Разношерстная... моя

Глава 3

          Широкое подворье боярина Надослава Кре́пши расселось чуть не на пол улицы. Среди прочих именитых домов. Почти у подножия белого холма, что венчал кремль самодержца Антании. Никто уже и не упомнит, в какие незапамятные времена древние антаны облюбовали тот холм на перепутье дорог из всех прочих земель. Но с той поры вокруг кремля разросся огромный городище, что не знал удержу, ширясь век от веку.

И в самом его сердце красовались высокие каменные боярские хоромы. В три-четыре уровня. На верхних уровнях терема с просторными гульбищами во всю стену. На резных столбах под самую крышу. По лету на гульбищах за высокими перилами рассаживались бабы с девками, глазея по сторонам. А вокруг хозяйских хором гостевые палаты, и тьма всяких прочих дворовых строений.

Каждое боярское подворье само по себе малое городище, окружённое высоченной каменной стеной с заборолами. За ними по стене с утра до утра прохаживались охранники, поглядывая вниз на суетящийся народ. Или на пустеющую по ночи широкую улицу. На такую стену – в три-четыре человечьих роста – запросто не вскарабкаться. Да и ворота ей под стать. Больно уж крепки, плотно подогнаны, обиты железом, да подпёрты цепными кобелями.

          Нырша – прозванный так за пронырливость и ловкачество – с уважением оглядел ворота, что ради хвастовства стояли распахнутыми весь день. На дворе боярина Крепши ходила ходуном разлюбезная богатая жизнь. От которой городскому ворью отваливались чистые крохи.

Оно и понятно: не то, что в хоромы, а и на двор так-то запросто не сунешься. Хоть и народищу там толчётся несметно. Но, это лишь чудится, будто на дворе трётся, кто попало. Знают друг дружку псы да шавки боярские – от черномазой дворни до челядинцев из палат и охранных дружинников.

Стоит мелькнуть чужой роже, так враз в оборот возьмут: кто таков? И не только на дневном свету, а и в потёмках. Даже в Тайную управу сдавать не станут – боярин самолично решит: кого миром отпустит, а кого после и не доищешься.

          Нырша торчал напротив ворот не ради безделья. И не примеривался, как пробраться на боярский двор, стянув то, что плохо лежит. У него здесь имелся иной интерес. Отец с братьями велели высмотреть одну ловкую заразу, что намедни случайно попалась им на глаза. Да так, что глазам тем оба не сразу и поверили. Вот и турнули меньшого проследить за внучкой старого Бати,  которая неведомо откуда взялась годков пять тому назад.

Её и бабка Отрыжка внучкой кличет. А того быть не может! Ибо всем известно: так и не сошлась разбойничья вдовица с Батей, как тот её не уламывал. Где ж тут внучке-то объявиться, коли деток не было? Нескладуха.

Нырша пренебрежительно сплюнул. Утёр губы и вдруг напрягся: на дворе боярина кто-то шумнул. Трое конюхов – что вывели к высокому бескрайнему крыльцу двух осёдланных скакунов – заржали, явно кого-то подзуживая. Мол, гони её блохастую! Поленом её – паскуду! Шум со смехом и гиканьем докатился до серёдки двора, где Нырше уж всё видать, как на ладони.

Откуда-то слева туда выкатилась облезлая собачонка. Она ловко уворачивалась от дворни, пытающейся её приголубить палками. Не менее десятка здоровых лбов тщились окружить псину и забить ради пустой потехи. Но та уходила из-под шарахающих о землю дрынов с ловкостью малька на мелководье.

          А на крыльцо выплыл и сам боярин Надослав. Не побрезговал, вылез проводить высокого статного гостя в дорогой чернёной кольчуге и мягких тёмных сапогах южного кроя. Да при двух мечах, чьи рукояти торчали за плечами. И плащ, и штаны и наручи гостя тоже черней ночи. Лишь серебряная пряжка-скоба, крепившая на плече плащ, да такая же на поясе торчали бельмом на глазу.

Гость был ещё молод, но ста́тью тянул на зрелого мужика. Особо впечатляла его хмурая, грубая, будто вытесанная топором, широкоскулая морда. С тяжёлыми густыми бровями, вдавленными в череп серыми глазами и прямым перебитым носом. Коротенькая бородка скорей напоминала запущенную щетину, до которой всё не доходят руки. Как и до небрежно стриженной накоротко башки с торчащей, будто солома, светлой волоснёй.

– Таймир! – невольно выдохнул Нырша с щемящей злобой. – Падла…

Полусотник дружины Тайной управы пренебрежительно глянул на шутовскую охоту дворовых. Пожал боярину руку, будто равному, и сбежал с крыльца. Хозяин тотчас скрылся в хоромине, даже не приструнив струхнувших шкодников. Полусотник забрал у конюха повод. Но со двора пошёл пешком, а не вымахнул верхом, как оно ему привычней.

Опомнившись, Нырша бросил пялиться на ненавистного державника. И тут заметил, как собачонка сиганула за ворота на улицу. Где юркнула под гружёный мешками воз, пристроенный прямо тут же под стеной. Нырша рванул через улицу к возу, страшась не поспеть. И оттого дважды врезался в прохожий люд. Добро, хоть в мужиков, а не в баб. За тех одной руганью не отделаешься – шею намнут.

В свои двенадцать лет он был худ, но слишком долговяз. Потому-то, добравшись до воза, присел, дабы заглянуть под него. Глянул и поражённо отвалил челюсть: под возом заместо псины притаилась на корточках та самая внучка Бати. С виду годков семи-восьми. В пацанячьих штанах, сапожках и рубахе под пояском. Всё не дерюжное, а из тонкой замши, что носили лишь княжата с боярчатами. Только не цветной, а невзрачной серой.

Девчонка резко обернулась и попыталась вышмыгнуть из-под воза. Да Нырша успел-таки прихватить её за ногу и дёрнуть на себя. Паршивка зашипела и попыталась лягнуть его второй ногой. Но он зацапал и ту. Выезжая из-под воза на заднице, малявка всё шипела. А показавшись целиком, вдруг завизжала тоненько и пронзительно.