Поющий меч Покрова

Бездна: двадцать пятое марта

Из чёрных силуэтов облетевших деревьев вырастали оранжево-белые многоэтажки с разноцветными скатами крыш; слева, по другую сторону мостовой, над землёй проходила уродливая горизонтальная труба, словно бы небрежно обёрнутая потускневшей фольгой — серебристо-тусклая, как нелепые костюмы космонавтов и водолазов в старых советских фильмах. Здесь явно ещё не научились строить подземные акведуки.

Я узнала это место, стык улицы Удальцова и проспекта Вернадского; гостиницу «Комета», «Звёздный» и вдалеке серое здание, похожее на корону Моргота. И все эти дома, деревья и труба теплотрассы почудились мне просто картонными декорациями, которые могут упасть от лёгкого щелчка.

Я сделала шаг и тут же поспешно улеглась на землю, потому что почва под ногами показалась мне зыбкой, неверной и тонкой, как рисовая бумага, а под ней ждала зияющая бездна. И этот тонкий слой земли мог прорваться от любого резкого движения, от самой тяжести человеческого тела, поэтому я и распласталась сейчас, как морская звезда, пытаясь распределить свой вес равномерно и не шевелиться.

— Почему, — произнесла я шёпотом, глядя в небо, которое светилось унылой серостью, — почему ты меня не послушал, маленький мой? Я же была права… у меня имелась жизнь в запасе…

Надо было встать и идти домой, но я не могла заставить себя подняться: ведь подошвы сапог в силу меньшей площади будут давить на эту тонкую поверхность сильнее… и когда она прорвётся, то я полечу в бездну…

— Спокойно, — произнесла я, усилием воли выкидывая из головы Страшилу и весь его проклятый Покров. — Там не бездна. Там земная кора на несколько километров, а под ней мантия. А ещё глубже — двухслойное ядро Земли.

Я знала это умом, но ощущение бездны никуда не делось. А потом мне вспомнилось, как Страшила рисовал по моей просьбе яблоко в разрезе и как мы превратили его в схематическое изображение строения моей планеты. И от этого воспоминания стало невыносимо больно…

— Там не может быть никакой бездны, — уговаривала я себя. — Ну как такое вообще возможно? Просто шарики за ролики немножко заехали, вот тебе это и кажется. Пока ещё немножко: есть ведь критика к моему состоянию. Но если буду так лежать, приедут санитары — и попаду в психушку.

Я попробовала встать и тут же упала обратно на траву, чувствуя, что вся покрылась холодным по́том от ужаса.

— Чёрт возьми, — произнесла я раздельно, пытаясь размеренно дышать. — Ну и что это такое-то? Это же всё у тебя в голове. Нет там никакой бездны. Ну включи мозги. Думать, что ли, на Покрове разучилась?

Я уговаривала себя и отчётливо ощущала, что брат осёл меня не слушает и дрожит от какого-то первобытного страха, замирая при одной мысли о том, чтобы встать.

— Ну хорошо, — сказала я, решив зайти с другого конца. — Даже если там бездна. Что страшного-то случится, если допустить, что реальность прорвётся, и я упаду вниз? Что там: адское пламя, тёмная вода, как в Озере смерти? — Ужас внутри не знал, что там будет: он просто считал, что я буду бесконечно долго падать в тишине. — Ну и ничего страшного. Наслажусь свободным падением. Я, в конце концов, за это деньги платила… чтоб полетать на том же параплане. Вставай, брат осёл, упадём вместе.

Я заставила себя сесть, потом осторожно подняться на ноги. Зубы у меня стучали, и я разозлилась на свою родную оболочку, что теперь и она меня предаёт и не слушает… как Страшила… как кромка меча на морозе… Я так стремилась к своему телу, думая, что наизусть его знаю, привыкнув почти физически ощущать, как по нейронам послушно летят электрические импульсы при каждом движении, при каждой мысли: а оно паниковало и сходило с ума, и я не представляла, как ему помочь.

Я чувствовала, что знаю о нём и своём взаимодействии с ним так же мало, как и о металлическом вместилище моей души на Покрове.

— Давай шажочек, — уговаривала я себя. — Молодец, вот видишь, ничего не произошло. Ты ж мой дорогой брат осёл, никому тебя не отдам. Ты справишься.

Я шла к метро, с ужасом сознавая, каким трудом мне даётся каждый шаг, но радуясь хотя бы тому, что делаю эти шаги. Позднее, вспоминая этот день, я благодарила Вселенную, что моё возвращение с Покрова не случилось в год, когда объявили локдаун из-за эпидемии коронавируса. Потому что если бы я, подняв голову, увидела опустевшую Москву без людей и едущих машин, тут-то мой рассудок и отказал бы мне на веки вечные.

Когда-то здесь располагалась «стекляшка» «Цветы», причём при определённом ракурсе палочку в букве «Ы» на вывеске заслонял столб, поэтому мы с подругой в шутку называли этот киоск «Цветь» и цитировали Есенина. Потом «Цветь» снесли — как раз когда развернули строительство этой уродливой трубы. А ведь я помнила времена, когда тут был магазинчик с «Евросетью», аптекой и ателье.

Ограниченный обзор человеческих глаз казался весьма неудобным — чудовищно неудобным — и опасным, потому что кто угодно мог подкрасться сзади и вонзить кинжал милосердия между нижним окончанием черепа и первым шейным позвонком. Или сломать шею, как тому бармену-стукачу. И ощущение своей уязвимости было бы просто невыносимым, если бы я не боялась во стократ больше бездны под ногами, готовой поглотить меня.

— Пыльнорук давно не видел холмистых лугов и старую мельницу, — программировала я себя, чувствуя, что горло сухое, как наждак, и боясь, как бы глаза не начали косить, — но они оказались ещё прекраснее, чем в его воспоминаниях. Я дома. Я дома, и теперь всё будет хорошо.