Крылатый лев и лилия

Последняя воля

В тишине и полумраке старинного Дворца Дожей, где в каждом углу притаилось по призраку, слышалось лишь мерное похрапывание его временного хозяина. Возраст был не лучшим союзником Паскуале, которому перевалило за восемьдесят. Правая рука почти не слушалась и все чаще приходилось прятать ее под шелком поистине царских одежд. Но этот убеленный сединами «государь без власти» все еще был правителем самого свободного и прекрасного города, воспеваемого поэтами и художниками по всему свету.
      Сенатор и адмирал венецианского флота, а ныне доверенный советник дожа, Марко Веньер вошел под своды величественного здания, привычным жестом поправив перевязь шпаги, разбудил звуком своих шагов задремавшего в массивном кресле дожа Венеции Паскуале Чиконья*. Маленькая болонка на коленях старика сердито тявкнула.
      Дож открыл глаза и взглянул из-под седых бровей на одного из самых прославленных вельмож города. Он помнил его еще совсем молодым, бесстрашным, пылким… Как быстротечно время! — подумал старик. Сейчас он видел перед собой все того же статного и широкоплечего Марко, хотя его виски уже были тронуты благородной сединой, а буйные темные кудри  безжалостно остригались. Прошедшие годы придали чертам его лица изысканную отточенность, но взгляд выразительных зеленых глаз был по-прежнему живым и страстным. Длинная красная туника, подбитая горностаем, перехваченная черным поясом с серебряными кольцами и бляшками, шла ему как никому другому.
      — Рад видеть Вас, монсеньор, в добром здравии! Ваше недавнее недомогание заставило нас всех поволноваться.
      Дож сердито отмахнулся:
      — Не берись рассказывать сказки, если не умеешь, Марко! Совет уже наверно заказал по мне поминальную, а сенаторы перегрызлись в предвкушении очередных выборов. Терпение — это добродетель не для венецианцев! Будь терпелив, и когда-нибудь ты по праву займешь мое место.
      — Я никогда не грезил о шапке дожа, монсеньор. Вы это хорошо знаете!
Старик засмеялся тихо и хрипло, но спазм в горле заставил его закашляться. Восстановив дыхание, он проговорил:
      — Да, пока ты еще полон сил и должен служить Светлейшей своими делами, а не сидеть в четырех стенах. Но... если ты не мечтаешь об этом, то в твоих жилах течёт вода, а не кровь твоих великих предков! Кстати, почему после смерти Джулии ты так и не женился, чтобы продолжить свой род? Неужели та самая куртизанка все еще владеет твоим сердцем?
      Взгляд золотисто-зеленых, как прозрачные воды Лагуны, глаз сенатора наполнился болью.
      — Вероника давно удалилась от суетного мира и живет в уединении. А мое сердце и рука принадлежат отныне только Светлейшей.
      Дож нахмурился, понимая, что своими вопросами и досужим любопытством разбередил еще не затянувшуюся рану в сердце доблестного воина и политика, который вот уже несколько лет поддерживал его власть, усмиряя притязания гордых венецианских патрициев. У Веньера есть всё, что может пожелать человек его дарований и богатства, но любовь неподвластна никаким доводам рассудка и может заставить страдать даже самое достойное сердце. Что же, на все воля Божья.

      Больше дож не предавался расспросам, приступив к рассмотрению документов, принесенных с собой Марко. Все они касались исключительно дел городского благоустройства, торговли, возведения нового морского порта и ремонта обветшавших доков Арсенала. Внешнеполитические дела республики должны были решаться исключительно в присутствии всех членов Совета. Любые личные контакты дожа с иностранными послами также не допускались. Он должен быть воплощением беспристрастности, избегая любой тени, которая могла лечь на его политическую репутацию или власть в Светлейшей.
      Позже во дворец, что служит одновременно и личной резиденцией дожа, и местом заседания правительства, явятся другие советники, но в этот ранний час только Веньер должен был докладывать дожу о состоянии дел в Венецианской республике. Только ему осторожный Паскуале мог довериться полностью и безоговорочно. Он уже давно воспринимал его как собственного сына, которого у него, к несчастью, не было, и не мог оставаться безучастным к его судьбе. На этот счет у дожа были кое-какие соображения, но пока... Пока же на лице Марко он мог прочесть лишь неподдельный интерес к делу, которому он служит, а временами — затаенную печаль.
