На той стороне себя...

Глава четвертая

Носились в бездонной вышине неугомонные шумные ласточки. Звенела вечерняя мошкара. Оглушительно стрекотали кузнечики. Закатные лучи золотили напоенный травяной горечью воздух, и он, искрясь мириадами пылинок, струился невидимым потоком, стелился полноводной рекой, растекался безбрежным морем ароматов.

Небо выбелено сухим летним жаром, словно полотно у доброй хозяйки.

Небо дышит сладостью спелых яблок, хмельным медом грушевой наливки, сытным дымом коптилен…

Небо…

Ни облачка, ни тени…

Запрокинь лицо кверху, раскинь в стороны руки - крылья и лети вольной птицей в поднебесье…

Сухая трава колет босые ступни, теплая земля греет замерзшие ноги…

Проведи ладонью по колючей стерне и улыбнись безмятежному летнему счастью. Такому детскому и простому, как полуденная песня жайворонка, как краюха хлеба в старой торбе, как терпкий дым забористого табака деда Михася. Ох и любил дед смалить люльку, бывало…

Стоп! Что за хрень?!

Какая люлька? Какой дед Михась? Какой жайворонок? На дворе конец ноября…

Никита ошалело помотал головой, пытаясь прогнать наваждение. Не помогло. Он все так же стоял посреди…эээ…поля, луга, степи?

В голову лезли дурацкие школьные определения: луг — участок, покрытый травянистой растительностью…

Вот эти колючие сухие штуки, которые торчат ровными рядами — растительность?

Надо будет загуглить…

Блин, что за чушь!

…далеко-далеко заржала лошадь.

Звякнула колодезная цепь, ворот с натугой потянул наверх полное ведро ледяной воды. Ведро переливалось через край, вода стекала обратно в черную глубь криницы...

Призывно мычали коровы — выходи, хозяюшка, встречай кормилицу...

Дворовые псы лениво перебрехивались, почуяв вернувшееся к ночи стадо…

Хлопали калитки, скрипели, отворяясь, ворота…

Девичий звонкий смех, жалобный плач младенца, задиристый клекот черного кочета — грозы всех окрестных мальчишек…

И на грани слуха тихий голос выводит:

Гей, десь там, де чорні води

Сів на коня козак молодий

Плаче молода дівчина

Їде козак з України.

Гей, гей, гей, соколи…

…в дорожной пыли катится телега, скрипит нагруженная нехитрым селянским скарбом.

Загорелый дочерна мужик в простой домотканой рубахе правит смирной пегой конячкой. На купе мешков сидит баба с мальчонкой лет шести-семи.

И кошка.

С котятами.

Вот точно, с котятами. Никита уверен — среди мешков и свертков есть и корзина, выстланная мягкой ветошью. А в ней пушистое кошачье семейство. И кошка, не абы какая, а трехцветка-крысоловка.

Дед Михась приказал не бросать, забрать в новый дом.

На удачу.

Дед Михась…умер?

И завещал любимому внуку — кошку?!

А перед смертью велел увезти этого самого внука подальше от родного села?

…костлявые узловатые пальцы больно вцепились в плечо — откуда только сила взялась — притянули к себе упрямого сына.

Сиплый голос шепчет на ухо:

— Меня, черта старого, крепко боялись, как помру — вам мстить станут, отыграются на мальчонке, зацькуют! Пока еще Олесь в силу войдет…

Хриплый надрывный вдох.

— Клянись, дурень. Крепко клянись, иначе с того света достану. Сам не уедешь, я подмогну!

Усмешка кривая, темная.

А ведь этот сможет! И с того света …

— Клянусь, батько. Уедем!

— Добре, сыну. Добре.

Падает обессилено рука. Гаснут жуткие глаза старого чаклуна.

Отлетела душа. Спокойно так, мирно. Словно сбросила в кои-то веки непосильный тягар бесконечных забот.

Мелькали перед глазами незнакомые лица. Мельтешили смутные тени, далёкие голоса шелестели, сплетались в беззвучном плаче. Чужая память рисовала неясные образы.

Голова кружилась. Никита крепко прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить безумный шепоток, зажмурился, не желая видеть, слышать, понимать…

Я сплю, мелькнула спасительная мысль. Я сплю, и мне снится сон! Про какого-то страшного мертвого деда. Нужно успокоиться и проснуться.

Просто проснуться!

Вдох-выдох…

И ещё…

Медленно открыть глаза, прислушаться…

Тишина…

Скрип тележных колес…

Мерный стук лошадиных копыт...

Шорох сухой травы…

Скошенное поле… или луг, черт его разберет. Теплый ветерок ласково треплет волосы, звенят в небе ласточки, золотые лучи закатного солнца щедро одаривают землю вечерней лаской.

Баба еще не старая, хотя пойди пойми — голова замотана длинным белым платком, — сидит, откинувшись на тугие мешки. Прикрыла глаза, измученная дорожной тряской. И не жарко ей, бедолаге. Вон пузо какое, даже под свободной одеждой видно.

Жарко.

И ей, и щуплому чудному мальчишке в длинной рубахе. Он уткнулся вихрастой головой мамке в плечо, сопит сердито.

Никита точно знает, что сердито, и что устал малой, и что голоден, и… да только терпит. Кошку вот гладит. Чешет мягкое белое пузико.

Кошка — она часть дома.

Бывшего.

И деда помнит, и вообще…

— Тато, долго ще? — тихо спрашивает мальчик.

— Скоро, Олесю! Вон село рядом, — мужик обернулся к сыну, ободряюще усмехнулся в усы.

— А вечерять будем?

— А то! Тетка Горпина ждёт. Небось, каши наварила, — нарочито бодро отвечает мужик.