Ночная духота

38 "Спасибо, Клиф!"

Прогулка с собакой освежила голову, а вино смыло грязь, которой я нахваталась во время падения на асфальт. Сохранив файл, я отправила его на печать и сделала заказ на переплёт. Сняла со стены открытку с видом ангела и выключила свет, чтобы подписать её в полной темноте, даже закрыв глаза. «Благодарю за каникулы в Питере». Да вот так вот коротко — «Питер», не Санкт-Петербург, не Петербург, а Питер, потому что того города, который знал Антон Павлович Сенгелов уже не существует. Вернее он остался лишь в его воспоминаниях, и я понимала, отчего господин Сенгелов не пожелал увидеть город вновь. Он не приехал в Санкт-Петербург по той же причине, что не поехал в Форт-Росс и Монтерей. Он не хотел лишних воспоминаний. Он не хотел вновь пережить свою прежнюю жизнь. Он не желал возвращения. Он шёл вперёд. Туда следовало пойти и мне.

Сидя в тёмном зале Театра Музыкальной Комедии, смотря с закрытыми глазами на танцующих на сцене актёров мюзикла «Бал вампиров», я чётко решила для себя забыть всё то, что удерживала меня в том страшном эфемерном мире настоящих вампиров, где каждую секунду человеческая жизнь висела на волоске. Завтра я отправлю в Париж посылку, удалю файл с компьютера и постараюсь забыть жуткий август прошлого года и все имена, которые рождали в моей голове безумные образы. За лёгким поздним ужином, последовавшим за спектаклем, я сказала Даше, что весь смысл мюзикла заключается в единственной строке арии графа фон Кролока: «каждый волен себе по вкусу выбирать божество и храм». И отказываться от своего божества.

На следующий день я получила свою переплетённую исповедь. Даже не открыв, вложила её в конверт вместе с двумя открытками — своей прощальной и той, где Антон Павлович называл себя моим покорным слугой, добавив к ним толстую пачку распечатанных с телефона картин из фондов этнографического музея. Ксерокопию о смерти Павла Васильевича Сенгелова я порвала и выкинула. Теперь оставалось последний раз прогуляться с Хаски. Я нашла в себе силы расстаться с собакой, потому что, в моих глазах, она олицетворяла собой самую сильную связь со страшным миром вампиров. Даша подыскала для неё прекрасную семью, переехавшую в дом в Репино. Хаски сошёлся с детьми и не казался слишком уж обиженным на меня, потому я оставила его новым хозяевам со спокойной совестью.

Между тем я потратила довольно времени на заполнение анкет на сайтах маркетинговых фирм и наконец получила несколько приглашений на собеседование, первое в Лос-Анджелесе. Я купила билет, прибралась в квартире, отдала Даше тёплые вещи, поела напоследок пышек в знаменитой пышечной на Большой Конюшенной и заказала такси в Пулково на четыре утра. Несмотря на активность, все две недели после завершения дневника я казалась себе не собой, будто на этот раз умерла «Катенька», а та, что возникла на её месте, до сих пор не обрела ни собственного вида, ни нового имени.

Со мной не было ничего, даже собаки. Маленький чемоданчик с ноутбуком и парой-тройкой сменной одежды прекрасно вписывался в размеры ручной клади, так что с распечатанным посадочным талоном я сразу направилась к стойкам пограничного контроля. Жутко хотелось есть, и оттого очередь двигалась мучительно долго. Наконец я оказалась перед лицом пограничника. Он подозрительно долго рассматривал меня, будто я действительно больше не походила на ту полную странных надежд девочку, которая фотографировалась на российский паспорт.

— Домой едете? — наконец спросил он меня бесцветным голосом, который, похоже, программируют всем работникам пограничных служб вне зависимости от национальности.

И я задумалась над ответом, потому что ответ в действительности нужен был мне самой. Мне казалось, что я снова бегу от самой себя, которая все эти две недели нетерпеливо ждала ответа из Парижа, зная, что никто его не пришлёт. Наряду с той новой, ещё неизвестной мне личностью, которая с твёрдым решением начать новую карьеру отсылала резюме, тень прежней Кати просто бежала от питерского серого одиночества, будто передвижение в пространстве каким-то образом способно сделать человека счастливым. Я смотрела на пограничника так, будто вопрос его прозвучал моим приговором.

— Домой, — на его манер сухо произнесла я, хотя внутри в тот момент что-то дрогнуло и оборвалось от мысли, что на самом деле у меня нигде нет дома, а в сумке до сих пор лежит чужой ключ, который я сначала хотела оставить на столе, просто захлопнув дверь квартиры, а потом взяла с собой. Оба паспорта, что красный, что синий, на самом деле не означали мою принадлежность хоть к одной из этих стран. И я не чувствовала себя частью всего мира. Я просто была зависшей в воздухе пылинкой, слишком лёгкой, чтобы упасть на землю и слишком тяжёлой, чтобы оторваться от неё.

Невидящим взглядом я смотрела, как пробегает мимо меня земля взлётной полосы. Прощай, Питер. Быть может, уже навсегда. Через три часа я буду стоять на французской земле, желая окончательно убить в себе желание выйти из здания аэропорта. Как настоящая мазохистка, я купила билет авиакомпании «Эр-Франс», желая доказать себе, что смогу устоять перед желанием сесть в такси и назвать адрес, который я писала на почтовом бланке две недели назад. И вот я жевала круассан, запивала его кофе и считала оставшиеся минуты до посадки и принятия решения. Я колебалась, готовая отказаться от реального собеседования в маркетинговой фирме ради эфемерной возможности застать графа дю Сенга в его мастерской.

Этот русский француз ушёл по-английски, не простившись. И мне, наверное, надо просто понять, что он навсегда останется внутри меня, но дверь к нему закрыта. Я сама заперла её, как крышку гроба, выкинув ключ в урну. И всё равно немигающим взглядом я смотрела на стрелку, указывающую на паспортный контроль, не замечая, что мешаю людям, стоя посреди аэропорта Шарля де Голля. Мои желания мешали мне намного больше, они действительно сбивали меня с ног, не давали сделать верный шаг. Да я и не знала, который из них верный. Моя решимость сесть на самолёт, направляющийся из Парижа в Лос-Анджелес таяла с каждой минутой, и я уже почти сорвалась с места, чтобы протянуть французскому офицеру синий американский паспорт, как почувствовала толчок в спину — кто-то явно не заметил, что я стою на месте.