Дом Наркомфина

Дом Наркомфина — один из ключевых памятников жилой архитектуры конструктивизма, «опытный дом переходного типа». Построен в 1928—1930 годах по проекту архитекторов Моисея Гинзбурга, Игнатия Милиниса и инженера Сергея Прохорова[1] для работников Народного комиссариата финансов СССР (Наркомфина). Находится в Москве на Новинском бульваре по адресу дом № 25, корпус 1.
Долгое время находился в аварийном состоянии, был трижды включен в список «100 главных зданий мира, которым грозит уничтожение»[2]. В 2017 году началась реставрация по проекту мастерской Алексея Гинзбурга, внука М.Я. Гинзбурга.
История создания
Дом Наркомфина, или 2-й дом Совнаркома РСФСР, стал одним из экспериментальных домов, построенных по результатам теоретических исследований Секции типизации Стройкома РСФСР, работавшей в 1928-1929 гг. под руководством М.Я. Гинзбурга. Работе секции предшествовал конкурс на «эскизный проект жилого дома трудящихся», проведенный журналом «Современная архитектура» (Гинзбург подал на конкурс проект «Коммунального дома А-1»), выставка проектов конкурса в 1927 г.[3], и строительство дома Госстраха на Малой Бронной (1926-1927, М.Я. Гинзбург и В.Н. Владимиров). И журнал, и конкурс, и работа Секции типизации были проектами ОСА (Объединения современных архитекторов).
Работа Секции типизации, подробно описанная М.Я. Гинзбургом в книге «Жилище»[4], началась с анализа типологии «дореволюционного «доходного дома» и состояла в достижении максимально эффективных параметров использования объема жилого пространства при сохранении его комфортности. Было разработано несколько типов квартир-ячеек, названных буквами от A до F. Результаты исследования секции М.Я. Гинзбург доложил на пленуме Стройкома РСФСР, где было принято постановление, рекомендовавшее несколько жилых ячеек к массовому строительству, а остальные — к опытно-показательному, начиная с 1928 г. Согласно этому постановлению было построено шесть «экспериментальных коммунальных домов переходного типа» в Москве, Свердловске и Саратове, причем в строительстве трех из них участвовал сам М.Я. Гинзбург. С.О. Хан-Магомедов называет дом Наркомата финансов самым интересным из этих шести домов [1].
Функциональные характеристики будущего здания были определены техническим заданием, составленным Николаем Милютиным, известным как автор схем социалистического расселения и градостроительных концепций соцгорода[5], который в указанные годы (1924—1929) исполнял обязанности наркома финансов РСФСР и выступал в качестве заказчика жилого комплекса. Сметная стоимость строительства составила 10 млн рублей[6].
Идеология

Идеи, связанные с планировочной и объемной структурой, также как и с функциональным наполнением дома, изложены в книге М.Я. Гизбурга «Жилище», где работе Секции типизации посвящена одна глава, а дому Наркомфина — три главы[7]; идеология дома также была озвучена М.Я. Гинзбургом на пленуме Стройкома[1]. Согласно М.Я. Гинзбургу, анализ типов жилья в доходном доме показывает, что его «экономический эффект» был более высоким, чем «массовое жилищное строительство Москвы первых лет после революции» (т.н. моссоветское строительство). Н.Н. Броновицкая называет одним из прототипов дома Наркомфина дом дешевых квартир архитектора Эрнста-Рихарда Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке, 10 (построен в 1912-1913 годах).
Работа Секции типизации шла по пути «урезывания и уплотнения обслуживающих площадей» взятой за прототип типологии доходного дома: вначале удалили вторые лестницы и комнаты домработниц, затем оптимизировали коридоры, передние, ванные комнаты и кухни, сохраняя объем и высоту «жилых помещений» и урезая как площадь, так и высоту подсобных.
Дом Наркомата финансов нередко называют «домом-коммуной», что неверно: автор проекта М.Я. Гинзбург жестко критиковал практику домов-коммун и противопоставлял им свой «дом переходного типа»: «...конвейер, по которому течет здесь нормированная жизнь, напоминает прусскую казарму[8]. Автор проекта М. Гинзбург называл его домом переходного типа (от «буржуазного» дома к «социалистической» коммуне), поскольку в нём не полностью уничтожалась семейная структура, как это предполагалось в домах-коммунах. Называя его так, Гинзбург имел в виду, что обитатели оценят удобства общественного обслуживания и постепенно перейдут к новому бытовому укладу[9].
Рассматривая дом Наркомфина как опытный, М.Я. Гинзбург не считал его типовым и настаивал на том, что создание типовых проектов жилых домов — путь неправильный, ведущий к «однообразию жилой застройки». Гинзбург считал важной «максимальную гибкость» стандартов и разработку таких стандартных элементов, «которые можно было бы всячески комбинировать <...> варьировать типы жилья, используя одни и те же стандартные элементы"[10].
В отличие от домов-коммун, в основе замысла Дома Наркомфина была идея создания комфортной жилой среды. Его структура намного богаче, чем структура многих других имевшихся тогда аналогов.
Авторам проекта Гинзбургу и Милинису удалось скомпоновать жилые ячейки в единый корпус настолько необычно, что это заинтересовало даже самого Ле Корбюзье, побывавшего в Доме Наркомфина и посетившего лично квартиру Николая Милютина[11].
Участок
Под строительство дома для работников Наркомата финансов была отведена территория двух усадеб, выходивших на Новинский бульвар — так называемый Шаляпинский парк [12], зеленое пространство за рядом домов XIX в. вдоль Садового кольца, в одном из которых в 1910-1922 гг. жил Ф.И. Шаляпин. Территория полого спускается к Пресненскому пруду, который к 1925 г. был забран на этом отрезке в трубу[5]. Все планы застройки отведенного участка предусматривали полный снос существующих домов и дворов, включая флигели и двор дома Шаляпина, но в конечном итоге ни одно строение при строительстве дома Наркомфина не снесли.
Архитектура
Состав жилого комплекса

