что он делает это на автомате, сосредоточенно о чём-то размышляя, и не решилась возобновить разговор.

Её тоже переполняли свои чувства.

Душа отказывалась возвращаться в жестокую действительность, где царило безденежье, бесконечная череда изматывающих уроков и зачётов, с туманной неизвестностью впереди. Призрак Бурковской (убить бы её декой от рояля!) вновь замаячил на горизонте, и уже от одной мысли при этом Марьяне хотелось на сто замков запереться в каком-нибудь бункере и не выходить оттуда до конца жизни. Неизвестно, что там наговорит ей директор, неизвестно, внемлет ли она увещеваниям Дениса Родионовича…