Козье озеро. Притча о будущем

Глава 18. Козье озеро

Холодный ветер зачерпывал влажный снег из мрачных снежных туч и швырял в горстку людей, стоящих на берегу серого озера у трапа конвертоплана с анимированной голограммой архангела Михаила на борту. Ледяная крупа с шуршанием посыпала капюшоны и плечи, но таяла от тепла подогрева комбинезонов и стекала по складкам тактических дорожных плащей, тут же коркой замерзая на краях от ледяного ветра. От тел шёл пар.

Только Савватию не дали тёплой одежды. Так он и стоял среди них в том, в чём был – в балахоне из мешковины с оборванным подолом: ещё в карцере он отрывал полоски мешковины, чтобы обмотать озябшие ступни.

Холод пробрался до лёгких. Савватий зашёлся в кашле, дробью застучали зубы. Он стиснул челюсти, чтобы унять дрожь и не давать повода для насмешек, но ходуном заходил подбородок.

Было так сыро и так холодно, что казалось – зима поселилась внутри.

Пустынный грязный берег, между камнями кое-где осколки хрупкого льда, чуть дальше от берега – лысые сопки, стрелки елей да остовы голых лиственниц. Вот и всё, что выхватывал взгляд на протяжении всего пространства вокруг Козьего Озера, и ни на чём было ему зацепиться. Кое-где со дна озера пробивались гейзеры, согревая воду; водная поверхность словно дымилась, соприкасаясь с ледяным воздухом, отчего марево водной взвеси и поднималось над озёрной гладью лохмотьями тумана.

Где-то там, за этим маревом, посреди Козьего озера находился остров, на котором прятался от мира за неприступными стенами мужской монастырь. Низкий гул колокола, отражаясь от поверхности воды, достиг ушей стоящих на берегу людей, вспугнув крикливых чёрных птиц.

Никон с каким-то взбудораженным томлением прислушался к мощному вибрирующему звуку и с пафосом произнёс:

— О звук божественный! Знакомый сердцу звон
Мне не дает испить напиток истребленья.
Его я узнаю: нам возвещает он
Божественную весть святого воскресенья!

Настоятель вздохнул полной грудью и медленно, со сластью оглядел место, словно давно здесь не был и сильно скучал по нему. Мокрый ветер трепал глубоко надвинутый на загорелое лицо капюшон, развевал полы тяжёлого плаща.

— Величественна эта земля... — с вдохновением сказал он. — Земля праведников, земля аскетов. Суровая к грешникам, нетерпимая к человеческим слабостям. Каждому, ступающему на неё, она словно говорит: смири себя или умри. Что ты ответишь ей, мятежник?

— Я смирю себя перед Богом, но не перед этой землёй, — тихо, но твёрдо, ответил Савватий. Никон беззвучно хмыкнул и вполоборота повернулся к нему.

— О, ты – мятежник! Но знай, мятежник: закончился срок милосердия, когда бы ты мог добровольно раскаяться в своих грехах. Апостольские писания рекомендуют нам воздерживаться от бесконечного милосердия и советуют таких грешников, как ты, предать сатане во изнеможение плоти.

Никон чёрными колкими глазами, вспыхивающими бликами от бортовых огней конвертоплана, пристально смотрел на Савватия. Тот не ответил ничего и с мучением поднял на него глаза.

— Снимите с него наручники, — приказал Никон.

Савватия освободили от оков, но руки, сведённые от холода и длительного обездвиживания, не опускались, так он и продолжал их держать перед собой.

— Я не дам указаний братии приковывать тебя к камню. Я даю тебе свободу. Ты сам волен выбрать жизнь или смерть.

Никон с усмешкой перехватил быстрый взгляд Савватия, брошенный вдаль, на сопки, и неторопливо произнёс:

— Хочешь – беги, куда тебе угодно, и медленно умри от холода и голода на пути к своей мятежной свободе. Никто препятствовать не будет. Хочешь смерти постыдной, но быстрой – топись. Но если хочешь жить – смири себя, пройди очищение и возвратись в обитель сыном раскаянным и смиренным, чтобы дальше служить Отечеству и Богу.

Никон повёл рукой в сторону озера.

— Здешние святые отцы, единожды оказавшись на острове, больше никогда не ступают на берег. Жизнь ведут уединённую, не принимают странников, разве только тех, кто приходит в монастырь за исцелением души. Чтобы их позвать, ты должен возжечь огонь. Но святые будут испытывать тебя. Три дня ты должен поддерживать огонь. Он есть символ трёхдневного пребывания во аде, символ твоей жаждущей покаяния души. Если же хоть на миг потеряешь огонь – останешься на берегу. Отсюда обратной дороги нет. Но если твой огонь три дня будет гореть неугасимо... они приплывут.

Никон что-то достал из складок плаща, разжал Савватию судорогой сведённые пальцы и вложил ему в ладонь плазменную зажигалку, после чего обеими руками обратно сжал ладонь в кулак. В другую руку ему вложили небольшой круглый хлеб. Савватий давно не ел и, разволновавшись, судорожно притиснул ещё тёплый хлеб к груди, чтобы не выронить от слабости. Никон приблизился вплотную, положил ему руку на плечо – плащ взвился на ветру крылом – и сказал:

— Но ты свободен отказаться от огня.

Савватию послышалась в голосе настоятеля радость, словно такой исход был бы наиболее приятен ему.

— Меня куда тяжелее пытать, чем убивать, – сдвинув белёсые брови, ответил Савватий.

— Чай не перетрудимся, — усмехнулся Никон уголками губ.

Несколько секунд он смотрел на Савватия, словно навсегда с ним прощался, и пытался запомнить вот такое противоречивое выражение его лица: тугой замес бравады и растерянности, приправленный судорогой муки от холода. Этого ему показалось мало. Внутри Савватий был ещё крепок, и Никон бросил разрывную гранату прямиком в проломленную душу.