В проектной документации дом именовался 2-м домом СНК. Согласно проекту, комплекс должен был состоять из четырех корпусов:
жилого, на 50 семей и приблизительно 200 человек. Построен.
коммунального, соединенного с жилым теплым навесным переходом: с кухней, двумя столовыми — крытой внутри и летней на крыше, а также спортзалом и библиотекой. Построен, кухня работала, продавая еду на вынос. Столовая не заработала.
отдельное здание детского сада с яслями планировалось на прямоугольной площадке между домом и коммунальным корпусом. Не реализовано. К 1934 году детский сад разместился в коммунальном корпусе, в помещениях столовой.
«служебный двор», включающий механическую прачечную, сушилку и гараж, был обращен к Новинскому бульвару. Реализован, прачечная функционировала.
Также планировалось, что рядом с домом Наркомфина будет построен второй жилой дом с большими квартирами — ячейками типа К или D. Не реализован.
Пространственная организация

Три основных объема—жилого дома, коммунального корпуса и непостроенного детского сада, планировались как ритмически сбалансированный ансамбль разновеликих построек. Их уравновешивал корпус прачечной, перед которым со стороны Новинского бульвара была устроена квадратная площадка, композиционно связавшая этот корпус с городом. Корпус прачечной так же, как и жилой дом, был частично поднят на колоннах, что освобождало для прохода пространство первого этажа. Пройдя под корпусом прачечной через «парадный двор» перед входом с Новинского бульвара, по диагональной аллее можно было попасть в общественную зону комплекса или по другой аллее через жилой корпус в уровне открытого первого этажа — в парк за домом, где была организована своеобразная видовая площадка[13].
Архитектура жилого дома
Архитектура жилого корпуса была для конца 1920-х годов необычна и впечатляюща, особенно если учесть его старомосковское окружение[14], что лишь немногие смогли увидеть в ней образ жилого дома будущего, черты которого он, безусловно, содержал.
За счет колонн первого этажа и открытого пространства между ними создавалось зрительное впечатление, что корпус как бы приподнят над землей. Это, вместе с надстройкой-мостиком на плоской крыше и белоснежным цветом фасадов, придавало ему сходство с кораблем, что и закрепилось в неофициальном названии дома — «дом-корабль» или, по Е. Милютиной, «дом-пароход».
Парк и открытый первый этаж
В пояснительной записке к проекту М.Я. Гинзбург так объясняет появление открытого первого этажа: «Ввиду неровности участка, вызывающего в подобных случаях устройство большой поверхности цоколя, в настоящем случае дом поднят в большей своей части на высоту 2,5 метров на отдельных столбах, что является более экономичным и, кроме того, сохраняет нетронутой площадь парка»[13].
В книге «Жилище» сказано лаконичнее: «Весь дом расположен в парке» [15]. Имеются в виду остатки Шаляпинского парка (см. выше), сохранившиеся части усадебных садов. Кроме того, согласно воспоминаниям сына Моисея Яковлевича, архитектора В.М. Гинзбурга, в 1930-е гг. в парк вокруг дома Наркомфина пересадили деревья с реконструируемого Садового кольца. Как следствие, одним из аргументов М.Я. Гинзбурга в пользу открытого первого этажа и «дома на ножках» стало «не разрезать домом территории парка»[15].
Другие аргументы М.Я. Гинзурга в пользу открытого первого этажа на опорах:
первый этаж наименее пригоден для жилья, а жильцы единственной квартиры первого этажа, имеющейся в доме, вынуждены все время закрывать окна шторами
по размерам дореволюцонной квартплаты известно, что квартиры на первом этаже ценились ниже
«возможность оторвать здание от земли, ... поднести восприятию  человека пространственно чистым и ясным -- представлялась заманчивой по композиционным соображениям»[15]
дома на ножках были трендом конца 1920-х гг. В 1927 г. Ле Корбюзье опубликовал в журнале L'Esprit Nouveau свои «пять пунктов современной архитектуры». Первым среди них значатся свободные опоры первого этажа. См. также точное изложение пяти пунктов во французской Википедии.
Внутренняя структура
Жилой корпус — шестиэтажное здание длиной 85 м и высотой 17 м, вытянуто с юга на север, вдоль восточного фасада сгруппированы спальни и коридоры, вдоль западного гостиные. Ближе к торцам здания расположены две лестничные клетки, связанные между собой и с квартирами двумя широкими, около 4 м в ширину, коридорами, на втором и пятом этажах. Коридоры М.Я. Гинзбург трактовал как общественные пространства.
Типы ячеек-квартир и их распределение
В своем проекте авторы поставили задачу сохранения только социально-бытовых условий переходного типа (например, несмотря на наличие общей столовой, в квартирах сохранялись маленькие кухни)[16][17].
Весь шестиэтажный объём здания разбит по горизонтали на две части. Нижние три этажа отведены под квартиры большой площади, в которых должны были проживать семьи, сохранившие более полно свой старый бытовой уклад. Поэтому здесь имелась маленькая кухня, позволяющая индивидуально приготовлять пищу. Верхние три этажа занимают малометражные квартиры на одного или двух человек — так называемая ячейка Стройкома РСФСР тип «F». Все квартиры двухэтажные с входами из одного коридора пятого этажа. Квартиры имели две планировки: либо с лестницей от входа наверх (в двухэтажную гостиную со стеклянной стенкой) и опять наверх (в спальню), либо с длинной лестницей вниз, в такую же гостиную и спальню, расположенные на одном уровне. Таким образом каждая квартира состоит из двух частей. Одна часть её имеет высоту 3,6 м, другая — 2,3 м. Последняя представляет собой спальную нишу, она освещена прямым светом: имеется небольшая душевая кабина с умывальником. В каждой квартире есть отдельная передняя и туалет, расположенный у самого входа. В малометражных квартирах нет кухонь. Жилая комната оборудована небольшим «кухонным элементом» для индивидуального приготовления пищи. Площадь каждой ячейки составляет 33—34 м², но её кубатура благодаря многоярусной планировке соответствует кубатуре квартиры, в полтора раза большей по площади[18].

