Иллирия

Глава 10

Три ночи я напрасно ждала Вико у окна - он не появился. Одна тревожная мысль в моей голове сменяла другую: я страшилась и того, что он, пресытившись нашими разговорами, претворит в жизнь свое первоначальное намерение и раструбит на всю Иллирию, как соблазнил недалекую перезрелую дочь Эттани; и того, что я невольно обидела Викензо. Образ Вико-мерзавца, готового совершить подлость по отношению ко мне, и Вико-страдальца, которого ранили мои неосторожные слова, удивительным образом мирно уживались в моих размышлениях. На протяжении одной минуты я могла несколько раз сменить свое отношение к новому знакомцу, из чего можно сделать вывод, что в людях я разбиралась из рук вон плохо, а уж тем более в людях, относящихся к подобному сорту.

Событий за эти три дня произошло не так уж много. Госпожа Фоттина, верная слову, данному Ремо Альмасио, нашла портного, который взялся сшить мне платье в необычайно короткий срок - до свадьбы Флорэн оставалось пятнадцать дней. Из-за необъяснимого и возмутительного внимания, которым меня одаривали мужчины Иллирии все то время, что я здесь находилась, господин Гако не позволил мне ходить на примерку в дом мастера и предпочел доплатить тому, чтобы все необходимые манипуляции производились в моей комнате под присмотром госпожи Эттани. Каждый раз, когда господин Гако смотрел на меня, лицо у него приобретало тоскливое и озадаченное выражение - он никак не мог взять в толк, отчего господин Ремо затеял со мной возиться, ведь даже слепо любящий отец заподозрил бы, что я не представляю собой сокровище, из-за которого мужчины готовы время от времени презреть правила хорошего тона. Гако не испытывал ко мне никаких чувств, которые могли считаться бы отцовскими даже при самом условном их толковании, и поэтому недоуменное отношение к происходящему быстро переросло в недоброе.

Будущее мое платье отличалось простотой кроя, рука портного не поднялась лишний раз терзать прекрасную ткань, да и времени оставалось совсем мало. Я смогла настоять на том, чтобы вырез был неглубоким, прочие детали меня почти не волновали. С каждой примеркой платье мне внушало все больший страх. Я представляла его то саваном, то одеянием наподобие тех, в которых шли к алтарям древних богов девушки, предназначенные им в жертву.

Господин Ремо исправно наведывался в дом Эттани, каждый мой выход к обеденному столу оборачивался пыткой. Увечить себя столовыми приборами раз от разу вряд ли было разумным выходом из положения, и я решила попросту отказаться от еды, заодно надеясь внушить господину Альмасио подозрение в том, что меня одолевает неведомая хворь. Я никогда не относилась к числу эфемерных созданий, питающихся росой и ароматами цветов, и уже к вечеру первого дня страдала от голода так, что едва смогла уснуть. От мысли попросить Арну тайно приносить мне что-то из еды, я отказалась почти сразу - девчонка немедленно бы растрезвонила о моем притворстве, а я не была столь наивна, чтобы верить, будто в числе слуг Эттани всего лишь один шпион.

На следующий день я и впрямь почувствовала слабость, а в зеркале увидала весьма нездоровую желтоватую бледность. Однако от ежедневной своей обязанности - похода в храм - не отказалась. Надо сказать, что слухи о том, как я спасла праздник святой покровительницы города, ширились и видоизменялись чудесным образом. Чего только не болтали досужие языки - оказывается, я успела прочитать пьяному понтифику целую проповедь и предречь ему страшные кары, и погасшие свечи загорелись у меня в руках сами по себе, и во время встречи на городском рынке меня окутало сияние, от одного вида которого нападавшие пустились в бегство... Ничуть того не желая, я становилась легендой Иллирии и скучные мои злоключения приобрели блеск и размах, точно старая вывеска, подновленная художником, не знающим ни в чем меры.

Частенько меня узнавали на улице, оказывая всяческие знаки почтения, а затем как-то в храме какая-то дама с усталым заплаканным лицом попросила меня благословить ее заболевшую дочь. Не раз я замечала, как свечей, которые я оставляла у алтаря, с благоговением касались другие прихожане, а некоторые даже норовили отщипнуть кусочек воска, почитая его целебным. Нищие, которых полагалось одарить милостыней, выходя из храма, наперебой подсовывали мне свои кружки для подаяния. Я не могла не заподозрить, что они затем каким-то образом наживаются на моих жалких монетках - и позже узнала, что была права: в тех монетках пробивали дырочки и продавали как обереги, не забывая обращать внимание покупателей на то, что в лике святой Иллирии, изображенном на монетке, есть определенное сходство с моими чертами. И в самом деле, столь тщательно заплетенных кос в городе не носили со времен жития достопочтенной святой.

Все это привело к тому, что я начала считать, будто мои посещения храма - долг перед горожанами, и стоит мне его презреть, как я тут же лишусь уважения и почета, которыми никогда доселе не пользовалась. Вести о моем недомогании быстро распространились, и Арна, пытавшаяся меня как-то развлечь, рассказывала, что уже несколько человек заказывали молебен за мое здоровье, так как в наиболее впечатлительных умах укоренилось убеждение, что несчастья, которым подвергаюсь я, есть предзнаменование бедствий для всей Иллирии.

Три дня я позволяла себе съесть не более одного кусочка хлеба, сидя за столом, и даже господин Гако заметил вслух, что я выгляжу совершенно больной. Что думал господин Ремо, мне оставалось неизвестным, но я надеялась, что он клянет себя за напрасные траты на шелк: выглядела я так, точно не собиралась дожить даже до свадьбы Флорэн.

В ту ночь, когда Вико все же появился у моего окна, меня донимал голод, добавившийся к привычной тоске. Вновь я ощутила тяжесть одиночества, когда остается лишь метаться от стены до стены, понимая, что даже если стены исчезнут, то все равно идти будет некуда. Недоедание ослабило меня не только физически, и я ни с того, ни сего начинала плакать, вспомнив прежнюю жизнь, да еще и подолгу не могла успокоиться, чего уже давно со мной не случалось. Несколько раз я ловила себя на том, что мысли мои начинали путаться, точно я опьянела.