------------------------------------------------------------------------------
      Советник дожа Венеции в который раз допоздна засиделся во дворце за кипой государственных бумаг. Отчеты, жалобы негоциантов, прошения и донесения не терпели отлагательств. А потому лишь за полночь его гондола причалила к мосткам у палаццо Веньеров на Большом канале.
      Бросив плащ и шпагу на руки расторопному слуге, Марко проследовал в свои покои. В большом каминном зале хозяина уже ждал изысканный ужин. Вот только за длинным столом с массивными стульями не было ни души. А ведь когда-то и он был уверен, что проведет вторую половину жизни среди суеты своего многочисленного семейства. Но теперь лишь тишина и одиночество встречали его дома. В очаге, который растопили предупредительные слуги, несмотря на душную летнюю ночь, весело пылал огонь. Сырость от близости воды, казалось, проникала даже сквозь толстые стены и узорчатые мраморные полы палаццо. Марко, бросив взгляд на накрытый стол, подошел к очагу ближе и заглянул в жаркое пламя. Оно отозвалось треском, с наслаждением поедая сухие поленья.
      Одиночество... Вот оно, наказание за отвергнутую, безжалостно смятую когда-то любовь прекрасной Вероники! Никакие щедрые подарки и плотские утехи не смогли возместить то, что он сделал с ее судьбой, пойдя на поводу у своего властного непреклонного отца. Но мог ли он поступить иначе? Лишиться в расцвете юности прав на наследство и поступить так, как велело собственное сердце… Святые угодники, да, он мог! Но малодушно отступился. И что же теперь? Его законная жена ушла из жизни, так и не подарив ему наследников за почти двадцать лет брака. Возлюбленная Вероника, претерпев немало душевных испытаний и потерь, окончательно удалилась от мирской суеты. Не смея нарушить ее добровольного уединения, он через верных людей получал скупые сведения о ее жизни в обители. Смирившись, Марко уже не видел для себя другой участи, чем вечное служение Светлейшей.
      Тяжелые думы отразились на его красивом лице, которое не раз служило объектом внимания самых прославленных художников Венецианской республики. Безрассудство молодости сменилось рассудительностью зрелости, которой вскоре суждено было преобразиться в мудрость старости. Марко Веньер прекрасно понимал, что пройдут годы, и он, как все венецианцы, захочет обручиться с морем и возложить на свою голову столь желанную многими, шапку дожа.**
      От беспокойных мыслей его оторвал громкий и настойчивый стук молотка в дверь. Он услышал поспешные шаги своего слуги в гулких коридорах палаццо. Наконец, после длительной паузы, ему объявили, что в дом явилась странная гостья, по виду бродяжка-монахиня.
      — Чего же она хочет? — нетерпеливо спросил хозяин палаццо, вперив строгий взгляд в растерявшегося слугу.
      — О, монсеньор, она немая, но у нее записка с Вашим адресом и именем.
      — Это любопытно. Проводи ее сюда.
      — Сию минуту, монсеньор.
      Через несколько мгновений в обеденном зале появилась поздняя посетительница. Ее вид не оставлял сомнений, что она прибыла издалека. Длинные пропыленные одежды монахини нищенствующего ордена диссонировали с великолепным убранством зала. В ее неспешных движениях не было ни страха, ни подобострастия. Ее морщинистое лицо в белом чепце, обрамленное чёрным покрывалом, было открытым и одухотворенным, словно она не раз говорила с Господом. Несколько минут она разглядывала Марко своими пронзительными серыми глазами, будто заглядывая в его душу, и только потом вынула из широкого рукава своей потрёпанной монашеской ризы небольшой конверт и протянула хозяину.