Квартиры нижних этажей трехкомнатные. Жилая площадь в них примерно 57-60 кв. м., общая площадь 82-83 кв. м. Как и малометражные, они двухъярусные. В нижнем ярусе каждой квартиры размещены передняя, кухня и общая жилая комната двойной высоты. Из передней вход в общую, высотой 5 м, комнату, площадь которой равна 25 кв. м. Из передней же внутренняя лестница ведет во второй ярус. Здесь две спальни, ванная и туалет. Спальни отделены узкой площадкой с галереей, открывающейся в общую жилую комнату. Высота помещения второго яруса 2,3 м[9]. Полы в ванной комнате — пробковые, в 1959 году пробка заменена на кафельную плитку.
В обоих торцах жилого корпуса, по обе стороны лестницы со входом непосредственно с лестничной клетки, размещены квартиры «2F» (соединенные по две ячейки «F»), и занимающие площадь, равную двум сдвоенным малометражным квартирам (кв. 14 и 18). В этих квартирах две жилые комнаты высотой 3 м. Передняя, ванная, туалет, кухня и столовая имеют высоту 2,3 м. По существу, это обычные (одноярусные) квартиры с несколько непривычным распределением высот, а потому и с более интересным пространственным решением.
И наконец, в самой верхней части дома, на уровне плоской крыши, сделано несколько комнат типа общежития, где реализованы опубликованные Н. Милютиным в «Соцгороде» жилые ячейки на одного человека. Часть из них — на одного человека, часть — на двух. Между каждой парой комнат расположены душевая и умывальная комнаты.
Здание включает в себя около десятка типов квартир, в том числе:
Квартира типа F — основное количество жилых ячеек в доме минимального размера. В одни из них можно попасть из остекленной галереи или коридора, спускаясь по внутриквартирной лестнице в общую комнату, а в другие — поднимаясь в неё также по аналогичной лестнице.
Квартира типа K — 8 квартир для больших семей располагались в центральной части дома между лестничными клетками на 2-м и 3-м этажах. Квартиры представляли собой двухъярусные жилые ячейки высотой каждого этажа 2,3 метра, при этом часть квартиры имела высоту потолка 4,6 метра, и в ней находилась общая жилая комната, выполняющая функции гостиной. На нижнем ярусе были устроены коридор, передняя, терраса и кухня, а в верхнем — две спальни размером 19,9 и 12,1 м². Кроме открытой террасы на втором этаже, для отдыха на воздухе и принятия солнечных ванн была предназначена также плоская крыша с разбитым на ней цветником[16].
Квартира типа 2F. Сочетание разных жилых ячеек позволило избежать повторения галерей и коридоров на каждом этаже и сделать их светлыми, а во всех квартирах обеспечить сквозное проветривание.
Фасады жилого корпуса выглядят по разному, с восточной стороны, от Садового кольца — длинные ленточные окна и открытая галерея второго этажа. С противоположной западной стороны иная картина: большие квадраты остекления двухсветных общих комнат-гостиных и небольшие окна кухонь. В результате все спальни в доме ориентированы на утреннее солнце, а гостиные на вечернее.
Принцип компоновки жилых ячеек, подобный применённому в проекте дома Наркомфина, был реализован в ряде проектов и на Западе, в частности, в построенном в Бреслау (Вроцлаве) по проекту Ганса Шаруна общежитии для холостых (1929 год). Наличие коридора, обслуживающего несколько уровней, характерно для жилых единиц Ле Корбюзье[18].
Обследование дома Наркомфина, проведенное в 1994 году профессором МАрхИ Еленой Овсянниковой и швейцарскими студентами из Женевы, которыми руководил Жан-Клод Люди, показало, что его внутренняя структура оказалась ещё сложнее, чем было заявлено в проекте. Нестандартные квартиры, как оказалось, были на каждом этаже, хотя большинство их — типовые. Общее число вариантов жилых ячеек могло доходить до одиннадцати (включая помещение для консьержа, «студию» на верхнем этаже, общежитие на кровле и пентхаус самого Милютина). Характерно, что в конце коридора пятого этажа находилась общая кухня, организованная уже в 1940-е годы, а из самого коридора был доступ в чуланы для хранения вещей, не всегда помещавшихся в ячейки «F».
Проектные и технологические решения дома Наркомфина

