Когда я был Золушкой. Часть 1.

Глава 8. "Скорее всего, навсегда"

Дождь шел всю неделю, почти не переставая. Ноябрьские туманы застилали всю округу таким плотным покрывалом, что невозможно было разглядеть даже собственных пальцев на руках. Двор давным-давно был убран, яблоки и груши спущены в погреб, а опавшие листья сожжены.
Госпожа Софи и ее дочка с чопорным видом сидели в зале у камина и вышивали какие-то очередные бесполезные цветочки. Все их полотна были похожи одно на другое как переводные картинки, и я решительно не понимал, зачем производить их пачками. Госпожа Софи была другого мнения. «Вышивание украшает благородных дам», - снисходительно поясняла она, когда мне приходилось вешать на стену очередной шедевр. Гости нашего поместья, чаще всего такие же благородные дамы, как и моя хозяйка, подтверждали ее правоту, постоянно отпуская картинам восторженные похвалы своими чрезмерно елейными голосами.
- Прелестно, просто прелестно, - с воздыханием повторяла очередная посетительница, госпожа Эсме из Когтистых Ясеней, если не ошибаюсь, - Эти розовые цветы отражают всю нежную натуру вашей дочери, а те, белоснежные – ее невинность.
«И вовсе ничего они не выражают», - хотелось возразить мне, - «Просто это все, на что Дайна способна».
Я не просто так пришел к этому выводу. Дело в том, что Джина мне показывала свои работы тоже. Вот этим действительно стоило восхититься. Они были такими настоящими, что казалось, будто после последних ее стежков зяблик упорхнет с полотна, а ароматы вереска заполонят собой весь дом.
- Ты преувеличиваешь», - отмахивалась Джина, когда я начал хвалить ее картины, - Или просто ни в чем не разбираешься. Тут стежки пошли криво, а здесь я вообще ошиблась и поленилась распускать.
У Мэй, примостившейся между нами, нашлось объяснение, заставившее меня покрыться пунцовыми пятнами, а Джину – отвести взгляд и поджать губы.
- Это же любовь, - непринужденно сказала девочка, - Она застилает глаза тоненькой пленочкой, которая делает мир чуть-чуть другим, таким красивым и особенным. И скрывает плохое, и делает ярким хорошее. Поэтому Ник не видит неудачные стежки.
Мы с Джиной попытались перевести все в шутку, хотя оба прекрасно понимали, что зерно правды в речах Мэй есть. И все-таки, девочка тоже признавала, что работы Джины очень красивые.
- В них есть кусочек жизни. Как в платьях тети Лиз. Я бы тоже однажды хотела вложить во что-нибудь кусочек жизни, - мечтала Мэй вслух, - Только я не знаю, куда же мне его деть.
- Не переживай, однажды ты поймешь, куда, - успокаивала девочку Джина, - Это придет внезапно. Ты просто будешь что-то делать, а потом вдруг воскликнешь: «Ой, кажется, я только что вложила в это дело кусочек жизни. Правда, неплохо получилось?»
Она могла любого покорить своим голосом. Мне нравилось вслушиваться в его звучание, ловить каждую ноту, наслаждаться каждым словом, соскакивающим с ее губ звонкой монеткой. Я разбирал все интонации, все тона ее речей, пытаясь понять, где же она, настоящая Джина? Со всеми она говорила по-разному, казалось, для каждого человека в ее голосе найдется свой неповторимый оттенок, который вынудит полюбить ее. Несмотря на это, в речах Джины я никогда не слышал фальши. Все произнесенные слова, кому бы они ни предназначались, были полны искренности, чистейшей, как вода на нашем лесном озере.
Джина научила меня вновь смеяться в голос, хохотать до слез и рези в животе. Для этого не требовалось каких-то особенных причин – девушка просто рассказывала какую-нибудь историю, которую она видела своими глазами или вычитала в книге. Истории сами по себе не были такими уж захватывающими, но Джине удавалось преподать их как нечто из ряда вон выходящее. В конце ее рассказов я и Мэй заходились таким смехом, что Нэнси прибегала из кухни убедиться, что мы ещё не совсем слетели с катушек.
