Фёдор

9.

Через пару дней после того вечера все более или менее образумилось. Валентина Ивановна отошла от маленького удара, Алёне постаралась обо всем забыть, а Фёдор делал вид, что они никогда не заговаривали об его скором отъезде.

Жизнь вошла в привычное русло.

Так, одним утром Алёна встала на заре от сильной жажды. Когда она вошла на кухню, чтобы напиться водой, ее внимание привлек грохот во дворе. Алёна подошла к окну, выходящему на огород (и, по совместительству, сад), и увидела там Фёдора, вбивающего массивный столб параллельно другому, слегка искривленному, как ствол старого дерева. Ее охватило такое сильное любопытство, что она совсем забыла про жажду. Алёна выбежала во двор прямо в сорочке, чтобы поинтересоваться, что Фёдор такое задумал.

- Что ты делаешь? – Спросила она, выйдя на крыльцо.

Он как раз закапывал второй столб. Отряхнув руки и выпрямившись со стоном, он сказал, переводя дыхание.

- А это сюрприз.

Алёна еще раз взглянула на столбы, а потом лукаво улыбнулась, сощурив глаза.

- Качели?

Фёдор грустно вздохнул.

- Эх, ну и зоркий же у тебя глаз! Ничего не скроешь.

Алёна невольно засмеялась, затем спустилась по ступенькам, босыми ногами ступая по траве, усыпанной росой.

- А с чего ты вдруг решил?

Он пожал плечами, снимая рабочие перчатки.

- Ну, представляешь, как будет круто? Придет Танюшка, вы с ней кататься будете. И матушка покатается. В общем, качели – вещь необходимая.

- А почему ты утром начал строить? Ведь можно было и днем.

- Можно, - согласился он, - но мне не спится.

И весь день Фёдор потратил на то, чтобы завершить свое сооружение. И так, ранним утром следующего дня, он ворвался в комнату спящей Алёны, хорошенько встряхнул ее и радостно заявил:

- Готовы! Готовы Крылатые!

Они сбежали в сад, и Фёдор показал ей высокие, могучие качели, представлявшие собой металлическую раму и диван из массива дерева, более всего напоминавшего старинную лавочку из какого-нибудь парка.

- Садись, я тебя покатаю, - сказал ей Фёдор, и Алёна молниеносно повиновалась. Запрыгнув на «лавочку», она вцепилась в крупные цепи и, безудержно хихикая, приготовилась, как выразился сам Фёдор, «ко взлёту».

Занимался рассвет, воздух еще не прогрелся, а петух и глаз не продрал. Но Алёна и Фёдор веселились так, словно день был в самом разгаре.

- Раскатал, раскатал, а теперь давай сама, пока я тебя фотографирую!

- Нет, Фёдор, ты что! Я в таком виде, волосы даже не расчесала!

- Господи, Шапочка, только в таком виде и получается самые лучшие фотографии!

И он встал поодаль, чтобы сделать пару снимков. Ее пшеничные волосы отливали золотом в первых лучах солнца; при каждом раскате они то прятали зардевшееся лицо Алёны, то обнажали, представляя Фёдору ту девственную красоту, по которой так сильно соскучились его глаза. Он наблюдал за тем, как развивался подол ее сорочки, как постоянно спадала тоненькая лямка с правового плеча и как быстро она ее поправляла, боясь упасть; он наблюдал, как она подставляла лицо потоку воздуха и солнцу, завладевающему небом. Кажется, она совсем позабыла о том, что Фёдор ее фотографирует, и уж точно не замечала того, что он так завороженно на нее смотрит.

Он приложил немало усилий, чтобы оторваться от нее и продолжить фотографировать, будто он ни на секунду не прерывался.

В это время пробудилась Валентина Ивановна. Обычно она просыпалась сразу же, как только утренний свет заливал ее комнату. Но сегодня с кровати ее поднял визг и хохот из сада. Да, настолько чутким был ее слух.

Накрыв плечи платком, она вышла на крыльцо и увидела эту картину: Алёна, в сорочке, на качелях, а Фёдор рядом с фотоаппаратом. Они смеются, они счастливы.

Сердце женщины защемило.

Настолько трогательной была эта картина, что она не смогла сдержать выступивших на ее мутных от старости глаз горьких слез.

Почему, если все так хорошо, обязательно должен наступить конец?