Дом был возведен в 1928—1930 годах с применением новинок тогдашней строительной индустрии, в том числе цельнолитого железобетона (выдержавшего впоследствии и бомбежки и многолетнее отсутствие ремонта), а также новых материалов. Он построен на колоннах, это висячая (каркасная) конструкция, что создает устойчивость при оползнях и колебаниях почвы — под домом течет подземная река Синичка, заключенная в трубу[6]. Несущий каркас с сеткой круглых в плане колонн диаметром 350 мм связан в продольном и поперечном направлениях железобетонными прогонами. Наружные стены, являющиеся по сути облегченными термоизоляционными щитами[19], отнесены на консолях от колонн каркаса, в результате чего колонны оказываются внутри здания. Технологические решения плоской кровли с системой водостоков, теплоизоляцией «торфоплитами» из прессованного торфа и гидроизоляцией битумом следовали схеме, разработанной ведущим германским специалистом по плоским крышам Эрнстом Маем.
В доме Наркомфина в 1929 году был проведен эксперимент по цветовому решению квартир, которым руководил специалист из Баухауса профессор Хиннерк Шепер. Шепер выполнил цветовое оформление интерьеров дома, для чего был на год откомандирован в Москву[16]. Стены в квартирах не оклеивались обоями, а гладко окрашивались — теплые гаммы колеров для одних квартир и холодные для других. Теплая гамма была основана на оттенках жёлтого и охры, холодная — голубого и серого. Обе были реализованы в двух вариантах: сначала в сильной, а потом слабой насыщенностью колеров. Образцы эскизов цветового решения интерьеров типовых квартир дома Наркомфина по Шеперу представлены в книге Е. Овсянниковой и Е. Милютиной Жилой комплекс «Дом Наркомфина», Екатеринбург: Tatlin, 2015 — 64 с.
Важную роль в сооружении комплекса сыграл инженер Сергей Львович Прохоров (1899—1974). Согласно предложенному Прохоровым решению, железобетонный каркас здания, несущие стены из блоков, а также водостоки и вентиляционные вытяжки был размещены внутри здания; снаружи были расположены лёгкие несущие стены и ленточные окна. Прохоров создал несколько новых материалов (фибролит, ксилолит, торфоплиты и камышит) и организовал производство шлакоблоков и «бетонитовых камней» прямо на стройплощадке[20]. По мнению профессора МАрхИ Елены Овсянниковой, без участия этого инженера, хорошо освоившего немецкую технологию изготовления цементных блоков и предложившего ряд нововведений по ходу строительства, Дом Наркомфина не удалось бы построить столь успешно[11].
Во всех жилых помещениях полы из дубового паркета (широкий паркет 8 см). В ванных комнатах, по крайней мере, трёхкомнатных квартир полы из пробкового дерева (сохранились до 1960 года), заменены кафельной плиткой. Электропроводка открытого типа — витой провод на фарфоровых изоляторах. Электровыключатели поворотные, как и розетки, также фарфоровые.
Корпус общественного обслуживания, названный авторами «коммунальным», представлял собой замкнутый четырёхэтажный, почти кубический объём со стороной куба около 10 метров. Он был связан с жилым корпусом переходом на уровне второго этажа. Корпус предназначался для размещения общей кухни-столовой, библиотеки и других бытовых и общественных помещений[18].
Нарушение концептуального замысла и проектных решений после окончания строительства

