Энтузиаст 

Глава IV

ГЛАВА VI

1.

В полуразвалившейся хижине старик и юноша, склонившись над маленьким столиком, играли в вэйци. Старик был одет в ветхое тряпьё и играл чёрными. Юноша, что играл белыми, напротив, был одет в белоснежное новое одеяние; лица обоих скрывали широкие шляпы. Через окно хижины прямо на игральную доску падал приятный и яркий жёлтый свет. Воздух, поразительно спокойный, словно бы отсутствовал, оставляя пылинки недвижно зависшими и сверкающими в луче света.

Чёрные уже образовали три группы, разделявшие меж собой дамэ, и крепко притесняли белых. Старик говорил хриплым едва слышным шёпотом.

– Ты проиграешь, потому что слишком стремишься к победе. Ключ к победе заключается в спокойном наблюдении. Ты позволяешь другому делать ход и отвечаешь, растекаясь, как само время, не стесняя планы противника и заполняя собой удобное место, как вода заполняет низины.

– Я должен наблюдать, чтобы победить? – спросил юноша.

– Нет, ты наблюдаешь, чтобы сделать из своего поражения победу. – Старик грустно улыбнулся. – Вот сейчас одни люди говорят, что медитация опасна, а другие медитируют, чтобы достичь чего-то. Но наблюдение нужно не для того, чтобы приобретать, а для того, чтобы избавляться.

Чёрные камешки действительно растекались по доске как вода, и когда, казалось бы, до победы белых оставались считанные ходы, старик сделал ход, после которого выяснилось, что у белых больше нет дамэ.

– Иначе и быть не могло, ведь ты всегда торопился. Торопился чувствовать, торопился веселиться, страдать, жить.

И старик поднял голову к окну. Юноша, невольно, тоже повернулся. Яркий свет из окна усилился, почти заполнив собой комнату. А потом вдруг почти пропал, оставив за собой маленькое жёлтое пятнышко на полу. И поражённый юноша увидел, что вместо доски для игры в го на полу уже стоял поднос с чайником и двумя чашками. Старик неторопливо разлил чай и с поклоном подал одну чашу юноше.

– Это очень редкий чай. Лишь в один миг жизни можно попробовать его, и этот миг ни с чем нельзя сравнить.

Юноша поднял лицо и удивлённо посмотрел на старика. Юношей был Максим. Максим, которого погубила страсть пробовать всё новое. Он принял чашу, но не подносил её к губам, а только держал перед собой.

– Так значит, это и есть смерть?

– Нет. Это не смерть. – Добродушно улыбнулся старик.

– Но я же умер?!

– Ты не умер, ты только перестал жить.

– А почему здесь всё… – Максим запнулся и поглядел по сторонам, – ТАК?

– Потому что каждому своё и каждому по его вере. – Старик улыбался, прихлёбывая чай, и немного покачивался, от долгого сидения на одном месте. – Пей, нехорошо тратить прекрасное мгновение впустую.

Они допили чай, и старик аккуратно отставил поднос в сторону, молча и с неизменной улыбкой глядя на Максима.

– А почему я здесь, если меня крестили в детстве?

– Так, одно другому не мешает. – Сказал старик и дунул куда-то вверх, отчего зависшая в воздухе пыль заискрилась, и оба игрока в го невольно залюбовались ею.

Снаружи послышался топот, всё нарастающий, под конец он стал таким громким, словно там была целая армия. Старик, кряхтя и вздыхая, встал, перестал улыбаться и произнёс: «Пора». В дверь вломились воины с мечами и тут же набросились на Максима. Старика же они, почему-то не трогали. Завязалась небольшая драка, кое-кто из воинов даже получил знатного тумака, но, в конце концов, Максима схватили и связали, прислонив стоя к стене.

– Не сопротивляйся, потому что они пришли за своим. А то, что принадлежит им, не нужно тебе. И помни: главный грех – это страх.

И старик отошёл в дальний угол; лицо его поменялось, глаза даже немного намокли, будто от слёз. В выломанную дверь вошли ещё пять человек: воин в ярких красных доспехах с плащом, бледный покрытый болячками старик с подгнивающими залысинами и огромными ногтями на высохших пальцах; остальные трое стояли с факелами и были одеты в простую одежду, а лица прятали за масками.

– Больно будет? – жалобно спросил Максим у напарника по игре.

– Больно. – Ответил тот и опустил грустное лицо.

Болезненный старик, зашедший с воинами, открыл сумку и разложил на пол рядом с Максимом множество странных ножей, крючков, пил и прочих пыточных приспособлений. Потом плюнул в руки, потёр их, и взял небольшой загнутый нож. Сначала Максиму отрезали пальцы ног, затем, часть за частью, сменяя инструменты, старик отделил всю плоть с ног до головы и сложил её к себе в сумку. Максим кричал, пока было чем, но, в конце концов, от него остались только окровавленные кости. Тут болезненный старик-палач удалился и подошли трое с факелами и опалили кости Максима. Тем временем, воин в красных доспехах достал свиток и стал зачитывать. Все проступки Максима, с самого раннего детства, давно забытые, давно утонувшие в океане памяти были отловлены пером неизвестного и занесены в свиток.

Постепенно хижину покрыл чёрный туман гари, и тьма стала сгущаться, покрывая собой не только свет, но и звук, пока, наконец, всё не погрузилось окончательно во мрак и тишину. Ничего не осталось, ни света, ни чувства, ни боли, ни страха – только пустота и томительное ожидание.

– Неужели это ад? – спросил Максим, удивлённый тем, что от него ещё что-то осталось, не слышащий своего голоса и своих мыслей, но каким-то образом сознающий их.

– Наверное, это не ад, раз ты здесь. – Ответил кто-то.

– Где это – «здесь»?

– Эх, если бы я знал. Если бы знал… – Пронеслась по пустоте печаль.

– Но я умер? – не переставал удивляться Макс.