В моей голове

Вторая глава. Собирая пазл

1

17 лет назад 
Как гласит старое правило, если ребенок в комнате один, и там тихо, он что-то натворил. А если по такому же сценарию в комнате остаются два малыша – об этом Алиса даже подумать боялась, и аккуратными шагами ступала к детской комнате, в которой притаились ее дочери. Ее воображение уже представляло разрисованные фломастерами обои, пластилин, настойчиво вдавленный в ковер, вырезанные узоры на плотных шторах. Чем ближе она подходила к комнате, тем яснее рисовалась такая картина в ее голове. Она аккуратно провернула дверную ручку и вошла в комнату. 
Ничего из того, что она придумала, не было. 
Обе шторы были вытянуты вперед и аккуратно уложены на спинку стула, создавая невысокий купол. Между собой юные строители скрепили их заколками для волос. С обеих сторон этой импровизированной хижины входы были завешаны полотенцами. С прикроватной тумбы пропал детский ночник, но судя по бликам нежно-голубого цвета на полу, Алиса знает, где его искать. До нее доносились два звонких детских голоса из «домика». 
– Тук-тук, – Грин присела на пол возле конструкции. 
Голоса затихли. 
– Кто там? – прозвучало через минуту. 
– Это мама, – ответил другой голос. 
– Она должна была сама это сказать, – чуть тише и нравоучительнее заговорила первая. 
– Она же знает, что мы знаем, зачем ее спрашивать? 
– Ну, Ника! 
Алиса усмехнулась и приподняла одно из полотенец. 
В «домике» сидели две девочки семи и четырех лет. До прихода матери младшая заплетала своей сестре косички, поэтому вокруг них лежали разные резинки и заколки, а на голове Ники кое-где проглядывались спутанные волосы. Майя была еще слишком мала, чтобы уметь заплетать их в красивую косу, но она не оставляла попыток научиться. А Доминика, как старшая сестра, всегда соглашалась быть подопытной и стойко терпела всю боль и выдранные волосы. Правда, иногда приходилось звать на помощь маму, когда самая младшая Грин умело запутывала расческу или резинку. 
Словно поняв, о чем ее сейчас просят, Майя указала на сестру: 
– Я плету ей косы. 
– Ага, – со всей мукой в голосе, на которую только способен семилетний ребенок, произнесла Ника. Сестру она, конечно, любила больше, чем свои волосы, но как же их было жаль распутывать после таких процедур. 
– А это ваш салон красоты? – Алиса улыбнулась, чуть продвигаясь внутрь сооружения. Оно оказалось куда меньше, чем снаружи, поэтому ей пришлось постараться, чтобы не задеть пропавший ночник. Без него было бы совсем темно. 
– Нет, это наш замок. Как тот, что в конце города стоит, – объяснила старшая девочка. – Мы решили, что хотим жить в замке, и построили его. 
– Как принцессы, – улыбнулась Майя, уже забросив затею заплести косу и теперь украшая волосы сестры заколками. 
– Принцессы не строят замки, за них это делают слуги, – поправила ее Ника. 
– Откуда ты это знаешь? 
– Потому что я хожу в школу, а ты – нет. 
– Так, – перебила их Алиса, снимая одно полотенце и освобождая проход, – предлагаю пойти на кухню пообедать и заодно выяснить, откуда берутся замки. Кто «за»? 
– А как мы это выясним? – спросила Майя. 
– А вот и придумаем, – Алиса поднялась на ноги и чуть отошла в сторону. – И кто последний прибежит на кухню, тот будет мыть посуду. 
Как обычно, такой мотивации хватило, чтобы девочки наперегонки побежали на кухню. Интересно, надолго еще лет хватит этой материнской хитрости?

2 

8 ноября 2019 года. День после трагедии. 

