Надежда

Глава 18

«Чудес не бывает. Есть причина и следствие, мечта и реальность, жизнь и смерть — а эта твоя надежда нелепа.»

– Айзек Марион. Тепло наших тел.

Я ничего не вижу. Что–то творится передо мной, прямо перед моим лицом. Я не могу, не хочу видеть это. Кто–то кричит. В ушах стоит жуткий звон. Меня пихают в бок, и я лечу куда–то вниз.

И просыпаюсь.

Возникает мысль, что я не дышала уже несколько минут, потому что моё тело беспощадно поглощает кислород. Воздух находится где угодно, только не в моих лёгкий. На улице ещё идёт дождь. Я слышу, как ритмично пульсирует его жизнь. Он омывает нас, чистит планету от той грязи, которую люди не потрудились убрать за собой. Я проснулась, но с дивана не встала. Вспомнила детский дом в те дни, когда в щели между досок крыши тонкими змейками втекала дождевая вода. Тётушка целыми днями была не в духе, никто не смел ни чихнуть, ни кашлянуть, ни высморкаться. В дни, когда входная дверь становилась непреодолимой преградой, благодаря стене дождя, преградившей нам путь к миру, мы сидели в спальне, сбившись в группки и грелись, как могли и чем могли. Я представила, какого им сейчас, в эту самую минуту. Наверняка тётушка рыскает по дому в ярости и меряет всем температуру, чуть–ли, не протыкая термометром подмышки.

Я улыбаюсь, но чувствую, как слеза оставляет солёную дорожку до волос. Я не скучаю. Мне вовсе не жаль, что я оставила эту часть своей истории вместе с частью самой себя позади.

Это чувство, когда кажется, будто все твои внутренние органы натянули на нитку и стягивают, что есть силы, не имеет определённого названия. Это не отчаяние и не грусть, не страх и не отвращение. Это чувство возникает только в те редкие моменты, когда ты хочешь кому–то помочь. Вся твоя душа, всё твоё существо рвётся к страждущему. Но ты не можешь. У тебя просто нет опыта или средств, или ещё какой–нибудь ерунды, в которой так нуждается обездоленный. И ты винишь себя за это, одновременно ищешь себе оправдание, потому что знаешь, что ты не виноват. И в этот момент твоя душа корчится в муках, ибо ты беспомощен и бесполезен.

Ненавижу это.

Ненавижу чувствовать себя подобным образом.

И именно так я себя и чувствую.

Прочувствовав свою никчёмность в каждой чёртовой клеточке, я сажусь. Нос улавливает приятный запах. Пахнет омлетом. И ещё чем–то. Я вскакиваю и осматриваюсь ещё раз.

Дом у Ромы маленький, но до чёртиков уютный. Со стороны можно было подумать, что всё в каком–то хаосе, беспорядке, всё не на своих местах. Но это было не так. Каждая вещь занимала своё особое место, предоставленное специально для неё. Дом выглядел обжитым, бесполезного ничего не было. Даже у статуэтки на книжной полке было своё предназначение.

Я заглядываю на лестницу. На втором этаже темно. Поэтому я иду на свет, как в фильме ужасов. На кухне слышатся несочетающиеся звуки. Я заглядываю внутрь. Рома приветливо на меня смотрит и снова переводит внимание на что–то, что готовится на плите.

– Проснулась? – странный вопрос, учитывая то, что он только что меня видел. И я явно уже не спала.

– Нет, – бросаю я и заглядываю в сковородку.

– Как не хорошо, – Рома грозит мне указательным пальцем, пока я беззаботно открываю крышки кастрюль.

– Что готовишь?

– А тебе зачем?

– Я должна знать, что кладу в рот.

– А кто тебе сказал, что ты будешь класть что–то в рот на моей кухне?

Я ошарашено смотрю на него, а он с трудом сдерживает смех. Я закатываю глаза и осматриваю кухню.

– Как давно ты мыл посуду?

Он даже не оборачивается.

– Я веду календарик. Уже год? Да, где–то так.

– А я смотрю, тут и двух было бы мало, чтобы набралась такая гора.

– Так взяла бы сама и помыла, раз ты такая чистюля.

И я так и сделала.

Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. Я закончила мыть в тот момент, когда Рома оторвался от плиты. Я вытерла руки и двинулась к столу, чтобы помочь ему расставить тарелки.

– Где твои родители?

– Я живу один.

Я удивилась, но спрашивать дальше не стала. Если хочет, сам мне потом расскажет. Может быть.

– Готово.

Мы сели за стол, и я с удивлением наблюдала самую необычную сцену за всю мою короткую жизнь. Рома, сложив ладони под подбородком, закрыл глаза и стал читать молитву. Не издавая ни единого звука, его губы воспевали чьи–то имена и просили Господа благословить его или ещё кого–то. Я не знаю, верю ли я в Бога, но молится ему я точно не стану. А Рома молился. И меня восхищала его вера. Его охватил защитный купол, если бы вокруг него бесился целый цирк, он не обратил бы внимания. Если бы его звали сотни голосов, он бы не отвлёкся. Если бы я призналась ему в любви, он бы не услышал.