Восьмая наложница 

Глава 2

Когда-то я думала, что если буду достаточно хорошей, то моя жизнь изменится. Кажется, именно этому учат сказки, делая глупых детей удобными.

Я больше не верю в то, что однажды ко мне прилетит добрая фея и отвезёт к моему принцу. А те, кто меня не ценил, ещё пожалеют.

Никто не станет жалеть, даже если я исчезну. Если, вообще, заметят.

Папочка любит повторять: "Что-то не нравится -- вали на все четыре стороны. Меньше народа -- больше кислорода. Тут и так девок, как собак нарезанных".

Хотя, заметить должны. Примерно, к ужину. Когда осознают, что есть нечего, а виновницу этого даже побить нельзя.

В детстве я мечтала о том, что однажды и в мою жизнь придет сказка, забыв о том, что сказки бывают не только добрыми.

Особенно, для тех, кто не вписывается в канву сюжета.

Я ее похожа на принцессу с которой может произойти чудо.

У меня нет мачехи.

Нет старших сестёр, магических умений. Даже любви к цветочкам аленьким не имеется.

Зато дома на диване обитает чудовище. Вечно пьяное и злое. Но это больше похоже на статью в криминальной хронике, а не сказку.

Фея-крёстная не почтила своим присутствием мой шестнадцатый день рождения. Вместо неё на мягких лапках ко мне подкралась оборотница. Она казалась доброй и милой старушкой с тяжёлым пакетом. Сквозь тонкий целлофан просвечивали простые продукты. Молоко. Сахар. Булка хлеба. Дешевое печенье. Две пачки гречки. Она шла с рынка, тяжело опираясь на серую тросточку, ручка которой была обмотана синей изолентой.

Вы бы подумали, что у злодейки ручка трости может быть обмотана изолентой? Но оборотни хитрые и хорошо прячутся. Иначе их бы давно переловили.

Она казалась очень милой. Попросила какую-то безделицу - помочь донести ее пакет. Пообещала напоить меня чаем с конфетами.

Я не любила чай. Конфет не хотелось. Да и неудобно как-то. Но мне всё равно было в ту сторону. В школе последний урок отменили. Классная наша с температурой свалилась. А там все равно были эти бесполезные разговоры о "важной" ерунде. Поэтому нас отпустили по домам.

Вот я и решила помочь. В конце концов мой день рождения. Что хочу, то и делаю.

А потом меня поймали на лести.

Бабушка эта всю дорогу говорила о том, какая я милая, добрая и красивая. Она спрашивала, сколько мне лет, где я учусь и живу.

Наверное, стоило насторожиться, когда она улыбалась, слушая ответы.

Шестнадцать лет

Девятый класс.

На улице Школьной, в доме, где раньше библиотека была.

-- А ты, случайно, не Васильевых дочка? -- улыбнулась она. -- Я же твою маму ещё маленькой девочкой помню. Такая егоза была. А вот уж и выросла. И своих деток семеро по лавкам. Как же время летит. Как время летит. Деточка, помоги мне пакет в дом занести. Там ступеньки. Уж и не знаю, как по ним с моими коленями по ним пробираться. Да ещё и с тяжестью. А я тебе из буфета банку варенья достану. Яблочного. Мамке своей отдашь. Скажешь: "от бабы Маши". Иди сюда -- поможешь.

И я переступила порог звериного логова, прячущегося за фасадом ветхого домика с рыжей черепицей. Сквозь покосившиеся давно некрашеные доски забора выглядывали белые соцветия сирени, которые всегда распускаются в середине мая.

А может это запах уже наступившей весны приступил мою осторожность?

Когда я вошла, дом встретил меня злым скрипением половиц и запахом горьких лекарств и водки. Цветы, которые стояли, буквально, везде: на комоде в коридоре, самой кухне на столе, безуспешно пытались спрятать ту жуткую вонь.

Мне стало как-то не по себе. Будто холодом повеяло. Хотя, в приметы я особо не верила. Черных кошек очень даже любила. Не боялась разбитых зеркал или битой посуды.

А вот про белую сирень в доме само вспомнилось. К смерти это.

Захотелось бросить все и бежать. Босиком. Без сумки с учебниками, которую я легкомысленно бросила в коридоре.

Дома мне такое вряд ли спустят. Но не убьют же.

-- Вовик, -- сахарным голоском запела баба Маша. -- Я сделала все, как ты хотел. Только не ходи никуда. Дома будь, как обещал.

Почему жертвы насилия не кричат и не сопротивляются?

Я бы, наверное, если бы была умной или сильной, увидев мужика с ножом, начала кричать, схватила бы табуретку, чтобы ударить его. И ничего бы не случилось.

Почему-то говорят, что если жертва не сопротивляется, то сама виновата или даже хотела этого.

Я не хотела. Не хотела. Но на меня, как будто оцепенение напало. У меня все внутри кричало, а выдавить из себя даже звука не получалось. Как не получалось пошевелить рукой или ногой.

Он схватил меня за волосы, приставил нож к моему горлу и куда-то потащил.

А баба Маша ласково кудахтала:

-- Делай с этой, что тебе надо. Только не ходи никуда, Вовик. Дома же хорошо. Я покушать приготовлю. Картошечки тебе пожарю. Огурчиков солёных откроем. Под водочку.

Тот монстр, которого бабка нежно звала Вовиком, затащил меня в подпол, скрутил мне руки и ноги кабельными стяжками, а потом начал избивать.

Я сжалась в комочек и замерла, как мышка в надежде, что ему надоест, или он устанет.

Отец быстро выдыхался, если не получал сопротивления. Какой кайф бить того, кто не плачет и не умоляет остановиться? Это скучно.

Маму отец всегда бил с большим удовольствием, чем меня. Она от него убегала, кричала, звала на помощь, совершенно в помощи не нуждаясь. К нам на прошлой неделе новый участковый прибежал -- спасать ее многодетную мать от домашнего насилия. Так она схватила половую тряпку и отходила ей бедного лейтенанта Смирнова, решившего арестовать разбушевавшегося алкоголика. Когда за участковым закрылась дверь, Елена Васильева продолжила рыдая умолять мужа не убивать её ради их пятерых детей.

Через некоторое время сын оборотницы ушел. Когда вкусно запахло жареной картошкой. Но пообещал вернуться.

Это пугало. Даже не болью, которую несли его кулаки, а тем, что последует дальше.

Иллюзий не было.