Василиса Премудрая и Баба-яга

Глава 21. Век не забуду

Смело три дня и три ночи, точно старой метлой. Пролетела из уст в уста молва, что в деревне лекарша дивная объявилась, стали мимо дома Василисы похаживать да её саму высматривать. А та в избе старенькой сидит, не выходит, горе выплакивает. Похоронили батюшку, как богатея, позвала купчиха всех на поминки и уж такой безутешной была, так надрывалась и голосила, что в пору б в плакальщицы наниматься. Не смогла падчерица вытерпеть, не было мочи в глаза людям смотреть, а могущество древнее плескалось, кипело, норовило вырваться! Вот и заперлась Василиса в старом своём жилье, горевала да душу успокаивала. Один лишь Иван тайком к ней ходил, но о свадьбе не заговаривал – какое веселье, когда родителя последнего невеста к праотцам проводила? А Маруся тем временем подбадривала хозяйку, о травах речь вела да о силушке диковинной рассказывала. Вполуха слушала девица, но что-то нет-нет а и отложится в памяти.

На четвёртый день вышла Василиса из дому, глядит, а трава погубленная в копны собрана, будка добрая для Полкана выстроена, дыры в плетне залатаны да дрова под навесом сухие лежат. Заулыбалась девица, раскраснелись впалые щёки, заискрились светом глаза! Подумала она о милом Иване – тепло по груди разлилось, размечталась о жизни бок о бок – наполнилось сердце счастьем да отступила на мгновенье тьма.

Зашелестели бархатистые листья яблони, зашептала она нежным шорохом, повела девушка удивлённо головой да слышит от Маруси:

– Разговаривает с тобой дерево, понимаешь чаво?

– Благодетель наш идёт, вот она и предупреждает... – молвила Василиса и зарделась.

Подошёл тот как раз к плетню, коснулся многоопытными его руками да посмотрел не то хмуро, не то испуганно на хозяйку. А та стоит ни жива ни мертва, обомлела от изумления, даже поздороваться забыла.

– Ну здравствуй, Василиса Премудрая, – говорит ей Ярослав Васильевич. – Как работа тебе моя? Принимается?

– Не знала я, что хозяйничает кто-то здесь, покуда горевала...

– Где ж тебе, несчастной, видеть, вон глаза какие красные да опухшие. Нехорошо с тобой мачеха поступила, не по-человечески, – сказал тихо, но отчётливо мужик. – Как ты теперь одна будешь?

– Да как-нибудь...

– Ты вот что, Василиса, за жену я тебе до конца дней благодарен буду. Жизнь спасла ты не только ей, но мне и детям моим.

– Ярослав Васильевич, не надобно так...

– Ты послушай, послушай, – поднял ладонь мужик, замолчала девица, а он продолжил: – Я тебе всем помогать стану, когда минутка найдётся, ты только не молчи. Крыша прохудится али печь начнёт коптить – сразу ко мне беги.

Навернулись слёзы у девушки, ступила она на землю с порога да прижала ладонь тонкую к груди.

– Спасибо тебе, Ярослав Васильевич...

– Не буду просить почитать меня, как отца-батюшку, но с этих пор помощи проси, как у него бы просила, не стесняйся. Твоё добро я век не забуду.

Поклонился мужик Василисе, поправил тугую выбившуюся лозу из плетня и пошёл по своим делам. А девица растерялась, двор ухоженный оглядела да задумалась. Но не долго ей оставалось с силами собираться, заспешила к ней Забава Пантелеевна. Надела она платье траурное, повязала на голову такой же повойник да бусы диковинные чёрные на шею повесила. Идёт, спотыкается, вздыхает, кланяется с другими бабами и брови в скорби сводит. Остановилась женщина около плетня, посмотрела на падчерицу и собралась было отворить калитку. Но задрожала изгородь, зашевелились, точно змеи, лозы, зашипела старая яблоня! Перепугалась Забава Пантелеевна, но что-то более важное в груди точит, не даёт сбежать от подлой ведьмы!

– Пусти меня, Василиса, поговорить нам надобно.

– Говори, мне от соседей скрывать нечего.

Задержались бабы с коромыслами, остановилась весёлая ребятня, прислушались седые старики. А мачеха за плетень взялась, потянула, треснуло что-то в изгороди да пропустило. Оробела девица, затряслись ноженьки, не то от злобы лютой, не то от страха, что терзал пять лет. А мачеха к порогу подошла, обняла падчерицу, звонко в щёку поцеловала да завела в дом, чтоб любопытные глаза не проглядели, да уши не отвесили.

– Всяко у нас с тобой было, – заговорила Забава и опустилась без спросу на лавку, а сама так и шныряет глазёнками по избе, так и услаждает любопытство нехорошее. – Да только сейчас совсем далеко всё зашло. Недоброе судачат про нас люди...

– Не про меня, – вставила девица да очи опустила долу.

– Негоже, чтоб про меня молва дурная шла, якобы я тебя из дому выгнала. Ведь неправда это, к чему давать людям языки чесать?

– А я-то думала, ты пришла грех свой замаливать.

– Да как ты смеешь, нахалка! – стукнула ладонью об чужой стол мачеха, рассвирепела, того и гляди живьём сожрёт! – Я матерью тебе была пять лет, могла бы и уважить!

Села Василиса супротив мачехи, упёрла локоть в стол да голову поставила на руку. А в избу дверь с грохотом закрылась, печь сама собою разожглась да жарко, точно под солнцем, стало. Шипит что-то с улицы зловеще, завывает протяжно Полкан, под половицами мыши отчаянно скребут, а падчерица будто и не она вовсе... Всполошилась Забава, вскочила, а ноги со страху не слушаются, стали, как вкопанные и ни шагу назад!