      Печать на нем показалась ему до боли знакомой. Удивленный сенатор поспешно вскрыл письмо и почувствовал, как сразу же тревожно заныло сердце. Этот почерк он узнал бы из тысячи других. Это размашистое M и округлое A! Он с трудом удержался от того, чтобы прижать письмо к своим губам, вдохнув аромат, который не ощущал уже много лет. Его глаза жадно пробегали по ровным строкам послания когда-то самой блистательной куртизанки Венеции Вероники Франко***. И он словно вновь увидел перед собой золото волос, обрамлявших нежное лицо, мягкость и красоту ее черт, загадочный взгляд умных и лукавых глаз прекрасной венецианской Венеры:
      « Если ты держишь это письмо в своих руках, мой Марко, значит я уже покинула этот мир. Для меня наступает время, когда всякая душа должна думать о спасении. Оставив жизнь, которую вела прежде, я молюсь об отпущении своих многочисленных мирских грехов. Я больна и чувствую, как силы с каждым днем покидают мое тело. Непросто осознавать, что смерть уже стоит за твоим порогом, держа наготове свое разящее жало, но таков удел всех людей. Во имя всего того, что связывало нас долгие годы, смею просить тебя исполнить мою последнюю волю.
       В доме некоего мелкого негоцианта Пьетро Канотти живет с младенчества моя дочь. Ее имя Виттория. Она считает себя сиротой, взятой на воспитание, и никогда не должна узнать, кто ее настоящие мать и отец. Я бы смогла открыто признать ее и вырастить, как и своих сыновей, но обстоятельства и воля ее отца были против меня. Многие годы я надеялась, что смогу смириться с этим, и тогда Виттории не коснется тайна ее рождения, но сейчас ей угрожает опасность. Я не могу довериться никому кроме тебя! Защити ее, если сможешь, ведь с моей смертью она останется на этом свете совсем одна. 
Боюсь, что я слишком слаба и не успею ничего предпринять, а эти люди уже нашли мое убежище... Ее нужно как можно быстрее увезти из Венеции и укрыть где-нибудь в отдаленном и тихом месте, подальше от любопытных глаз. Пусть она ведет простую, но честную жизнь и никогда не станет разменной монетой в чьих-то грязных интригах.
      Это письмо должно быть уничтожено по прочтению, не оставляй его как память обо мне, пусть ее хранит лишь твоя душа. Я умираю с мыслью о том, что ты поступишь так, как велит тебе твое благородное и мужественное сердце. Сердце человека, которого я полюбила когда-то и никогда не смогу забыть…»
      В конце письма было несколько строк сонета, когда-то посвященного ему, но он уже не смог вынести этого разрывающего сердце прощания, и они предательски расплылись перед глазами.
       Марко читал письмо, отвернувшись к огню, чтобы странная посланница не могла видеть его лица и тех чувств, что отражались на нем. Женщина, которая владела его сердцем и мыслями много лет подряд, обратилась к нему уже из другого мира. 
Веньер слышал, что у Вероники было шесть детей от разных мужчин, но не все они выжили. Почему же она воспитывала дочь в полном отдалении? Кто ее отец? Какая тайна могла быть связана с ее рождением и теперь угрожала жизни? Покровителями Вероники в разные годы ее бурной жизни были герцоги, сенаторы и принцы, неужели один из них? Нет, здесь что-то иное, более запутанное, зловещее. Кому могло быть дело до незаконнорожденного ребенка куртизанки?
      Увидев смятение Марко и воспользовавшись его минутной растерянностью, немая монашка с неожиданным проворством сделала несколько шагов в его сторону, одним коротким и уверенным жестом вырвав из рук только что прочитанное послание, швырнула его в огонь. Тонкая бумага мгновенно почернела и свернулась, превратившись в пепел.
      Пораженный сенатор застыл месте. Он смотрел непонимающим взглядом на суховатое строгое лицо монахини, тщетно пытаясь извлечь из ее молчания хоть толику ясности.
        Вопросы без ответов заставляли разрываться воспаленный мозг Марко Веньера. Он устало опустился в кресло и, подозвав слугу, распорядился накормить и устроить монахиню на ночлег. Завтра он соберется с мыслями и попробует расспросить посланницу с помощью бумаги и пера о последних днях жизни Вероники. Может быть это прольёт свет на вопросы, что были связаны с рождением ее дочери, и тогда ему будет проще разыскать и спасти девочку от грозящей ей неведомой опасности.
      — Какую тайну ты унесла с собой, Вероника? — прошептал советник, глядя, как издевательски весело пляшет огонь, отбрасывая яркие блики на стены, в которых он еще недавно хотел спрятать свое безнадежное одиночество.
