Дыхание Велеса

Глава 8. Ночной гость

Удельная Русь. Начало XIII века.

Амела ткала на станке до самых сумерек. Уто́к[0] в ее пальцах ловко нырял между льняными нитями основы, создавая объемный и красочный узор. Возле ног сладко дремала кошка Марфа. Иногда животное чуть приоткрывало левый глаз и через щелку век сонно наблюдала за Веданой, которая складывала готовую ткань в деревянные кадушки и замачивала в горячем щёлоке[1]. К утру домоткань должна будет просветлеть и тогда придет время "зорить холсты"[2]. Для этого следующим вечером их расстелют на лугу и так они пролежат всю ночь, отбеливаясь росою.

От печи вместе с теплом исходил неровный оранжевый свет, и чтобы лучше видеть, в светцах, закрепленных на стене, зажгли березовую лучину.

- В какой цвет будем красить ткань, матушка? – спросила девушка.

- А в какой ты хочешь?

- Мне нравится васильковый. Ни у кого в деревне нет василькового сарафана, все носят только белые или красные.

- Ну раз тебе так хочется… Пойди завтра в лес, надери коры дуба и ясеня, а я достану из подпола сушеную чернику.

- Краску будем на щелоке делать или на белом квасе?

- Лучше на дубовом уваре, - ответила мать, - а для пущей крепости добавим ржавого железа. Так цвет подольше сохранится.

Со двора вернулся Протасий – он починял зубья плуга, и Амела стала потихоньку заканчивать пряденье. Узор был почти завершен, и она рассчитывала, что завтра рубаха будет окончательно готова.

- Давайте спать, - зевнула она и, укладываясь возле мужа на полатях, попросила дочь задуть лучину. Когда в избе сделалось темно, Амела сонно причмокнула губами и пробормотала: – С утра еще корову доить.

Вскоре все крепко уснули.

Среди ночи Ведана проснулась. Открыв глаза, она увидела, что кошка сидит у её изголовья и словно чего-то ждет, повернувшись в сторону двери.

- Ты чего не спишь, Марфуша? – спросила девушка и почесала животное за ушком.

Кошка в ответ замурлыкала. В этот момент на дворе послышался шорох, под тяжестью чьих-то ног заскрипело крыльцо, и в дверь несколько раз постучали. Настала звенящая тишина, и Ведана даже услышала стук собственного сердца. Нет, ей не было страшно, но необъяснимое волнение накатило волнами, сжимая грудь. Она тихонько соскользнула с лавки, отодвинула на печи занавеску и потрясла за плечо отца:

- Тятенька, проснись, там кто-то стоит за дверью, - но тот лишь что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок.

Сколько Ведана его не толкала, Протасий не просыпался. Мать тоже спала как убитая.

В дверь вновь постучали.

- Что же делать, Марфа? – прошептала Ведана.

Кошка невозмутимо посмотрела на нее и мяукнула. Тогда девушка на цыпочках прокралась к двери и прислушалась. С другой стороны доносилось чье-то дыхание.

- Кто там? – спросила она.

- Я странник, скитающийся по миру в поисках мудрости, - раздался оттуда негромкий, с хрипотцой, голос.

- Чего же вы хотите?

- Ночлега у теплого очага, который убережет меня от холода ночи и равнодушия человеческих сердец, - ответил незнакомец.

«А вдруг это тать[3]? - подумала вдруг Ведана, но тут же отбросила эту мысль: - Зачем разбойнику говорить так витиевато?" Нет, наверное, в их двор и впрямь забрел калика перехожий, каких немало скитается по свету. Повинуясь велению сердца, девушка затеплила лучину, глубоко вдохнула, набираясь храбрости, и отодвинула засов. Дверь, скрипнув, медленно отворилась. По голым ступням потянуло ночным холодом, а где-то вдалеке послышался волчий вой. На пороге, освещенном призрачным лунным светом, стоял сгорбленный седовласый старичок. Обеими руками он держался за посох. На сухонькие плечи была накинута грязная рогожа с капюшоном, напоминающим монашеский куколь. Из-под накидки выглядывала ветхая, заплатанная во многих местах, сермяга. Из дыр на штанах виднелись тощие коленки, а на ступнях мотались какие-то тряпки, обмотанные конопляной веревкой. Все лицо его и руки были покрыты ссадинами и безобразными язвами.

- Мир твоему дому, милое дитя, - тихонько сказал старик, всматриваясь в девушку внимательными и ясными глазами.

- Мои родители спят, - ответила Ведана, с интересом разглядывая ночного гостя, - и я не могу их добудиться. А без ведома старших мне не велено пускать посторонних в дом.

- Понимаю, дитя, - улыбнулся старик, - ты поступаешь верно: родителей следует уважать послушанием. Но не могла бы ты, коли уж я постучал в вашу дверь, дать мне испить водицы и немного хлеба в дорогу?

- Да, - ответила Ведана, - я сейчас принесу.

Вместо воды, налила в кружку ржаного кваса и подумала: «Старичок, навроде, не страшный. Провожу-ка я его через сени в клеть. Там хоть и прохладно, но все же будет крыша над головой и соломенная постель под боком». Отрезав краюху хлеба и отсыпав в небольшой мешочек ячменя, она вернулась к двери и попросила гостя войти в дом.

- Вот спасибо, милая, - обрадовался старичок и переступил через порог.

Ведана показала ему на стол, где лежали угощения. Ночной гость присел на скамейку, хлеб и ячмень сунул в дорожную суму, и тут же припал к деревянной кружке. Кадык на его тощей шее заходил вверх-вниз, а по бороде потекли пенные струйки кваса. Покуда он пил, с ним начали происходить чудесные изменения. Спина, распрямляясь, затрещала, плечи и грудь развернулись, и весь он стремительно прибавил в росте и ширине. Теперь уже не сгорбленный старичок сидел напротив Веданы, а могучий богатырь с суровым, прорезанном глубокими морщинами лицом. Язвы и ссадины его разгладились. Плащ заблестел черным оксамитом, а по краю капюшона засверкала руническая вышивка. Сермяга превратилась в длинную столу[4], доходившую почти до пят и расшитую по краю изысканной серебряной вязью. «Что за квас я ему подала? – дивясь, подумала Ведана. – Нет, видно я все еще сплю, и происходящее мне только снится».