Найденная

Глава 37. Крест православный

Брайс встречала крепкого бородача и до прошлой ночи, когда он привел деревенских на расправу в усадьбу, и даже до столкновения на поляне во время поисков пропавшего господина. Прежде чем найти существо на лопате, она опрометчиво ходила к нему на мельницу. Его настойка должна была горе и тоску по дому унять, а вместо того от нее руки казались то змеями, то мышами, а деревья гнались следом по лесу, норовя укусить. Негодяй!

И вот он снова во дворе, и с ним опять толпа.

Бородач тоже увидел Брайс. Встретились глазами.

Они пришли довершить начатое, то, чему помешал дождь.

– Эй, хозяева! Есть тут кто? – звал человек в черном платье. Молодой пастор – помощник того прежнего, крестившего дочь мистера и сгинувшего в лесу.

Бородач направился к Брайс. Первый порыв – бежать к Картошке. Она в сарае. Няня оставила ее там на сене, а сама ушла на поиски молока. Брайс сделала шаг, но одумалась: нельзя привести пришлых к ней. Может, после они найдут и ее, но пусть хотя бы не вот так сразу. Не на глазах Брайс. И она опрометью бросилась в сторону, за конюшню. А бородач – за ней.

– Да стой ты! Куда так скачешь! Дай тебя посмотрю!

– Иди! Иди! – кричала Брайс, и не думая останавливаться.

Да только там впереди тупик: изгородь. А она не ведьма совсем, как они думали, и не сможет взлететь, чтобы уйти. Вот и конец.

– Да прекрати, Анютка. Погорячились мы вчера, это верно. Да и тогда я шутканул с тобой слегонца. Но не со зла же. Давай посмотрю твою рану. Настойки и мази разные у меня есть, от них мигом на ноги встанешь. Хотя ты и так вон какая шустрая.

Брайс сжала за спиной кулаки. Сердце колотилось. Она не могла разобрать ни слова и упрямо мотала головой.

– Дуня, готовь воду! Сейчас я ее приведу, – обернувшись, крикнул кому-то бородач.

И подошел к Брайс вплотную. Взяв за подбородок, повернул ее голову в сторону, затем наклонил немного.

– Ничего тут с виду особо страшного. Ты вот что, не держи на меня обиду. Дурная шутка была. А от настойки моей еще большее худо вышло. Так-то я ее для чего держал? Крыс на мельнице погонять, да, допустим, зуб кому выдрать, чтоб дух на время отшибло. Тебе-то я совсем чутка дал – к утру, поди, и следа не осталось?

Бородач схватил Брайс за руку и потянул за собой, к сараям. Она упиралась.

– Да ладно тебе! Идем. Ну так вот. Маруська тоже ведь шутканула. Сестра ее мне вчера призналась – та, что усадьбу вашу подпалила. Она на мельницу пришла за советом, а меня и нет. Не дождалась и вешаться вздумала прямо там. Я ее из петли и вынул. Если б не дождь – не успел бы, ну а так уцелела. Говорит, нет мочи жить: погубила людей от злобы за сестру – она-то думала, вы сгорели – а ее, поди, и в городе бы за проделки вздернули, если бы барин к исправнику отвез.

Словом, Маруська в гости по-добрососедски к Дуньке моей заходила, а после ту настойку от крыс в деревню сперва таскала. С плотником она путалась, а как он решил с ней развязаться, бабу его извести задумала. Подсматривала за ней, и тайком то в еду, то в питье добавляла сначала зелье какое-то, что ведьмы давали – к ним она часто шастала. Оттого баба сильно хворала, но Маруське мало: на настойку мою перешла. И, конечно, Пелагея – так ее звали – разум и растеряла. Порешила младенца, а после, не вынеся, и себя.

– Мла-де-нес? – Брайс, позволившая протащить себя несколько шагов, остановилась.

– Дочка ее младшая. И закопала ведь где-то, спрятала так, что плотник, как не искал, не смог найти. Но это ж не все. Потом Маруська настойку эту в барский дом отнесла, негодящая, и шороху у вас натворила. Сестра говорит: очень ее забавляло, как дворня, мол, ваша, по углам чертей ловит, да и сама барыня с ними.

Бородач снова потянул Брайс за собой.

– В общем, много чего еще сестра мне ее понарассказывала. А сегодня к исправнику отвезти упросила. Совесть, говорит, гложет, а если понесет наказание – грех искупит и сможет жить заново, раз уж я помереть ей не дал. Ну что ж, вольному воля. Повезли. Заодно человека вашего захватили – того, что к лекарю хотел ехать. А у вдовы, Анютка, все девки негодные: одна барский дом подожгла, другая пузо нагуляла, а третья и вовсе Маруська. Только меньшая самая ничего пока не наделала: мелкая больно.

А вот и пришли.

– Дуня! Принимай! И мазью намажь желтой. А я к обгорелой пойду.

Из сарая вышла высокая крепкая девица, чертами напоминавшая бородача.

– Мельник, помоги! Я ранен! – звал из дальнего края двора барынин управляющий.

Девица точно так же, как и бородач прежде, схватила Брайс за руку, затащила в сарай, где держали белье для стирки, едва ли не силой вынудила раздеться и усадила в корыто. Принялась оттирать.

– Вон там лежит мое платье зеленое, видишь? Его и возьмешь. Велико тебе будет, а зато чистое. Это я вам одежку принесла. Да только тут оставаться не дело. Ляльку свою бери да пойдем в деревню.

После она намазала рану на голове Брайс жирной, но вкусно пахнувшей мазью – и осталась довольна:

– Заживет быстро. Батя умеет такие болячки править.

Снаружи вдруг звонко заплакала Картошка. Добрались! Наспех натянув предложенное платье – и даже не застегнув его – Брайс бросилась к ней.

Пастор с Картошкой стоял посреди двора. Деревенские собрались рядом полукругом. И тут же полыхал костер: это они развели его и кипятили там что-то вроде смолы. У Брайс перехватило дыхание. Она пошла к огню, прижав к груди сжатые кулаки. Картошка расплывалась перед наполненными слезами глазами.

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящи Его. Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющихся. Радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшего и поправшего силу диаволю, и даровавшего нам Крест Свой Честный на прогнание всякого супостата, – пастор говорил, обращаясь к Картошке: монотонно и непонятно.