Майя 
«Здесь какая-то ошибка, 
И понять я не могу 
Почему в моем саду  
Не играет больше

?» 
Я открыла глаза.  
«Видно, наш скрипач расстроен шибко 
Вот сейчас, в моем саду. 
Кстати, я еще все жду, 
Что заиграет снова скрипка». 
Я села на месте слишком резко. От этого движения комната перед глазами пошла по кругу, и меня затошнило. Я попыталась аккуратно встать, потому что была уверена, вот-вот мне станет плохо, но слабость в теле не дала подняться на ноги, поэтому мне удалось только сползти с кровати на пол. 
Я в своей комнате. Как я здесь оказалась?  
«…почему в моем саду  
Не играет больше скрипка?» 
Строчки из детского стихотворения крутились в голове как застрявшая в магнитофоне кассета.  
Какая еще скрипка? 
Чувствую себя отвратительно. Ощущение будто в моей голове репетировал наш школьный инструментальный ансамбль. Каждая попытка свести мысли воедино отдавалась болью в лобной доле и затылке. 
Я невольно застонала и приложила пальцы к вискам. 
Какой сегодня день? Была ведь ночь. 
А где та незнакомка, которая пользуется такими же духами, как у Ники? 
Я резко выпрямилась. 
Ника. 
«лежит на земле в снегу без сознания очнись почему ты не отвечаешь скрипка я слышу играет скрипка почему она играет кто на ней играет помогите кто-нибудь моя сестра не дышит мне страшно кто-нибудь помогите умоляю». 
Я слышала стук своего сердца в ушах. Страх свалился на меня, как одеяло, и он душил, и душил, и душил. На секунду мне показалось, что я не могу дышать. Я попыталась сделать вдох, но это отозвалось лишь сухим хрипом в груди. Я уперлась руками в пол. 
Моя сестра, Господи! Она же…она мертва? Где она? Мне нужно ее найти. 
От нахлынувших воспоминаний перед глазами вновь все поплыло. Рукой я нащупала перед собой тумбу и попыталась подняться. Что-то звякнуло сверху, и в следующую секунду на ковер упал стакан. Звонкий хлопок от разбитой керамики разлетелся пульсирующей болью в голове, в самой макушке, задевая виски, лоб, затылок. 
Я вцепилась в край тумбы и все-таки поднялась. Ноги дрожали, словно я всю ночь приседала, или бегала, или все сразу.  
Страх тянул меня вниз, поэтому я уперлась спиной в стену. Медленными шагами мне удалось дойти до двери, но когда моя рука легла на дверную ручку, я вздрогнула и обернулась. 
Стакан разбился?  
Возле тумбы лежали осколки. Их почти не было видно из-за лучей солнца, которые в них отражались, и из-за ворсин ковра, в котором они утопали. 
Почему он разбился? 
Не знаю, на сколько времени меня занял этот вопрос, не знаю, сколько времени смотрела на эти осколки. Головная боль напомнила мне, что нужно двигаться дальше, найти Нику.  
Я вывалилась в коридор, позабыв про разбитый стакан. Здесь свет солнца пробивался еще сильнее через окна, и я зажмурилась. 
– Мама! Папа! – я закричала сиплым голосом, уже не обращая внимания на звон в голове. 
Ответа не было. 
– Мама! Папа! – эта попытка уже напоминала историку у ребенка, потерявшегося в торговом центре. Он кричит, зовет на помощь, но никто не обращает внимания. 
Я сползла по стене вниз на пол, потому что была уверена, сейчас меня стошнит: волнение, слабость и головная боль добьют. 
– Мама…Папа…– по щекам побежали слезы. Мне стало невероятно страшно, настолько сильно, что даже слово «страх» сюда уже не подходит. Это чувство больше, сильнее, губительнее. Это ужас. 
Стон перерастал в истерику, я всхлипывала, хватала ртом воздух и издавала икающие звуки. Наверное, в другой ситуации меня бы этот звук рассмешил, но тогда он словно ком, который застрял у меня в горле и не давал нормально вдохнуть. 
Видимо, не мой вялый крик, но звонкие всхлипы все же услышали. В коридоре раздались быстрые шаги, и вот ослепляющие лучи солнца кто-то собой заслонил. 