В 1932—1934 году на территории, первоначально предназначавшейся для детского сада и яслей при Доме Наркомфина (вдоль его южной границы), по проекту архитектора Сергея Леонтовича был построен жилой дом работников Совнаркома (дом 25, корп. 10)[21], композиционно никак не связанный с комплексом. В итоге сохранение усадебных построек по линии Новинского бульвара, а также строительство в границах первоначально отведённого участка ещё одного жилого дома, чужеродного комплексу, не позволило полностью осуществить авторский замысел по организации пространства.
В середине 1930-х годов ввиду острого дефицита жилья все пролёты между столбами-опорами первого этажа были застроены, здесь расположились дополнительные квартиры (сверх 50-ти проектных) с частичным заглублением их в цоколь, в общий тамбур которых (на две квартиры) с улицы можно было попасть спуском по четырём ступенькам вниз. В северной части цокольного этажа было организовано служебное общежитие, третье в доме. Служебное помещение было также пристроено к южному фасаду, надстроен коммунальный корпус.
Разработанный авторами проекта социально-бытовой уклад жизни, заложенный в основу структуры жилого комплекса, оказался неосуществимым в условиях жизни тех лет, к тому же жильцы дома в большей части были психологически не подготовлены к таким переменам. Не был построен жилой корпус второй очереди, не был построен комплекс служебного дворика, объединяющего механическую прачечную, гараж для жильцов, котельную. Сооружена была лишь прачечная, широко использовавшаяся жильцами лишь в первые годы[9], а после войны перешедшая в ведомственное подчинение.
Следует сказать, что контингент живущих был в какой-то мере однородным лишь в первые годы после заселения дома[9]. После арестов 1937—1938 годов и окончания Великой Отечественной войны он существенным образом изменился. Практически все трёхкомнатные квартиры нижних этажей превратились в коммунальные. Как пишет в своих воспоминаниях о Доме Наркомфина Екатерина Милютина, «квартиры для одиночек заселили семьями, семейные сделали коммунальными. Вместо закрытой столовой (коммунальный корпус) на пятом этаже сделали коммунальную кухню с рядами плит и корыт. Детский сад закрыли, коммунальный корпус превратился в типографию. Прачечная сохранилась, но она постепенно перестала обслуживать жильцов. В конце концов дом передали в ЖЭК, покрасили немыслимой жёлтой краской и перестали ремонтировать»[11].
К началу 1940-х годов участок вдоль северной границы территории жилого комплекса (за дворовым фасадом корпуса прачечной во всю его длину, и в глубину двора вплоть до дома Наркомфина с его восточной, северной и частично с западной сторон) был выделен под ведомственный гараж СНК РСФСР, позднее Совмина РСФСР[22], его территория площадью около гектара была покрыта асфальтом, гараж обнесён забором. Просуществовал до 1965 года.
Критика проекта
Дому Наркомфина посвящено большое количество публикаций, как в российских, так и в зарубежных источниках. В западных источниках описания дома Наркомфина нередко сопровождаются определениями «утопия» и «утопический» (English: utopian housing project)[23][24]. В советских публикациях авторы старались избегать такой трактовки, привычно используя лексику типа «эксперимент», «экспериментальный», «переходного типа» и т. п., как правило, не акцентируя внимание на его результатах.
С технической стороны
Объектом критики, в первую очередь со стороны качества использованных строительных материалов, стали несущие стены, так как жилой корпус ни разу не ремонтировали за все почти 90 лет его существования. Штукатурка фасадов осыпалась, а стены из кустарно выполненных цементных и шлаковых блоков, сделанных прямо на стройке, разрушались. Наполнителями в цементном растворе служили разные подручные материалы, в том числе металлургический шлак, солома, камыш.
Каркасная конструкция дома на ножках весьма затруднила устройство в нём вертикальных коммуникаций, не говоря о промерзании нижнего жилого этажа. Канализационные стояки пришлось утеплять и пропускать в нестандартных, специально утолщенных колоннах, что первоначально не учитывалось в эскизном архитектурном решении. Ряд проблем вызвала и плоская кровля и связанные с ней протечки. Исполнение такой кровли требует особой тщательности и качественных материалов, которые в период строительства можно было достать только благодаря инициативе заказчика ранга Милютина. Такая кровля требует постоянного ухода — прочистки загрязненных или замерзших внутренних водостоков, починки покрытия, регулярного сбрасывания снега.
Использованный во внутренней отделке дома «камышит» оказался плохим звукоизолирующим материалом, в частности, в качестве внутренних перегородок между первоначально «спальными комнатами», оказавшихся заселённых различными семьями. По этому поводу было высказано много критических замечаний. К моменту окончания войны вентиляционные шахты оказались забитыми, вытяжная вентиляция повсеместно не работала.
Эксперимент с устройством раздвижных горизонтальных окон «не достиг цели и вызвал нарекания жильцов»[9]. Конструкции скользящих деревянных рам, сходные с изобретенными Ле Корбюзье и Пьером Жаннере, были доработаны с учетом российского климата. Ленточные окна включали два элемента: подвижные и неподвижные. Неподвижные с железобетонными рамами, подвижные — с дубовыми, скользящими на роликах по направляющему рельсу и прижимающимися к бетону рукояткой с эксцентриком[9]. Места прижима в окне с деревянной рамой были обиты брезентом и войлоком. Через пару десятилетий уплотнения износились, бетонные рамы стали осыпаться, обнажая металлическую арматуру, сдвижные элементы окон заклинивали и в зимнее время пропускали холодный воздух.
Оборудование квартир не удалось сделать идеальным, ни стилистически, ни функционально. Например, там, где удавалось поставить ванну, то это были громоздкие дореволюционные чугунные изделия, занимавшие слишком много места в габаритах первоначально запланированных душевых кабин. Солидная по площади ванная комната была только в квартире Милютина[11].
С бытовой стороны
С бытовой стороны Дом Наркомфина также вызывал множество нареканий. Основой явилось нарушение заложенного в проекте принципа заселения типовых ячеек (квартир), связанного с тяжелейшим жилищным кризисом в СССР. В Доме Наркомфина в 1940-е…1970-е годы были распространены примеры квартир-коммуналок, когда одной из семей приходилось жить в общей комнате, а другой — в спальне. При этом минимальные размеры кухонь и санузлов приводили к скандалам и, в результате, к резкой критике архитектуры авангарда в целом. По-видимому, благополучными исключениями являлись квартиры бывших наркомов Н. Милютина и Н. Семашко.
Не выдержал Дом Наркомфина и конкуренцию с традиционными в отношении строительных технологий домами, выстроенными по инициативе Моссовета. Если в Доме Наркомфина легкие бетонные блоки разрушались, то толстые и непромерзаемые кирпичные стены домов Моссовета до сих пор отличаются хорошей звукоизоляцией всех помещений и сохраняют микроклимат в квартирах[11].
В итоге Дом Наркомфина так и не стал «домом-коммуной переходного типа» — к середине 1930-х годов утопические проекты первых лет советской власти сошли на нет, да и сами жильцы отказались от этой идеи[20]. Идущую вдоль нижнего коридора галерею, предназначенную для встреч и общения, быстро превратили в индивидуальные кладовки; терраса с садом на крыше так и не была достроена, а общей столовой почти никто не пользовался. Жильцы с удовольствием покупали в столовой готовые блюда, однако предпочитали забирать их с собой в квартиры, а не питаться вместе[25]. В таком виде коммунальный корпус существовал недолго. Через некоторое время общественное питание перестало удовлетворять основную массу жильцов, и кухня стала нерентабельной. Вслед за этим изменилось и назначение двухсветных залов. Они были приспособлены вначале под типографию, а в дальнейшем — под конструкторское бюро.

