Встреча

Глава 5

Глава 5

Увидев его непонимание, она пояснила:
— Солнечный луч ведь сначала мягко греет бумагу, потом припекает все сильнее и сильнее и если в этот момент к бумаге поднести лупу, то луч прожжет ее и сделает в ней дырку. Иногда такая мелкая деталь, как лупа, решает все. Солнечный луч остается таким же, а вот лист бумаги — нет: у него уже «пулевое отверстие». Понимаешь? И никто не виноват: ни солнечный луч, ни лист бумаги. Просто у них разные физические свойства, и при определенных условиях они несовместимы, одно ведет к гибели другого.

Людмила Павловна внимательно посмотрела на Сергея Ивановича. Ему стало неловко, захотелось отвести взгляд, но он переборол себя и скривил губы в подобие улыбки.
— Вот так и мы с тобой, Сережа, оказались с разными свойствами и стали несовместимы, как луч с бумагой, — продолжила она, — а пресловутые сосиски оказались той самой лупой, что прожгла дыру в наших отношениях.

Людмила Павловна спокойно улыбнулась, взяла со стола бокал с коньяком, прокрутила его пару раз, полюбовалась дорогим, темно-янтарным цветом, и Сергей Иванович, расценив ее жест, как приглашение выпить, приподнял свой бокал, молча чокнулся и поинтересовался, стараясь вложить в вопрос как можно больше сарказма:

- И что же такого страшного и непоправимого сделал я в тот день, Людочка? Какие лучи? Какие прожженные дыры, «пулевые отверстия»?
— Да ничего страшного, Сережа, ты не сделал. Все как раз было обыденным. Но иногда именно это «обыденное» каплей за каплей приводит к «непоправимому». Как это говорят: «последняя капля переполнила чашу», «любовная лодка разбилась о быт», «ваза треснула»? Вот так и у меня что-то треснуло внутри, переполнилось, разбилось.

Людмила Павловна посмотрела на Сергея Ивановича и лукаво спросила:
- Неужели ты правда не помнишь то утро?
- Ей-богу, ничего такого страшного и непоправимого я не помню!
- А, может, тогда и не стоит вспоминать?
- Стоит! Прошу тебя, расскажи.
- Ну что ж, - Людмила Павловна легко пожала плечами, взяла в руки чашку с чаем и, покручивая ее на блюдце влево-вправо, начала рассказывать.

- Если помнишь, готовить я тогда не умела. Все, что наготовила моя мама перед отъездом в отпуск, было съедено, а в морозилке остались только сосиски. В целлофане. И я решила их сварить. Я не знала, как их надо варить. Ну да, признаю, вот такая была избалованная барышня. Я налила воду в кастрюлю, положила в нее замороженные сосиски и поставила вариться. Нарезала хлеб. На тарелку положила майонез, чтобы макать в него сосиски. Потом увидела в холодильнике остатки сметаны и вспомнила, что у нас в институтской столовой ее обильно посыпают сахаром и подают в граненом стакане. Сделала тебе эту сметану. Насыпала в кружки кофе и залила кипятком. На мой взгляд, завтрак получился достойным. Оставалось только дождаться, когда сварятся сосиски. Ты проснулся, зашел на кухню, довольно мурлыча «Мммм, чем это здесь так вкусно пахнет?» и вдруг увидел сосиски, которые, как оказалось, все полопались в кастрюле. И ты начал дико кричать что-то типа: «Ты с ума сошла — варишь сосиски в целлофане?! Да кто их так варит?! Целлофан нужно снимать! Тебе сколько лет, что ты не можешь нормально даже сосиски сварить?! Что ж ты безрукая такая? Посмотри на них, они, как разбухшие утопленники, плавают в кастрюле!» Ну, в общем, что-то в этом роде ты кричал.

— Правда? Да, что-то такое припоминаю. Вот я идиот! Согласен: некрасиво себя повел. Но причем здесь это? Как ты могла бросить меня из-за этих сосисок?!
— А знаешь, Сережа, — Людмила Павловна замолчала и холодно посмотрела ему в глаза, — у меня в тот момент что-то выключилось внутри. Сначала я была изумлена твоей реакцией, а потом чем больше я смотрела на твое искаженное гневом лицо, и чем больше ты кричал, тем спокойнее я становилась. Как будто глухая стена выросла между нами, и все твои обидные слова больше не долетали до меня и не задевали. Я будто смотрела кино, а потом, как в конце фильма появляется надпись «Конец», у меня появилась осознание: «Не мое». И чем больше ты кричал, тем лучше я понимала: не мое. Не мое.

Сергей Иванович ошарашенно смотрел на Людмилу Павловну: «Может, она дура?! Как можно из-за такого пустяка расстаться?» Он столько лет мучился вопросом, почему она его бросила, а оказывается, на нее просто снизошла мысль «Не мое». Идиотская женская логика! Вернее, ее отсутствие! Он столько лет пытался найти объяснение их скоропалительному разрыву и даже нашел ответ для себя и поверил в него.

— А я думал, ты бросила меня, потому что я не нравился твоей маме. Я ведь иногородний был, и она, наверное, думала, что я рассчитывал на твою московскую прописку.
— Нет, ты не прав! Мама к тебе хорошо относилась. Кстати, она всегда говорила, что ты добьешься больших успехов, потому что целеустремленный и умный.
— Да? Вот уж не думал, что она была такого хорошего мнения обо мне.
— Правда, она еще говорила, что ты эгоист.
— ?!
— Да. Она говорила: «Сережа, конечно, любит тебя. Это очевидно. Но, знаешь, люди по-разному любят. Одни любят для себя, а другие — для любимого. Первые всегда делают так, чтобы в любви было комфортно им, а вторые — чтобы комфортно было их любимым».
— Она считала, что я отношусь к первым?
— Причем здесь, Сережа, что считала моя мама? Я так считала, — сказала Людмила Павловна, сделав акцент на «я».

- Почему же ты не сказала мне ничего? Я ведь любил тебя так сильно, что ради тебя вывернул бы себя наизнанку и изменился.
- Ты правда веришь в это? – Людмила Павловна в удивлении подняла бровь и усмехнулась. – Возможно, ненадолго и вывернул бы, изменился бы. Но потом все встало бы на свои места. Мы ведь с тобой уже взрослые люди и понимаем, что у каждого человека есть черты характера, с которыми, как с сорняком, невозможно бороться. На время – да, можно вывести, но навсегда нельзя.
- Но тогда-то мы не были взрослыми, откуда ты это знала?
- Я чувствовала это. И проверяла тебя.
- В смысле – «проверяла»?
- В смысле терпела и ждала, что ты сам что-то поймешь и изменишься. И смотрела, как ты будешь вести себя, если тебя не останавливать. Есть ли у тебя предел и совесть.
- Ну ты даешь! - Сергею Ивановичу стало душно. Он стянул с себя кашемировый шарф и, навалившись локтями на стол, спросил с жаром - А ты вообще-то любила меня, Людочка, или хладнокровно изучала, как своих лягушек в институтской лаборатории?
- Любила, Сережа. Потому и терпела. И не изучала, а давала шансы. И чем больше я терпела, тем более распущенным ты становился.