Белый танец

16

Глава 15. Володя

До конца четверти я так и не придумал, что делать с Ракитиной, хотя она у меня из головы не шла (вот честно, пропади она пропадом).

Думал про неё почти постоянно. Чаще с раздражением, но иногда… иногда я забывался. И вспоминал, как мы столкнулись на лестнице. Или как она стояла у доски, низко опустив голову, когда её разбирали. Такая вся подавленная. Сама покорность. И от этого… нет, больше не щемило, но всё равно было как-то странно, не по себе.

Хотелось об этом думать и не хотелось одновременно. Впрочем, нет, не так. Хотелось – совсем не то слово. Хотеть – это всё же какое-никакое волеизъявление. А тут о моей воле речи вообще не шло. Всё само получалось. И мысли лезли сами – теснились, гудели, разрывали голову.

Чёрт бы побрал эту Эльвиру, что навязала мне её. Сама бы ей попробовала помочь. Потому что вовлечь, приобщить… Это слова для собраний. А на деле – что? А главное – как?

Не на цепях же мне её волочь. Ведь понятно, что она меня с любой инициативой пошлёт куда подальше. Да и без инициативы тоже пошлёт. Я даже на расстоянии чувствую её неприязнь и холод.

И потом, куда вовлекать-то? Картошка давно закончилась. С макулатурой ещё в октябре отстрелялись. Шефство такой тоже не поручишь. Могу представить, чему она там научит подрастающее поколение… Смотр песни и строя по плану только в феврале. Разве что поручить плакаты к седьмому ноября рисовать…

Опять же, про работу в редколлегии после той стенгазеты даже заикаться кажется неуместным.

По правде говоря, с ней мне вообще всё неуместно.

Мы с Ракитиной, между прочим, даже не здороваемся. Она – не знаю, почему. Я – потому что нарывался уже на кривую ухмылку в ответ на приветствие, больше не хочется. Проще отвернуться и не замечать её.

В общем, ума не приложу.

В той моей школе, в Новосибирске, случалась похожая ситуация. Бывшего одноклассника вот так же прищучили за драку и повесили его перевоспитание на комсомольское бюро класса.

Но тот был сознательный малый, сам старался вернуть своё доброе имя. Его не то что вовлекать не пришлось, его порой тормознуть хотелось – уж так он измотал всех своей непомерной активностью. А этой, очевидно, плевать на всё.

В общем, я к Ракитиной даже не подошёл ни до каникул, ни после. Ни на демонстрации.

Хотя вру – на демонстрации я к ней всё же подошёл. Но не по делу, да и вспоминать об этом неудобно.

Вообще, это был большой сюрприз – увидеть её седьмого ноября возле школы. Я аж глазам не поверил в первый момент.

То она хоть что-то сделать для класса или школы «не нанималась», а то вдруг явилась, рано утром, среди каникул. Тогда как, по мне, легче пол в кабинете вымыть, чем пять километров брести толпой по заледенелой дороге с плакатом на перевес.

Да ещё и холод стоял собачий. Ветер дул в лицо, забрасывая колючим снегом. Прямо как в песне – вихри враждебные вились над нами.

Куртка у меня тёплая, на овчине, а всё равно пробирало до самых костей. Ну а Ракитина вырядилась в тонкую болоньевую курточку, дура. Чем вот думала?

Она шла передо мной, чуть наискосок, я поглядывал. Вся скукожилась, голову в плечи втянула, лучше бы оделась потеплее. Как бы не простудилась после этого крестового похода.

Чуть больше, чем за час мы добрались до площади перед горкомом. Какое-то время слушали папину речь с трибуны, потом ещё какого-то мужика.

Ну я не слушал, правда. Я пялился на Ракитину, которую уже заметно потряхивало. Ну и не выдержал – подошёл к ней. А у неё нос красный, как у клоуна, пальцы тоже аж багровые, губы – синие, глаза от ветра слезятся.

Я вытянул из-под воротника куртки шарф и отдал ей.

– Ч-что это? – уставилась на меня Ракитина в недоумении. Сама стучит зубами и трясётся.

– Шарф. Мохеровый. Тёплый. Надень под куртку, а то замёрзла совсем.

– Да не надо, – замотала головой эта дура.

Спорить я не стал, сунул ей в руки шарф, а заодно и тёплые перчатки, и отошёл в сторону.