Когда возвращается радуга. Книга I

Глава 5

Глава 5

В кои-то веки Нуха-ханум, она же Злыдня, прекрасно осведомленная о своём прозвище, она же Главная смотрительница и наставница гарема, была довольна. Подаренные франкским послам девы угодили, это считывалось по всему: и по сияющей, словно маслом намазанной, роже Главного евнуха, и по сдержанному торжеству и затаённым улыбкам самих пери, вернувшихся с хальвета – «праздника уединения»... Конечно, вернувшихся, ведь, по устоявшейся традиции, прежде чем окончательно отдать их новым хозяевам или наказать за возможное нерадение, нужно было удостовериться, насколько «подарки» усладили упрямых франков. О, Нуха умела читать и по губам, и по глазам, и по жестам, практически незаметным для неопытного глаза, и для того, чтобы отличить правду от лжи, узреть истинное удовольствие, полученное от ночи любви, либо ужас перед страшной трубой в Босфор, ей не нужно было обладать оком правдовидения,: она и без него поняла, что все до единого послы остались довольны. Иначе уже сейчас кто-нибудь из провинившихся дев сдавленно рыдал бы, либо трясся в углу паланкина…

Оставалось дождаться вечерних вестей из Дивана. И надеяться, что, умягчённые жаркими ласками лучших роз из сада Великого Хромца, гяуры пойдут на уступки, которых наверняка жаждет Повелитель, а иначе к чему задабривать христиан? Возможно, после встречи с ними Солнцеликий, преобразившись из Государя в гостеприимного хозяина, как иногда любит проделывать, соизволит сам осведомиться, пришлись ли девушки по вкусу и не заменить ли их на других… Если нареканий на «подарки» не будет – что ж, тогда в гареме закипит работа, всем напоказ, чтобы прочие девы смотрели и завидовали избранницам. Необходимо оформить на каждую деву грамоту о выходе из Сераля и свидетельство о том, что она становится вольной жительницей Константинополя; заготовить приданое – ибо сам Великий будет считаться приёмным отцом, отдающим любимые чада в руки новых покровителей. Аллах сохрани, чтобы в семье мужа или хозяина сочли приданое от султана чересчур скромным! Поэтому будут перетряхиваться кладовые и вытаскиваться на свет перины и тюфяки, подушки и ковры, ценнейшие отрезы на платья, горы обуви, домашней утвари и посуды. Казначею же придётся раскошелиться на пару золотых браслетов для каждой отпускаемой. Прочие драгоценности будущей жене или наложнице подарит муж или владелец, это уж как решится, но он же в любой момент вправе их отобрать у провинившейся супруги; а вот те украшения, что попадут к ней с приданым вместе с мешочком золотых – её собственность, личная и неотторжимая. И, не приведи Всевышний, но ежели дойдёт дело до развода, муж обязан будет вернуть оставленной им женщине всё до головного платка, до единой монеты, дабы и в разводе бывшая жена могла жить достойно. Велик и справедлив Повелитель, одобривший законы, установленные предшественниками, и теперь строго следящий за их соблюдением.

Итак, окончательная судьба дев определится вечером. А пока что – «подарки» переселили в отдельные покои, но позволили прочим одалискам навещать подруг: и правильно, пусть поговорят, посплетничают, а новенькие заодно наберутся ума и опыта.

Удовлетворённая, Злыдня окинула почти материнским взором истомлённых бессонной ночью девушек, разместившихся в просторной светлой комнате. Прекрасно. Даже Кекем не подвела. Ох уж, эта Кекем… И как она её проглядела? Вот что значит – предубеждение. Девчонка с малолетства казалась дурнушкой, да ещё это её заикание… Нет, Нуха никого не винит, но запомнит этот урок на всю оставшуюся жизнь: работать нужно даже с самыми безнадёжными. Тогда, глядишь, и она выведет в султанши свою фаворитку.

Впрочем, сейчас она возлагала надежды на двоих: Марджину и Нергиз. Нуха не Нуха будет, если не сосватает Его Султанству обеих. Это же два прекрасных цветка, столь изысканно оттеняющих друг друга. И тогда, когда они вознесутся, посмотрим, долго ли продержится выскочка Гюнез, а заодно и её покровитель…

А тот, как шайтан из табакерки, не замелил выскочить, стоило за Злыдней закрыться узорчатым дверям покоев новых счастливиц.

- Нуха-ханум, - прошипел вместо приветствия. – Что я слышу? Верить ли мне своим ушам?

Взглядом, которым Злыдня смерила его от пера на тюрбане до загнутых кончиков туфель, можно было заморозить главный бассейн в хамаме.

- А что такого ты мог услышать, Махмуд-бек, чего я не знаю? Поделись, сделай милость, вот тогда я и отвечу, верить тебе или не верить. – Подхватила длинную трость, с которой в последние три месяца не расставалась – давали о себе знать застуженные неожиданными зимними холодами ноги. – Я не чудодей и волшебник, мыслей читать не умею; кто знает, что творится в твоей умной голове?

И пошла себе по галерее, прямиком в свой отдельный покой. Выступала уверенно, величественно, словно сама валиде-султан, устремив при этом взгляд вперёд, а потому – Главе белых евнухов приходилось слегка опережать её, чтобы заглянуть в лицо при разговоре. И тихо беситься: очень он не любил такие приёмчики.

- Я слышал от Фатьмы, лекарицы, что… - Капа-агасы понизил голос: - …двое из подаренных франкам дев вернулись в гарем… - Выдержал паузу, для пущего драматизма, и добавил со священным ужасом в голосе: - … девственницами!

- И что?

Злыдня даже бровью не повела.

- Что? - Капа-агасы сбился с шага. – Что значит… Они не справились, курица ты этакая! Нашли, кого послать! Эта Ильхам, и, как её… Кекем, да, Кекем! Их не возжелали даже самые паршивые неверные! Позор! Позор!

- А ну, заткни свой поганый рот, - жёстко отозвалась Нуха-ханум. – Ты кого это называешь паршивыми псами? Тех, с кем наш Повелитель сегодня уже подписал договор о торговле и свободном посещении наших держав? Прижми язык, если не хочешь его лишиться! Знаю я…