Успешно функционировали только два коммунальных хозяйственно-бытовых учреждения: прачечная и детский сад (в коммунальном корпусе). Но и они во время войны были закрыты.
Авторы монографии советского периода (1986), посвященной Дому Наркомфина, подводя итоги, писали, что «эксперимент с организацией новых форм ведения социально-бытового хозяйства для начала 1930-х годов был преждевременным и оказался несостоятельным»[9]. Современный английский антрополог Виктор Бачли в своей работе 1999 года писал, что «утопизм и стремление к реформированию повседневной жизни, положенные в основу проекта дома Наркомфина, впали в немилость практически сразу по его завершении. С началом пятилетки и консолидации власти Сталиным заложенные в проект идеи коллективизма и феминизма были отвергнуты как левацкие и троцкистские»[23].
Известные жители
Антонов-Овсеенко Владимир Александрович, кв. 49 — нарком юстиции РСФСР, с женой Софьей Ивановной Левиной. Расстрелян 10.02.1938 года, жена расстреляна 08.02.1938 года.
Бган Ольга Павловна — актриса театра и кино.
Бухарцев Дмитрий Павлович, кв. 29 — кандидат экономических наук, корреспондент газеты «Известия» в Германии в 1934—1936 гг., сотрудник спецслужб[26]; расстрелян 03.06.1937 года.
Вишневский Александр Александрович, кв. ? (5 этаж) — доктор медицинских наук (1936), позднее главный хирург Советской армии.
Воскресенский Кирилл Александрович, кв. ? — ученый-биолог, основатель Беломорской биологической станции (1938).
Герасимов Иван Семёнович, кв. 51 — управляющий делами СНК РСФСР; расстрелян 26.10.1937 года.
Гордеев Михаил Григорьевич, кв. 27 — публицист, коллекционер живописи.
Гостынский Владимир Викторович, кв. ? (6 этаж) — начальник управления НКФ, ближайший помощник Н. Милютина, с семьей.
Гуревич Моисей Григорьевич, кв. 41 — заместитель наркома здравоохранения РСФСР. Расстрелян 26.10.1937 года.
Гурович, Эдуард Яковлевич, кв. 8 — начальник Восточного центрального управления речного транспорта Наркомата водного транспорта СССР. Расстрелян 08.01.1938 года.
Дейнека Александр Александрович, кв. 7, позже кв. 35 — советский художник, с женой Серафимой Ивановной Лычевой.
Жуков Савелий Григорьевич, кв. 11 — заместитель наркома Наркомата Совхозов РСФСР — репрессирован.
Инсарова (Окорокова) Ольга Фёдоровна, кв. 11 (после Жукова С. Г.) — оперная певица Большого театра.
Карп Сергей Бенедиктович, кв. 47 — председатель Госплана РСФСР. Расстрелян 30.10.1937 года.
Келин Пётр Иванович, кв. ? — художник и преподаватель живописи, ближайший друг Н. А. Милютина[27].
Копылов Николай Васильевич, кв. 12 (4 этаж) — управляющий трестом «Оргэнерго» Наркомата тяжелой промышленности СССР. Расстрелян 20.06.1938 года.
Крыленко Николай Васильевич, кв. 46[28] — нарком юстиции СССР. Арестован, расстрелян 29.07.1938 года.
Крючков Пётр Петрович, кв. 13 — директор Музея А. М. Горького, с женой. Расстрелян 15.03.1938 года. После ареста семьи Крючковых квартира № 13 перешла к семье Н. А. Семашко.
Лебедь Дмитрий Захарович, кв. 43 — зам. председателя Совнаркома РСФСР. Расстрелян 30.10.1937 года.
Лисицын Николай Васильевич, кв. 50 (7 этаж) — нарком земледелия РСФСР. Расстрелян 22.08.1938 года.
Милютин Николай Александрович, кв. 52 (7 этаж) — в 1924—1929 годах наркомфин РСФСР, в 1929 году председатель Малого СНК — один из идеологов «новых форм социалистического жилища», автор монографии «Соцгород»[29]. Квартира Милютина, спроектированная им для своей семьи с согласия М. Гинзбурга, уже после возведения здания, находилась на крыше здания, в помещении, запланированном под вентиляционную камеру, оборудование для которой не было закуплено из-за нехватки денег[2]. Двухуровневая квартира — первый в мире «пентхауз»[6].
Семашко Николай Александрович, кв. 14 — бывший нарком здравоохранения РСФСР, с семьёй.
Соколов Николай Константинович, кв. 42[28] — председатель Правления Госбанка СССР; арестован, расстрелян 30.07.1941 года.
Соловьёв Владимир Александрович — драматург[30].
Сулимов Даниил Егорович, кв. 45 — председатель СНК РСФСР. Расстрелян 27.11.1937 года.
Дом заселялся в 1931 году (одновременно с заселением Дома на набережной на улице Серафимовича, д. 2) представителями советской номенклатуры республиканского уровня. Наиболее заметные из них по своему положению занимали квартиры в верхних этажах и в торцах жилого корпуса. Позднее, в 1937—1938 годах, большинство из них были осуждены и расстреляны как «враги народа»[31]. По количеству репрессированных жильцов в годы «большого террора» дом Наркомфина (он же 2-й дом СНК[32]), вероятно, сопоставим лишь с 1-м домом СНК (Дом на набережной). Жильцы (поголовно советская номенклатура республиканского уровня) не менее двадцати квартир были репрессированы. Практически все они были расстреляны, но были и отбывавшие срок приговора в ГУЛАГе. И по воспоминаниям Екатерины Милютиной, в конце 1950-х в дом ещё наведывались взрослые дети семей, выселенные из дома в 1937-м и 1938-м годах, желавшие посмотреть на свои квартиры и на тех, кто в них теперь живёт.

