Покажи мне звезды

Глава 25.2

Ваня усмехнулся, оставив на губах своей улыбкой горькое послевкусие, расстегнул последнюю пуговицу, провел ладонью по затылку и присел на диван. Уперся локтями в широко расставленные колени, опустил голову вниз и обхватил ее руками. Выдохнул.

— В первой шуфляде моего стола.

Он сказал, но Вера даже не дернулась, стояла, озадаченно хлопая ресницами.

— Что…

— Открой, пожалуйста. Там бумажка… старая. Ты увидишь.

Ваня сидел все также глядя в пол, крепко держа ладонями затылок. Не видел, только слышал, как через мгновение после небольшой заминки она все же решилась — сделала два шага к столу. Слышал, как открывается шуфляда, буквально чувствовал, как аккуратно, дрожащими пальцами Вера достает бумагу. Явно смотрит, явно недоумевает.

А поэтому и молчит.

Ваня усмехнулся, Вера вскинула голову, посмотрела уже на него.

— Ты когда-нибудь была абсолютно безгранично счастлива, Вер? Я был. Эти ощущения ни с чем не сравнить. Ты живешь счастьем, ты дышишь им, ты каждый день ждешь с замиранием сердца, потому что знаешь — он будет счастливее предыдущего… Я был абсолютно счастлив целых шесть лет, — Иван отпустил затылок, сложил пальцы в замок между колен. Посмотрел на Веру, улыбнулся ей. Только грустно как-то. — Пока в один миг счастье не закончилось… Мои родители погибли, когда мне было почти шесть. Не дожили до моего дня рождения десять дней. Десять дней… А они стали самыми страшными в моей жизни. И даже все то, что последовало за ними не сравнится с тем, что я пережил в эти десять дней. Еще вчера я был ребенком, а уже сегодня, стою у могилы и непонимающе всматриваюсь в падающую на гроб черную землю. Их даже похоронили в одном гробу… Хотя, там и хоронить нечего было… М-да…

Иван выдохнул, на мужском лице заиграли желваки. Казалось, силы покидают его тело, вытекая сквозь ноги и теряясь в ворсе ковра, испаряясь в темноте ночи. Но рассказать еще нужно было много, поэтому он собрался, но не выдержал, поднялся, в то время как Вера, наоборот, присела на край дивана.

— У нас не было родственников. И получилось, что у меня не оказалось опекуна. Я был никому не нужен. А дальше все до банальности просто — детдом. Ровно через десять дней, в мой день рождения, меня определили в детский дом.

— А это? — Ваня обернулся. Вера прошептала, указав на бумажку, которую все еще держала в руках.

— С детьми нужно разговаривать. Даже с маленькими шестилетками. Со мной не говорили… по-человечески. Сказали только, что теперь я остался один, родители умерли. И зачем-то потащили на кладбище. Кто же так делает? — Иван задал вопрос очень тихо. Спрашивал, словно сам себя, до сих пор по прошествии стольких лет, искренне не понимая поступков взрослых, которые его тогда окружали. — В общем, я закрылся в себе. Долго не разговаривал. Я испытывал дикое отвращение к взрослым на интуитивном уровне. Поэтому и слова сказать не мог. Я умный был, читал много, в школе схватывал все на лету, но молчал. Меня сразу же отвели к психологу. А она… — Воронов кивнул. — Сама видишь.

Вера еще раз взглянула на бумажку — немного потрепанную со временем — и пробежала взглядом по строчкам.

— Но ты ведь не любишь, когда лгут. И сам…

— И тогда не обманывал. Не умел просто.

— «…равнодушие к чувствам других…» — это не правда, Вань, — Вера быстро посмотрела на Воронова, словила кивок его головы и снова в бумажку. — «…раздражительность…», «… чувство вины…» — это ведь все не правда. Но почему?..

— Так было проще. Никто не хотел тратить свое время на сироту. В детдоме никому не бывает хорошо, у всех свои проблемы. Вот пусть и варятся в них сами.

— Это ведь ужасно, — Вера смахнула вновь набежавшие слезы. — Ты ведь был просто ребенком, который потерял родителей, — всхлипнула. — А что было потом?

Ваня хмыкнул.

— Потом я научился жить новой жизнью. Быстро повзрослел. Там все… взрослеют быстро. Поставил себе цель — выбраться нормальным человеком. Хорошо учился, впитывал в себя все, что могли дать учителя. А в остальном — старался выжить.

Иван улыбнулся — натянуто, одними уголками губ. Пытался своей улыбкой показать Вере, что все в прошлом, теперь все хорошо. Только она, кажется, не поверила. Посмотрела ему в глаза и снова заплакала.

Там, в глубине его глаз, все еще жил маленький мальчик, которому в свое время не помогли. Сломленный и одинокий…

Вера отложила бумажку на диван и, спрятав лицо в ладонях, заплакала. Ваня понимал ее.

Это неправильно. Нельзя так. С детьми…

С такими, как он…

Как она…

Ваня подошел к ней, присел у ее ног и потянулся к ладоням — мокрым и холодным.

— Вер, не нужно. Не плачь… Все хорошо, правда. Не стоит, — уговаривал, шепча на ухо. Потянул руки на себя, открыл лицо. Улыбнулся. — Не плачь, воробышек.

Вера закивала, смахнула слезы и вдохнула поглубже.

— Все нормально. Я в порядке, — прокашлялась, прочистив горло, и посмотрела на Воронова. — А дальше, Вань?

Он аккуратно вытер подушечками больших пальцев оставшиеся слезы, снова улыбнулся ей.

— Я жил в детдоме до шестнадцати. Потом выбрался. Правда вместе с этой чертовой бумажкой. Та тетка «психолог» не удосужилась изменить свое заключение, оставив все, как есть. А это клеймо, Вер. Я еще долго не мог очистить свое имя от этого. Но, с другой стороны, может она и помогла мне. Неосознанно.