– Родная моя, – всегда спокойный и низкий голос отца сейчас звенел от волнения. 
Он ухватил меня за плечи и попытался поставить на ноги, но я только повисла на его шее. Мне будто снова 6 лет и я расстроена из-за смерти мамы олененка Бэмби. Папе ничего не оставалось, кроме как сесть рядом, обнять меня и начать медленно раскачиваться в разные стороны. Это был его метод успокоить меня или Нику, когда мы были маленькие и разбивали коленки, пока учились кататься на велосипеде. И когда были подростками, и нам разбивали сердца горе-дружки и неверные подруги. И вот сейчас, когда мне казалось, что что-то случилось и разбило наш привычный мир навсегда. Этот метод никогда не подводил. В его объятьях никакие беды меня не найдут, я до сих пор в это верила. 
Понемногу я успокоилась, но меня все еще пробирала дрожь. Я словно все еще была там, в зимнем лесу, ночью, и ледяной ветер окутывал меня и играл с волосами. Папа, видимо, ощутил это, поэтому чуть отстранился, чтобы посмотреть на меня. 
Его губы на долю секунды дернулись, будто он хотел что-то сказать, но вдруг передумал. Его рука легла на мою щеку, и он вздохнул. 
Эта пауза насторожила меня, страх снова начинал возвращаться. Он хочет сказать, что с Никой? Она умерла? 
– Где она? – выдала я. Прозвучало это грубее, чем в моей голове. 
Пока папа выдохнул, пока облизнул высохшие от волнения губы, пока набрал в легкие воздух для ответа, мне казалось, прошла целая вечность. 
– Она в больнице. Мама уехала к ней утром, а я…я хотел дождаться, пока ты проснешься.  
– Нам нужно в больницу, – я уперлась одной рукой в пол и оттолкнулась от него, но отец с силой усадил меня на место. 
– Еще слишком рано, Майя. Поедем через час.  
Он замолчал на мгновение, а взгляд перевел на пол, как будто там был написан вопрос, который он хочет задать мне. 
– Что там произошло? Как вы оказались в том замке?  
Я молчала. Даже сил на то, чтобы пожать плечами, у меня не было. Я не помнила, что случилось. Я не знала, что произошло. Ком разочарования в самой себе снова подкатил к горлу, по пути выбив пару слезинок. 
Я жалобно застонала, закрыв глаза и силясь вспомнить хоть что-то. 
– Мы ужинали: ты, я, мама и Ника. А потом…потом… – страх вернулся с новой силой. Моя рука начала отбивать триоли на ладони отца, поэтому ему пришлось сжать ее. 
– На вас напали? 
– Я, – я всхлипнула, – я не знаю…Я помню ужин, а потом Ника… – снова всхлип, – она лежит на земле, а вокруг ее головы кровь. И скрипка, – я схватила папу за рукав кофты, – кто-то играл на скрипке, папа! Кто-то играл на скрипке, пока Ника умирала, – я разрыдалась и уткнулась в плечо отца. 
Его рука скользила по моим волосам и плечам. Он вздрагивал, но я не решалась взглянуть на него, боялась увидеть слезы. 
За всю жизнь я ни разу не видела, как плачет мама, никогда не видела ссоры родителей и, тем более, никогда не видела слезы отца. Даже когда умер дедушка, я не увидела ни слезинки на его лице. Конечно, став взрослой, я понимала, что он скрывал от нас свои боль, горе или гнев, делал так, чтобы мы не видели этого. Вокруг нас он возвел стену, и она оберегала нас от всего плохого, что могло бы нас расстроить. 
Но теперь эта стена рухнула. 
– Майя, – его голос задрожал. Он продолжал гладить меня по волосам, а я – вдыхать его парфюм, такой знакомый аромат кардамона и чего-то сладко-горького, – я знаю, тебе страшно. Но я рядом с тобой, – его голос сорвался на миг, он прокашлялся и продолжил. – Нам будет тяжело, особенно маме. Но мы все преодолеем, правда? – я слышала, как он улыбнулся. – Ты только…ты только не отстраняйся от меня, пожалуйста. Особенно сейчас. 
Я подняла голову и посмотрела на него. Под его глазами блестели слезы. 
Я кивнула в ответ на его просьбу и улыбнулась. 
Мы все преодолеем.