Низвержение Жар-птицы

Столкновение желаний

Глава 20.

Столкновение желаний

Шел второй день после того, как Василий покинул Собачьи скалы. Он ехал, по обыкновению, чуть впереди отряда; на той же лошади, ближе к ее голове, сидел мальчик, благодаря которому все обернулось совсем иначе, нежели предполагал Налим. Контраст между ездоками был столь разителен, что заставлял немногочисленных людей, попадавшихся в дороге, провожать глазами конников, а после почесывать бороду с недоуменной улыбкой. Мальчик выглядел вполне счастливым и беззаботным: ведь он находился в центре благожелательного внимания людей, гораздо более значительных, чем привычные для него крестьяне. Вдобавок он отправлялся в долгое и, по-видимому, чрезвычайно интересное путешествие. Василий же вздрагивал, стоило лесной птице издать громкий выкрик или хрустнуть ветке, попавшей под копыто: гибель сына и инцидент с Федькой окончательно расстроили его и так не слишком крепкие от рождения нервы. Ему, законному правителю царства, оно представлялось чужим и враждебным, точно ребенку – заброшенный ангар, куда он случайно забрел и где имел несчастье заблудиться. Иным и вовсе казалось, что он сходит с ума.

Подобным образом Василий повел себя и тогда, когда перед ним замаячили силуэты всадников, один из которых сразу поприветствовал царевича жестом, принятым при дворе. Василий узнал Петра; младший сын подъехал совсем близко и с минуту вглядывался в лицо мальчика.

– Недурная добыча, брат! – произнес он наконец.

– Что тебе надобно?

– Разговор до тебя имеется.

– Какой?

– О том здесь не скажу… Когда мы еще в кулаки сморкались, бывало, забьемся под стол, будто в шатер на ратной стоянке. Поди, не запамятовал? Тогда меж нами водились и свои тайны, о коих даже батюшке знать не надлежало. Отчего бы и ныне им не быть? Отъедем же на версту или две. Зла над тобою я не учиню, коли сам не пожелаешь. Оружие осталось у холопов…

По телу Василия пробежал холодок, поскольку то же самое приходилось слышать и от Федьки. Однако старший сын Дормидонта по-прежнему считал брата полным ничтожеством и, когда Петр вторично обратился к нему с той же просьбой, тронул коня. Петр сразу пустил карьером свою лошадь, так, что волосы растрепались у него на лбу, а большой берестяной короб, привязанный позади седла, подпрыгивал. Василий старался не отставать, так как не мог допустить, чтобы младший царевич хоть в чем-то превзошел его, и стыдился проявить какую-либо слабость в его присутствии, заслужив новый укор в ней. Ехать при такой скорости пришлось недолго; осадив лошадь, Петр заставил ее отступить на несколько метров и развернул, так, чтобы оказаться лицом к лицу с Василием. Находясь друг напротив друга, братья чем-то напоминали борцов, примеривающихся к противнику и ожидающих удобного момента, чтобы осуществить захват. Первым выпад сделал младший сын:

– Дорого дал за парнишку?

В вопросе этом не чувствовалось наглости или настырности: напротив, он был произнесен даже с какой-то лаской, которую трудно было предполагать. Взор Василия сделался смурным; Петр продолжил:

– Вижу: переплатил, оттого и не радостен! Некий купец тоже за пять аршин аксамита положил две гривны сверху, так после с досады ту ткань с серебряным узорочьем на конюшню повелел отнести. Отпусти-ка его, – Петр указал на мальчика, – со мною!

Василий вздрогнул:

– Зачем он тебе сдался?

– Да хоть бы вместо девки думаю употребить, тебе-то что?

– С чего ты взял, что я тебя послушаюсь?

– А почем тебе ведомо, что людям в башку может взбрести? Слышал притчу о целовальнике, который ключ оставил в сундуке с пропойной казною? Так сынишка его о шести годках ключ тот взял да и выкинул! И хорошо, что запомнил, куда… А почему он так содеял – сам не знает. Прежде мы Дормидонту были покорны, ныне же под длань иного отца перешли – небесного. А он волен посылать разные желания: мудрые – счастливым, глупые – горемычным, малые – простому люду, а великие – помазанным на царство. Померяемся же, как подобает государям, и разрешим наш спор, ибо кто желает сильнее, более достоин править. Я хочу взять хлопчика. Ты его отдавать не хочешь. Так чья одолеет?

Даже не договорив последнего слова, Петр сделал распальцовку; Василий мгновенно повторил этот жест. Мальчик растерянно вертел головой, всматриваясь то в одного, то в другого участника этой ни на что не похожей дуэли. Он явно не понимал, почему так исказилось лицо человека, сидевшего за его спиной, – человека, которому, по всей вероятности, ничего не грозило, и который не совершал никаких усилий, кроме того, что привел пальцы на своей руке в смешное и крайне неудобное для работы положение. Петр казался совершенно спокойным, однако окажись здесь поднаторевший в общении с самыми разными людьми Телепнев, он бы заметил, чего это стоит младшему царевичу. Как это свойственно всякому слабодушному человеку, Петр искал того, на кого мог возложить ответственность за свою неустроенную жизнь. Теперь подходящий объект находился рядом, на расстоянии шести локтей, и Петр был бесконечно счастлив и оттого, что было кого ненавидеть, и оттого, что предоставлялся шанс утолить свою ненависть. Он только боялся, что выражение злобной радости, предательски мелькнувшее где-нибудь в уголке рта, испортит уже почти законченное дело.