Вода

Часть IV

— Готовил? — Марианна изумленно смотрит под крышку сковороды.

— Да, впечатляет? — Я наивно жду, что она меня похвалит, но лицо у моей девушки такое, будто она съела лимон целиком. — Знаю, что ты не ешь такое. Если хочешь, могу попробовать приготовить то, что ты съешь. Суп на овощном бульоне, например. Я никогда не пробовал, но, думаю, это несложно.

— Ты перед сном занимался вот этим, вместо того чтобы…

— Я был голоден, а в холодильнике ничего не было.

— …побыть со мной? Тебе не кажется, что это бредово?

Глубоко вздыхаю.

— Слушай, нам надо расстаться.

Я сам не понял, как это у меня вырвалось, но облегчение я испытал колоссальное. Как будто у меня очень долго был зуд, который я почти перестал замечать, и тут кто-то нанес мне на кожу прохладную успокаивающую мазь. Правда, не заставило себя долго ждать и легкое чувство вины. Наверное, я все сделал правильно, но надо было как-то подготовить ее, что ли…

Марианна застывает в недоумении.

— Расстаться?

— Разъехаться. На какое-то время. Пожить отдельно. Сколько-то… недель. — Зуд понемногу возвращается, мне совершенно не нравится то, что я говорю, но мне не хватает смелости (пока) обрубить все окончательно.

Моя девушка, уже почти бывшая, ожесточенно хлопает дверцей холодильника. Выражение ее лица из растерянного превращается в злое.

— Да пошел ты!

Я уже открываю рот, чтобы начать ее успокаивать, но вовремя закрываю его. Нет, я не обязан этого делать. Я и так максимально смягчил ей удар. Да и такой ли уж это удар для нее? Если только по самолюбию. Иногда мне казалось, что она меня ненавидит, а уж о любви давно и речи не было. Когда она в последний раз говорила мне «я тебя люблю» — полгода назад? Год? А я ей?..

Она не прощается со мной, когда я ухожу. Вещи тоже не собирает. Не знаю даже, восприняла она мои слова всерьез или сочла их оскорблением, на которое надо ответить тем же и закрыть тему. В любом случае, шагая к остановке, я не хмурюсь и не ежусь, как большинство прохожих (хотя мама была права, действительно похолодало), а наоборот, выпрямляюсь, улыбаюсь бьющему в лицо ветру. Мне все нипочем.

Я ожидал, что будет грустно — даже неловко, но этого нет вообще. Возможно, сыграла роль реакция Марианны. Если бы она заплакала или стала уговаривать меня не расставаться (с трудом представляю, но мало ли), это было бы сложнее. Все-таки я довольно мягкий человек и не посмел бы указать на дверь несчастному рыдающему существу, к которому я раньше к тому же вроде бы питал нежные чувства. Но выгнать эту разъяренную фурию — да за милую душу. Пусть орет, раздражается и хлопает дверью в другом доме.

Мой автобус приходит первым — не сомневаюсь, что это знамение свыше. Когда двигаешься в правильном направлении, Вселенная идет навстречу. Все это так непохоже на мою предыдущую жизнь, что у меня остается ощущение, что я в каком-то романе. Что ж, так даже пикантнее. По законам жанра, раз уж они все же имеют ко мне отношение, тот мужчина позвонит, когда я буду в гуще толпы посреди салона автобуса, лишенный возможности даже пошевелить рукой, чтобы взять трубку.

Но пока мобильный молчит, пропущенных вызовов нет. Я кладу телефон в карман пальто, чтобы сразу ощутить вибрацию.

Втискиваясь в автобус и повисая на поручнях, думаю о том мужчине. Он, конечно, пришел в себя, с удовольствием поел больничную еду (солянка была так себе, а каша ничего), разболтался с соседями по палате. Может, даже прогулялся с ними по коридору.

Мне кажется, он играет в шахматы. Меня с детства завораживал вид пешек, переставляемых по двухцветному полю. Я играть не умею — может, он когда-нибудь меня научит?

Конечно, он позовет меня в гости, как только выпишется. Живет он один, но на холостяцкую берлогу его квартира не похожа — все на своих местах, пыли нет. По старой памяти он выписывает «Науку и жизнь», потому обладает большим багажом интересных, хоть и по сути бесполезных в повседневной жизни знаний. Наша беседа будет увлекательной — никакого пива, мы выпьем по чашке крепкого чая, который он заварит из душистых трав. Это вам не пакетиком в воде поболтать.

Он расскажет, как и почему оказался на улице утром без сумки, куда шел и что успел почувствовать, когда ему стало плохо и стало темнеть в глазах. Какими были его мысли? «Кто-нибудь, позовите на помощь, я сейчас упаду?», «Нельзя отключаться, ведь меня ждут?», «Наверное, я так и замерзну здесь, посреди города, ведь люди жестоки и равнодушны?». Да нет, не так уж и жестоки. Ведь я…

Есть я. Если вдуматься, это самое важное — быть. Раньше в моей жизни меня почти не было. Чужие мысли, чужие слова просачивались сквозь меня, точно я был призраком. Ничто не отталкивалось от прозрачного внутреннего щита, ничто не задерживалось в пустоте. Одна бывшая знакомая при расставании сказала, что я от нее всегда как будто «утекал» (не ускользал — именно это слово).

Я об этом никогда не размышлял, но когда в каком-то механизме происходит сбой, нас тянет разобрать его на мельчайшие элементы. Возможно, извлечь поломанную детальку, починить и поставить на место — или заменить ее другой. Это и есть самокопание, которое бывает болезненным и иногда влечет за собой судьбоносные перемены.

Мой механизм… он сломался капитально. В него будто попала вода. И хорошо, что это наконец произошло.

Через крошечный просвет между пассажирами и их сумками я вижу кусок окна, за которым вроде бы снова пошел снег. Я радуюсь ему, как старому другу.

Осталась всего одна остановка — нужно проталкиваться к выходу. Обычно это самый раздражающий момент утра, но на этот раз — нет. Я чувствую себя прекрасно. Чувствую, что полностью готов, хотя еще не знаю, к чему.