Дети не в порядке

Глава 14

Первый день зимы выдался по-осеннему сырым и влажным. Теплая одежда не помогала отогнать простуду, поэтому отовсюду только и слышалась симфония шмыгающих носов и тихих покашливаний. Это невероятно раздражало в обычные дни, потому что утраченное внутреннее равновесие впоследствии злостного касания осени к душе и телу было наиболее удручающей в мире вещью. И хоть Лавина находила уют в том, чтобы спрятаться вечером в теплый плед и, прихлёбывая бульон, учиться, для меня это всегда было неким адом. Как странно, что об этом я помнила. Хоть это и не было так важно.

Важным было другое. Йен Спаркс был моим отцом. Он был моим чёртовым отцом. И странным это казалось совсем не потому, что из всех людей на Земле именно брат Вебстера оказался моим пропавшем родителем, а то, что для него это, кажется, не имело значения. Его голос был удивленным, но не взволнованным, словно рассказывать мне правду не оказалось болезненно. И не было в его тоне и доли вины, которую, мне казалось, должен бы ощущать человек, бросивший своего ребенка в руки безразличных к нему людей. Мой разгоряченный последними новостями мозг даже не смог списать всё на вторичность попытки связаться с ним, первая из которых, скорее всего, завершилась безоговорочным успехом (явно не для меня). Потому что у меня в голове не укладывалось, что всё происходящее было реальностью.

Мои чувства были задеты. Это чего-то стоило. Ориентир сбит, все принципы разрушены. Я каждый раз вздрагивала от испуга, когда телефон начинал трезвонить, и каждый раз, когда на нем высвечивалось любое имя, кроме Йена, с облегчением выдыхала. Всё тело прошибало током от навязчивой мелодии, от чего начинала болеть и голова. Параноидальные мысли сбились в комок, мешая думать о чем-либо ещё.

Он больше не звонил. Дал время на то, чтобы во мне это прижилось, хоть я и сомневалась, что это было возможным. Смириться можно было с тем, что Санта Клаус — переодетый Вебстер с мешком подарков из Валлмарта или что Аманда любила читать дневники Лавины (за этим занятием я её однажды застукала), или что мои родители решили мне стереть память, явно скрывая что-то важное. Я относилась к этим вещам с холодном безразличностью, потому что это не было достаточно важным, чтобы я беспокоилась. До этой поры ничто не казалось достаточно важным. Но знать, что Йен был моим отцом, было важно.

Я, буквально, не могла ни есть, ни спать, ни делать что-либо ещё. Вебстер был обеспокоин моим состоянием всего на минуту, которой мне хватило, чтобы убедить его, будто виной всему была обычная простуда. Он не стал придираться, потому что был для этого слишком усталым, за что мужчину нечего было винить. Вебстер много времени проводил на работе. В последнее время дела шли не совсем хорошо. Затем за ним оставались счета, завтраки, обеды и ужины и тихое безумие Аманды. Благо тому, что он перестал сопровождать меня на сеансы к доктору Треверс, которые к концу месяца должны были закончиться, разрешал приезжать домой на автобусе после занятий, на выходных я даже могла самостоятельно посещать Делайт. Только для меня эти глотки свободного воздуха больше не имели такого большого значения.

Я не рассказала ни о чем Делайт. Блэйн со мной перестал на время разговаривать, справляясь с горечью безответных чувств. Лавина по-прежнему не проявляла большого интереса, заводя разговоры на общепринятые темы (что уже было немалым сдвигом в наших сложных отношениях).

В первый день зимы, что казался для меня последним перед большим концом (чем впрочем мне казался каждый день), не случилось ничего необычного из списка того, что вообще могло случиться. Перечень был слишком длинным, чтобы начинать перечисление, но расположившись в библиотеке после уроков, я писала чёртов список в попытке успокоить нервы. Первым пунктом был звонок Йена. Ожидала я его или опасалась — обведенный трижды знак вопроса. Я всего лишь понимала, что нам пришлось бы общаться снова, если я хотела довести дело до конца. Клубок ещё не был распутан. Туман памяти до конца не развеялся. Появлялись лишь некие очертания.

Я знала, что это был день, когда псевдо-феминистическая команда Лавины проводила собрание, но всё равно оставалась в библиотеке, ожидая их прихода. Отправила Делайт короткое сообщение с текстом: «Сегодня не смогу прийти. Должна встретится с Кеннетом и рассказать ему о нашем плане.)». И кто раскроет ей правду о том, что с этим заданием я уже давно справилась?

— Вайлет, неужели сегодня ты присоединишься к нам? — сладко дружелюбный голос обратил моё внимание. Я прикрыла дурацкий список рукой, подняв глаза вверх. Передо мной стояла девушка из Оксфорда, как я про себя называла солнечную блондинку, отличающуюся от своих подруг редким простодушием. — Обычно, мы сидим за этим столиком, — вежливо напомнила мне девушка, став раскладывать свои вещи за большим столом.

