Соколиная башня

Птичий бой

- Верхом, верхом пошел, гляди! Взыгрывает! Нет, возвращается! Хорош! Ах, хорош!

Серое утро, полное хляби и мороси – не лучшее для полета, был бы дождь и вовсе бы отменилась притравка – не подымутся соколы. На рассвете Никитка глянул в окно и расстроился – а ну как не покажет себя Сирин, осрамится перед Терентием, поднимут их сокольники на смех и правильно сделают. Но кречет не подвел. Переливчатый свист, поднятая рука – и птица уже сидит на рукавице, треплет кусочек мясо, озирается по сторонам – не отнимут ли. Значит признал, полюбил, привязался сердцем – кречета сейчас никто не держит, хочет – берет и летит к родным гнездовьям. Ан нет, вертается к своему человеку, даром что неволя птице не по душе... Есть ли душа у сокола?

- Что задумался, отрок? Добрую птицу воспитал, - довольный Терентий осторожно погладил Сирина, убедился, что птица не шарахается от пальцев. – Готовьтесь, послезавтра на охоту поедем. Тебя будем отведывать на добыче, Прокопа с Ширяем, Гриню с Лихим, Васяту с Салтаном, Яшку с Цесарем. Батюшка-государь пожалует поглядеть, как птиц готовят. Отличишься – пожалует. Опозоришься – твоя беда.

- Все ладно будет, батюшка Терентий Федорович. Порадует Сирин нашего государя, - пообещал Никитка.

- Добро бы так, радость нынче ой как нужна, - вздохнул начальный сокольник. – Осиротел Алексей Михайлович, по жене тоскует и по царевичам. Симеон-то безгрешный дитем ушел, по третьему году, он ледащий был, слабенький. А Алексей Алексеич…

Не договорив, Тулубьев тяжело махнул рукой и отвернулся. Никитка сморгнул – мужики не плачут, даже если очень хочется.

Притравка шла своим чередом. Громогласный Плещеев поднял своего Салтана, громко выхваливая сильный удар сокола и остроту клюва. Птица взошла высоко, камнем упала на голубя – и растерзала его прежде, чем человек успел отобрать добычу – только перья во все стороны полетели. Сокольники загомонили – Терентию показалось, что птица драчлива, Плещеев взвился, сокол, мол, и должен быть злым. Гордый Салтан восседал на перчатке гоголем, словно хвастался окровавленным клювом.

Незачем влезать в свару… Сирин переступил с лапы на лапу – полетаем еще? Надо бы. Но не здесь, не на людях. Подле Кариотовой башни был сход к воде, там водились глупые кряквы и красавица чомга с рыжим праздничным хохолком. А в укромном местечке, под кроной разросшейся ивы, удавалось посидеть в одиночестве. И морось туда не достанет, не промочит кафтан. Пошли, брат Сирин – блажен муж иже не ходит на собрания нечестивых. Терентий покосился на уходящего сокольника, но промолчал – пускай себе.

Пока добрались до пруда, дождь утих, даже солнышко проглянуло. От зеленой воды поднялся парок, семейка уток выплыла на середину, пересвистываясь – где-ты, я-тут. Брошенная палка спугнула их, подняла на крыло. Сильным рывком Никитка швырнул кречета в лет – и обрадовался, увидев, как Сирин с первой садки снял добычу. По уму крякву следовало отобрать, заменить кусочком мяса… Пусть порадуется брат, воли попробует. Все равно же вернется на руку.

Царевича и вправду было невыносимо жаль. Никитка видел его много раз – и на охотах, и на царских пирах в летних шатрах после ловитвы. И поражался – словно из сказки вышел Алексей Алексеевич, словно с неба его спустили в пример нам, грешным. И ростом вышел и статью, когда улыбался – светлело вокруг, когда гневался – вятшие бояре замолкали, даром, что царевичу едва шестнадцать стукнуло. Но гневался редко – как и батюшка государь тщился все ласковым словом да увещеванием решить, по добру. Телесно был крепок, скакал без устали, стрелял без промаха, доброго сокола себе воспитал, Ногая, подчинил его лаской да уговорами. После смерти царевича птицу под окном нашли мертвой, израненной, словно о стекло билась – видать почуяла и решила, что без хозяина жить не стоит. И умом блистал Алексей Алексеевич, по-ляшски размолвлял, по-фрязински, по-гречески, татарский и тот разумел. В шахматы, бывалоча, и батюшку обыгрывал, а когда Алексей Михайлович в дальний поход ездил – на троне сиживал, послов принимал, дела вершил. И щедрость в нем явлена была и милосердие и вежество, и к вину не тянулся царевич. Все говорили – великий государь станет, страну прославит. Ан нет, преставился в одночасье, сгорел от неведомой лихорадки – лекари исстарались, кровь пускали, зельями поили – все без толку.

Полгода прошло после смерти царевича, а государь все скорбит по потере сына, молится, плачет. И царицы нет рядом, чтобы его утешить. Слава Богу, подрастают еще два наследника. Федор мал пока, девяти лет от роду, зато светел разумом, говорят в покоях целые баталии разыгрывает с оловянными солдатиками – как сражался Александр Великий, как турки Царьград брали. И верхом ездит словно заправский казак, только лихости в нем многовато. Иван же совсем дитя, но тоже боек, сметлив и смеется непрестанно. Его уже грамоте учить начали, а в наставниках у царевичей сам Симеон Полоцкий, святой монах, пиит и философ. И отроков царской свиты, видать, тоже наставлять велено. Вон Сенька давешний какой смышленый! Удумал же – махолет…

Со стороны кречатни донесся заливистый голос рожка. Все, завершили притраву. Пора! Никитка свистнул, Сирин неохотно оставил добычу и вернулся на рукавицу. Перья немного влажные, по дороге обсохнут. Поголодать завтра придется, брат, чтоб на добычу злей шел, потешил батюшку-государя красносмотрительным лётом. Ты уж меня прости!

В облаках заиграла радуга, летнее солнце проступило сквозь пелену, подсветило мокрые крыши хором и синие купола храма царевича Иоасафа, отразилось от слюдяных, а кое-где и стеклянных окошек, спрятанных за решетками. С крыши терема в синеву взвилась стая белых голубей, любимцев прежней царицы. Прошествовал к обедне торжественный величавый священник, за ним – певчие дьяки, румяные, рослые, в одинаковых черных длиннополых кафтанах. Немец-садовник торжественно пронес на поварню блюдо с бледно-желтыми тепличными дынями – царское угощение. За ним было побежали с гримасничаньем дворовые мальчишки, но, углядев безобидного с виду старичка с посохом, порскнули в разные стороны, словно зайцы.