Авиталь

Глава 23. ФИЛОСОФИЯ

В узкие окна библиотеки Александра вовсю светило весеннее послеполуденное солнце. Авиталь ползала под столом и разворачивала по ковру новые и новые свитки со стихами — на столе места уже не было. Ей очень хотелось найти то таинственное стихотворение, строчку которого она подглядела осенью.

Безысходность и тоска грызли душу. «Вот теперь уже точно всё», — в сотый раз уговаривала она себя, прогоняя из сознания воспоминание об уходящей вдаль фигуре Корэ, но сердце ныло и мучилось пуще прежнего. Ну если в самом деле конец, то отчего ж тогда сердце саднит так, будто побывало у мясника на бойне?!

Авиталь пробовала связать мысли о Корэ с чем-нибудь нехорошим, очернить о нём память, разочароваться, но от попыток таких сама себе становилась противна.

Слишком долго жили в ней восхищение силой этого человека и уважение к его духовности и уму. Да и за что ей ненавидеть его? За то только, что он не выбрал её, не ответил на её любовь? Как ни больно было признать себя отвергнутой, Авиталь не смела назвать Корэ ни бесчестным, ни глупым, ни подлецом.

Бессознательно всем существом искала она везде и во всём средство от боли. И круглые свитки виделись ею теперь тонкими амфорами, в одном из которых было спасительное снадобье. Найти загадочное стихотворение, напиться его слов, забыться и успокоиться...

Много стихов плакали о неразделённой любви. Авиталь невольно вспоминала страдающее лицо Элама. «Это только у поэтов: красивые строки, надломы и тоска, и все девчонки мечтают, чтобы по ним так сходили с ума. На деле же всё мельче, несуразнее и... гажe».

Она развернула новый свиток. Глаза привычно скоро побежали по строчкам, но в середине она остановилась и начала читать заново, медленнее.

...Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом,
Трудно, поистине, — все ж превозмоги и решись.
В этом спасенье твоё, лишь в этом добейся победы,
Всё соверши до конца, станет, не станет ли сил.
Боги! О, если в вас есть состраданье и вы подавали
Помощь последнюю нам даже и в смерти самой, —
Киньте взор на меня, несчастливца! и ежели чисто
Прожил я жизнь, из меня вырвите злую чуму!
Оцепененьем она проникает мне в жилы глубоко,
Лучшие радости прочь гонит из груди моей, —
Я уж о том не молю, чтоб меня она вновь полюбила
Иль чтоб скромной была, что уж немыслимо ей,
Лишь исцелиться бы мне, лишь бы черную хворь мою сбросить,
Боги, о том лишь молю — за благочестье мое. *

«Где-то это я читала или слышала, что мужская любовь сильнее, чем женская? Неправда... Я ведь, если начистоту, люблю ничуть не слабее, чем этот поэт. И как ни отрекайся, как ни заглушай в себе эту мятущуюся любовь к Корэ, не вырвать мне её из сердца, как сердца из груди не вырвать. Я просто ею когда-нибудь задохнусь...»

***

— Стихи любишь? Сама пишешь? — спросил Александр над её плечом.
— С чего Вы взяли? — Авиталь пришмыгнула носом и резко вытерла глаза.
— Кто в пятнадцать лет не сочинительствовал!
— Мне семнадцать.
— Ну, это пусть. Вот папирус, покажи-ка себя.

Авиталь встала к столу, взяла перо, нервно покрутила его в пальцах: «Не про Корэ же ему стихи показывать». Она вспомнила своё старое:

Вечер сумрачен и тих —
Невесёлым выйдет стих...

Александр прочитал до конца, поморщился:

— Это не плохо. Это очень плохо.
— Почему? — лицо Авиталь обиженно вытянулось.
— Потому что ни о чём; горелая лепёшка.
— Как это ни о чём? Это обо мне... О том, что я люблю, что чувствую...
— Лапуля моя, то, что ты умеешь чувствовать, — прекрасно. Но здесь чувств никаких нет, и изложено корявенько. Что ещё?

Авиталь вспыхнула от досады и обиды. Бросить эти его дурацкие свитки, сбежать отсюда, да дверью погромче хлопнуть — но она скрепилась. В конце концов, сбежать она всегда успеет, а старик по крайней мере не льстит. Может, чему-нибудь она у него и научится. Она написала ниже:

Тень в овраге спит колечком,
Зябко кутаясь в туман.
Туч лохматые овечки
Сонно бродят по холмам...

— Это лучше. В тебе есть искра, — похвалил Александр, тщательно прочитав второе.
Авиталь просияла. Неодобрение старика звучало горько, но тем слаще была похвала.
— Но это и не совсем хорошо. Образ нескладный — неправдивый образ: тень колечком. Что, если:

Тени спят, бормочет речка,
Зябко кутаясь в туман.

А?

— Мне по-моему больше нравится.
— А ты ещё и упрямица. Ну, колечком так колечком. А первое — в мусорку. Лучший слуга поэта — мусорная корзина.

— Просто у Вас вдохновения не было на первое.

Александр поднял брови и уставился на Авиталь.

— Ну... мне так кажется. Вдохновение не только тому, кто пишет, нужно, но и тому, кто читает. Тогда и среди изъянов можно прекрасное найти.

— А-ай! — досадливо отмахнулся старик. — Обычные отговорки бездарей и лентяев. Если тебе всё в своей работе нравится, ты — посредственность, ремесленник, бесталанность. Мастер же, сознавая своё несовершенство, вечно собой недоволен. Это и есть признак истинного таланта. Мне всякий раз трудно встречаться со своей работой. Боюсь её упрёков. Мастер знает и видит, что его работа должна и может быть лучше. Для бездарности же идеал — он сам. Учить такого бесполезно, ибо учиться ему нечему.

Александр так воодушевился, что Авиталь показалось: от громовых раскатов его голоса звенят в окнах стёкла. Она вжала голову в плечи. Старик перестал махать руками и замолчал.