Иди за сердцем

Глава 25. ГОРЕ - ЧТО УПРЯЖЬ

Он был тысячу раз прав: в двух комнатах, каждая из которых была чуть больше моей родной хаты, нам было хорошо и спокойно, никто не нарушал нашего уединения, нашего счастья втроем. Зная о моих страхах, он не торопил моего сближения с его семьей: мы даже обедали у себя, и лишь по вечерам мой любимый супруг выбирался пообщаться с отцом и тетушкой.

– Они просят тебя прекратить изображать осажденный гарнизон крепости и хотя бы изредка выбираться из покоев, – с улыбкой говорил он мне. – На нас не держат зла, тебя готовы принять как дочь, – мои родные чудесные люди. Тетушка пыталась говорить про неполноправность дворянской жены, происходящей из низкого сословия, но вскоре поняла, что это не интересует ни меня, ни тебя. Когда я впрямую спросил ее, считается ли Христиан бастардом, она ответила «нет» и больше не возвращалась к таким разговорам. Ты знаешь, она готова пригласить в замок твою бабушку, – даже сама нанесла официальный визит в вашу деревню…

Через две недели я в наспех пошитом простом, но благородном платье впервые спустилась в гостиную… И ничего, осталась жива. Еще через неделю я ходила по всему замку следом за госпожой Венцеславой и вникала во все мелочи. Вскоре она поняла, что вовсе не прогадала: родовитая или нет, но я была именно той хозяйственной невесткой, которая была ей нужна.

***

Как и в ту ночь звездопада, я сидела рядом с ним и любовалась – не могла наглядеться на моего спящего ангела. Его сомкнутые веки. Его прекрасное лицо. Счастье переполняло меня, – а сон… тот странный смутный ужас отступал и таял, распадался на клочки, которые собирались тенями по углам комнаты. Пусть себе. Пока мы вместе, вокруг нас начертан заколдованный круг, который не сможет перешагнуть никакая злая сила. Мы сможем защитить себя и нашего сына – теплый клубочек радости, который как раз сейчас сладко спал на одном из самых привычных мест – на сгибе локтя своего отца, обхватив ручками его запястье и причмокивая губами во сне.

Мой любимый был лучшим из отцов: наверно, ни один другой младенец не получал с самого рождения столько внимания и заботы от своего родителя, как маленький Христиан; они понимали друг друга без слов, долгие минуты словно бы играя в переглядки, и на руках Альберта сын засыпал гораздо лучше, чем на моих… Спите, мои милые, моя вечная любовь – и ее маленькое продолжение. Спите, я помолюсь за вас. Луна вовсю светила в окна и заливала все вокруг голубовато-серебристым светом…

Я не поняла, в какой момент все изменилось. Казалось бы, миг назад я смотрела в его спокойное лицо под властью доброго сна, – и вот передо мной бледное до синевы лицо умершего, черный погребальный покров. То, что снилось. И другие образы – знакомые и незнакомые вперемешку. Гулкий полумрак пещеры и скрипка в его руках. Огонь – и брошенные в него письма: они горят, корчась от боли, крича непрочтенными строками. Толпа людей в бело-красных плащах, одинаковым движением вскидывающие вверх, навстречу луне, блестящие клинки своих шпаг. Прекрасная дева в черном шелковом платье молитвенно складывает руки у груди, начинает петь, – и от ее невероятного голоса звезды прекращают двигаться по небу своими путями – и падают, падают… «Вы успели что-нибудь загадать?»

Видимо, почувствовав мой взгляд, мой муж резко открыл глаза.

- Кветушка, что? – шепотом, опасаясь пошевелиться и разбудить ребенка.

- Сон, – прошептала я. – Просто страшный сон. Или не просто. Мы с вами… Мы слишком счастливы, а такого не прощают. Я бы так хотела… Долго и счастливо, но смерть рядом, всегда рядом, берегись – не берегись…

Сынок заворочался во сне – видимо, от наших голосов, да и кормить его было явно пора. Я отвлеклась ненадолго – покорми, переодень, обычные материнские заботы, за которыми становится не до чего другого. Полчаса спустя, положив уснувшего ребенка в колыбель, я опустила голову на прохладную от луны подушку, повернулась к милому и посмотрела в его тревожно распахнутые очи.

– Что-то случится, мой Альберт. Что-то… Я так боюсь все потерять.

Он протянул руку, тихо погладил меня по щеке.

– Все, что могло случиться, – уже случилось, и больше мы с тобой не расстанемся. А смерть… Все мы когда-то умрем, но до этого будем вместе в горе и в радости, и после этого – тоже. Смерти нет, любовь моя, ничего не бойся… Спи, графиня Кветка. Спи-засыпай, моя родная…

Он тихонько коснулся пальцами моих век, – и я провалилась в сон: блаженный, теплый и спокойный. А дальше было утро, и еще много, много дней. Больше тысячи. Я считала каждый.

***

– Память, что спасла меня, а до того – чуть было не погубила, продолжает играть с моим разумом, – говорил он, – поэтому родным лучше какое-то время меня не видеть. Не бойся и ты, если я начну говорить странные вещи. Сейчас, мне кажется, я вижу все разом. Тысячи развилок, и за каждой – своя судьба. Есть другое прошлое – то, где слепой вождь не умер от случайной раны, и вся Европа покорилась его войску… Я видел боевые возы у Ватиканского дворца и костры, сжигающие не только монахов, но даже кардиналов. Или другое, где он остался разбойником с большой дороги, или пошел наемником в войско богача. Есть миры, где нет тебя или нет меня. Есть те, где мы не встретились, или не увидели друг друга, или не сказали друг другу нужных слов, – и потому все время порознь, и течение времени разносит нас все дальше друг от друга. Теперь я все острее понимаю, каким хрупким цветком была наша встреча и наше будущее, – цветком, что зацветает раз в столетие и цветет всего час.