Кривое отражение солнца

15

Мальчик сидел на коленях за столом, склонившись так низко, что выбившаяся из аккуратной прически прядь падала на бумагу. Е Юнь заерзал и попытался принять более благопристойную позу, но тогда он оказался слишком далеко и мелкие иероглифы начали расплываться перед глазами. Он снова наклонился ниже.

За миг до того, как дверь отворилась, Е Юнь вскинул голову, настороженно вглядываясь в противоположный конец комнаты. Он был готов к этому, ждал этого, но все равно вздрогнул, когда мадам Е шагнула через порог.

- Не отвлекайся, - велела ему мать, заметив, что мальчик опустил кисть.

Оценив исписанные тонкой вязью иероглифов страницы, она кивнула, что означало безупречно выполненную работу - меньшего она бы не потерпела. Но Е Юнь не ощутил удовлетворения. Когда он поднялся на онемевшие от долгого сидения ноги, мать вдруг опустила одну руку ему на плечо, а второй подняла за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Е Юнь едва подавил желание не просто оттолкнуть ее, но и начать отбиваться изо всех сил.

Сын мадам Е внешне был ее копией, и по мере того, как он рос, сходство только усиливалось. Его мать была стройной женщиной, черноволосой и сероглазой, с острым и очень бледным лицом. Она была красива: Е Юнь знал об этом, потому что так говорили другие, но для него самого она была просто страшной.

- С каллиграфией на сегодня можно закончить.

Быстрая улыбка мелькнула на лице Е Юня - он еще не научился скрывать свои эмоции так хорошо, как научится делать это в будущем.

- А после вернемся к занятиям музыкой. Ты катастрофически отстаешь.

Улыбка исчезла с его лица, как солнце, зашедшее за тучи. Е Юню на миг показалось, что мать знает о том, как он это ненавидит; знает, и потому только заставляет его снова и снова практиковаться в игре на гуцине. Но этого, конечно, быть не могло. Ведь она хотела для него только лучшего.

Мадам Е прошлась по комнате, шелестя юбками.

- Пока что твои успехи… удручают, - она произнесла это таким тоном, что горло у Е Юня перехватило. Он почувствовал, как стыд подступает к щекам и опустил голову.

Но, к несчастью, матушка была права. Лишь этот навык ему не удалось освоить в совершенстве.

Должно быть, Е Юнь родился с каким-то фатальным изъяном внутри, потому что музыкальные инструменты пугали его едва ли не сильнее палки для наказаний. Звуки гуциня, этого великолепного древнего инструмента доставляли ему изощренно-мучительное беспокойство, необъяснимое и оттого еще более пугающее.

- Вэньжэнь - всесторонне образованный человек, практикующий разные виды элитарного искусства, и среди его представителей игра на гуцине стоит на первом месте. Не могу представить, чтобы мой сын оказался настолько бездарен, чтобы не освоить ее.

Женщина бросила взгляд на Е Юня, недовольная его молчанием.

- Ну, что скажешь?

Он знал, что следовало бы ответить. «Я обязательно научусь, матушка», но Е Юнь не был так уж уверен в этом. Поэтому он только пообещал:

- Я сделаю все возможное.

Мать сама учила его музыке, и Е Юнь знал, что должен был высоко ценить это. Она редко тратила на него свое время и обычно перепоручала мальчика учителям, принимая успехи сына и наказывая за провалы. Те, кто проявлял к Е Юню снисхождение, надолго в их доме не задерживались.

Он научился не спорить, но научиться не мечтать оказаться отсюда как можно дальше Е Юнь не мог. Должно быть, мать чувствовала в нем этот скрытый протест, и потому оставляла как можно меньше времени для размышлений. Кто знает, к каким мыслям может прийти он в одиночестве?

Львиная доля этого свободного времени приходилась на переходы от одного места к другому по коридорам поместья. Вот и сейчас, хотя Е Юнь двигался рядом с матерью, сохраняя осанку и не сбиваясь с шага, мыслями он находился далеко. Свежий ветер, коснувшийся его лица, принес далекий запах травы – вот и все, что было ему доступно.

Загнанное выражение против воли проступало на лице мальчика по мере того, как они приближались к музыкальной комнате, и невозможность хоть что-нибудь изменить приводила Е Юня в отчаяние. Все его существо сопротивлялось происходящему, но он переступил через порог и опустился на свое место у музыкального инструмента, стараясь ничем не выдать обуревавших его эмоций. Е Юнь знал, что от этого будет лишь хуже.

- Что мне играть, матушка?

- «Весенний рассвет в обители бессмертных».

Форма старинного гуциня напоминала тело птицы феникс, а паутина трещин в лаке создавала похожий на перья узор. Этот инструмент казался слишком красивым, чтобы позволить прикасаться к нему ребенку, да еще и такому неумелому, но Е Юнь вовсе не чувствовал радости от оказанной ему чести.

Конечно, ему не сразу доверили этот гуцинь, настоящую реликвию – но матушка настояла, чтобы Е Юнь учился играть именно на нем. Струны у него были особенно жесткими и могли ранить до крови, а сам инструмент был гораздо тяжелее, чем выглядел. Порой эта вещь казалась почти одушевленной.

Пальцы Е Юня потянулись к струнам, извлекая длинный, протяжный звук, заполнивший комнату и отозвавшийся в каждой частичке его существа. Е Юнь знал, как должно было звучать начало мелодии; но затем чужеродная, визгливая нота вплелась в музыку, делая ее почти непереносимой для слуха.

- Не так! – мадам Е оборвала его, хмурясь. – Это совсем не то, что ты должен был сыграть. Послушай еще раз.

Цинь лег на ее колени, укрытые дорогим шелком, и Е Юнь невольно подивился тому, что эти руки способны прикасаться к чему-то столь ласково и бережно. Кисти мадам Е двигались грациозно и плавно, а лицо стало таким спокойным, что составляло теперь полную противоположность лицу сына: у Е Юня между бровей залегла морщинка, губы плотно сжались.