И уже только за это я готов был вечно благодарить Джину – с того момента как я впервые открыл глаза в поместье, мне еще ни разу не приходилось хохотать вволю. Я открыл для себя новый способ выплескивать эмоции, которые так часто не давали покоя.
…И вот я в одиночестве сидел на кухне, держа в руках миску со своим скудным обедом, и погружался в воспоминания, которые так и сновали в моей голове под шум дождя за окном. Впервые за долгое время я чувствовал себя несчастным в воскресенье. Мачеха никуда не отпустила меня сегодня, мотивируя это тем, что я обязательно простужусь, слягу в постель, и работа будет простаивать. Конечно, спорить с ней было себе дороже. Она могла бы вообще запретить мне куда-то ездить.
Потому мне и оставалось только понуро размешивать осточертевшую за неделю овсянку в ожидании, когда мачеха найдет для меня очередное важное дело. От раздумий и печали меня заставила оторваться внезапно отворившаяся дверь. На пороге показалась фигурка в сером мокром плаще, из-под капюшона которого торчали растрепанные черные волосы.
- Здравствуй, - произнесла фигурка голосом моей дорогой Джины.
- И вновь не могу поверить своим глазам, - обратился я к неожиданной гостье,- Что ты здесь делаешь? Ты же промокла насквозь, скорее сядь к огню.
Девушка аккуратно повесила плащик, с которого все еще капала вода, и, приняв мое предложение, устроилась около очага.
- Это Нэнси и Эльза собрали, когда мы поняли, что ты не придешь, - девушка протянула мне корзинку, которую все это время держала в руках, - Пироги с яблоками, их специально для тебя сделали. А еще там письмо от Мэй. Она в последнее время очень увлеклась этим делом, Нэнси приходится прятать чернила, но это не помогает, потому что Мэй выпрашивает их у Джорджа…
Девушка не успела договорить, потому что я сделал то, о чем мечтал все это время. Чуть не удушил в объятьях. Я почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности моего порыва.
- Джина, я так рад, ужасно рад. И не пирогам, а всей этой вашей заботе. Ты, Эльза, Нэнси, Мэри – все вокруг так много делают для меня… Прости, ты наверное думаешь, что я совсем обнаглел. Грязный звереныш…
Я думал, что Джина будет вырываться из моих рук и даст пощечину за фамильярное обращение, но девушка, напротив, с жаром обняла меня в ответ.
- Ты не справедлив, Ник, - прошептала она своим удивительным голосом, ласковым, но не терпящим пререканий, заставляющим мое сердце дрожать, - Я тебя таким не считала, наоброт... Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Это было понятно еще в самую первую нашу встречу. Ты был похож на загнанного в угол тигра, которого заставили сыграть роль бездомного кота. Усталый, голодный, нуждающийся в помощи, ты сохранял свое достоинство и силу. Я читала их в глазах. Знаешь, тебе никогда не удавалось прятать свои чувства. Глаза слишком живые, они все выдают. Как только наши взгляды пересеклись, я сразу решила, что должна узнать тебя поближе. Тетя рассказала мне о твоей судьбе и окончательно укрепила это решение. И тогда, на приеме, я просто поражалась тому, как тебе удается так держаться. Даже с синяками под глазами ты выглядел благороднее, чем эти нарумяненные снобы со свежими лицами. Я все лето думала о тебе и пыталась разгадать, как это тебе удается, быть таким спокойным, терпеть унижения и нападки, но жить, не теряя самого себя.
- Ты ошибаешься, - покачал головой я, - Я давно потерял себя. А потом обрел вновь. И твое присутствие сыграло в этом не последнюю роль.
