Звёзды над Парижем

Глава 4. О ревности, ответственности и второй власти

Мой корабль в огне, мой корабль терпит бедствие,
И принёс в письме плохие вести буревестник —
О том, что нам с тобой не свидеться,
С тобой не встретиться;
Ни берега, ни дна — только на небо лестница…

Я замерзаю, будто зимой — нутро на излом.
Жара и зной, но меня морозит и бьёт озноб.
И непонятно, почему судьбой связан я с тобой,
Я люблю тебя тебе назло…

Бог нам дал любовь, с ней — словно крылья за спину —
И сошла с ума Маргарита вслед за Мастером;
Но людская зависть захотела украсть её.
Но навсегда осталась в сердце Мастера часть её.
(Баста)

Уже выйдя из подъезда, Франсуа осознал, как отвратительно себя повел. Но на удивление — стыда не было. Была только жгучая злость. А ведь он давал себе слово, что будет сдерживаться, если даже увидит Эго рядом с Тату. И не ничего пикнет против, даже если будет точно знать, что у его нынешней-почти-подруги и уже-бывшего-друга-товарища наклевывается «любовь-морковь и все дела».

Франсуа Байо давал себе слово, что не будет пытаться воплотить в жизнь одну из самых невоплотимых, казалось бы, идей — завоевать сердце Колетт Тату. Эту мысль ему в голову вложила, как ни странно, Люси. Хоть он и считал её недалёкой, но быстро понял — она права. Она видит куда больше него, потому что — видит со стороны. После их поездки к Адсорбт, Франсуа начал всё чаще думать над тем, чтобы привести совет, данный стервой-Дассо, в действие — начать ухаживать за Тату. По-настоящему. Сделать всё, чтобы она поняла: рядом не просто друг, а надёжный мужчина. Любящий, готовый ради неё на многое, мужчина.

Франсуа не помнил, кто именно изрек слово о том, что «стоит какой-либо идее завладеть вашим мозгом — избавиться от неё уже невозможно», но отчетливо понимал — это правда. Самая настоящая правда. А для него правда была в том, что Колетт — это единственный человек, которого он не хотел терять. И не мог потерять — иначе, это бы означало, что ему больше и жить-то, в общем, незачем.

Нет, конечно, Франсуа чувствовал ответственность за своих детей.

И за Элоизу.

Кстати, о ней…

Байо уже почти перестал удивляться самому себе, что вспоминал про Элоизу в самую последнюю очередь. Или — почти в последнюю. Раньше ему казалось, что он иногда даже скучает по ней, вспоминая об их отношениях, но теперь — он был рад сбежать куда угодно. Из душащей его своей обреченностью, белой и, оттого, наверное, вызывающей жжение в глазах, больничной палаты. Дело осложняли ещё и её постоянные истерики. Истерики, приводящие к капельницам и тоннам успокоительного. Нет, Байо вполне мог понять Элоизу, которая, едва дожив до тридцати, медленно, но всё равно неизменно, умирала, — однако же, всему должен быть предел. И терпению тоже. Особенно, мужскому.

Байо, конечно, сильно нервничал из-за состояния её здоровья, нервничал из-за того, что ничем, по сути, не может помочь. Нервничал, оттого, что всё, что у него есть сейчас, — это деньги, которые он украл, — да, блядь, — позорно украл у Антуана Эго. Но даже они грозились скоро закончиться. Лучший во Франции онкологический центр — это не только лучший медицинский сервис, но ещё и огромные деньги. Нет, просто нереальные деньги. И даже не ежедневно — ежечасно. А денег у Байо оставалось с каждым днем всё меньше…

— Ты что, нахер, таксистом подрабатываешь?! — набросился на водителя Франсуа. — Я тебя жду двадцать минут! Забыл, кто тебе платит?

— Прошу прощения, босс, — водитель выскочил, открыл дверцу, и, злой, как черт, Байо уселся в салон. — Вы же сами меня отправляли к мадмуазель Лантен… Я передал продукты. И ещё она… просила вас срочно заехать.

— Что, мать её, за срочность?! — нахмурился Байо. — Я должен на работе хоть иногда бывать, как считаешь?

— Да, босс, сто пудов, должны, — кивнул водитель, заводя машину. — Так куда — в офис? Или сперва к мадмуазель Лантен?

— Мне плевать, ты вкурил? — усмехнулся вдруг совершенно безразлично Франсуа. — Поехали. Куда отвезешь — там и буду.

— Понял, босс…

Байо уставился в окно, вставив в уши наушники. Водитель не смел пререкаться. Но всё же, долго смотрел в зеркало заднего вида и даже сожалеюще качнул головой. Если бы хоть кто-нибудь сказал Франсуа Байо, хотя бы полгода назад, что всё в его ультра-шоколадной жизни окажется так стрёмно, он бы, наверное, посмеялся. Или послал на три буквы. Франсуа не был циником чистой воды, но слишком часто реагировал на проблемы ближних своих — коллег, друзей, — отстраненно. Так, словно они его никак не касались. Вообще. Никак. С одной стороны — так и было. Он же не обязан всем и каждому? А с другой — теперь он пожинал плоды своего безразличия, когда другим резко «перехотелось» помогать ему.

Франсуа почти на автомате дошёл до своего кабинета. Его стационарный телефон разрывался — секретарша то и дело бегала с докладами, мол, очередной постоянный клиент сказал, что «сваливает». Байо не реагировал, ведь знал — это цветочки. А иные ещё и требовали неустойку за не вовремя оказанные услуги. Байо не отрицал — он сильно сдал. И времени у него на работу почти не было. Он ездил в больницу, потом — к детям. И так по кругу.

— Мсье Байо, вам почта.

— Спасибо, положи тут, — он даже не смотрел на конверты, где, наверняка, были иски в суд. — Я потом разберу.

— Мсье Байо, извините, но… ваш контракт с фирмой «Свенс» истекает через два дня… вы не провели переговоры по продлению…