Исповедь 

Исповедь

Он очень любил оставаться в тишине, один на один со святыми ликами. Подолгу смотреть на них, зная заранее каждую деталь и лика, и одеяний, но всё равно возвращаться к каждой, чтобы понять все мысли святых. Это было неправильно, это могло быть расценено как гордыня, если бы кто-то проведал о его размышлениях, но он умел хранить тайны.

Недаром ему так доверяли на исповедях. Не просто так и он сам держался от повышений по службе, хотя были, чего уж таить, были шансы! К нему писали, но, не добиваясь успеха, вызывали к себе и даже снисходили – приезжали сами, уговаривали:

–Брат Конрад, ты должен следовать зову Святого Престола, твои навыки и знания пригодятся в столице.

–В столице обойдутся и без меня, а я позабочусь о душах моих прихожан, – ответ Конрада был неизменен.

–Святой Престол ждёт от тебя большего усердия! – пытались воззвать к нему, но и здесь он оставался неумолим:

–Я остаюсь слугой Престола, и от того, что я его слуга, а не интриган, я остаюсь здесь.

Откровенно обвинить в дезертирстве верного слугу Престола – брата Рудольфа Конрада, который действительно неотлучно был при своём приходе и имел безупречную репутацию, было неверным решением, да и сам Рудольф рассуждал правильно – в столице, даже в самих святилищах жил людской дух, а людской дух рождал интриги, и такому человеку как он, в интригах не было места. Это явно бы плохо кончилось, и гораздо удобнее было держать своего верного, но неуступчивого слугу в поле своей власти, но не приближать.

От него отставали на время, чтобы снова вернуться. Но Рудольф и не переживал на этот счёт – он знал, что если будет нужен Престолу, по-настоящему нужен, ради креста и святынь, а не ради междоусобицы, его призовут совсем по-иному и тогда он придёт.

А пока тишина, редкая тишина вечера, и лики святых. Рудольф всё пытался понять, что видит, что чувствует и что читает в этих взглядах. Иногда ему казалось, что он видит озарение, полное понимание мироустройства, а иной раз – растерянное умиление…

И об этом тоже не следовало никому знать, ведь это было хуже гордыни – это было размышление о людской сути святых. Но Конраду и не с кем было бы даже при желании поделиться мыслями.

–Святой отец! – тишина была недолгой. Как и всегда.

Рудольф покорно вынырнул из своих размышлений, обернулся к входу в святилище. У порога тряслась смутно знакомая женщина. Кажется, она появилась не так давно и держалась молчанием. Рудольф обратил на неё внимание во время первой же службы, увидел в глазах её скорбь и застарелую печаль, но не стал донимать вопросами. Он полагал, что каждый человек должен именно дойти в свой час до откровения.

–Добрый вечер, – поприветствовал Конрад. Он не торопился задавать вопросы – бледный и испуганный вид женщины говорили и без слов о том, что случилась беда, что нужна помощь, но какого рода помощь? Пусть расскажет сама.

–Святой отец! – она переместилась ближе, движения её были рваные, неуверенные, шаткие. – Вы знаете меня?..

–Если я не ошибаюсь, то вы входите в число моих прихожанок, – ответил Конрад, – вы жена Элиаса Ноа, верно?

Да, когда она оказалась ближе, Рудольф вспомнил её яснее. Вспомнил и её супруга – тихого, невзрачного Элиаса Ноа – мелкого городского торговца, он бывал в столице, пытался поднять там дело, но вскоре пришёл к выводу, что торговля в своём поселении будет выгоднее. Так и осел. Сказать что-либо о нём Конрад не мог, помнил одно – господин Ноа всегда делает пожертвования. Делал, правда, он это суетливо и неловко, словно бы стыдился…

–Да. Меня зовут Генриетта, – подтвердила женщина и стиснула свои руки, собираясь с мыслями. – Вы знаете – мы честно ходим на службы, честно вносим пожертвования и никогда не отличались ничем дурным. Вы знаете это, ведь правда?

–Мне такие факты неизвестны, – утверждать Рудольф Конрад не мог. Как служитель Святого Престола и слуга креста он хотел бы верить в порядочность всех и каждого, но как человек он прекрасно знал, что такое быть человеком, поддаваться чувствам и мыслям, подчиняться событиям и плетениям тёмных сил.

Но Генриетту такой ответ устроил.

–Помогите! – взывала она и нервно теребила пальцами свой плащ. Плащ безжалостно сминал её платье, но выйти без него из дома было невозможно – холодало. Впрочем, Рудольф заметил, что и платье, и плащ сидят небрежно, он не мог судить об этом наверняка, но даже ему казалось, что это так – Генриетта Ноа спешила настолько, что не позаботилась должным образом о своём внешнем виде.

–Чем? – голос Рудольфа Конрада оставался спокоен. Раньше, едва начав свою службу, он бы, конечно, бросился бы наперегонки с Генриеттой Ноа и самим чёртом, спешил бы уже в её дом, чтобы помочь, утешить, спасти. Но годы научили его одной простой истине – человеческий дух подвержен смятению и порою спасти можно всего лишь выслушав или дав совет.

–Да…– Генриетта дрогнула, огляделась, желая убедиться, что они тут одни. Напрасное подозрение! Здесь были только они да лики святых, внимающие её горю. – Святой отец, моя дочь вернулась домой!

Рудольф вздохнул. Он был далёк от людского быта, но и сейчас он был уверен, что это вообще-то нормальное явление, когда дети возвращаются домой. И если это напугало и привело к его порогу Генриетту Ноа, значит, дело серьёзнее. В таком случае оставалось лишь слегка досадовать – почему у людей привычка рассказывать историю с середины? Почему они говорят одну-две фразы и ждут что он сам догадается и задаст десяток вопросов, прежде чем установить истину?