В период отделки здания в нем находилась мастерская М.Я. Гинзбурга (см. фото, автор Владимир Грюнталь). Сам М. Я. Гинзбург никогда не жил в доме Наркомфина, несмотря на кочующие в Интернете легенды по этому поводу. В период отделки здания в одной из квартир находилась его мастерская, см. фото, автор Владимир Грюнталь. По воспоминаниям старожилов, живших здесь ещё в 1950-х годах, при заселении дома Гинзбургу была предложена в нём квартира, но он отказался, отдав предпочтение жилью традиционной архитектуры.
История эксплуатации здания и его современное состояние
С середины 1930-х годов дом № 25, корп. 1 стоял на балансе Совета народных комиссаров, с 1946 года — Совета Министров РСФСР вплоть до конца 1950-х годов. В конце 1950-х годов снят с баланса Совета Министров РСФСР и передан в общегородское подчинение (в ЖЭК).
За все годы существования дома не было выполнено ни одного капитального ремонта. В конце 1970-х власти Москвы собирались сделать капремонт, для чего выселили тридцать квартир, но так и не успели[33]. Отсутствие капитального ремонта дома (помимо окраски фасадов) объясняется в том числе и тем, что после войны 1941—1945 годов в архивах не оказалось детальных чертежей здания, а равным образом и чертежей коммуникаций водоснабжения, канализации и вентиляции[34]. По данным Архнадзора, Гинзбург никогда не публиковал осуществленный вариант планов дома и не упоминал о наличии в нём квартиры Милютина[35]. Как сообщает Е. Б. Овсянникова (2015), «чертежи, чудесным образом, были обнаружены в цюрихском архиве Ле Корбюзье»[36].