- Значит, мы вовремя встретили друг друга, - Джина сжала мою руку своими холодными тонкими пальцами и опустила голову на мое плечо - Потому что я тоже была на грани отчаяния. Жизнь была абсолютно бесцельной, я прожигала ее, погружаясь в собственные развлечения, пытаясь подготовить себя к возвращению домой, где меня обязательно попытались бы выдать замуж. Знаешь, как последний глоток воздуха перед эшафотом. Я уже видела словно наяву, как меня засасывает в пучину серых безотрадных дней, одинаковых, как и окружающие меня люди. И каждый день мне пришлось бы видеть одно и то же, делать одно и то же, носить одно и то же. Все разговоры бы были о новых нарядах и старых сплетнях, и они душили бы меня словно удавка, мучительно и постепенно. Я уже чувствовала, как эта удавка медленно овивает мою шею. Подобные мысли вызывали дикий страх, какой испытывает животное в клетке. А тут ты появился. И в твоем взгляде я увидела то, что испытывала сама. Отчаяние, жажда борьбы, и осознание, что все бесполезно, и желание сохранить последние крупицы собственной гордости.
- А я не заметил ничего подобного в тебе в тот день, - задумчиво произнес я.
- Я хорошо умею маскировать то, что у меня на душе, - улыбнулась девушка, - И тебе не мешает этому научиться. Знаешь, - добавила она после небольшой паузы, - Ты один из немногих людей, с которыми я была честна. Твоя непосредственность и чистота, они против воли заставляют быть открытыми. Ты вдохновил меня. Сбросил эту удавку с моей шеи. Спасибо.
Джина прижалась ледяными губами к моему лбу, и холод, исходящий от них, будто бы расползся по всему телу. На секунду показалось, что сердце хочет сбежать от меня.
- У тебя губы посинели, - сказала Джина обеспокоенно.
- А еще в горле пересохло, - хрипло прошептал я.
Мы просто сидели и молчали, глядя друг на друга. Нужные слова кончились. Не знаю, сколько продлилось наше молчание, вечность или только миг, но прервалось оно, когда в кухню зашла Мэри.
- Какая встреча, - расплылась в широчайшей улыбке женщина, - Мы так давно не виделись, дорогая. Теперь-то я понимаю, отчего госпожа такая хмурая. Ты решила озарить своим приходом не ее персону, а Ника.
- Здравствуй, Мэри, - легонько кивнула Джина, - Да, наконец-то могу свободно навещать вас.
- С чем связана такая неожиданная раскованность? – спросила Мэри, приступая к готовке. Горький аромат тмина донесся до очага.
- Скорее всего, я покину весной Верхние Холмы. Скорее всего, навсегда. А значит, мое аморальное поведение не успеет причинить тете Роуз большого вреда.
Мое сердце при этих словах сжалось, как испуганный еж. Да, Джина уже говорила о том, что вернется домой к своему дню рождения, но я не воспринял эти слова всерьез. Сейчас же, мы сидели втроем на кухне и беседовали на отвлеченные темы. Джина расчесывала свои спутанные в дороге волосы, Мэри начиняла мясо приправами, а я изо всех сил пытался делать вид, что мне ни капельки не грустно. А в голове эхом отдавались слова Джины: «Скорее всего, навсегда».
Уже ближе к вечеру я проводил девушку до ворот, быстро проскользнув мимо побелевшей от злости мачехи и ухмыляющегося сводного брата. Вечер обещал быть напряженным, и я приготовился к тому, что за ужином меня обольют грязью с головы до ног.
- Не боишься, что моя мачеха начнет распространять про тебя всяческие непотребные слухи? – спросил я, когда пришло время прощаться.
- И признает, что я предпочла проводить время с простым слугой, а не с их благородным семейством? – иронично ответила девушка и со вздохом добавила, - Ник, я видела, как ты огорчился, услышав о моем отъезде. И не пытайся отрицать это. Пожалуйста, пообещай мне, что ты не будешь думать о нем до весны. У нас с тобой еще полгода. Давай проведем их так, будто они никогда не закончатся.
- Да, обещаю, - на прощание я дотронулся до ее холодной руки, - Счастливого пути. И да, Джина, - окликнул я девушку, когда та уже вышла за ворота, - Ты сказала, что наша встреча помогла тебе справиться со страхами. Мне она тоже помогла. Я избавился от кошмаров, и теперь во снах вижу только твои синие глаза.
Джина мне ничего не ответила, только два сапфировых ока сверкнули в темноте радостными искрами. Думаю, она была рада услышать от меня это признание.
