Сожрите наши души 

Часть вторая «Мы творим историю»: XVIII. Я ничего не хочу забывать

«Мы творим историю.

Здесь и сейчас собственными руками собираем мир по частицам, подобно богам воплощаем в реальность самые смелые мечты.

Мы рождены первыми. Первыми и единственными, даже не ведающими о существовании Бога. Мы дышим идеями и идеалами, забывая обо всем земном и немощном, погрязшем во мраке разврата и неведения. Нам чужды тяготы повседневной жизни - мы задыхаемся в ней. Мы боремся во имя лучшего будущего, забывая о боли и страхах, преградах и неприятии, превозмогая собственную плоть и пороки.

То и есть мы.

Истинное воплощение человеческого разума. Мы создали себя сами, познавая этот мир и покоряя его своей воле.

Мы творим историю. И всё будет так, как мы того пожелаем».

________

- Я больше не чувствую их. Совсем, - тихо произнёс Элиас, с минуту неотрывно глядя на собственные руки, а после резко подняв глаза на Регона.

Тот сильно изменился за минувшую ночь; до отъезда решился начисто сбрить усы, обнаружив, что те подпалились с левой стороны, практически полностью осыпались; под лихую руку попала и привычная глазу щетина. Регон помолодел в лице на добрые пять лет, однако свежий вид его омрачали отекшие от недосыпа глаза. Остаток ночи, после того как удалось потушить пожар в саду, рачитель провел за сборами вещей, тогда же помогал дворецкому грузить внушительный багаж в дормез, сновал и суетился, боясь позабыть что-то важное. Слова Элиаса пробудили в Регоне новую волну тревоги, он настороженно поглядел на него, машинально растирая зудящую щеку, тихо спросил, хотя и прекрасно знал ответ:

- О чём Вы?

- О душах, - с готовностью отозвался Ревиаль.

- Ради всего святого, Элиас, не морочьте мне голову! Я не хочу слушать Ваши бредни. Даже мысли не допущу, что в них есть хоть доля правды. А ежели не желаете ехать, то Вы прекрасно знаете, что не мне это решать. Нас ожидают!

Первый день зимы, белый и чистый, умытый талым снегом, ознаменовался трауром по Делмару Д'артагнану. Слух о его гибели разнесся по стране за считанные часы, и жители из каждого её уголка стекались в столицу, дабы преклонить голову пред гробом покойного императора. В Эйсбурге в честь этого события открыли единственный центральный выезд, где собралась добрая половина города. Хармс, ранее отосланный Регоном туда для разведки обстановки, с видом тоскливым и утомлённым рассказал, что на границе дежурят солдаты, пропускают далеко не всякого: только мужчин и только высокого статуса; спрашивают документы, осматривают багаж. Рабочих не пущают, как бы те не грозились устроить стачку; не боятся солдаты и грубой силы. Хармс с ужасом твердил одну и ту же историю о том, как один из них ударил по голове особо упрямую бабу, да с такой силой, что та аж на землю повалилась, не издав ни единого звука. Регон долго и озадаченно слушал его, хоть и бояться ему было нечего, а после вновь принялся перебирать вещи. Кажется, он находил в этом успокоение.

Элиас большую часть времени проводил подле зеркал, никак не мог поверить, что человек, стоящий напротив в отражении, и есть он сам. Незнакомец сей был странен: мертвенно бледен, к тому же щедро напудрен Мирой так, что казался и вовсе прозрачным; с круглыми, широко распахнутыми глазами, занимающими добрую половину узкого лица; с вострым носом и светлыми губами. Лицу этому совсем не шёл траур. Чёрный плотный фрак сковывал фигуру, делая её ещё более угловатой, воротник-стойка скрывал тонкую шею, упираясь в самый подбородок, а высокие брюки на подтяжках оголяли щиколотки, из-за чего становилось совершенно очевидно, что они малы Элиасу уже как год.

- Кого видите на сей раз? - поинтересовался Регон, заставший Ревиаля перед зеркалом. Тот поспешно отскочил в сторону, одернув полотно, тем самым полностью скрыв отражение.

Регон нечасто расспрашивал Элиаса о душах, а если брался, то никогда не выведывал детали, касаясь всего поверхностно и как бы невзначай, словно боясь задеть собеседника за живое.

- Так кого же Вы видели? - он повторил вопрос, видя в лице юноши замешательство.

- Себя.

- Неужто? - он нахмурился, готовясь к тому, что Элиас продолжит гнуть прежнюю линию, затем подошёл к зеркалу, резко сорвал полотно, ожидая увидеть по левое плечо, где стоял Ревиаль, пустоту, но вместо этого с удивлением уставился на отражение самого Элиаса.

- Я же говорил Вам. Души исчезли. Я больше не чувствую их.

Он всё надеялся разглядеть в Регоне хоть долю радости, но напоролся на стену из негодования и замешательства.

Триаль отпрянул.

- Совсем позабыл... Я ведь хотел попросить Вас помочь мне собрать лампу для сеансов. - Он поспешно сменил тему, но согнать тревогу с лица не сумел.

- А если не выйдет? - Элиас не намеревался идти у него на поводу.

- Что не выйдет?

- Открыть сознание. Что если всё останется так? Что если души испарились навсегда?

- Глупость какая! - Регон усмехнулся, но слишком наигранно и неловко, будто что-то надломилось в нём, заныло нарастающей болью.

И Элиас, глядя на него, ощутил, что произошедшая с ним перемена ничуть не радовала его самого. Тревожила. Казалось, что внутри него всё вмиг опустело, оставив после себя лишь оболочку-сознание. Непривычная тишина, ранее горячо любимая, безжалостно жгла слух; мысли, некогда бывшие в тени, стали чётче и яснее, рождали чувство стыда и раздражения; даже мир вокруг разросся, стал настойчивым и требовательным, старался всячески обратить на себя внимание. Тишина внутри и шум снаружи - Элиасу, застрявшему в новом состоянии, казалось, что мировосприятие "человеческое" ещё более невыносимо, чем то, которым он обладал до. Впрочем, не отпускал он и той мысли, что это дело привычки.

- Произошедшее временно, - Триаль утешал самого себя.

Элиасу было трудно предположить, что творилось в голове Регона, но он ясно понимал, какие бы переживания там ни таились, какой бы силы они ни были, он бы меньше всего на свете хотел стать их первопричиной; а учтя, что иначе и быть не могло, на душе становилось совсем скверно. Он больше не хотел доставлять Регону проблем; в памяти отдавались его обвинения, и Элиас с удивлением отметил их справедливость. Он действительно эгоист. И мало думает об окружающих. Впрочем, в его мире этих самых "окружающих" раньше, считай, не было. Не должно было быть.