Отдай, детка! Ты же старшая! Книга 1

Глава 9

Это были очень странные два часа. К концу полета Даринка была удивлена и озадачена. Очень скоро забыв про неё, Истомин и Резенская, переговариваясь вполголоса, дошли до тем, от которых Горянова была более чем далека. До книг. Она с изумлением узнала, что Альгис Саулюсович необыкновенно начитан. Он легко переходил с темы на тему, как-то просто и доступно вплетая в разговор сложные философские материи. Из всех названных им потоком имен Даринка случайно запомнила Ингардена. Кто он и чем запомнился миру, Горянова не успела схватить, но его фамилия, созвучная английскому слову «сад», сама осталась в памяти.

Принесённый легкий перекус тесного общения Истомина и Резенской почти не прервал. Наоборот, их разговор за чашкой самого обычного пакетированного чая с серьезного плавно перетек на странную детскую литературу. Они с таким упоением, перебивая друг друга, вспоминали перлы из книжки под странным названием «Манюня» Наринэ Абгарян (это имя Даринка запомнила уже в конце разговора, пообещав себе клятвенно, что по возвращении прочтет этот кладезь великолепных жизненных ситуаций и отличного юмора), что Горянова, забыв тщательно скрывать свой интерес к разговору, даже высунулась из-за плеча Резенской, чтобы лучше слышать их необыкновенно занимательный диалог. Несколько раз она ловила на себе открытый, тёплый, немного ироничный, но явно заинтересованный взгляд Истомина и реагировала совсем не так, как обычно. Она ему улыбалась. Да и как тут не улыбаться, если перед тобой совсем не чопорный, а какой-то свой, понятный, невероятно помолодевший за этот час мужчина, в котором теперь Даринка наконец рассмотрела и приятные, с легким оттенком прибалтийского колорита черты лица, и подтянутую спортивную фигуру, и ум, и сквозившее во всём облике чувство собственного достоинства.

В какое-то мгновение её молчаливо-заинтересованное присутствие в разговоре стало заметным настолько, что Резенская и Истомин прервались и перевели на Даринку вопросительные взгляды.

- Ну, ребята, вы такие! Просто! У меня нет слов! – не сдержала Горянова восхищённого вздоха. – Это ж надо, столько знать! А вашу Абгарян приеду и прочитаю!

Резенская прыснула:

- О, как вас прорвало, Даринела Александровна, и двух часов не прошло! Только у неё про Манюню уже целых три тома написано. Осилите? Чай не проект и не договор!

А Истомин ничего не сказал. Опустил глаза и улыбнулся краем губ как-то так, мудро что ли, нет, наверное, понимающе, хотя тоже нет, скорее всего и то, и другое, но смачно сдобренное невысказанной лаской.

Самолет между тем заходил на посадку. Сплотившаяся компания расставаться по прибытии не захотела. Истомин утащил девчонок с собой во встречавшую его машину, а потом плавно перетянул в свой номер в шикарном отеле, находившемся в пяти минутах ходьбы от Эрмитажа. Решено было вместе пройтись по Питеру в свое полное удовольствие. У Истомина день тоже был свободен, важная встреча должна была состояться только в семь. Из комнаты он вышел уже не в костюме, а в джинсах и простом пуловере (цепкий горяновский глаз сразу оценил пятизначный ценник такой простоты). Побросав ненужное в номере и добавив ещё к верхней одежде легкие головные уборы, они выбрались в город.

Питер часто в ноябре встречает своих гостей промозглостью и холодным невским ветром. Но сегодня, сегодня было удивительно. Наверное, единственный солнечный день суровой северной осени. Лёгкий мороз и приветливое тепло – всё, как у Пушкина, но только без сугробов!

Дворцовая площадь, Александрийский столп, Триумфальная арка, тихие шаги по спешащему куда-то Невскому, переход на другую сторону и Казанский собор, приведший Даринку в эмоциональное исступление. Привыкшая к золоту и малахиту, она впервые видела черно-серые колонны храма и странное, невероятно сдержанное убранство, ни на что не похожее, величественное, от которого веяло настоящей силой. Намоленное место. Да!

И снова Невский. А вот поворот и набережная грибоедовского канала, и шаги направо, и Лиличка уже читает Ахматову, стоя у «Бродячей собаки: все мы бражники здесь, блудницы...

Истомин с Горяновой откровенно любуются Резенской, такой одухотворенной, такой нежной, такой сдержанно-питерской сейчас.

Рядом Русский музей. Но Горянова не хочет сейчас отделяться от компании. Даже ради Ларионова и его Венеры. Они идут дальше, поворачивая немного и подходя к Михайловскому замку. И Лиля, вспоминая нечастного императора Павла, рассказывает, что дух убитого правителя до сих пор пугает и религиозных людей, и атеистов. «Обычно, – говорит она немного театрально, и взор е1 темнеет, – он приходит ровно в полночь. Павел стучит, смотрит в окно, дергает шторами, скрипит паркетом... даже подмигивает, вселившись в свой же портрет. Некоторые посетители видят даже свет от сияния свечи, которую дух Павла несет перед собой».

Истомин не сводит с Резенской глаз. Да и как их можно сейчас оторвать, если она прекрасна? Раскрасневшаяся, полная спокойствия и света, кажется, что она знает о Питере всё. Смешные, горькие, страшные и просто человеческие истории, связанные почти с каждым домом, что встречаются у них на пути, вылетают из её уст с невероятной скоростью…

Даринка слушает и не мешает, в открытую любуясь подругой, нисколько не испытывая зависти. Ей сейчас хорошо, как никогда. Спокойно. Радостно. Светло. Никогда особенно не интересовавшаяся историей своего разлюбезного государства, она поражена. По-настоящему. Очень многое она слышит впервые. И искренне восхищается той, что всё это хранит в своей белокурой, такой красивой голове.