Шаман-2. Родительская любовь

10.2

Из машины я выходила на слабых ногах. А ведь пока сидела, даже не замечала, насколько устала и вымоталась. Морально, разумеется. Все мои физические упражнения — лёгкая прогулка до машины и обратно. А чувствовала я себя так, будто по мне бульдозер ездил.

На входе нас встретили сотрудницы салона и каждому оказали максимум внимания. Мазуров занервничал, когда меня откровенно оттёрли к примерочным, а его попытались проводить к столику с кофеваркой и россыпью журналов. Бедные девушки. Определить с ходу, кто из двоих мужчин — жених, было невозможно. Георгий, следуя уговору, намеренно держался у стеклянных дверей, вот вся забота и досталась фсбэшнику.

— Спасибо, мне ничего не нужно, — настаивал он, пытаясь одновременно реагировать на сотрудниц, осматривать помещения салона и не выпускать меня из вида. На решение, что здесь безопасно ушло меньше минуты, а потом Мазур «милостиво сдался», сел в кожаное кресло и положил на колени журнал. Девушки выдохнули. Я тоже. Если папа и готовил очередную засаду, то точно не здесь. Можно мерить платье.

Его показывала сама хозяйка. Сложный заказ, удалённая работа. Портные перестраховались, оставив запас ткани на лифе. Я оценила, насколько деликатно хозяйка объяснила зачем. Так завуалировать заботу о моей возможной беременности — это надо уметь. Всякое бывает, да. Но я призналась. За что была вознаграждена самой искренней улыбкой. Лиф очень нежно скрепили на мне иголками и попросили ровно тридцать минут, чтобы закончить работу. А пока я с удовольствием разглядывала аксессуары в витринах. Даже выбрала заколку для причёски.

— Ирина, мы готовы, — сказала хозяйка и позвала на итоговую примерку.

Для пущей эффектности ткань с ростового зеркала сняли только сейчас. Я обернулась и долго не могла привыкнуть к отражению. Годы протестов против женственности с джинсами и брючными костюмами не прошли даром. Казалось, что мою голову приклеили к фотографии в журнале. Такой лёгкой, воздушной и красивой я ещё не была. Осторожно пробовала это слово на вкус. «Красивая». Это я, правда?

Но улыбка обгоняла мысли и заражала всех вокруг. Из мастерской вышли швеи, чтобы полюбоваться своим шедевром и тем, как он отражается во мне. Верно говорят, что нет большей радости, чем дарить её другим. Я касалась кончиками платьев белоснежной ткани и с восторгом кружилась у зеркала.

— Прекрасно, — счастливая хозяйка говорила чуть громче, чем звучала музыка. Не удержалась и в последний раз поправила складки на юбке. — Всё получилось, как мы хотели. Строгий, элегантный силуэт, кружевной лиф и бант. Ни убавить, ни добавить.

— Да, — согласилась я. — Спасибо за ваши золотые руки, это действительно прекрасно.

От того, как ярче расцвели улыбки швей, день стал светлее. Я переоделась, забрала пакет с платьем и позвала на улицу успевших заскучать мужчин. Время перевалило за полдень. Словно отмечая этот факт, зазвенел телефон Альбины. Не чувствуя подвоха, я приняла вызов, радостно ответив:

— Да, слушаю!

— Ира, где Карл? — рыдала мачеха. — Почему я не могу до него дозвониться?

— О, господи, до сих пор? — я оглянулась на Мазура и попыталась уточнить так, чтобы он тоже понял. — Отца по работе отвлекли всего на пару минут. Я не представляю, почему он недоступен.

Фсбэшник понял. Достал свой телефон и набрал номер. Альбина продолжала плакать.

— Он мне нужен. Срочно! Сейчас кесарево будет. Антон Олегович ничего не говорит, но мне страшно. Согласие на операцию принёс. Я подписала! А что делать, Ира? Никита не шевелится. Вообще. Он ни разу не толкнулся с тех пор, как я в больнице. И схватки кончились. Опять! Я уже не могу.

— Родион? — вполголоса спросил Мазур. — Что там с Риманом? Его можно отпускать.

— Ира, — рыдала Альбина в трубку.

А я вдруг поняла, что ей действительно больше некому звонить. Такая же замученная отцом дочь. Павел Дорохов ну ничем от Карла Римана не отличался. Я видела как Альбина росла при нём. Мои детские воспоминания от утреннего прозрения другим боком повернулись. Уточнились, дополнились. Словно я смотрела режиссёрскую версию, а не урезанный для проката вариант. Да, моё детство было Адом. Но не только моё. И это рождало жалость в груди. Сильнейшее и глубочайшее сочувствие к мачехе, которую я раньше ненавидела. Да, было за что. Но сейчас я узнавала её боль, как в зеркале. И разделяла её. Никто нас не защищал. Никогда. Не слушал, не поддерживал и не любил. Мы выросли сломанными и собранными по частям, как люди на картинах Пикассо. Увы, не мне исправлять чужую жизнь. Со своей бы справиться. Но я могу протянуть руку.

— Альбина, послушай меня, пожалуйста. Дыши. Аккуратно, медленно. Вот так. Дыши. Самое главное сейчас — ребёнок. Операция. Слушай врачей и ничего не бойся. Ты в лучшем центре. Никиту спасут. Просто верь в это, хорошо?

Она послушно дышала в трубку. Сначала вместе с судорожными всхлипами, а потом всё тише и ровнее. Георгий гладил меня по плечам, Мазур убрал телефон и молча стоял рядом.

— Да, хорошо, — далёким эхом отозвалась мачеха.

— Я сама дозвонюсь до отца и скажу ему об операции. Не волнуйся…

— Альбина Павловна, — послышалось в трубке. — Нам пора.

— За мной пришли, — её голос сразу зазвучал громче. — Позвони Карлу. Только не забудь. Спасибо, Ира.