---------------------------------------------------------------------------------
      Остатки ночи он провёл в беспокойном полусне и проснулся засветло. Поданый в постель завтрак обрадовал только его любимых собак. Они с жадностью, одним движением мощных челюстей заглатывали брошенные рукой хозяина куски холодной жареной дичи. В отличие от них, Марко довольствовался свежайшим козьим сыром и ломтем ветчины. Разбавленное вино не взбодрило, но утолило жажду. Омывая руки водой с лёгким запахом розы по окончанию трапезы и тщательно вытирая о поднесённое слугой полотенце, Марко спросил про ночную гостью. 
      — Она давно на ногах, монсеньор, и попросила отвести ее в молельню.
      Марко не удивился ответу. В его семейном палаццо не было, пожалуй, другой такой комнаты, в которой можно было отрешиться от суеты и придаться молитве. Сам же он не переступал её порог несколько лет после смерти жены. Веньер был набожен, как и все жители Светлейшей, но назвать его истово верующим было нельзя.
      Надев на белоснежную рубашку строгий тёмный колет и приняв от слуги перевязь, он вышел из своей спальни, направляясь в сторону женской половины дома.
      На звук отодвигаемой рукой Марко портьеры монахиня не обернулась и не прервала своего молчаливого диалога с Всевышним. Ее чёрная ряса, подпоясанная белой верёвкой, и такое же чёрное покрывало были созвучны этому аскетичному помещению. Здесь перед  алтарём провела часы и годы его покойная жена. Увы, выносить и родить здоровое дитя ей так и не удалось, горячие мольбы не были услышаны.
      Почувствовав его присутствие за спиной, монахиня обернулась и скупым жестом пригласила встать рядом. Марко повиновался и во время совместной безмолвной молитвы, почувствовал нечто, что наполнило его душу  уверенностью: в его жизни грядут перемены и он должен быть к ним готов.
      Все так же, в молчании, они вышли из комнаты, и хозяин привёл Христову невесту в библиотеку: там было все необходимое для непростого разговора. 
      — Я буду писать вопросы, Вы сможете ответить мне тем же способом? — спросил он, пытаясь понять, слышит ли его собеседница, и приготовив для ответа перо.
       Монахиня пристально посмотрела на него, а потом, указав на свой сжатый рот, уверенной рукой вывела на бумаге "Cipro". 
      Веньер не удержался от удивленного возгласа и задал следующий вопрос: "Вы жили там, когда турки захватили остров?"
       Монахиня кивнула после минутной заминки и, будто сомневаясь в правильности принятого решения, написала своим ровным почерком "Асторре Бальони".
       Адмирал Венецианской республики в порыве благоговения  поцеловал морщинистую руку вдовы легендарного героя и одного из руководителей обороны Фамагусты, зверски убитого турками при захвате этой венецианской крепости . Выживших и не проданных в рабство из числа  гарнизона практически не осталось. Тем удивительней было присутствие в его доме этой искалеченной, но не сломленной жизнью пожилой венецианки. Потеря республикой Кипра до сих пор была незаживающей раной в ее славной истории, и Марко, участвовавший двадцать лет назад в великой морской битве при Лепанто, как и многие венецианцы горел жаждой поквитаться с врагом за всех погибших и искалеченных защитников крепости.
      Добравшись кружным путём до Венеции, вдова Бальони не смогла обрести душевного покоя, пока не приняла постриг и не осталась жить при монастыре нищенствующего ордена клариссок. Там же она и познакомилась с Вероникой, стала ее духовной наставницей и единственным другом, несмотря на ощутимую разницу в возрасте.
      Так с помощью пера и бумаги в этот утренний час они вели диалог о последних днях жизни Вероники в обители, что стояла в глубине материковой части республики на полпути к Вероне. Все вопросы были заданы, все ответы были получены, остальное — дело удачи и ума самого Марко. 
      Советника дожа ждали теперь неотложные дела и новые заботы, а монахиню —
неблизкий обратный путь. Снабдив ее провизией в дорогу от Местре до обители и предоставив свою самую надежную и быстроходную лодку с гребцами для плавания по лагуне, адмирал Веньер тепло попрощался с ней на мостках палаццо. Взгляд умных всепонимающих глаз пожилой монахини, сидевшей на корме, ещё долго виделся ему в утренней дымке просыпающегося города.