История одного археолога

История одного археолога

Меня всегда тянуло в музеи. Наверное, с тех пор, как осмысленно стал воспринимать этот мир. Мои ровесники упрашивали родителей сходить с ними в зоопарк или цирк, а я умолял отвести в музей. Этот ни с чем не сравнимый запах, картины на стенах и экспонаты в витринах. Безумно хотелось на несколько минут стать частью этого величественного, молчаливого мира. Тогда я закрывал глаза и начинал фантазировать, представляя себя старой мраморной статуей, золотым скифским кинжалом или расписанным греками кувшином: вокруг люди ходят, разглядывают, восхищаются... а ты стоишь за толстым стеклом витрины, погруженный в свои воспоминания о былой молодости, и тебе нет никакого дела до этого суетного, быстротечного мира. Что такого? Писатели воплощают несбыточное в книгах, художники — в картинах… Все мечтают, и я не исключение.

Спросите, как родители относились к этому? Удивительно спокойно. Они не возражали против такой незаразной «болезни» — чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не шаталось по подворотням, не водилось с хулиганами и не торчало сутками у телевизора за приставочными игрушками.

В пятом классе нашу параллель пригласили на экскурсию в один из крупных музеев города — исторический. Конечно, я там знал уже все, даже график работы смотрителей. Первым на нашем пути стал древнеегипетский зал, где всегда зевал, разглядывая полупустые витрины с разноцветной мелочью. Думал, снова будет скучно, но ошибся. С первых слов неравнодушного к Египту экскурсовода по уши влюбился в таинственный и такой далекий мир, который во всей красе предстал в экспозиции из запасников музея.

Вот так музейная «болезнь» внезапно сменилась на древнеегипетскую. Тоже незаразную.

Сначала не на шутку увлекся браслетами, кольцами, серьгами, воротниками из полудрагоценных камней и прочими дорогими украшениями богатых египтян. Вырезал фотографии из старых журналов, которые сдавали в макулатуру, или срисовывал на кальку и собирал их в особом альбоме с подробным описанием каждой вещи. Хотел проколоть уши, но мама запретила до совершеннолетия: дескать, вырастешь и делай, что душе угодно. Тогда наплел кучу безделушек из разноцветных шнуров и бисера, таскал, не стесняясь, даже в школу. Учителя жутко злились, по очереди вытаскивали предков с работы в кабинет директора. В последний раз отец вспылил и на все упреки в мой адрес грозно прорычал: «Сын хорошо учится? Хорошо! К поведению претензии есть? Нет! Еще раз вызовете — по-другому разговаривать буду! На этом все!» С тех пор никто из педагогов ни слова не говорил мне, да и я сам открыто уже не показывал своего творчества, только одноклассники по-дружески подшучивали над моим увлечением и приносили пакетики с бусинами и бисером, упрашивая смастерить похожие украшения.

Потом «заболел» египетской мифологией с пантеоном зверо-человечьих богов и богинь. Перечитал кучу книжек, и, под конец, наизусть выдавал полную биографию каждого божества. Особенно любил историю про Осириса в ее бесконечных интерпретациях, каждый раз удивляясь неординарной фантазии древних египтян. Когда не осталось такого бога, о котором я ничего бы не знал, увлекся иероглифами: старательно выписывал их с переводом в словарь, сделанный из толстой тетрадки. Перелопатив труды Баджа, Петровского, Коростовцева и Гардинера, мог спокойно найти на стеле или саркофаге имя владельца, прочитать и частично перевести надписи заупокойных текстов. Неплохо для самоучки.

Однако, и этот аспект оказался успешно изучен к выпускному классу. Тогда я затосковал от безделья, причем настолько сильно, что родители забеспокоились, забегали по друзьям и одноклассникам, думали, что безнадежно влюбился в какую-то девчонку. Предки заблуждались, только объяснить им свою тоску понятным языком у меня никак не получалось.

Жизнь стала скучной: дом — школа, школа — дом, но в одночасье все изменилось: в мою жизнь ворвались... мумии!

Все началось с того, что я решил развеяться — побродить по любимым залам и попал на недавно открывшуюся выставку экспонатов из каирского музея. Раньше всегда обходил стороной витрину с мумифицированной головой — до ужаса боялся мертвых: не глядя, перелистывал на другую страницу, если упоминалась в книге такая иллюстрация, но тут любопытство взяло верх. Их оказалось столько... целый зал! С некоторых так и не были сняты погребальные пелены, их украшали сетки из бирюзы или расписанные покрывала. Позднее царство. Золотое плетение. Полосы льна так аккуратно накладывались друг на друга, что образовывали узор из небольших объемных ромбов. И совсем не страшно. А дальше... Я перевел взгляд на соседнюю витрину и вздрогнул. Никогда бы не подумал, что мумия может быть до дрожи такой... красивой! «Тиа. Жрица Хатхор, дочь Рамсеса III, Новое царство, ХIХ династия» прочитал я на табличке. Бинты, частично убранные много лет назад, уже не скрывали лицо и скрещенные на груди руки. Потемневшая от смол кожа, нос с легкой горбинкой, чуть приоткрытые губы в едва заметной улыбке, под которыми белели ровные зубы; подрастрепавшиеся, когда-то завитые, пряди густых черных волос; длинные пальцы с выкрашенными хной ногтями под оставшимся последним слоем ткани. И тут же мое воображение нарисовало портрет ожившей египтянки. Симпатичная оказалась девчонка.

Уже с особой жадностью я разглядывал каждый экспонат в этом зале, оживлял своей фантазией и ловил себя на мысли, что таинственная жрица меня конкретно зацепила.

Попытался найти в научных трудах и журналах информацию о девушке, но постигло разочарование: да, упоминания о ней, как мумии, были, тогда как в исторических документах родственницей Рамсеса III она нигде не числилась. Зачем на музейной бирке ее записали дочерью фараона? Где-то на выцветшем саркофаге смогли прочитать надписи? Вдохновляющая загадка.