***
Я выполнял как мог данное Джине обещание. С того самого вечера никто больше не упоминал об отъезде, и мы оба делали вид, что все прекрасно. Однако по ночам было совсем непросто убегать от преследовавших меня мыслей.
Тот разговор с Джиной был двойственным. Да, он был откровенным, самым откровенным из всех, он позволил понять, как много мы значим друг для друга. Но в ту минуту открылось кое-что еще: я осознал, что почти не знаю Джину. Она была для меня свечой в непроглядной тьме, маленьким ярким огоньком, заставлявшим двигаться вперед. Она была загадочной, окутанной невидимой таинственной аурой. Она казалась идеалом. Такая красивая, смелая, неунывающая, Джина сочетала в себе нежность и женственность с непомерной силой.
Наш откровенный диалог позволил узнать мне другую сторону Джины. Я увидел простую девушку, одинокую и запутавшуюся, находящуюся в поисках правильной дороги, сомневающуюся в своих решениях. «Я была честна лишь с тобой», - призналась она мне, а это значило, что никому больше Джина доверять не могла. Стыдно признаваться, но мне льстило быть единственным человеком, которому она открылась. Это позволяло чувствовать себя особенным. Мне нравилось думать о том, что только я знаю об истинных чувствах Джины. Мне хотелось узнать еще больше о ней, о ее семье, о жизни за пределами Верхних Холмов. Я пару раз пытался подвести ее к подобному разговору, но девушка умело сворачивала тему в нужное ей русло.
Мы сблизились еще больше за последний месяц. Думаю, от зорких глаз деревенских жителей это не укрылось, потому что стоило нам с Джиной пройтись вдвоем, как за спинами раздавалось тихое, но вполне отчетливое шушуканье. Девушка призывала меня не обращать внимания на сплетни. Так я и делал. Но на улице мы стали появляться только втроем – вместе с Мэй. Но даже присутствие девочки не сдерживало мои порывы лишний раз коснуться волос Джины или взять ее за руку. Наблюдательная Мэй не могла этого не заметить.
- Почему вы с Джиной никогда не целуетесь? – вот так просто и невозмутимо спросила она меня однажды. Хорошо, в тот момент мы были с Мэй наедине. Джина уехала навестить тетушку.
- Эээ… Что ты имеешь ввиду? – мне было не по себе от такого вопроса, а пристальный взгляд девочки добавлял масла в огонь, - Мы и не должны целоваться.
- Нет, должны, - возмутилась Мэй, - Вы же влюбленные. Все влюбленные целуются, спроси у любой девушки. И даже мама с папой целуются, хотя и скандалят частенько.
- Ты ошибаешься, - попытался оправдаться я, - Мы с Джиной вовсе не влюбленные. Не слушай то, что говорят взрослые в деревне.
- Я и не слушаю, - девочка не собиралась отступать, - Вы думаете, я маленькая и глупая. Это не так. Я вижу, как ты смотришь на Джину и как Джина смотрит на тебя. Вы нравитесь друг другу. Пройдет еще немножко времени, и вы сможете пожениться.
- Все не так просто, крошка Мэй, - я взял ладони девочки в свои, а сам тем временем пытался упорядочить вихрь собственных мыслей, - Мы с ней не очень подходим друг другу. Понимаешь, я – простолюдин, без дома и гроша в кармане. А Джина – девушка высокого происхождения, из богатой семьи. Я ей не пара.
- Разве это так важно, разве не главное, что вы оба чувствуете? – девочка горячо отстаивала свое мнение, - Или ты ее не любишь?
- Люблю. Поэтому и не хочу развивать отношения дальше. Понимаешь, - продолжил я, видя, что Мэй категорически со мной не согласна, - если даже я признаюсь Джине в своих чувствах, если она согласится быть со мной, что я могу предложить взамен? Работать на мачеху и жить в моем чулане? Или бродить по свету в поисках лучшей жизни? А ее родители? Думаешь, они позволят ей выйти замуж за беспризорника?
- Ты бы мог заработать. Своими силами накопить, как твой папа. И тогда бы вы точно смогли быть вместе.
