Просто друзья

Глава 18

Наблюдать за отчаяньем отца не приносило того удовольствия, на которое я рассчитывал, представляя его реакцию на известие об успехе Эллы, что полностью и всецело воплотилось в реальность. Он выглядел подавленно, расположившись на переднем пассажирском сидении, оградив меня от возможности лицезреть его горе в полной мере. Я наблюдал за ним из зеркала и слабого отображения запотевшего окна, о которое мужчина устало прислонился лбом. За всю дорогу он не произнес и слова, что заставило маму волноваться, хотя на первой же остановке я попытался убедить её в том, что подобная реакция отца была вполне ожидаемой, что ей самой было невдомек.

Я не стал его донимать, хоть и представился отличный для этого момент, который я мог смаковать, оставляя в памяти искренне приятные воспоминания, когда в коем-то веке сумел упрекнуть отца в чем-то, заставив его чувствовать себя таким же бесполезным, слабым и лишенным счастливой участи человеком, каковым чувствовал себя я на протяжении многих лет. Он и без того выглядел так, будто его кто толкнул лицом в грязь, в которой он измазался достаточно, чтобы эта грязь засохла, впитала себя под его чистую кожу и изменила внешний облик, придав тому неопрятности, к чему отец не привык. Даже ступая по грязи, он словно не замечал её под подошвами тяжелых ботинок, разнося её повсюду, куда ступала нога, а теперь измазан в ней он был доверху. Проливной дождь моего неуместного напоминания о том, в чем отец был измазан, заставил бы его упасть ещё ниже, утонуть беспомощно в болоте самоистязания и малейшего неуважения сына, которое подорвало бы его дух ещё больше.

Хотя, должен признать, не жалость перед отцом заставила меня умалчивать о том, что так сильно хотелось ранее произнести, дабы унизить его ещё сильнее, разбередив сомнение, что жило в его падкой к славе душе ещё со времен, когда его же отец, мой дед, неохотно отзывался о его произведениях. Я не был особо жалостлив к другим, осознавая то, что с рождения большинство людей принимало равные условия игры в жизнь, которая то и дело, что подбрасывала в костер неудач всё больше хвороста. Бывают те, которые умудряются обжечься об этот огонь, бывают и такие, которые находят способ согреться, находятся и такие, которые готовят на нем еду, а я остаюсь среди тех, которые садятся поодаль, игнорируя его звонкое потрескивание, вбирая в себя холод, накапливаемый в каменных стенах. Я не хотел жалеть кого-либо, хоть иногда проникался сожалением к самому себе, обвиняя того же себя, разрушающего свою жизнь нерешительностью и растерянностью. И всё же проявлял безразличность к отцу я лишь из-за сидящей близ меня Дженны. Я чувствовал себя ещё большим неудачником, чем он, будучи в заложниках у девушки, присутствие которой рядом было гарантировано на следующие три дня.

Дженна пыталась несколько раз завести разговор с моей матерью, но все они скатывались на «нет». Она была беспомощной в вежливых и беззаботных беседах, премного уступая в этом перед Джо, которая вмиг могла разговорить каждого, превратив незнакомца в друга за считанные минуты. Мне премного не хватало её, и меня неимоверно злили дурацкие попытки Дженны разговорить кого-либо из нашей весьма неприветливой компании, когда это было неуместно. Отец был отрешенным, мама — обеспокоенной, я — злым, а Дженна совершенно лишней.

Как я позже узнал, это отец пригласил девушку в незапланированную поездку, что, я почти был в этом уверен, он сделал назло мне. Дженна всего-то вовремя пришла ко мне домой, чтобы обрадовать своим незапланированным визитом и скрасить моё пребывание в холодных тюремных стенах, из которых я благополучно выбрался, благодаря Джо, жестокость безразличия которой толкала меня на безосновательную ревность. И когда голова Дженны упокоилась на моей плече, мне хотелось оттолкнуть её, сорвав на ней всё зло, что должно было найти Джо и обрушиться на неё.

Эта поездка в Лондон не задалась с самого начала. То ли дело было в людях, с которыми мне пришлось отправиться в путь, то ли дело было во мне и моей незадачливости. В голове звучало так много вопросов, и едва ли я мог ответить хотя бы на один из них. Я примерил на себя маску тоски, что приклеилась к лицу отца, и даже не мог высмеять его за то, что он был схож со мной в эту минуту.

Мы поселились в той же гостинице, где останавливались прежде с Эллой. По требованию матери она заняла одну комнату с Дженной, когда мне пришлось делить комнату с отцом, что не сильно радовало. Признаться бы матери, что у нас с девушкой уже давно случилось то, от чего она нас остерегала, но и оставаться наедине с Дженной большой охоты не было.

— Не совершить ли нам небольшую прогулку по городу, пока есть время? — мама из кожи вон лезла, чтобы изменить выражения на наших кислых рожах, но получалось у неё это отвратно. Дженна, рядом с ней, вымучено улыбнулась, соглашаясь хотя бы на такое развлечение (зря она что ли приехала).

— Я останусь в номере. Немного посплю, а то с дороги устал, — произнес отец, даже не подняв глаз на маму, которая замешкалась от его ответа. Она всего-то хотела, чтобы мы были сплоченными и дружными, выглядели совершенно, как картинка, застрявшая в её голове. Мама мечтала о том, чтобы мы были семьей, которой у неё никогда не было. Отец ушел, когда она ещё была ребенком, а мать отказалась, как только она забеременела в шестнадцать лет Эллой. Я понимал её стремление к совершенству, но если бы я не был одним из элементов, помочь было бы гораздо легче. Но я не мог изменить свою сущность, поддаться чужой воли сделать меня другим, лучшим, чего ни за что не делали бы ни Элла, ни папа, ни сама мама.

— Я тоже, — ответил я, последовав следом за отцом в номер.