Невеста ветра

1. Сундук целителя

[«Смотрите, смотрите, что у меня есть!»

Город изнывает от полуденного зноя, и даже крики чаек кажутся не такими пронзительными, как обычно. Чьи-то смуглые ладони в ссадинах и царапинах сложены ковшиком. В ковшике плещется рыбешка — серебристая, с черными полосками по бокам и агатовыми глазами-бусинами. Капли морской воды оставляют тёмные пятна на полу кухни.

Скоро обед. Вкусно пахнет жареным.

«Светлая Эльга нас благословила, это награда за все наши испытания! Вы только поглядите, до чего красивая шкура! Она приплыла, она выбрала меня… Вот увидите, теперь все будет хорошо!

Я это точно знаю!»]

Лёгкий бриз проскользнул сквозь приоткрытое окно, не тронув висевший на положенном месте Эльгин колокольчик, и шаловливо взъерошил волосы Эсме. Она открыла глаза. Словно сама Заступница погладила её по голове; от этого ночь, переполненная обрывками воспоминаний и бессвязными тревожными сновидениями, сразу же утратила важность.

Начинался новый день, а ночь… да ну её к кракену.

Недолго поглядев на потолок, где уже давно были изучены и сосчитаны все трещины, Эсме осторожно приподнялась на локте. В глазах сразу же потемнело, табуретка и сундук пустились в пляс, а стоило зажмуриться, как под веками защипало, словно кто-то щедрой рукой сыпанул туда песка. Ничего удивительного: ей уже больше недели не удавалось как следует выспаться. Она проваливалась в чёрную бездну, а потом внезапно просыпалась, задыхаясь и дрожа от ужаса, ещё более уставшая, чем прежде. Временами казалось, что она слышит знакомый голос — голос человека, который пять дней назад замолчал навсегда, — временами во тьме звучали и другие голоса, но всякий раз услышанное выветривалось из её головы быстрее, чем она успевала не просто что-то запомнить, а хотя бы осознать.

[Ты заболела. Бессонница — недуг, который время от времени настигает всех целителей. А твой случай совсем тяжелый. Память, бедная изувеченная память не дает тебе уснуть.]

— Ты что-то сказал? — проговорила она вслух, глядя в пустоту, и горько улыбнулась. — Прости, я не расслышала.

[Кто бы сомневался.]

В происходящем не было ничего удивительного. Однажды она сделала с собой то, чего не следовало делать ни в коем случае: отсекла часть воспоминаний и спрятала в [сундук], чтобы избавиться от боли. [Сундук], незримый и невесомый, каждый целитель носил с собой с момента, когда пробуждался дар, и до самой смерти; в него полагалось складывать чужие мыслеобразы, застрявшие в памяти. Только так целитель мог оставаться самим собой, а кое-кого [сундук] и вовсе спасал от безумия. Но отказавшись от собственных мыслеобразов, Эсме словно утратила часть тела, и вот уже много лет страдала от фантомных болей, которые ничем не отличались от тех, что мучают калек.

И всё равно она ни о чем не жалела.

— Долг целителя — с рассветом открывать двери свои…

Слова утренней молитвы, истёртые до дыр и давным-давно потерявшие свежесть, немного привели её в чувство и позволили для начала сесть и опустить на пол босые ноги. Под пятками скрипнуло — вчера она забыла вымести из комнаты вездесущий тейравенский песок.

[Лучше бы уборкой занялась, чем всю ночь вертеться.]

Она поморщилась.

— Целители встают до восхода, а спать ложатся глубокой ночью, ибо в их помощи нуждаются те, чей труд начинается с первыми солнечными лучами и продолжается после наступления темноты…

Она встала, борясь с подступающей тошнотой.

— Великий дар, благословение Эльги, надлежит использовать на суше и на море, во благо детей неба и детей земли. Так говорит Заступница, я следую её заветам. Да минуют шторма капитана-императора, да пребудет он… хм… пусть у него всё будет хорошо.

Завершению целительской молитвы явно не хватало почтительности. Императора, который, по слухам, заживо гнил в своём дворце далеко на северо-востоке, лечить следовало не молитвами, если его болезнь вообще можно было вылечить.

Туман перед глазами постепенно рассеивался, но в ушах как будто шумел прибой. Нет, так не пойдёт. Если она не хочет весь день бродить по узкой грани между бодрствованием и обмороком, надо принять меры. Эсме снова села и, заранее скривившись, вытащила из-под кровати оставленный там с вечера флакон с жидкостью болотно-зелёного цвета. Вкус у настойки вигилярии — Велин, опекун и учитель Эсме, называл её пробудиловкой — был очень противный, и чтобы осушить флакон до самого дна, пришлось собрать остатки сил.

— Гадость какая… — пробормотала Эсме, когда отвратительная жидкость ухнула в желудок.

Зелье предназначалось для того, чтобы взбодрить уставшего целителя, но злоупотреблять им не рекомендовалось. Однако кто теперь мог её остановить? Через несколько ударов сердца в голове прояснилось, глаза перестали болеть. Целительница медленно оделась — она носила белую рубаху с подвернутыми до локтя рукавами и широкую серую юбку до щиколоток, — потом умылась, расчесала волосы и повязала голову изумрудно-зеленым шарфом. За окном просыпался город. Над городскими крышами и верхушками мачт вились стаи чаек-крикунов — они, как всегда, снялись с насиженных мест еще до рассвета и отправились на поиски еды.

— Вам бы всё жрать да жрать… — пробормотала Эсме.

Одна чайка, словно услышав её слова, спикировала прямиком на подоконник; в комнате тотчас же завоняло тухлятиной, причем это был вовсе не мыслеобраз запаха, а самый настоящий, ощутимый носом смрад. Эсме в тысячный раз спросила себя, отчего именно это гадкое создание стало символом Гильдии целителей. Ответ, прекрасно ей известный, был прост и сложен одновременно: из всех птиц только крикуны могли читать мысли и передавать мыслеобразы, да к тому же чайка была клановым знаком семейства, под чьим покровительством целители пребывали вот уже три тысячи лет.