- Хорошо, - согласился я, поняв, что девочку мне нипочем не переубедить, - Однажды я накоплю много денег, и Джина выйдет за меня замуж.
Глаза Мэй засияли, и девочка удовлетворенно закивала. На этой ноте наш разговор прервала Нэнси, позвавшая нас к ужину, и мне удалось кое-что скрыть от этого проницательного ребенка.
Джина уедет отсюда меньше чем через полгода, и мы больше никогда ее не увидим.
А в моей душе еще теплилась еле живая надежда, что я попаду на чертов бал, встречу там чертову принцессу и выберусь отсюда. Я не был уверен, в чем точно заключались условия моего возвращения. Если дело было только в танце с принцессой – у меня имелись небольшие шансы, шевелить ногами как-никак я умел. Но если мне требовалось эту принцессу полюбить – тут я был в абсолютном проигрыше. Сердце мое уже давно находилось во власти пары синих глаз.
***
- Не нравится мне то, что творится в королевстве, - хмуро сказала Нэнси однажды за обедом, - Правитель совсем обезумел. Только и думает, что своей новой религии. Вы только представьте, отменил ежегодные празднества по поводу Зимнего Солнцестояния! Да разве можно так неуважительно вести себя с силами природы?
- Может быть, это всего лишь слухи, – попытался успокоить жену Джордж.
- Нет, не слухи, - Нэнси хлопнула по столу, - Кузнец мне рассказал, когда я ходила забирать письмо от Тома. Это было объявлено на городской площади. Горожане только об этом и говорят. А еще король приказал в каждом поселении установить святилище для каких-то заморских ритуалов. В столице такое уже поставили. Вот увидите, к весне это и до нас доберется.
- Если все так, то дело плохо, - заметил Джордж, - Я-то сам не приверженец старых праздников, но для скольких людей такие перемены станут трагедией.
- И без народных волнений не обойдется, - мрачно добавила Эльза.
- Надеюсь, это все минует нас, - благоговейно сложила руки Нэнси.
Остаток обеда мы провели в гнетущей тишине.
***
Невозможно было искоренить то, во что люди верили веками. В деревне праздник Солнцестояния прошел довольно мирно, но в городах королевские солдаты разгоняли людей насильно. В поселениях, что находились близко к столице, после начались бунты. Все беседы в доме госпожи Софии теперь всегда сводились к одному: король потерял голову, а вместе с ней и совесть, и теперь неизвестно что ждет жителей Западных Туманов дальше.
Я внимал этим разговорам, чтобы не упустить ничего важного, но все слухи о столице казались такими далекими. Мы находились слишком далеко от королевского дворца, чтобы они коснулись нас напрямик, так я думал.
И, честно говоря, беспокоился я больше о себе и своих друзьях, чем о каких-то эфемерных подданных короля, пусть им и перечеркнули их многовековое прошлое какими-то религиозными нововведениями. И беспокойство мое только усилилось, когда в один прекрасный день Нэнси сообщила важную новость.
- У крошки Мэй скоро появится братик или сестричка – торжественно объявила женщина.
Девочка радостно завизжала. Джордж заключил жену в объятия.
- Я так и знала, - с восторгом в глазах сообщила Эльза, - Ну, и когда нам ждать пополнения в семье?
- К следующему Солнцестоянию, - поглаживая свой живот, ответила Нэнси.
- Я так счастлива, так счастлива, - прыгала вокруг матери Мэй, - Ты написала об этом Тому? Если нет, то можно я напишу? Он ведь обязательно, обязательно приедет, чтобы повидать своего маленького братика.
- Почему ты думаешь, что это будет именно мальчик? – поинтересовался Джордж.
- Я не думаю, а точно это знаю, - заявила девочка, - Иначе быть не может. Вот увидите.
Мы с Джиной молча улыбались, глядя на ликование членов этой семьи. Я сам был ужасно рад за Нэнси, но глубоко в сердце поселилось волнение. Вдруг к лету положение в стране ухудшится? Что если волнения в столице все-таки доберутся сюда? Я мотнул головой, пытаясь отогнать тревожные мысли. Сейчас ведь все хорошо, не нужно портить настроение глупыми размышлениями о возможном будущем.
***