Отсутствие капитального ремонта и невысокое качество строительных материалов привели к тому, что за без малого девять десятилетий своего существования дом очень сильно обветшал и в настоящее время находится в неудовлетворительном техническом состоянии, которое оценивается экспертами как «критическое»[37][38]. Дом в большей части расселён (этот процесс начался в конце 1980-х годов), однако по состоянию на начало 2008 года там до сих пор проживают около 15 семей[39].
В 2006 году дом Наркомфина был включён в «World monuments watch list of 100 most endangered sites» — Список памятников мировой культуры, находящихся под угрозой исчезновения[40]. С 2010 года часть пустых квартир сдана в аренду под мастерские либо жилые помещения, которые в основном заняла «творческая молодежь», небезразличная к архитектурному шедевру[41]. Смена правительства Москвы никак не отразилась на статусе и состоянии памятника. Архитектор Алексей Гинзбург, внук автора первоначального проекта, подготовил проект реконструкции Дома Наркомфина, предполагающий сохранение первоначальной планировки здания[16].
Зима 2011—2012 годов практически разрушила «коммунальный блок». Доступ в некоторые части Дома, находящиеся в собственности города, небезопасен. Долгое время в публичном пространстве отсутствовала информация о причинах бедственного катастрофического положения дома Наркомфина, так и о не решаемой на протяжении двух десятилетий ситуации вокруг него. Причина оказалась предельно простой - отношение московских властей к эпохе авангарда. Градоначальник Юрий Лужков считал себя его идейным противником. Он не уставал повторять, что это вредная и ошибочная архитектура[42]. Западные, но не российские медиа тогда цитировали фрагмент выступления Лужкова на открытии ТЦ «Новинский пассаж», состоявшемся 8 апреля 2004 года: «Какая радость, что в нашем городе появляются такие замечательные торговые центры, не то, что этот мусор», - сказал Лужков, указывая в направлении Наркомфина[43][44].
Всего в доме на балансе 46 квартир, больше 30 из них принадлежат компании Александра Сенаторова, который начал скупать квартиры в 2006 году. Сенаторов утверждал, что планирует реставрацию дома. Впрочем, ясности, насколько это действительно будет реставрация, а не коммерческая перестройка, нет[2]. По состоянию на март 2014 года из общей площади (около 4 тыс. м²) в собственности группы Сенаторова находится 2,2 тыс. м², ещё 1,3 тыс. м² — на балансе мэрии Москвы, оставшиеся помещения — у пяти собственников квартир[45].
По состоянию на февраль 2017 года помещения дома сдавались для жилья и под офисы. В дом также можно было попасть через экскурсии, которые проводились регулярно.
По состоянию на середину 2017 года собственником здания Наркомфина являлась компания «Лига прав». С июля 2017 года эта компания начала реставрацию здания; работами руководит архитектор Алексей Гинзбург (внук Моисея Гинзбурга). В августе 2017 года стало известно, что достигнута договоренность о том, что компания «Лига прав» получит от Сбербанка на реставрацию дома Наркомфина кредит в размере 855 млн рублей. В ходе работ предполагается демонтаж мансардного этажа и хозяйственных пристроек коммунального корпуса, восстановление исторической планировки первого этажа, а также восстановление элементов фасадов, витража коммунального корпуса, винтовой лестницы на крыше, ограждений балконов и кровли. Планируется приспособить здание для современного использования, в том числе вновь использовать помещения для временного или постоянного заселения; на первом этаже здания откроется музей, а в здании хозблока разместится ресторан. Планируется, что реставрация будет закончена в 2019 году[46].
Роль и значение проекта в исторической перспективе
Сдача дома Наркомфина по времени совпала с критическим переломом в судьбе архитектуры в СССР: все профессиональные объединения были распущены, а вместо них возник Союз архитекторов СССР, призванный определять облик новой советской архитектуры. Конструктивизм и рационализм были заклеймены как «формализм» и иностранные заимствования, чуждые советскому человеку. Практика домов-коммун была осуждена специальным постановлением ЦК ВКП(б) от 16 мая 1930 года «О работе по перестройке быта». В архитектуре был объявлен курс на «освоение классического наследия»[20]. Новое градостроительство с 1931 года было ориентировано на создание монументальных городских центров и рассматривало в качестве достойной обсуждения жилой архитектуры только декорировавшие эти центры отдельные дома[6]. В 1930-е годы упоминания «дома для работников Наркомфина» исчезают из публичного пространства и появляется вновь лишь спустя три десятилетия, в 1960-е годы.
Историк сталинской архитектуры Дмитрий Хмельницкий даёт ключ к пониманию причин удаления Николая Милютина из архитектуры и последующего ожидания им ареста: «Эпопея с „домами-коммунами“ теоретиков Сабсовича и Милютина была уникальной попыткой партийных функционеров среднего ранга привязать реальное архитектурное проектирование к официальной идеологии[47]. Эта попытка дорого обошлась обоим энтузиастам. Однако сама идея „обобществления быта“ не была запрещена, наоборот, она последовательно проводилась в жизнь с конца 1920-х по середину 1950-х годов. Но реализовывалась она не в виде каменных благоустроенных общежитий, а в виде коммунальных деревянных бараков»[6].
Интересно отметить, что окончание строительства и заселение Дома Наркомфина (1931) по времени совпали с открытием 102-этажного небоскреба Эмпайр стейт билдинг в Нью-Йорке. Оба здания носили статусный характер, и каждое из них, в своей стране, являлось техническим, технологическим и культурным прорывом, как верили их создатели, в будущее. Эмпайр стейт билдинг сохранил своё значение, и по сей день остаётся культурным символом Америки (English: American cultural icon); что касается идей и принципов, заложенных в проект Дома Наркомфина, то они были преданы забвению сразу по его завершении[23][48].
См. также
Дом-коммуна
Конструктивизм (искусство)
Конструктивизм в архитектуре Москвы
Примечания

Литература
Гинзбург, М. Я., Жилище, Госстройиздат СССР, Москва, 1934 год.

CS1 maint: Multiple names: authors list (link)

Victor Buchli. An Archaeology of Socialism (Materializing Culture); Berg, 1999. ISBN 1859732127
Дмитрий Хмельницкий. Архитектор Николай Милютин. Николай Милютин в истории советской архитектуры. М.: Новое литературное обозрение, 2013. ISBN 978-5-444-80049-2

 ISBN 1859732127
 // «Наука и жизнь», № 10 за 2008 год.

 Статья в газете «Коммерсантъ» от 8 декабря 2006 года
Ссылки
 Сайт, целиком посвящённый зданию. [По состоянию на начало 2017 года сайт находится на реконструкции]
 the-village.ru, декабрь 2016.
 Статья на сайте движения Архнадзор: история строительства, значение здания, 2007 год.

Категория:Памятники архитектуры Москвы
Категория:Памятники архитектуры Москвы под угрозой уничтожения
Категория:Сооружения в стиле конструктивизма
Категория:Здания и сооружения, построенные в 1932 году
Категория:Здания и сооружения Новинского бульвара
Наркомфина дом
Категория:Здания и сооружения Москвы, находящиеся под угрозой уничтожения