Соло для души

Соло для души

Перед моим выступлением в зале всегда тихо. Я давно привыкла к этой угрюмой тишине. К липкому страху, пропитавшему все помещение. К лютым взглядам, которыми одаривают меня самые смелые слушатели. Большинство же предпочитает притворяться, как будто им все равно.

Они все мечтают о моей смерти. Или о том, чтобы меня поразила болезнь, из-за которой я не смогу работать. Но все послушно сидят и ждут начала концерта.

Я никогда не спешу. Я все еще помню цветной мир, и мне все еще жаль этих несчастных. И я, как могу, оттягиваю момент, после которого их жизнь навсегда изменится: подкручиваю винт бочонка,* натираю волос канифолью, потом откладываю смычок и настраиваю инструмент. Струна ля первой октавы — по камертону, и далее, каждый раз ниже на чистую квинту** — струны ре, соль и до. По залу плывут густые бархатные ноты нижнего регистра***, звонкие и немного гнусавые — верхнего. Я включаю запись аккомпанемента — этого вполне достаточно для работы — и начинаю играть.

Сегодня у меня только один слушатель: седой мужчина, почти старик, расположился в первом ряду, хотя был волен выбрать любое удаленное от сцены место. Обычно так и поступают, словно расстояние может превратиться в преграду для музыки.

Он ждал моего появления: встать не посмел, но всем телом подался вперед, нервно и, как мне показалось, жадно всматриваясь в мое лицо.

— Госпожа?..

— Учитель?!

Я узнала его по голосу. Когда мы виделись в предыдущий раз, мой учитель уже был не молод. Сколько лет прошло? Много… Время окончательно смыло краску с его волос, стерло знакомые черты: блеклая ветхая кожа складками висит под подбородком. Даже глаза выглядят незнакомыми. Прежде дымчатые, жаркие, пронзительные, теперь — тусклые, застывшие, понурые. Только в голосе сохранилось что-то от прежнего наставника. Впрочем, я всегда лучше запоминала звуковые образы.

Старик, но все же почти. В нем нет дряхлости — прямая осанка, широкие плечи, руки не дрожат, только пальцы нервно постукивают по подлокотнику кресла.

Мне никогда не запрещали разговаривать с приговоренными. Зачем? Никто и не пытался начать беседу — ни они, ни я. Но сейчас я отложила футляр с инструментом и спустилась со сцены.

— Учитель, я…

— Не называй меня учителем. — В его голосе мне послышались горечь и… стыд? — Я предал тебя.

Привычные ощущения: внутри все сжимается, скручивается в тугой узел. Я всегда готова к самому худшему. С тех самых пор, как мир для меня стал серым. И почему-то я сразу понимаю, о каком предательстве говорит мой учитель.

Теперь мне кажется, все предопределилось в тот самый момент, когда я взяла в руки свою первую скрипку. А когда-то — я еще помню — верилось в мечту. Одинаково сильные способности к магии и музыке позволили мне выбрать профессию врачевателя. И всегда рядом был он, мой учитель.

Он преподавал мне технику игры и показывал первые музыкально-магические плетения. Он гонял меня до судорог в пальцах, заставляя отрабатывать гаммы и этюды. Он же придумал поменять скрипку на альт, когда я выросла, и из маленькой крепкой девчонки вдруг превратилась в крупную статную женщину с длинными и сильными руками. «Скрипачек много, — утешал он, когда я рыдала, вынужденно привыкая к новому инструменту, — а ты будешь уникальна. Женские магические узоры в сочетании с голосом альта позволят тебе излечивать редкие болезни».

Упорство и труд помогли мне стать неплохой альтисткой и даже заслужить звание «виртуоз-врачеватель». Я работа в клинике, на кафедре у любимого наставника. Он гордился мной.

А потом случилась беда.

Один из пациентов внезапно умер после назначенного мною лечения. Я не всегда сама играла на альте. У меня в подчинении работали студенты-практиканты, выполняющие самые разнообразные поручения. Одного из них я и попросила сыграть простую обезболивающую мелодию. Конечно же, я не сомневалась, что студент справится. А больной скончался. Причем не от своего основного заболевания — от моей мелодии. Экспертизы, проверки, допросы… И меня обвинили в убийстве.

Врачеватель не имеет права на ошибку. Таков закон.

— Да, это сделал я, — продолжает учитель. — Я подменил то назначение. Студент действительно ничего не знал и отработал по написанному.

Бесцветный мир постепенно теряет и серые оттенки, чернота сгущается вокруг меня и давит, давит, давит…

— За что?

Только это я могу произнести вслух. Внутри кипят и кричат сотни слов, но горло снова сжимает невидимая петля угнетенности.

За что, учитель? Почему вы так со мной? Я верила вам, словно самой себе. Даже больше, чем себе. Вы уговорили, убедили — так будет лучше. Я до сих пор помню, как это было.

Комната для свиданий в чем-то даже уютна: мягкая мебель и цветочные горшки повсюду. В тюрьме не страшно. Главное — изолировать от общества и лишить инструмента. Наверняка они знают, насколько тяжело для мага-музыканта остаться без практики. И поэтому заключение — это пытка.