Не все девочки делают это

221. Перед хором

- Чет-четвёрка-четвёрка!! Чет-четвёрка-четвёрка!!
- Краева, Романова, Канева… Каневы! Прекратите немедленно! Пропустите немедленно!
Выплясывавшие в тесном коридоре дикую помесь лезгинки и танца маленьких лебедей «дирижёрки» со смехом расцепили руки, пропуская возмущённую сольфеджистку, и вприпрыжку помчались вниз по лестнице.
- Неплохое начало семестра! – орала Настя, грохоча впереди сапогами.
- Четвёрка! – задыхалась от счастья Марьяна, соскакивая через две ступеньки. – По муз! Лит! Ре! Девки, я не верю!
- Это надо отметить, срочно! – вторили сёстры Каневы, пыхтя за спиной.

Отмечали в училищной столовке – пирожками с брусникой и компотом из яблок и мандарин, набрав по два-три стакана «на нос».

Вся великолепная четвёрка, прилежно слушавшая Верди до пол-первого ночи, получила по итогу зачёта по одинаковой «четвёрке», только они, из всей группы!
«Четвёрка» по музыкальной литературе сама по себе было нонсенсом и высшей оценкой у Фигсдашь: требовательная, фанатично обожающая свой предмет Шишова давала его на уровне консерватории и спрашивала по полной, добросовестно оправдывая своё прозвище. Так что «четвёрка» от Шишовой по умолчанию равнялась «пятёрке». О редких же студентах, которые удостоились от неё оценки «отлично», только ходили легенды, вживую их никто не видел.

Обпившись компота и объевшись вкусной сдобы с горько-сладкой брусничной начинкой, счастливые студентки разбежались по персональным занятиям и встретились уже у дверей хорового класса.

Пока Марьяна на ЧЛ («чтение с листа») проигрывала Ивану Марковичу детские песни, она была предельно сосредоточена на нотах; это был единственный предмет, который у неё шёл по-настоящему сложно из-за отсутствия за плечами музыкальной школы. Чтобы сразу проиграть незнакомое произведение с нот, требовался многолетний навык, которого не было. И студентка была безмерно рада, что этот предмет ей преподавал мягкий и добрый Иван Маркович, а не желчная стервозина Бурковская – та бы просто размазала её по клавишам…

...И пока на сольфеджио Марьяна с азартом писала музыкальные диктанты – опять же по причине отсутствия за плечами ДМШ, а значит – и привязки к нотам – она была погружена в процесс полностью, ловила музыкальные интервалы и мелодические строчки обоих вариантов. Шутила над одногруппниками и подсказывала тем, кого вызывали к доске…

Но в глубине души Марьяна отлично знала: она себя обманывает. Отвлекает.
Потому, что после сольфеджио по расписанию пятым и шестым часом – хор, с которым будет работать Маэстро Вольский.
И когда прозвенел звонок с урока, у неё ёкнуло сердце и сразу пересохло во рту.

Всё получасовое «окно» перед хоровой парой девушка не знала, куда себя деть. Она долго не решалась спускаться на второй этаж, сделала целый круг по пятому этажу, спустилась вниз в столовую, зачем-то купила шоколадный батончик, бросила его в сумку, тут же забыв о нём, посидела в фойе, чувствуя, как от волнения щекочет живот. Потом вскочила и понеслась к хоровому кабинету – не хватало ещё его в фойе встречать!
Ей безмерно хотелось увидеть Влада – и она боялась его увидеть. Боялась выдать себя. И ещё больше – боялась его реакции.
Ввинтившись в толпу девчонок-болтушек, ожидавших около дверей хорового класса, Марьяна даже почувствовала облегчение. Но ровно на пару минут, потому, что когда среди хористок пронёсся вздох: «Идут…» и послышались уверенные шаги, знакомые до дрожи, у неё мгновенно вспотели ладони и сбилось дыхание.

Они шли группкой – впереди Шахова с концертмейстером, а чуть поотстав от них – Он…
Под руку с оперной примой Анжеликой Фонташ.
Маэстро вполголоса рассказывал ей явно что-то увлекательное – дива смеялась, прижимаясь к его локтю, и отрицательно качала головой. И они подходили всё ближе…
Сердце зачастило так, что девушке казалось: его слышно на весь коридор. Впрочем, об этом она тоже тут же забыла. Её захлестнули эмоции восторга!
Он приближался – высокий, подтянутый, харизматичный… Прекрасный… Единственный… И она уже не видела никого и ничего, кроме своего божества!
До боли захотелось броситься к нему на шею, обнять и приникнуть к его губам...

Хористки подались назад, чтобы пропустить «педсостав» первыми. Марьяна с трудом сделала несколько шагов, едва не упав на стоящих сзади, не в силах отвести взгляда от своего-не своего мужчины…

И вот Он… совсем-совсем рядом!
Но их взгляды не встретились.

Композитор, изящно посторонившись, пропустил певицу вперёд и сразу вошёл следом за ней, кивком поприветствовав и поблагодарив сразу всех пропустивших.
Не чувствуя ног, Марьяна зашла… нет, её внесло в класс вместе с толпой. Буквально упав на своё место в первых альтах, она наощупь достала нотную партию «Сердца Северной Земли», неотрывно глядя, как Влад готовится работать с хором.
Вот Маэстро свободным изящным жестом взял пару пюпитров, поставил по центру класса для себя и Фонташ, подошёл к концертмейстеру, которая смотрела ему в рот на пару с хормейстершей, что-то показал им в нотах – слов было не разобрать из-за возни хористок, устраивавшихся на лавках.
Хормейстер и пианистка синхронно закивали, когда Он закончил объяснения.
Повернулся к Фонташ – певица, посерьёзнев, уже стояла перед открытыми нотами.
Удовлетворённо кивнув, Вольский повернулся к женскому хору и вскинул изящные руки в ауфтакте…

Подчиняясь голосом каждому мановению Его руки, Марьяна неотрывно смотрела на своего наставника и возлюбленного, млея от восторга – настолько неотразим был Вольский в работе! Точные жесты, беупречная осанка, изумлённо-вдохновенное, слегка отрешённое лицо…
И её крыло по полной: Марьяна узнавала этот неземной, вдохновенно-отрешённый взгляд! Она уже знала, уже видела эти глаза, когда они наедине творили в золотом сумраке свою симфонию любви…

Но восторг девушки незаметно всё больше наполнялся мучительным привкусом: за весь час работы Маэстро ни разу – ни тайно, ни явно – не удостоил её ни единым взглядом.