Софья. Иллюзия любви

Глава 11

Прошло лето, в трудах и заботах минула осень: убрали поля, сделали запасы на зиму. Вот и пришла пора, когда можно было трогаться в путь, но Софи все никак не могла решиться и раз за разом откладывала отъезд. Наступил декабрь. «Ну, что же, Софья Михайловна, - глядя поутру на кружащиеся за окном крупные пушистые хлопья размышляла девушка, - коли не хочешь Рождество в дороге встречать, то выезжать надобно не далее, чем завтра поутру».

- Алёна, - обернулась она к своей камеристке, убирающей шпильки с туалетного столика, - собери-ка, голубушка, вещи мои. Завтра поутру в столицу поедем.

Алёна подавила тяжёлый вздох. Ох, и не по нутру была ей поезда в Петербург. «И что барыню в столицу потянуло? Мало разве ж в округе женихов достойных. Да взять того же Рогозина. Ужо как он на Софью Михайловну глядел в прошлую пятницу на службе. И собой хорош, и богачом в округе слывёт, ан нет, не глянулся барыне нашей. Даже взглядом его не удостоила».

Отдав распоряжение собираться, Софья отправилась в библиотеку, дабы переговорить с Савелием Арсеньевичем: «Ох, и недёшево мне сезон в Петербурге обойдётся», - вздохнула Софи, прикинув затраты на новый гардероб, ибо то, что имелось в её распоряжении были всё сплошь вдовьи одежды. Управляющий, по заведённой традиции, уже ожидал её.

- Софья Михайловна, - привстал со своего места Савелий Арсеньевич, едва лакей распахнул двери перед хозяйкой.

- Савелий Арсеньевич, голубчик, - улыбнулась ему Софья, - у меня разговор к вам имеется.

- В столицу всё ж собрались, - вздохнул Горин.

- Как вы догадливы, mon ami, - слегка нахмурилась Софи.

- Десять тысяч, более дать не могу, - насупился Горин.

- Помилуйте, этого мне на булавки едва хватит, - покачала головой девушка.

- У флигеля крыша потекла, по осени жернов на мельнице треснул, менять надобно, - начал перечислять управляющий.

- Знаю, знаю, - махнула рукой Софья. – Речь о будущем моём идёт, Савелий Арсеньевич.

- Ну, хорошо, пятнадцать, сдался Горин.

- Ну, вот и ладно, - улыбнулась в ответ Софья. – Пусть выезд на завтра готовят.

Вернувшись в свой будуар, Софья застала там Алёну, командовавшую двумя девками, укладывающими багаж барыни. В комнате стояли открытые сундуки, на софе лежало несколько шляпных коробок. «Господи! Хаос какой! - выдохнула Софья, с трудом подавив раздражение. – Вся моя жизнь сплошной хаос», - нахмурилась она, вспомнив Раневского. Сердце отозвалось привычной болью. Опустившись в кресло, Софи закрыла лицо руками, непрошеные слёзы навернулись на глаза.

- Все вон! – указала она рукой на двери.

Не посмев ослушаться, прислуга торопливо покинула комнату. Софья разрыдалась. Вновь вспомнился день похорон, заколоченный гроб, тихие шепотки соседей и столь неуместная в подобной обстановке полная превосходства улыбка золотоволосой красавицы Надин. О, нынче она знала имя той, что украла сердце её супруга. Перед отъездом из Рощино Кити с каким-то злорадным блеском в огромных голубых, таких же, как у Александра, глазах, зачем-то поведала ей о любви брата к их соседке. «Зачем? Зачем она говорила о том?» – всхлипнула Софья. Ведь даже сейчас, по прошествии стольких долгих дней и ночей больно было вспоминать злые слова золовки. «Ах! Саша, что же мы наделали? - вздохнула Софья, утирая слёзы. – Что же я наделала?»

Но всё отныне в прошлом, и впереди ждёт жизнь иная. Будущее одновременно манило и пугало своей неизвестностью. Вволю нарыдавшись о своей прошлой жизни, о трагически окончившейся любви к красавцу супругу, Софи вышла в уборную. Она долго плескала на лицо холодной водой, пытаясь успокоиться. В будуаре, тихо перешёптываясь между собой, девки вновь принялись за работу.

Последней ночью в Нежино Софье не спалось: она то проваливалась в короткий сон, то, вздрагивая всем телом, просыпалась от какой-то неясной тревоги. Явь и короткие ночные грёзы смешались в её сознании в причудливые образы. Закрыв глаза, она видела себя в Петербурге, в огромной и умопомрачительно роскошной бальной зале. И хотя до того никогда не бывала в столичном свете, она доподлинно знала, что это он – город, на который она возлагала такие большие надежды. Но самой странное было в том, что в этом своём видении на грани сна, когда мысли её потеряли чёткость, и трудно было определить, где её мечты о будущем, а где принесённые беспокойной ночью видения, она легко скользила по паркету под чарующие звуки вальса в объятьях Раневского.

«Господи! – перекрестилась она, поднявшись с постели. – Да что же это? Зачем ты мучаешь меня, Господи? Нет его более. К чему эти сны? Вот ежели бы Корсаков привиделся, то оно понятно было бы, а Саша…»

С тяжёлым сердцем поутру Софья покинула Нежино. Вполуха выслушав наставления Савелия Арсеньевича, девушка торопливо забралась в экипаж, поставленный на зиму на полозья, и, махнув рукой на прощание вышедшей проводить её домашней челяди, стукнула в стенку, подав сигнал трогаться.

Резво бежала по укатанному зимнику великолепная четвёрка гнедых. Мелькали за оконцем деревеньки, почтовые станции, заснеженные рощи и перелески. На ночлег останавливались в постоялых дворах. На исходе второй седмицы въехали в столицу. Несмотря на долгую дорогу и накопившуюся усталость Софья с живым любопытством всматривалась в столичные улицы, пока возница вез её к дому, где она родилась, и откуда двенадцать лет назад её увез старый граф Завадский. Экипаж остановился напротив довольно большого особняка, выбежавший из парадного лакей бросился отворять дверцу кареты. Ступив на заснеженную мостовую, Софья огляделась: багровый закат отражался во льду Мойки алыми всполохами, быстро спускавшиеся на город сумерки, скрывали очертания домов на противоположном берегу реки. Мимо под залихватское гиканье молодого возницы промчались небольшие санки. «Ну, здравствуй, столица», - вздохнула девушка.