Ох, уж эта Натали!

Глава 7

7

Целый день Натали хлопотала на кухне. Её помощница, четырнадцатилетняя Танюшка, дочка кузнеца и его жены, сгоревших в позапрошлом году в хате вместе с другими детьми, была расторопной и молчаливой. Сироту взяли в девичью, чтобы не обременять родственников, у которых на иждивении было своих восемь детей и слепой старик. Девочка была старшей в семье и уже приучена ловко управляться с хозяйством, она горячо привязалась к французской барышне, почему-то работавшей на кухне. Натали обращалась с ней, как с равной, учила кулинарным премудростям, перенятым у деда, а сама охотно выпытывала у младшей подруги сведения об обычаях русских крестьян, спрашивала значение непонятных слов. Девушки вместе ходили на все крестьянские праздники и гулянья.

Увидев, что иностранка приходит в местную православную церковь, бабы стали пытать Танюшку, какой веры баринова кухарка. Но не так-то просто было разговорить кузнецову дочку, особенно когда речь шла о единственном человеке, который искренне, не по обязанности принимал участие в её судьбе. Ничего не добившись от Танюшки, неугомонные селянки подступились к отцу Никодиму, который сквозь пальцы смотрел на то, что девушка приходит на службы, но в обрядах не участвует и уходит из церкви после всех прихожан. Батюшка ответил, что девушка принадлежит к католической вере, но он разрешает ей посещать храм, потому что она христианка. «Девочка на чужбине живёт, а Бог един, и без Бога христианам никак. Она барышня благочестивая, иногда даже исповедуется мне. Вы её не обижайте и другим закажите, мол, негоже сироту притеснять».

На том вопрос о вере и закрыли. А вскоре все в округе так привыкли к девушке, что стали считать её почти за свою. К тому же она очень быстро воспринимала крестьянскую речь и через год говорила уже почти без акцента. Как-то Григорий проговорился, что, когда повар с внучкой появились в усадьбе, Наталья (так все вскоре стали её называть) уже довольно хорошо говорила по-русски. Это было тем более удивительно, что дед её знал не больше двух десятков русских слов, а потому общался только с барином. Все же остальные обращались к месье Дюпре через Натали. После неожиданной смерти деда девушка осталась хозяйничать на кухне вдвоём с Танюшкой.

Сейчас девушки прибрались, помыли посуду и, прежде чем разойтись на ночь (Танюшка спала в девичьей, а Натали была отведена комната в гостевом крыле, которое уже много лет пустовало), они пили молоко из глиняных кружек и вели неторопливый разговор.

Танюшка, как ей казалось, незаметно расспрашивала об Адаме, а Натали между прочим выдавала информацию о юном сыне управляющего, делая вид, что не замечает её интереса. Потом замолчали и просто смотрели на затухающий в большой печи огонь, думая каждая о своём.

- Григорий Пахомыч ужинать не приходил, - спохватилась вдруг Натали и стала собирать поднос, - Надо ему отнести.

- Барин что ли! – усмехнулась Танюшка. – Не по чину почести.

Но Натали возразила:

- Старый он, слабый уже. На боль не жалуется, а сам за грудь держится, когда никого рядом не видит.

Натали сняла фартук, косынку и, взяв поднос, вышла из кухни.

В людской было уже тихо, лишь в девичьей иногда вспыхивали искорки смеха, которые тут же гасились недовольным старушечьим ворчанием. Григорий занимал небольшую комнатку, предназначавшуюся не то для швейцара, не то для дворецкого, хотя должность старика была неопределённой с тех пор, как вырос Николенька. Скорее, он выполнял обязанности камердинера старого барина, а теперь и молодого. Но сегодня после обеда старик ни разу не появился в гостиной и на кухне, а барин его не вызывал.

Натали тихонько постучала в дверь, но не услышала ответа. Тогда она решила оставить поднос с ужином, чтобы Григорий, вернувшись, мог поесть. Ставя поднос на стол, она услышала позади себя какие-то хриплые звуки. Обернулась и всмотрелась в тёмный угол, где стояла узкая койка, и едва различила сухонькую фигуру старика под одеялом.

- Григорий Пахомыч, я Вам ужин… - но она не договорила, поняв вдруг, что Григорий её не слышит. Огарок свечи нашёлся в стеклянном стакане на одоконнике; засветив его, девушка поднесла огонь к постели. Григорий лежал, вытянув руки вдоль тела поверх одеяла, глаза его были закрыты, воздух выходил из лёгких с тихим посвистыванием, иногда сменявшимся хрипом. Приложив ладонь ко лбу старика, девушка определила сильный жар.

Обычно о болезни слуг докладывали напрямую старому барину, и он приказывал послать за Пелагеей, местной целительницей и повитухой. Натали засомневалась, стоит ли будить графа, но рассудила, что вряд ли молодой мужчина привык ложиться рано, и направилась на господскую половину.

Полынский, действительно, недавно вернулся от Бергов и курил сигару в гостиной, глядя в окно, в котором видно было только отражение свечей в тройном канделябре и того, что у них хватало сил выхватить из темноты. Девушка тихонько постучала, но он не услышал, а, скорее, почувствовал, как чей-то взгляд греет его спину. Граф обернулся и встретился глазами с встревоженным взглядом своей загадочной кухарки. Он даже не удивился, увидев её здесь, потому что сам только что думал о ней.

- Мадемуазель Дюпре? – Полынский придал лицу ироничное выражение. – Чем могу служить? Захотелось с кем-то поговорить по-французски? Пожалуйста. А может, снова навязчивый воздыхатель?

Натали растерялась. Мгновение назад она видела перед собой задумчивого и серьёзного молодого мужчину, успела поймать радость и восхищение в его глазах, когда он её увидел, а теперь его тон был насмешливым, глаза холодными, а слова – циничными. «Какое ему дело до болезни старого слуги?!» – подумала она, и взгляд её полыхнул гневом.