Нехотя я переместилась следом за ней. Я ожидала подобного, иначе выбрала бы другое место для уединения по окончанию уроков. В конце концов, я могла вернуться домой. Но решила дождаться Лавину, чтобы та отвезла меня, испытывая невероятную усталость для поездки автобусом. Кроме того эти пустые разговоры, хоть и не имели шанса привлечь моего внимания, но могли бы немного позабавить бессмысленностью смысла речей девушек.

Следом за Ингрид пришли Нора и Эмма (благо тому, что у них не было идиотских прозвищ, что только бы запутали меня). Нора осмотрела меня с ног до головы с неким презрением во взгляде карамельного цвета глаз. Кажется, у неё даже губы искривились в неком отвращении, что, к счастью, совсем меня не задело. Напротив, у меня хватило сил улыбнуться ей в приветствии, что явно её только разозлило ещё больше. Эмма же, казалось, была более безразлична к моему присутствию. Беглое приветствие — это всё, на что её хватило, прежде чем она завела разговор с Ингрид.

Лавина всё не появлялась. Брюнетка нервно поглядывала на часы, когда две блондинки были заняты увлекательнейшим разговором.

Девушка объявилась спустя пятнадцать минут. Её волосы находились в некотором беспорядке, губы выглядели пожеванными, щеки заливал предательский румянец. Рядом с ней шла девушка, лицо которой вроде бы и было знакомо мне, но в то же время оставалось незнакомым. Меня больше тревожила сестра. Её глупое выражение лица выдавало то, что причиной этой глупости был парень. С её стороны начинать что-то новое было крайне глупо после неудавшегося опыта с Джейком, потому что Лавина умела лишь отдавать без остатка, жертвуя собственным благоразумием.

Когда взгляд Лавины остановился на мне, выражение её лица обрело удивленный вид. Девушка молчаливо подняла брови в знак своей озадаченности, но всё же не произнесла и слова. Затем приняв вид абсолютной невозмутимости, представила свою спутницу:

— Это Фрэнсис Скотт из школьной газеты. Сегодня она будет немым наблюдателем нашего собрания, чтобы написать о нем и о нашем маленьком сообществе, — придирчивая Нора направила свою раздражительность теперь на Фрэнсис, избавив меня своего драгоценного внимания. Эмма и Ингрид прекратили разговоры. Первая — с невозмутимым видом принялась рассматривать свои обгрызенные ногти, вторая — с неподдельным интересом изучала новое лицо.

— Можете не обращать на меня внимания, — с неловкой улыбкой на лице произнесла девушка. Но не обращать на неё внимания было сложно. Достав из большого рюкзака блокнот с карандашом, что в дальнейшем слишком уж громко царапал бумагу, у неё возникли проблемы с молнией. Было забавно наблюдать за попытками девушки закрыть рюкзак. В конце концов, она бросила это дело, чтобы никого не задерживать. Я могла бы ей немного посочувствовать, но себя мне было больше жаль.

В этом духе мы и продолжили. Девушки по очереди начали вести свои пустые разговоры о собственных ложных представлениях о феминизме, пока Лавина краем глаза поглядывала в блокнот Фрэнни, время от времени внося в её записи исправления. Я почти была уверенна, что мисс Журналистка совсем не обращала на неё внимания.

— Очень интересные мысли. Могу ли я перейти к соглашению наших планов на декабрь? — нервная улыбка тронула губы Лавины. Дрожащими руками девушка раскрыла свой блокнот, где на странице я успела заметить разграфленную таблицу с некоторыми записями, заполняющими пустоту клеток.

— Я хотела ещё кое-что сказать, — подала голос и я. Глаза сестры округлились от удивления. Нора сложила руки на груди, откинулась на спинку стула, не забыв при этом демонстративно закатить глаза. Ингрид облокотилась на стол, принявшись меня слушать. Эмма не обратила на меня внимания. — Несколько слов о моих последних наблюдениях, которыми я хотела поделиться с вами. Обычно, я мало говорю, но сегодня чувствую, что мне есть, что сказать.

— Кто бы сомневался, — пробурчала Нора, и я смогла удержаться, чтобы не ударить её.

— Слово «феминизм», как по мне, большей мерой должно быть созвучно с понятием уважения. Главное во всем уметь различать тонкую грань между премного обсуждаемом нами доминированием и равенством, о котором девушки забыли упомнить. Проблема плохого отношения парней к девушкам в этой школе обусловлена тем, что девушки сами разрешают парням вести себя подобным образом. Они называют девушек «грязными шлюшками» и «сучками» и можно ли их в этом винить, если сами девушки постоянно так называют друг друга, не стесняясь в выражениях. И похожие выражения можно отыскать не только на стенах туалетных кабинок, но и слышать повсюду. Пошлые шутки в сторону девушек звучат почти так же часто, как и в сторону парней. Возражение на счет того, что парни любят лапать девушек также глупы, потому что большую часть девушек это, кажется, забавляет. Я всё чаще замечаю, как приставания парней скорее веселят противоположный пол, нежели смущают. Так, обсуждаемые нами проблемы всё же касаются не парней и их неуважительного поведения, а самих девушек, что не уважают самих себя. Мы сами позволяем относиться к нам подобным образом, как и много чего другого, что неприемлемо для тех, кто отстаивает идеи феминизма, — я взглянула на Лавину, когда она отвела глаза в сторону. «Много чего другого» подразумевало её синяки, скрытые длинными рукавами и тональной основой.

