Небеса не для нас

Глава 20.2

Так прошла неделя, за время которой не произошло ничего знаменательного. Кроме одного.

Моя боль не пошла на спад, не уменьшилась и не стала терпимей.

Каждый день я приходила в школу, бросала на него один взгляд, и все те чувства, что я пыталась похоронить в себе, тут же всплывали, готовые за один миг растерзать меня на куски. Я прекратила краситься и надевать украшения. Почти перестала разговаривать, даже с Витей, так и не покинувшим, продолжившим поддерживать меня несмотря ни на что. Я превратилась в призрак.

Любой посторонний человек легко мог сделать вывод о моем состоянии, достаточно было один раз на меня посмотреть ‒ темные круги под глазами, бледность, сутулая спина, никак не уложенные волосы, обрамляющие лицо с двух сторон. Одно радовало ‒ едва ли Макар теперь позарился бы на такой «лакомый кусочек».

«Да, разрыв ‒ это всегда тяжело, потерпи немного, время лечит! У тебя все будет хорошо рано или поздно, вот увидишь», пыталась подбодрить меня добрая сочувствующая Милана. Но я этого совсем не чувствовала.

Мила тогда сказала мне, что ее депрессия прошла за несколько чудовищно болезненных недель. А сколько полагалось мучиться героиням книг, фильмов и сериалов, которые мне случалось читать или смотреть? Ну, тут сроки назывались различные, в зависимости от задумки автора. Несколько недель, месяцев, год, долгие годы. Всю жизнь.

Персонажи переживают боль потери, демонстрируя мудрость, умение смириться с неизбежным, или, наоборот, не могут пережить, давая читателям или зрителям возможность восхититься силой бессмертной не проходящей любви. Умирают друг за друга, бросаются с обрыва, принимают яд. Остаются верными всю жизнь своим ветреным, равнодушным «половинкам». Или продолжают жить и даже влюбляться, храня, тем не менее, в своем сердце тот самый образ, идеальный и родной.

Я верю в любовь, правда, не так уж я и цинична. Это прекрасное чувство ‒ самое ценное, что есть у человека, лучшее, что существует на земле. Я понимаю это нежелание отрекаться от любви, какой бы мучительной она ни была.

Но с меня достаточно мучений!..

―Не знаю, долго ли я еще это выдержу, ―как-то сказала я Вите, качая головой.

Друг, как мог, пытался поддержать меня, но возможностей для этого у него было немного. В его взгляде, обращенном на меня, всегда были доброта и мягкое, ненавязчивое сочувствие, а в том, который он бросал на Власова ‒ какая-то глубинная, серьезная, кристально чистая, холодная злость.

Сам Макар старался не смотреть на меня, точно так же, как и я на него… и тем не менее, не раз мне случалось ловить на себе его взгляд, в котором что-то читалось. Я не могла не задаваться вопросом, что именно он думает о моем состоянии, и приходила к выводу, что ему просто меня жаль.

Не совсем эгоист, я и раньше это знала.

***

В понедельник утром, в мини-годовщину нашего расставания, я почувствовала себя немного иначе. Дышать все еще было тяжело, камень так и лежал на моем сердце, печаль никуда не исчезла, любовь по-прежнему была здесь… И все же я поняла, что во мне, наконец, начали проклевываться какие-то новые силы. Выглянув в окно, я увидела, что мой двор запорошило первым снегом, легким, пушистым и чистым, словно ангельское перышко.

Хоть я и не доверяла до конца этому чувству, которое в любое время могло сойти на нет, мне захотелось как-то отпраздновать его появление. Приняв донельзя бодрящий контрастный душ, позавтракав, накрасившись и по-нормальному причесавшись, наконец, я накинула сверху на школьную форму свою симпатичную норковую шубку, радующую взгляд по-настоящему роскошным лиловато-серебристым мехом.

Доехав до школы и придя в класс, я села за парту и начала готовиться к уроку, вместо того, чтобы уставиться невидящим взглядом в окно или в стену, как обычно.

―Хорошо выглядишь, ―Витя радостно улыбнулся мне, увидев, наконец, улучшение в моем состоянии.

Я улыбнулась ему в ответ.

―Не хочу сглазить, но и чувствую себя не так уж плохо.

Все так же опасаясь, как бы это новое состояние вдруг не улетучилось, я завела со своим другом легкий веселый разговор ни о чем. Мой голос звучал преувеличенно бодро, глаза сверкали каким-то почти маниакальным блеском, и все же это был прогресс, который не мог не радовать нас обоих.

Краем глаза я заметила Макара, как раз в этот момент входившего в помещение. На несколько мгновений он застыл в дверях, мне показалось, что его взгляд задержался на нас с Витей. Мое сердце в очередной раз мучительно сжалось, я ощутила, как мной снова завладевает знакомая меланхолия. И все-таки мне не удалось удержаться от ответного взгляда. Власов, и правда, смотрел прямо на меня, его глаза были расширены, в них было видно напряжение, какая-то невысказанная мысль.

Я отвернулась от него, подавив тревожное, горько-сладкое подспудное желание, чтобы он заговорил со мной, хотя бы еще один раз. Мне по-прежнему безумно его не хватало, я ничего не могла сделать с этим.

Пару раз за этот день я снова ловила на себе его взгляд, в котором напряженное ожидание смешивалось с волнением и чем-то еще. Он будто пытался что-то сказать мне без слов, но не мог, и эти слова накапливались в его душе, им становилось в ней все теснее.

Во мне снова всколыхнулись мои прежние страхи в сочетании с привычной надеждой ‒ вот Макар осознает, что сделал чудовищную ошибку, умоляет простить его, говорит, что исправится в будущем. Живот кольнуло знакомой смесью нежности и тревоги.

Но скорее всего он просто увидел меня красивой и веселой, приятно проводящей время с его соперником, и снова начал ревновать. Еще раз поверить ему могла бы только сумасшедшая мазохистка, не имеющая ни силы воли, ни гордости, ни мозгов в голове.

И все это точно не про меня.

***

В конце школьного дня, задержавшись после физкультуры одной из последних в женской раздевалке, я снова накрасилась и тщательно уложила волосы. Ухоженность стала для меня символом присутствия духа. На целую неделю этот парень полностью лишил меня моральных сил, желания жить и бороться с судьбой.