Дети-незабудки

Глава двадцать четвёртая. «Скажи мне, мама...»

Через неделю приехала мама. Нинка к тому времени уже отошла, но бродила по двору с по-прежнему отсутствующим видом. Они с Лёней виделись несколько раз — только вот общаться весело и непринуждённо — как раньше — у них не выходило. Сенька дорисовал кота и подарил картинку Лёне. У того сжалось сердце, и он горячо поблагодарил мальчишку.

Мама приехала потерянная, нежная и какая-то хрупкая. Она еле-еле держалась на ногах. Казалось, подует ветерок — и она рассыпется, разобьётся, и её больше никто не соберёт. Она походила на воздушный шарик — потрёпанный, сдутый, грязный. Такой больше не захочется надувать.

Она упала на стул и прикрыла голову руками.

— Мама, — шептала мама, — мамочка, что мне делать? Как быть? Любая семья, любая жизнь, которую я строю, рушится от лёгкого прикосновения, случайного взгляда. И это всё: взгляды, прикосновения — моё. Я сама всё ломаю. Скажи мне, мама, скажи: что со мной не так?

Агриппина Григорьевна подсела к дочери и прижала к себе, как некогда Нинку.

— Бедная моя девочка... — наконец решилась произнести эти слова она. И сразу стало легко, стена упала, и мама смогла пересилить себя и всё-таки заплакать, как когда-то давно в детстве.

Мама плакала, бабушка её успокаивала, а Нинка стояла за дверью, прикрыв рот руками, и вслушивалась в звуки, доносящиеся из кухни, — непонятные, неразличимые, однако несущие в себе боль.

«Мама не плохая, — вдруг подумала Нинка. — Она просто несчастная».

Несчастная, несчастная, несчастная... Она просто бежала за счастьем, за этой птицей, но споткнулась и упала. Её нужно поднять. Ей нужно помочь встать.

Нинка отняла руки от лица и шагнула в кухню — смело, уверенно, уже не боясь быть отверженной. Она поможет маме: она поднимет её.

Бабушка что-то шептала, а мама внимала, кивая головой — часто-часто, как сама Нинка. Они не чужие друг другу, они — родные.

Мама подняла голову и заметила Нинку. Нинку, видевшую её слабость. И она лишь протянула руки — как будто моля: «Обними меня». Нинка поддалась зову и обняла мать. Она хотела говорить, шептать что-то важное, нужное, что-то, от чего должно было становиться теплее, спокойней. Но — не получалось, и она лишь хватала маму руками, будто боясь, что та вот-вот исчезнет.

— Мамочка, ты гналась за счастьем, — шепнула только один раз.

— Да, — ответила мама так же тихо. — Только это счастье всегда было у меня под боком.

Она подняла глаза: у двери стоял Сеня. Мама протянула руку и ему, и он мгновенно сорвался с места, приникнув к ней.

— Вы — моё счастье, — проговорила мама едва слышно.

Так и сидели вчетвером: две матери и дети.

***

Нинка с Сенькой уехали. Жизнь в городе — пустая теперь — тянулась медленно и непрерывно. Мама по-прежнему ходила на работу, отпрашивалась на обед и, идя домой, покупала детям раскраски.

Нинка пробовала рисовать сама. Сперва выходили бессмысленные пятна (она любила акварель), потом в них стали проглядывать черты Саввки — ярко-рыжие волосы, веснушчатое лицо — и Лёньки — светло-карие глаза, в которых будто бы отражается солнце, и неизменная добрая улыбка. Воспоминания о них часто вспыхивали перед глазами, но Нинка не придавала им значения. Она, конечно же, скучала по ребятам и порой даже писала им коротенькие письма, которые ни разу не отправляла — не знала адресов, — однако события, произошедшие в посёлке, старалась не вспоминать. Зачем лишний раз терзать душу?

Она теперь целыми днями рисовала: Сеньку, деревья, мамину грустную улыбку, птиц и — очень часто — свои мысли. Почти всегда для их отображения она брала холодные тона: синий, чёрный, бледно-серый, фиолетовый, — потому что они ни с чем, а в особенности, ни с кем не ассоциировались. Нет воспоминаний — нет боли, думала Нинка.

Сенька же рисованием больше не увлекался: видимо, это очень сильно напоминало ему об отце. Зато полюбил жуков: ему рассказал о них соседский мальчишка — тот самый, которому он подарил дорогой конструктор. С тех пор Сенька только и делал, что выискивал этих насекомых. Он их не собирал, нет — ловил, рассматривал и отпускал. Видимо, не хотел, чтобы было как с Протоном.

По вечерам они с мамой вместе играли в настольные игры, раскрашивали, гуляли в парке и разговаривали. Они вновь познавали друг друга. Раньше этому способствовал папа — посредник между их мирами. Теперь же приходилось самим восстанавливать утраченную связь.

...В конце августа, за неделю до школы, они снова поехали в Тимофеевку. Агриппина Григорьевна встретила их сливовым пирогом: мама опять звонила ей, выходя на каждой станции.

Бабушка нежно обняла внуков, дала, помимо пирога, по крупному ярко-красному яблоку и отправила гулять.

— Нечего в четырёх стенах сидеть, — сказала она. — И так в городе целыми днями в квартире.

Они послушались и выбежали на улицу — как будто не было всех этих происшествий, страданий; как будто не было боли.

Первым делом побежали на реку: очень уж хотелось искупаться после долгой поездки. Прямо в одежде нырнули в воду — и будто сразу всё забылось. Будто смыла вода с них следы их обид, отчаяний, слёз. Очистила — будто сделала новыми. Другими.

Когда вылезли, солнце уже спускалось с небес и светило им прямо в глаза. Нинка с Сенькой побрели обратно, свежие, довольные, другие. Вдруг из куста послышалось протяжное мяуканье. Нинка остановилась. На тропинку выпрыгнул котёнок. Сенька тут же бросился к нему. Схватил на руки и заглянул в глаза сестре — преданно и с надеждой:

— Давай его возьмём?

Нинка сперва хотела отказаться, — куда им ещё один кот? — но брат добавил едва слышно:

— Лёньке подарим. Он будет рад.

Она замерла. Сенька тоже замер. Каждый думал о своём. «А вдруг мы опять разобьём ему сердце?» — размышляла она. С бледно-зелёного платья капало.

— Ладно, — наконец вымолвила она, отчего Сенька аж подпрыгнул от радости. — Только сперва домой зайдём — переодеться.

***