Mitel'nora

Глава одиннадцатая, в которой Габриэль много чего слышит и много чего чует

— Значит, оруженосец? — уточнил юный император, изучая своего собеседника с явным недоумением. Над его плечом висела маленькая луна, а над его головой, под изогнутыми сводами потолка — целая россыпь невыносимо ярких, по мнению Габриэля, звезд. — Но это глупо. Я не пользуюсь обычным оружием. В отличие от Венарты, у меня даже не меча.

Рыцарь помедлил.

— То есть вы пользуетесь только магией?

— Точно. У меня ее много, хватит на любой случай.

В темно-зеленых глазах Габриэля возникло нечто, весьма похожее на тоску.

— Получается, для Вашего императорского Величества я бесполезен? И никак не могу вернуть вам долг?

Эдлен поймал голубоватый огонек ладонями и погладил, как домашнего любимца. Луна затрепетала, и все ее кратеры слились в одно большое пятно.

...было небо — огромное, синее, низковатое, — над вечными льдами и шпилями городов, было небо — там, где болтались погибшие корабли. Облака уползали под их кили, нежно касались бортов и сами себя резали об уцелевшие мачты. Звезды, обычно разнесенные на весь мир, поделенные поровну между Вьеной, Карадорром, Адальтеном, Тринной и Харалатом, теперь достались одной Мительноре — и отчаянно пытались в ней поместиться, и благодаря их сиянию даже самой глубокой ночью не было тьмы. Солнце, нарочно далекое и все равно ослепительное, попробовало вечные льды на зуб — и заключило, что они вполне съедобны.

Впервые за последние четыреста лет в Энотре, Мавете, Лорне и Клоте все таяло. Впервые за последние четыреста лет Аль-Ноэр не был, как тысячами клыков, увенчан лезвиями огромных сосулек. Впервые за последние четыреста лет караульные Свера и Лоста заперли входы в подземные коридоры, в обжигающе-холодные лапы старого кладбища, опасаясь, что ледяные саркофаги разольются водой.

Это было... не то, чтобы лето или хотя бы весна, и все-таки — тепло, такое долгожданное, что о нем уже почти забыли, перестали надеяться и лишь молча устраивались поближе к печам. Это было тепло, и жители Мительноры — опять же, впервые, — оценили дар своего юного императора, испытали к нему что-то, кроме гнева и страха. Тех, кого мучил голод в окраинных деревнях, посетили гонцы, а за гонцами покорно следовали тяжелые телеги с мукой, разными крупами и неизменным вяленым мясом; все это поровну поделили, и напряжение потихоньку улеглось. И были те, кто, чувствуя запах свежего хлеба и перловой каши, рассеянно улыбался: как же нам повезло, что Змеиный венец достался именно господину Эдлену, как же нам повезло, что кто-то убил нашего прежнего императора. Потому что он бы и пальцем о палец не ударил, пускай мы бы и стояли под воротами его цитадели и потрясали факелами — выходи, продажная сволочь, выходи, предатель, свинья, убийца! У тебя в погребах — полно еды, и твое жирное пузо уже не помещается в мантию, а ты все поднимаешь и поднимаешь налоги, делаешь так, что чертовы купцы вынуждены либо не приезжать, либо так завышать цены, что ни у кого, кроме тебя, не отыщется необходимой горы золота!

Эдлен об этом не догадывался. Да, он приказал обеспечить людей пищей, но перед ним во весь внушительный рост выпрямилась новая беда: запасы были намерены кончиться, а голод — охватить в том числе и деревянную цитадель, если в самое ближайшее время юный император не напишет умоляющее письмо королю Вьены, князьям Адальтена или, на худой конец, эрдам Харалата.

И он бы написал, если бы это было возможно, если бы Мительнора не была оторвана от общего полотна мира и не висела над — и под — украденными облаками, провожая их десятками тысяч восторженных глаз. Двенадцать лет ее дети жили во мраке, зажигая пламя в животах железных фонарей и стараясь им обходиться, но сегодня они снова получили живой свет. И были счастливы.

— Может, личный телохранитель? — как следует подумав, предложил юный император. — Найдем для тебя какое-нибудь оружие, будешь всюду за мной ходить и угрожающе на всех коситься. Особенно, — он усмехнулся, — на генералов, потому что они ведут себя так, словно я — ни черта не понимающий ребенок и они пришли ко мне лишь во имя закона.

— Хорошо, — обрадовался Габриэль.

Тем же вечером в кладовой были обнаружены, заточены и с помощью ремней подвешены телохранителю Эдлена за спину парные мечи. Юный император хотел вырядить своего гостя — и, оказывается, должника — в такую же черную военную форму, как и та, что носил он сам, но Габриэлю не нравилось обилие черного цвета вокруг, и дело ограничилось обычной кожаной курткой, но с новыми нашивками на рукавах: оскаленная змеиная морда.

Исходя из поведения Эдлена никто, конечно, не понял, как сильно он беспокоится о грядущем голоде. И сколько планов, не задерживаясь надолго, вертится в его голове: что, если поймать одного пингвина и клонировать его заклятием, скажем, до миллиона штук? Что, если попросить госпожу Доль (маму, как она умоляет, чтобы я ее называл) раздобыть земли вроде той, в которой выросли те странные небольшие сосенки, и что-нибудь в ней посадить? Что, если попытаться — не факт, что получится, но все же, — перенести еду на Мительнору извне? Если раньше откуда-то приезжали купцы, выходит, шансы имеются? Или все-таки нет?

Так напряженно и так поспешно он еще ни разу не соображал. Помнится, в день, когда из живота караульного неожиданно выпали кишки, юный император до последнего был спокоен. Подумаешь, кровь и сомнительные запахи, но ведь есть высшая мера исцеления — и две по локоть забрызганные руки, чтобы воспользоваться этой мерой.