— Это невероятно интересно, — воскликнула Фрэнсис, нарушив обещание оставаться незамеченной.

— Кроме того отсутствие этого уважения начинается со стереотипов, что каждой девушке навязывают с детства и самое распространённое из них — «Ты же девочка». И что с того? Мы не выбираем, кем рождаться, кроме того, как и где, и какими. Природа и Бог, если он, конечно, существует, сделали это дело за нас, так почему это должно усложнять нам жизнь? Девушки не уважают друг друга и самих себя, выискивая в себе недостатки, о которых неустанно напоминают и сами родители вместо того, чтобы укреплять в нас уверенность в себе. Это создает мысль о том, что я недостойна этого парня, этого друга, этой чёртовой жизни. Моя мать не была скромна в указывании моих недостатков, которых становилось только больше с каждым годом моей жизни, но это укрепило во мне лишь твердость духа и мысли о том, что я не могу изменить чего-то в себе. В конце концов, я не обязана и не хочу этого делать. И я не хочу просыпаться каждый день с мыслью о том, что если я девочка, то являюсь особенным видом людей…

— Спасибо, Вайлет, мы поняли твою позицию, — меня прервала Лавина, нетерпеливо прокручивая между пальцев карандаш. — Это очень занимательно, но время поджимает, — она выдала лучшую извинительную улыбку, и мне пришлось её принять.

Кроме того меня захватила волна возмущения. И мне хотелось винить свою природу в том, что Аманда с самого начала ненавидела меня, Вебстер так легко отправил в чёртову школу, находящуюся невесть-где от дома, Йен бросил на этих умалишенных, ненавидящих меня людей. Казалось, родись я мальчиком, половиной проблем было меньше, из-за меньшей пренебрежительности к моему существованию, с которым мир продолжал неустанно бороться. С каждым днем сил оставалось всё меньше.

Голос Лавины был невзрачным на фоне страхов, что с новой силой принялись терзать меня. Душа болела, что раньше казалось лишь глупой метафоричностью больных прозаиков. Казалось, будто это продолжалось вечность.

Покончив с прокламацией планов на следующий месяц, Лавина с тенью облегчения в легкой улыбке, закончила собрание. Все ждали этого с большим нетерпением.
Девушки уже начали собираться, когда сестра перекинулась парой слов с Фрэнсис, давая ей конкретные установки на счет того, что ей стоило писать, а что опустить. Вот она свобода слова! Во всех её лучших проявлениях. Лавина бегло попрощалась со своими подругами, дав им условный знак, чтобы те не ждали её, но мне ничего другого не оставалось, поэтому я лениво продолжала сидеть на том же месте, рассматривая присутствующих в зале.

— Почему ты пришла? — спросила девушка без капли остроты в своей тоне. Перемены отразились на её посвежевшем лице, сияющим так ярко в эти хмурые холодные дни. Исчезновение Джейка повлияло на неё едва ли заметно. Оно взволновало её подобно легкому летнему ветру, почти не спасающему от знойной жары, когда она крутилась в безумной танце с торнадо, появившемся бог знает откуда.

— Не было чем заняться, — поднялась с места следом за девушкой и принялась собираться. — Делайт нет в городе, поэтому я решила подождать тебя, чтобы ты подвезла меня к дому.

— Ты могла поехать автобусом, чтобы не ждать меня, — одевшись, мы медленно побрели к выходу. Лавина взяла меня под руку, и мне жуть, как хотелось опереться на неё, так сложно было в ту секунду. Но я не могла себе позволить и минуты слабости, поэтому вела себя по-прежнему несколько отстранено, пытаясь не вызвать подозрений касательно разрушенного мира внутри. — В любом случае, должна признать, мне понравилась твоя речь. Она была честной. Это заставляет о многом задуматься. Теперь мне вдвое стало интереснее, что происходит внутри твоей головы, когда ты молчишь.

— У тебя чересчур праздное настроение, — заметила я, когда мы успели выйти на улицу. Кажется, стало только холоднее.

— Такое, как обычно. Вовсе не праздное, — в голосе пробился тихий смущенный смешок. И всё же, как некоторым людям плохо удавалось скрывать от мира потайное, предназначенное совсем не для чужих глаз. У Лавины это абсолютное счастье прорывалось через напускную серьезность, что девушке удавалось выдерживать в поведении не дольше двух минут, пока мысли о ком-то не проламывали эту стену.

— Кто он? — мы стояли по разные стороны автомобиля, пока Лавина открывала дверцы.

— Не понимаю, о чем ты, — глаза взблеснули теплыми огоньками, но она быстро спрятала их, выдав нервный смешок. — Ты снова начала бредить.

-Кем бы он ни был, я рада, что он делает тебя счастливым, — призналась я. И это была правда.