Квартира за выездом

Глава 2. Неполноценная семья

В их с Витькой дружбе Нина всегда была вторым пилотом, а первым был, разумеется Витька. Неоспоримое преимущество — комната с балконом — поднимало его в Нининых глазах на недосягаемую высоту: из всех жильцов квартиры балкон был только у Барониных. Нередко в самый разгар игры тётя Рая звала сына домой (ужинать, делать уроки, как вариант: «Ты там уже надоел, сколько можно играть?») Витька с сожалением уходил, бросив на ходу «Не убирай ничего, я поем и приду, доиграем».

Машико Нугзаровна сметала выстроенные ими фортификационные укрепления, разбирала крепость из диванных валиков, солдатиков складывала в коробку и ворчала на внучку: «Ишь чего удумала, не убирай… Я, по-твоему, до вечера обходить должна это безобразие?» Нина понимала, что бабушка права, и Витька не придёт. За непослушание следовали штрафные санкции (не отпустят к Дерябиным, не разрешат смотреть мультики, не дадут сладкого). А если будет канючить и ныть, — поставят в угол и прочитают лекцию о том, что нельзя надоедать своим присутствием соседям, которые не могут выставить упрямого мальчишку за дверь по причине излишней воспитанности. Тётя Рая так и говорила — излишней.

Голос матери не предвещал ничего хорошего. Проигрывать Витька умел: снисходительно глядя на девочку, важно сообщал: «Я на балкон пошёл, гулять. Сверху всё видно, весь двор, и можно самолётики пускать». Иногда он приглашал Нину с собой, и не было на свете девочки счастливее неё.

Ещё Витьку возвышало над Ниной то, что у него была «полноценная» семья: мама, папа и Олимпиада Николаевна, дяди Митина мама. Дом полной чашей, как любила повторять тётя Рая, поглядывая на Нинину бабушку «со значением». Машико Нугзаровна, для своих баба Маша, на Раины подковырки только улыбалась и ничего о себе не рассказывала. А могла бы рассказать.

Нина (в свидетельстве о рождении — Наниа Максимовна Дерябина) знала, что её отец погиб, спасая из-под завала туристов, которые — вот же дураки! — полезли в пещеру без соответствующего снаряжения, без регистрации маршрута и без заявки в местное отделение МЧС. Добравшись ползком по узкому проходу до огромной каменной полости, устроили привал. Включили магнитофон, орали и бесновались, и на радостях взорвали петарду. Под ногами задрожала земля, сверху посыпались камни, а в проходе двигалось и ворочалось что-то огромное. — «Чупакабра!» — выдал кто-то из группы, и девчонки истошно заорали.

Новоявленных спелеологов спасло чудо: вшестером они ухитрились втиснуться в нишу под каменным карнизом, и все шестеро остались живы. А проход завалило. К чести туристов, они сумели отыскать другой выход, собственно не выход даже — узкую каменную щель, из которой они стреляли оставшимися петардами, пока их не обнаружили спасатели. Из-под завала извлекли всех. Спасателям повезло меньше: двое погибли, в том числе Нинин папа, Максим Дерябин, которого Нина совсем не помнила. В московскую коммуналку переехали уже без него.

В историю о герое-спасателе никто всерьёз не верил, и на коммунальной кухне (разумеется, в отсутствие бабы Маши, и разумеется, с подачи Раиски Барониной) мать Нины называли брошенкой.

О том, что «брошенка» как вдова погибшего сотрудника МЧС получает на дочку пенсию, ежемесячную компенсацию в четырёхкратном размере от суммы пенсии и ежегодную денежную помощь от Министерства Обороны, Машико Нугзаровна благоразумно молчала.

* * *

Две смежные комнаты — предмет тёти Раиной неиссякаемой зависти и неиссякаемой ненависти — занимали супруги Зверевы, Анна Феоктистовна и Иван Анатольевич. Их прозвали художниками-передвижниками. Маленькая Нина понимала это по-своему: передвижницей была тётя Аня, которая переставляла и передвигала с места на место картины. А художником был Иван Анатольевич, который ничего не передвигал, а только рисовал. Нина с ними дружила и часто приходила в гости. Тётя Аня угощала её сдобным печеньем, которое пекла сама, а дядя Ваня учил рисовать.

Особого таланта к живописи у девочки не обнаружилось. Восьмилетняя Нина писала неплохие пейзажи и яркие натюрморты, про которые тётя Аня говорила, что они жизнерадостные, и что у Нины интересная палитра, а дядя Ваня молчал. Нина напряжённо ждала. — «Недур-нн-н-но» — изрекал наконец дядя Ваня, длинно растягивая «н», словно сомневался в оценке. Нинины щёки рдели от похвалы, как нарисованные ею пейзажи. Она предпочитала красно-бордовую цветовую гамму, и все её картины получались осенними, цветистыми, по мнению Анны Феоктистовны, а по мнению Ивана Анатольевича — цветастыми.

Свой первый визит к Зверевым она помнила до сих пор. Малютка Наниа (игра слов: «наниа» по-грузински «малютка») любила бродить по коридору их большой квартиры, который казался девочке полным сказочных чудес. В полутёмной глубине таинственно поблёскивал медными боками огромный таз. Если по нему постучать, звон будет как от колокола, но стучать нельзя, таз чужой, хозяева будут ругаться. В потемневших от времени шкафах со скрипучими дверцами наверняка жили привидения, и девочка торопливо пробегала мимо, задерживая дыхание.

Но однажды — не успела убежать. За спиной противно скрипнуло, и у Нины остановилось сердце. Девочка застыла посреди коридора, задохнувшись от страха. Быть может, это скрипнула деревянная половица под ногами, но раздумывать было некогда. Зажмурившись от ужаса, Нина открыла первую попавшуюся дверь, не вполне соображая что делает… И оказалась в комнате, от пола до потолка увешанной картинами, которые Иван Анатольевич выставлял на просушку.