Софья. Иллюзия любви

Глава 10

Несмотря на просьбы родных, Софья не стала надолго задерживаться в Завадном. Стремление к новой жизни, желание быть отныне хозяйкой своей судьбы подгоняло её оставить гостеприимный дом Завадских и продолжить путь в Нежино. Всю дорогу она представляла себе, чем станет заниматься, когда доберётся до усадьбы. Кое-какой опыт ведения довольно обширного хозяйства у неё имелся, к тому же Рощино было куда больше скромного имения в Тульской губернии, в котором она ныне была полновластной хозяйкой.

Но не только стремление к новой жизни гнало Софью из Завадного. Она испытывала какой-то необъяснимый стыд. Спроси её кто об этом, она не смогла бы сказать откуда взялось это чувство. После отъезда из обители она беспрестанно думала о Корсакове, и сердце её билось чаще от этих мыслей. И сколько бы она не уговаривала себя, что ничего дурного она не совершила, чувство вины не покидало её ни на минуту. Она не должна была думать о нём, она не должна была радоваться проявленному к ней интересу, но ничего не могла поделать с собой. Софья наслаждалась каждой минутой, проведённой в его обществе, восхищением, что легко читала в его взгляде, и видит Бог, в те мгновения она совершенно не думала о Лидии. Ольга Николаевна и Дмитрий Петрович заменили ей мать и отца, и она любила их, как любила бы папеньку и маменьку, будь они живы. Она не могла объяснить самой себе, отчего скрыла от них свою встречу с Корсаковым, и осознание этого мучило её. «Я верно поступила, уехав из монастыря, - уговаривала она сама себя. – Я забуду о нём, коли мы не будем видеться, и всё станет как прежде». В то же время она понимала, что ничего уже не станет как прежде. Она изменилась, мир вокруг неё изменился, и потому ничего в её жизни уже не будет как прежде. Это и пугало её, и в то же время будоражило сознание, обещая новые, ещё неизведанные впечатления, обещая ей иную жизнь, совершенно отличную от той, к которой она привыкла.

Спустя два дня запылённый экипаж достиг ворот небольшой усадьбы, расположенной на берегу небольшой речушки. Заботами Савелия Арсеньевича довольно большой деревянный дом содержался в идеальном порядке. Софья, никогда ранее не бывавшая здесь, в своё новое жилище влюбилась с первого взгляда. Когда-то здесь после смерти отца жила её матушка. Пройдясь по комнатам, Софи словно бы ощущала её присутствие. Всё в этом доме напоминало о ней, во всём чувствовалась её рука и пусть прошло немало лет, и обстановка комнат давно уж вышла из моды, она словно бы вернулась во времена своего детства. И пусть она мало что помнила о том времени, но сама атмосфера этого дома каким-то чудесным образом воскрешала давно позабытые ощущения тепла и покоя, радости и счастья.

Быстро освоившись в усадьбе, Софи через некоторое время заскучала. Хозяйство в имении велось отменно, благодаря твёрдой руке управляющего. Савелий Арсеньевич Горин, много лет прослуживший верой и правдой своим хозяевам, любое вмешательство в дела имения считал едва ли не оскорблением и проявлением недоверия, поэтому Софья и оставила любые попытки как-то влиять на него, смирившись с этим фактом, как до того смирялась со всем, что преподносила ей судьба. Каждое утро после завтрака она встречалась с Гориным, который с видимым удовольствием рассказывал ей о том, как обстоят дела, и о том, что планирует сделать, но на этом всё и заканчивалось. Далее она весь день была предоставлена сама себе. Привыкшая за полгода пребывания в обители к непрестанному труду Софья праздное существование стала находить утомительным. Она любила читать, но к её огорчению Нежино не могло похвастаться обширной библиотекой и разнообразием её содержания. Траур её ещё не окончился, и потому визиты к соседям исключались. Всё чаще её стали посещать мысли о бесцельности и бессмысленности её существования. Предназначение женщины быть женой и матерью, хранительницей домашнего очага, а ей и в этом было отказано. Она так и не стала ни той, ни другой. Истомившись от скуки, Софи всё чаще стала подумывать о том, что, когда истечёт положенный срок траура, ничто не мешает ей попытаться устроить свою жизнь. Оставалось решить, куда ей поехать, в Москву или в Петербург к началу светского сезона. С Первопрестольной её связывали не самые добрые воспоминания, и оттого, она почти сразу отказалась от мысли провести будущий сезон в московском доме Завадских. Мысль о том, чтобы поискать счастья в столице её пугала, но в тоже время чем-то завораживала. Никто в Петербурге не знал её прежней, и потому приехать в столицу было бы всё равно, что начать жизнь с чистого листа. К тому же в столице ей было, где остановиться. У Берсенёвых имелся роскошный особняк на Мойке, ранее принадлежавший её отцу, а ныне младшему брату Мишелю. Михаил, наверняка, будет рад, если она поселится там, - рассуждала Софья, - и они смогут чаще видеться.

Решение было принято и лето потянулось в томительном ожидании.

***

Прошло более полугода с тех пор, как Раневский оказался в плену, а говоря иными словами, в рабстве у Беркера в небольшом горном селении в самом сердце Османской империи близ Анкары. Александр ненавидел каждый день этой жизни, что ему приходилось влачить вдали от России, и его ненависть крепла с каждым прожитым днём. Терпение и покорность отнюдь не были отличительными чертами русского пленника и не мудрено, что копившаяся в душе злость и ярость однажды выплеснулись наружу.

Жарким августовским днём пленников как обычно выгнали на работу в каменоломню. Хозяин соседнего селения Али-бей задумал возвести небольшую крепость и за камнем для строительства обратился к Беркеру. Невольники работали с самого раннего утра и до поздней ночи, не разгибая спины. Нагружая добытым в каменоломне камнем арбу, Раневский уронил большой валун. Чертыхнувшись Александр нагнулся, чтобы поднять его и услышал за спиной свист кнута. Боль обожгла обнажённые плечи. Развернувшись, Раневский в мгновение ока молниеносным броском сбил с ног ударившего его турка. Вцепившись обеими руками, он сдавил шею надсмотрщика, пелена ярости застила глаза, ему казалось, что перед ним сам Беркер. Александр ощутил, как под его рукой всё чаще бьётся пульс и всё сильнее стискивал руки на горле хрипящего в предсмертных судорогах турка. Повиснув на плечах Раневского, двое рабов с трудом оттащили его от жертвы. Турок схватившись за горло, поднялся с пыльной дороги. Пообещав пленнику все кары небесные, он весь остаток дня старался держаться как можно дальше от этого русского, осмелившегося напасть на него.