В погоне за ветром

Глава 23

Сирокко молча стояла возле входа и со скучающим видом смотрела перед собой. В её обязанности входило следить за многочисленными слугами и давать им распоряжения, а когда те удалились в своё подвальное помещение, у неё не осталось работы.

Господа сидели за большим столом и вели скучную светскую беседу.

— А госпожа такая-то сделала такой приём...

— А господин такой-то выезжал на охоту...

И всё в том же духе. Уже через пять минут этой монотонный речи Сирокко захотелось взвыть и убежать из комнаты, однако она не могла себе это позволить. «Терпение, главное терпение», – твердила себе она, чувствуя дурноту от жара горящего камина. Дверь тихо приоткрывались, и в комнату тихо прокралась Эблис. Она ушла ещё два часа назад, и теперь вернулась на своё законное место. Сирокко заметила, что волосы подруги были всклокочены и торопливо уложены, словно их хозяйка куда-то очень спешила. Рыжеватые глаза бегали из стороны в сторону, а грудь торопливо поднималась и отпускалась; Сирокко с недоумением подумала о том, что подруга, должно быть, чем-то очень взволнована.

Сирокко кивнула сменившей её Эблис и с облегчением выскользнула в коридор. Не успев сделать нескольких шагов, она наткнулась на Валлаго, и ей вдруг показалось, что он слегка смутился. Мимолетная эмоция скользнула на его лице, но сразу же исчезла, скрывшись под ледяной коркой.

Сирокко отступила назад, прошептала слова извинения. Все так же не глядя на господина, она обогнула его и вышла в парк. Темнота сомкнулась за её спиной, легкая классическая музыка звучала всё дальше и дальше, а янтарный свет из больших окон всё сильнее поглощался мраком ночи.

Полуразрушенная ограда старого парка приветливо распахнула перед Сирокко свои призрачные ворота. Сразу за высокой аркой клубилась темнота, которую не разгоняли тонкий месяц и приглушённый свет звёзд. Свежий ветерок гулял среди одиноких деревьев, продувал колонны каменных беседок и нагонял рябь на тихую гладь реки.

Сзади послышались торопливые шаги, и Сирокко даже не оборачиваясь поняла, что это пришёл Дейтерий.

— Завтра на рассвете я уезжаю, – сказал он. – Буду скучать по... Этому парку.

— Да, таких парков осталось очень мало, – ответила Сирокко, с грустью наблюдая за качающейся веткой дерева. – Вы будете сюда приезжать?

— Только по очень важным случаям, академия зарытая, – Дейтерий скривился. – И зачем меня туда отправляют? Есть много других университетов.

— Вы получите хорошее образование, – улыбнулась Сирокко. «Не то, что я», – добавила она про себя.

Повисло молчание, во время которого Сирокко думала о том, что теперь обрыв над рекой будет казаться ей одиноким и тоскливым. Больше не будет разговоров о строении Сфер, силе проклятий и скрывающихся способностей юных гениев.

Ветер завывал над ухом Сирокко, и до её слуха донёсся его безжизненный голос:

Ты всегда лишь вечный странник
Пыльных проклятых путей,
Ты судьбы своей изгнанник,
Средь голых носишься полей.

Дейтерий несколько раз поворачивал голову к Сирокко, словно хотел что-то сказать, однако все же не решился и, развернувшись, исчез в темноте.

Ветер все так же играл листьями. Весело гнал по реке волны. Словно только что не принёс своей рабе обещание вечного одиночества.

Сирокко ещё немного постояла, после чего неохотно направилась к освещенному участку нового парка. Шум, доносящийся из гостиной, всё больше раздражал её, голова снова заболела, к глазам подступили слёзы. Смесь обиды, разочарования и грусти раскалывали Сирокко на части, которые рвались в разные стороны. Хотелось убежать, скрыться, забыть, найти утешение в тренировках, рыдать, кричать, бить, сжигать.

Ярость бурлила в груди, не позволяя трезво мыслить, и в то же время по щекам потекли слезы. Жар тела резко переходил в леденящий холод рук, пульсировал и болезненно сжимал сердце.

Больше месяца прошло с тех пор, как она покинула дом. Больше месяца – это не так много. И совсем не мало.

Сирокко упала на колени и в исступлении сжала землю руками. Прохлада лишь слегка освежила пытающие ладони, но этого было недостаточно. Крошечные камешки впивались в кожу, отзываясь вспышками боли, и Сирокко со всей силы ударила кулаками по плотной почве в надежде хотя бы так выплеснуть вихрь чувств, перевести боль души в физическую.

Пламя опоясывало голову. Каждая мышца тела была напряжена и зудела, из глаз лились слезы. Боль опускалась ниже, на глаза и зубы.

Ветер шелестел рядом. Вечный странник... Его шёпот набатом бил в ушах. Раскаленным железом вливался в мозг. Его песня, мелодию и первое четверостишие которой Сирокко слышала с рождения, вновь витала вокруг. Где будешь для меня отцом. Ветер шелестел вокруг.

Сирокко подняла голову, мелкими глотками втягивая воздух. Она не могла заглушить боль. Не могла удержать ветер... и себя.

— Дыши, – сквозь пелену истерики послышался тихий женский голос. – Представь, что ты возводишь вокруг себя стену. Купол. Кирпичик за кирпичиком, ты отгораживаешься от своего ветра.

Сирокко слушала, и с каждым вдохом мысленно возводила прозрачную, но непробиваемую стену, которая существовала лишь в в каком-то другом измерении. И секунда за секундой боль уменьшалась, отдалялась и тускнела, пока не стала каким-то эфемерным чувством.

Сирокко подняла голову: над ней склонилась Пуансеттия, которая с интересом и без тени сострадания смотрела на нее. Как на подопытного кролика, не более.

— Спасибо, – пробормотала Сирокко, поднимаясь на ноги. – Было тяжело.

— У меня такое часто бывает. Из-за столкновении проклятия и мечты, – пояснила Пуансеттия, отходя в сторону. – Всегда хотела посмотреть, как это выглядит со стороны.

— Неужели я настолько сильно противоречу зову ветра? – удивилась Сирокко. – Я подавляла его так же, как и всегда.

Сирокко не слукавила, сказав о подавлении. Однако не говорила о том, что именно называла подавлением: она знала, что люди не только не следуют зову стихии, но и даже не слушают его. Однако Сирокко нравилось слышать вдали тихую песню, и она не собиралась отказываться от этого.