Ангелочек для босса

40

КИРИЛЛ

Она замирает, как пойманная в капкан лисица. Смотрит на меня испуганно и смиренно, явно гадая, чего ей от меня ждать: помилования или...

Смерти.

Но я не собираюсь ее щадить. Лжецы не заслуживают ни пощады, ни доверия. Пусть она сейчас и говорит, что я ей нравлюсь – где гарантия, что это не очередная ложь? Что это не попытка меня смягчить и избежать наказания? Или... Что это не попытка додавить меня до конца, чтобы ее брат все же получил лечение за счет моей компании?

– Они, – выдыхает она, – они не виноваты... Они просто хотели нам помочь...

– И тем самым нарушили закон, – беспощадно обрезаю я. – А те, кто преступают закон, должны быть наказаны – иначе весь наш существующий на страхе наказания строй потерпит крах. Ты так не считаешь, ангелочек?

Она бледнеет. С бешенством отмечаю, как при виде ее напуганных глаз и беспомощно стиснутых пальцев сжалось и рвануло ей навстречу мое собственное сердце.

– Они не преступники, – шепчет она, – за что их наказывать? За то, что хотели помочь? За то, что пожалели нас? За то, что были человечны? За это не наказывают.

– А за жульничество? За подделку документов? За подлог? За обман страховой компании? За это, – наклоняюсь к ней ближе, лицом к лицу, так, что между нами остаётся всего несколько сантиметров, – за это наказывают?

Она молчит. Отчасти я ее понимаю. Какими бы человечными и гуманными не были мотивы ее сообщников, суд увидит их именно в том свете, в котором их только что расписал я. И ангелочек не может этого не понимать.

Жду, что она предпримет. И скоро получаю ответ.

– Но ведь, – говорит она тихо и отчаянно, – их накажут только если... Только если ты дашь ход этому делу, так?

Интересно. Склоняю голову набок. Что же ты предлагаешь?

– Хочешь, чтобы я не заявлял в полицию и в прокуратуру?

В ее глазах вспыхивает надежда.

– Это... возможно?

– Конечно. Я могу закрыть глаза на эту схему и на преступление закона. Более того, я могу настолько закрыть на все глаза, что не замечу, скажем, если твой брат вдруг все-таки отправится в Германию по твоей страховке и получит там лечение.

Ангелочек оживает. На ее щеках появляется слабый румянец – впервые с момента, как она вошла.

– И ты это сделаешь? – спрашивает она.

Меряю ее насмешливым взглядом:

– Если я получу равноценную награду.

– Н-награду? К-какую?

– Дай подумать, – окидываю ее взглядом с головы до ног: жадно, ненасытно, алчно. Так, что у нее не остаётся никаких сомнений в том, чего я от нее хочу.

Она отшатывается. Во всей ее позе сквозит неверие.

– Что такое? – продолжаю я наседать. – Слишком высокая цена? Твой брат и твои друзья стоят дешевле твоего тела?

Хлоп!

Мою щеку обжигает резкая боль. Ангелочек стоит, ее грудь тяжело вздымается, в глазах – обида и слезы.

И я чувствую себя последним подонком.

– До вечера, – говорю ей властно, – даю тебе время подумать над моим предложением до конца рабочего дня. Но, прежде чем дать ответ, хорошенько подумай, что стоит на кону.

Она бросает на меня неверящий взгляд, качает головой – и, не говоря ни слова, выбегает из моего кабинета.

Из коридора раздается возмущенный вскрик. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что произошло: выбегая, ангелочек со всего маху распахнула дверь – и наверняка задела подслушивающую по ту сторону Света.

– Кирилл Евгеньевич! – возмущенно вопит секретарша, требуя крови. – Она меня задела!

Разворачиваюсь. Кажется, на моем лице слишком кровожадное выражение, потому что секретарша резко замолкает на полуслове и отшатывается: точь-в-точь как ангелочек пару минут назад. Но если Милану мне хотелось притянуть обратно, то эта женщина вызывает во мне сейчас только брезгливость.

– Задела? – повторяю я мягко и бархатно.

Чего и следовало ожидать: она покупается на мой мягкий тон, подается вперед:

– Да, дверью! Чуть нос мне не свернула!

– А что же твой нос делал под дверью?

Света моргает. До Светы доходит, что она только что спалилась. Света идет на попятную.

– Я... Хотела цветы полить.

– Какие цветы? – "удивляюсь" я.

– У вас в кабинете, – выкручивается она.

– Которые ты никогда не поливаешь?

– Я... Кхм.

– Светлана?

– Да?

– Как давно ты у меня работаешь?

– Уже два года.

– Что ты можешь обо мне сказать?

Она удивляется:

– Что вы... Кхм... Хороший босс. Требовательный, инициативный, строгий. И что больше всего на свете вы не любите, когда вам...

Она заминается. Смотрит на меня с ужасом. Да. Дошло.

– Кирилл Евгеньевич, я... Я не подумала, честно! Я просто... Просто...

– Просто хотела подслушать, о чем мы будем разговаривать с Купцовой, – подсказываю я.

Она кивает. Затем мотает головой. Затем снова кивает.

А затем взрывается:

– Да она ведь никакая! Что у нее есть, кроме внешности?! Она же бесхарактерная! Я два года вокруг вас верчусь – и ничего, а стоило ей замаячить на пороге, как вы сразу обратили на нее внимание! Посадили к себе в кабинет, свозили в Швейцарию, даже совещания из-за нее переносите! Ну вот что в ней есть такого, чего нет у меня?!

Щурюсь. Медленно, опасно. Подхожу к Свете, до которой до сих пор не доходит, что она только что пересекла все возможные границы. Становлюсь прямо перед ней. Она съеживается.

И одним словом я прерываю наши отношения, длящиеся целых два года:

– Уволена.