Три мести Киоре

Глава 7

Баронета Ниира страдала от боли в ногах. Страдала уже вторую неделю, пропустив несколько балов, что невыразимо опечалило ее старую дуэнью. Она лежала, укрывшись одеялом до подбородка, и пила теплое молоко с печеньем. Тари убиралась где-то в доме, и можно было спокойно почитать новую поэму, высмеивавшую старомодных дворян.

— Ниира! Ниира! — раздалось снизу.

Баронета вздохнула и спрятала книгу на тумбочке под салфеткой. Старой графине только дай повод поворчать, а такая литература в доме грозила как минимум часовыми нотациями о благопристойности. Шум поднимался по лестнице, и, наконец, в ее спальню ворвался карминовый наряд.

— Ниира! Ты пропустила бал-маскарад! — пылала старая графиня негодованием.

— Ваша светлость, из-за хромоты меня узнали бы сразу же. Тем более вторую неделю нога не дает мне покоя.

— Еще болит? — и ее негодование испарилось, она спросила участливо и нежно.

У старой графини не было своих детей, и боль чужих она воспринимала с материнским сочувствием.

— Думаю, дня через три встану. Есть ли там какие-нибудь балы?

Графиня печально качнула головой, присев на краешек постели. Рука ее замерла над лодыжкой девушки.

— Ниира, мне давно следовало честно с тобой поговорить.

— О чём же? — удивилась та, приподнявшись на подушках.

Откуда-то пахнуло можжевельником, а комнату словно окутала дымка печали. Старая графиня смотрелась в зеркало на стене, как будто спрашивала, куда сбежала ее беспечная молодость, как будто хотела переложить на своего двойника всю ответственность.

— Твои родители не объяснили мне, почему столь спешно отправили тебя в Тоноль и почему не подыскали пару дома. Ты не богата и, будем честны, не красива. Замуж ты можешь выйти только по расчету или же по скандалу.

Графиня замолчала, снова посмотрев в глаза воспитаннице.

— Вы предлагаете взяться за последний вариант?

— Большей частью — да. Несколько равных тебе по положению молодых людей помолвлены с колыбели, а другие — из колыбели не вышли. Разумеется, речь о присутствующих в столице и ее округе.

— Вы знаете, незамужней я не имею права вернуться домой, а денег у меня мало. Похоже, как бы нам ни хотелось, мы вынуждены вести нечестную игру.

Старая графиня кивала в такт ее словам, удивляясь рассудительности девочки, которой не было и шестнадцати. Она готовила аргументы и угрозы, собиралась настаивать на своем, но теперь это всё стало лишним, и в душе старой графини осталась лишь жалость.

— Я подумаю над кандидатами в твои мужья. Ты пока лечись. Поправляйся, девочка, — она поднялась.

Шорох платья. Холодный поцелуй в лоб и блестевшие от сочувствия глаза. Графиня достала платочек и поднесла его к векам, развернулась к выходу.

— Всего доброго, ваша светлость. Я съезжу в Догир и помолюсь за искупление греха нашего.

— Светлая мысль, светлая мысль, — кивнула дуэнья Нииры. — Только прежде выздоровей.

Хлопок двери. Баронета откинулась на подушки. Свежий запах можжевельника ушел, оставив недельную затхлость комнаты. Ниира стерла со лба испарину и достала книжку, открыла. Бледно-золотистая бумага, витиеватый шрифт, как будто рукописный, рисунки на полях. Она перевернула несколько страниц, и взгляд сам упал на парочку стариков-любовников, слившихся в страстных объятиях.

Горло сдавил спазм, и Ниира тут же потянулась к кружке с молоком, качнулась, запястьем столкнула кружку, и по кровати растеклось пятно. Она хотела позвать Тари, но вышел только надсадный хрип, только шипение, кончившееся темнотой.

…Прекрасный сад пестрел всеми цветами осени, его аллеи скрывали вереницу танцующих скульптур и сходились у ажурной беседки. Там, заключенная в клетку, каждый день с середины весны и до середины осени пела невзрачная птичка, прыгая по шаткой жердочке. Слуги каждый день меняли ей воду и сыпали корм, всё через прутья, и никто никогда не открывал крохотной дверки. А глаза у птички были тупые, как у монахов — серые бусинки без проблеска жизни. Монахи, хоть и носили голубое, такими же безликими тенями скользили по собственной просторной клетке монастыря, соблюдая ежедневные ритуалы с точностью до минуты — в каменных ступенях остались следы тысяч ног. И только синее небо, часто хмурившееся тучами, казалось вольным и свободным. Лазурное при солнце летом, хрустальное, как лед, зимой, нежно-голубое, с силуэтами перелетных птиц весной и осенью, оно единственное было живым в серых стенах монастыря. И столь часто лившийся с него дождь только отражал уныние обители.

Жить, жить и жить! Вереница лиц, скрытых масками, бесконечная череда спрятанных плащами фигур. Пьянящие запахи и напитки, легкий флер тлена и низкий, грудной смех, свивавшийся вокруг шеи дымными кольцами. Черные, чуть разные по форме глаза сильно подведены, и по ямочке под левым веком стучит кончик мундштука. Глаза смеются, глаза чаруют, зовут и манят. Им поддаешься, к ним тянешься, пока не падешь в бездну. И лишь тогда понимаешь: их обладатель бесконечно болен…

Ниира дернулась от холода, осколками осыпались черные глаза, а вместо них проступило обеспокоенное, бледное лицо Тари, державшей в руках перевернутый стакан. Ниира сжала виски. Голову ломило, как после хорошего удара. Лба коснулось нечто холодное — Тари прислонила принесенный стакан. Простонав, баронета схватила его и прижала сильнее. Облегчение продлилось до тех пор, пока служанка не вытащила из кармана застиранного передника тощий кошелек. Ниира пересчитала монетки.

— Придется стать умереннее в еде… Что самое дешевое? Крупа? Ее и покупай. У меня, кажется, оставался запас монет. Иди, Тари. Со мной всё в порядке.

Служанка присела, склонив голову, и бесшумно удалилась. Однако долго в тишине и одиночестве Ниира не пробыла: в комнату ворвалась Афранья.

— Прости мое вторжение, но я не могла пройти мимо, не справившись о твоем здоровье! — светло-зеленое пальто сбилось, она то и дело норовила взмахнуть рукой, на которой висел зонт-трость.