Аврора. Дети мрака

Глава. 12. Незажившие шрамы

«Вишнёвый сад. Раньше вино из этих ягод было сладким, ароматным, чарующим. Но сейчас: нет, оно стало горьким, кислым и даже по цвету противным. Грех жаловаться, ведь раньше за садом следила Диония, а сейчас….

Помню, как мы сидели на этой мраморной лавочке. Она играла на флейте, подобно утренним пениям пташек, пока эти же пташки ворковали над нами. Тогда небо Преисподнии не было багровым. Тогда лучи солнца протягивались к мелкому фонтану, что посередине сада. Это было время без войн, без конфликтов. Сразу вспоминаю слова Альтаира Грейса: «Время было коротким, но таким прекрасным». Да… прекрасным, и его больше не вернуть.»

***

Пыль густым облаком слетела с дощатой поверхности, покрытой квадратными чёрными пятнами. Жилистые пальцы раскрыли доску, как книжку. На стол вместе с ней был поставлен замшевый чехол. Открыв его, пальцы достали чёрно-матовые шахматы с золотистой каймой. Они вальяжно разошлись по своим позициям.

– Давно не играл. Последняя игра была лет пять назад, с Райаном, – пробасил мужской голос, пробасил с тоской. Усталые мешковатые глаза секундно глянули в окно.

– Отчего все хотят быть Владыкой? Один геморрой…

За последний Владыке Преисподнии выпал лишь один свободный день: этот. И в единственный свободный день Владыке нечего делать, кроме как тосковать в одиночестве. Тем секундным взглядом он смотрел на придворное поле для тренировок мечников. Там, на много раз разбитой плите было пусто, но глаза Владыки видели призрак прошлого.

«Азазель не уходил с этого поля. И он бросал вызов каждому. Бывало и я тренировал его. Он всё пытался схватить мой топор, но никак не мог просто поднять. Было, конечно, забавно и весело. Я тогда пообещал ему, что подарю этот топор, когда сам мальчик станет достаточно сильным. Тогда в его глазах был огонь, прекрасный огонь. Тогда не было в этой резиденции тишины. Да, тогда струны под пальцами Маркуса создавали милую, тихую, успокаивающую мелодию. Я часто просил его играть, когда возвращался хмурый, хотя он сам уже понимал, когда она нужна. Ха… Они в тебя, Диония. Любовь к музыке. Твоя азартность в шахматах и сильная воля, несломленная ни одним уродом. Порой, я даже сомневаюсь, что они действительно мои мальчики. Ха-ха-ха…»

Владыка закинул голову, уставился в пустоту.

Они не дают мне позабыть тебя в этом Мраке… И тот проклятый день.

Пальцы аккуратно взяли чёрную пешку. Игра началась. Левая рука выдвинула белую. Глаза Владыки смотрели на чёрных короля и королеву. Конечно, правильней стоит сказать «ферзь» вместо «королевы», но для владыки эта фигурка была именно Королевой. Её он брал крайне нежно, одаряя чарованным взглядом. Король, если и переступал клетку, делал это аккуратно, по шагу, осторожно. Как и подобает хорошему правителю, но Королева была несносна: и по диагонали, и влево, и вправо, верх, вниз – по всей доске и на полный её размах. Король старался быть рядом, но Королева даже не думала останавливаться, съедая фигуру за фигурой. И когда белый король остался только с ферзём, Королева совершила опасный ход для него – шах – и последний для себя. Ферзь вышвырнул Королеву с поля битвы.

На лбе Владыки выступила испарина. Взгляд опустело смотрел на поверженную Королеву. Пальцы дрожали, убирая её с доски.

Остатки чёрной армии бросились в атаку. Имей они голоса, кричали бы: «За королеву!!!». Король и сам яростно наступал, но не успел он опомниться, как поле опустело. Стройный ферзь приглушённо дышал в спину. Белый король зажимал чёрного в угол вместе со своим подопечным. Казалось, что чёрный король уже отчаялся, устал бежать от врагов, смирился со смертью….

Бух!

Ветер дерзко ворвался в залу с оконным грохотом. Его потоки легко сдули белые фигуры. Этот ветер, ветер перемен, спас чёрного короля, но пальцы положили его корону наземь.

«Скоро… я увижу тебя, Диония, любовь моя, я предчувствую…»

***

Солдаты спешно передвигались по лагерям. Громко и нестройно слышались щелчки затворов, гремели железки магнопушек, точильные камни свистели, скользя по саблям. Вдалеке слышались выстрелы, поднимался синий магический порох: стрельцы практикуются перед выходом. Позади были крики и басистые возгласы солдат, в основном весёлые. Они гремели ложками о миски, в которые Дагон наливал всеми нелюбимую похлёбку. Весь этот муравейник кипел потому, что всё через четыре часа планируется наступление. Почему же через четыре? Так сказала спасённая Гавриилом эльфиичка. Конечно, верить в слова одного эльфа, при чём ребёнка, опрометчиво – так думал Азазель, да и Маркус хмурился на всё это. И эти слова так бы и остались словами, если бы Хэйт не подтвердил возможную атаку Иггдрасильской армии, основываясь на последних разведках. Но откуда простой эльфийке знать о стратегии Тёмных? Гавриил выяснил, в ходе приватного разговора с ней, что девочка была личной вельможей Генералов и часто подслушивала их разговоры, а когда выпала возможность, сбежала в разваленную Дикими деревню. Так, Маркус и Азазель единогласно приняли решение идти в контратаку.

Огонь извивался дико, резко, хлёстко, подобно страдальцам, корчащимся от конвульсий и судорог. Мозг сам дорисовывал в этих языках кострового пламени человеческие очертания. Фигура, вылепленная фантазией, походила на длинноволосую женщину. Она куда-то бежала, падала, поднималась и продолжала отчаянно бежать. Огненные струйки, что поменьше, превратились в трёх мальчишек, достающих до пояса женщины. Она держала их троих за руки, старалась выталкивать вперёд себя, подгонять, укрыть от невидимой для сидящего на бревне наблюдателя угрозы. Но наблюдателю не требовалось видеть эту опасность, он чётко запомнил её давным-давно. Огромный клуб огня с клыками и рогами прибил женщину к воображаемой земле. Мальчики повалились на землю. Один из них подбежал к женщине, пытался поднять, но сил было очень мало, да и сама женщина не хотела подниматься. Только материнская ладонь погладила слезливую щеку этого мальчика и упала трупом.