Весталка. История запретной страсти

Глава 7

Выйдя из паланкина, Альбия на миг замерла на месте. Она была очарована великолепной виллой, окружённой со всех сторон садом, где в изобилии росли пинии, кипарисы, дубы и мирты, меж которыми было множество статуй, где благоухали кусты роз и нарциссов, лилий и гиацинтов, орошаемых водяной пылью фонтанов. Над цветниками в лучах заходящего солнца вились пчёлы и бабочки.

Под лёгкой тенью портика гостей встречали рабы: одни из них держали в руках зажжённые факелы, другие – охапки цветов, которыми они осыпали входящих в дом. В воздухе витали сладкие ароматы кинамона и нарда.

- Приветствую тебя, Альбия!

Услышав знакомый голос, весталка обернулась: позади неё стояла Кальпурния – красивая, нарядная, с ласковой улыбкой на устах.

Взяв девушку под руку, она повела её в огромный триклиний (1), откуда доносился гомон собравшихся на пир гостей.

Нарядная толпа гудела подобно пчелиному рою. Одежды отличались многоцветностью и безмерною роскошью. В этой пестроте, смешении чужеземных мод виделось неуважение к обычаям суровых предков, знаменовавшее грядущий закат великой Римской державы. Сам Август считал особенно важным, чтобы римский народ оставался верен старинным обычаям: даже одежду он старался возродить древнюю. Однако несмотря на его строгие эдикты, предписывавшие римским гражданам носить тоги, знать предпочитала одеваться ярко и роскошно.

В глазах рябило от разноцветных стол, пеплумов, туник, хитонов, украшенных золотым шитьём, узорчатой тесьмой или финикийским багрянцем; мелькали обнажённые руки, украшенные усыпанными драгоценными камнями браслетами, запястьями и нитями жемчуга разных оттенков. Поражало разнообразие женских причёсок. У одних – ровный пробор и плотно, волосок к волоску, уложенные пряди; у других – открытые уши и пучок надо лбом или узел на затылке; у иных – высокий пышный начёс или широкий вольный поток. У тех же, чьего облика уже коснулась старость, седину скрывали густые накладные кудри. Мода требовала, чтобы веки были подкрашены, и кокетки красили их либо в нежный пепельный цвет, либо в киднийский шафран. Обходиться без румян и белил считалось непристойностью.

Окружённая блеском и шумом, Альбия казалась чуждой всему, одинокой и печальной, как водяная лилия, которая спит под луной в тихом пруду. Её стройное тело облекал белый пеплум, надетый поверх золотистой туники без рукавов; из украшений было лишь жемчужное ожерелье; длинные ничем не скреплённые волосы волнами струились по плечам и спине. Любопытные взгляды обращались на неё отовсюду, и Альбию всё сильнее охватывали смущение и раскаяние.

Весталка почувствовала себя виновной, недостойной. Для чего она пришла сюда? Ведь она чужая здесь! И все эти люди, беспечные и праздные, чья жизнь проходит среди суеты и беспутства, вызывают у неё лишь непрязнь. Тогда что же она делает в этом доме? Разве своим присутствием среди чуждых ей людей она не предаёт то чистое учение, ту веру, что питает её сердце, да и саму себя?

Не успела Альбия принять решение, как её руки снова коснулись пальцы Кальпурнии, и она услышала её тихий голос:

- Ты ведь не знакома с Овидием? Смотри же, вот он – устроитель этого роскошного пира, владелец этой чудесной виллы, творец сладкозвучных строф и просто красивый мужчина!

Человек, о котором говорила Кальпурния, вошёл в пиршественный зал – и его появление было встречено громкими приветственными возгласами. У него было приятное, с правильными чертами лицо, тёмные умные глаза и короткий гладко выбритый подбородок. Кудрявую голову венчал лавровый венец, а стройное тело облекала белая с пурпурными полосами трабея (2).

Публий Овидий Назон, будучи человеком обеспеченным и свободным от государственной службы, вёл весьма легкомысленный образ жизни. Первый брак его оказался неудачным. Едва разведясь, он снова женился. Но и вторая его супруга, хотя и подарила ему дочку, недолго пребывала с ним в браке. Преданный наслаждениям жизни, Овидий призывал к ним и других. Особенно его почитали в среде «золотой молодёжи», которая часто собиралась в его доме, чтобы послушать своего кумира, поупражняться в искусстве стихосложения или провести время среди забав и развлечений. В кругу поклонников его поэзии ценили остроумие, красноречие, неожиданный ход мыслей и, конечно же, воспевание любви – игривой, немного легкомысленной. Овидий вполне заслуженно носил титул «певца любви».

Заняв за столом почётное место, Овидий поднял руку с чашей египетского стекла и глубоким звучным голосом продекламировал:

- Что же сухо в чаше дно? /Наливай мне, мальчик резвый, /Только пьяное вино /Раствори водою трезвой...

Теперь рабы-виночерпии едва успевали наполнять протянутые к ним со всех сторон чаши и кубки. Неожиданно рядом с ложем, на котором возлежал хозяин дома, разгорелся спор между двумя гостями. Они обсуждали недавнее судебное разбирательство, на котором им довелось присутствовать.

Овидий поморщился, будто вино в его чаше оказалось прокисшим, и затем обратился к спорщикам:

- Послушайте, что говорил пирующим Анакреонт: «Мил мне не тот, кто, пируя, за полною чашею речи /Только о тяжбах ведёт да о прискорбной войне; /Мил мне, кто, Муз и Киприды благие дары сочетая, /Правилом ставит себе быть веселее в пиру».

Тут же послышались возгласы одобрения, но их перекрыл чей-то мощный голос, просивший Овидия украсить пир чтением стихов из его новой поэмы «Наука любви». Его поддержали другие голоса, но поэт указал рукой на пустующее место рядом с собой и с грустной улыбкой произнёс:

- Друзья мои, будет несправедливо, если человек, которого я люблю и чьи советы ценю, лишится возможности вместе с вами послушать моё новое творение. Я жду его с надеждой, что он появится здесь с минуты на минуту.

И вдруг, точно по волшебству, в триклиний вошёл тот, кого все ждали.

Когда Альбия увидела своего спасителя – так она его мысленно называла – её охватило внезапное волнение, а сердце стало биться так сильно, что мешало дышать. Вопреки своим недавним мучительным сомнениям, она вдруг поняла, что не только должна присутствовать на пиру, но и хочет на нём быть.