Пути журавлей

Глава 10. РЕКРУТЫ

Накануне Трех Королей*, когда я отправилась проведать мать и бабушку, в деревню явился Зденек – хоть пока и послушник, но словно настоящий монах: с выбритой головой, в серой слишком короткой для него рясе, подпоясанной лохматой веревкой и с котомкой для милостыни. Угрюмый, насупленный, кружащий колдовским водоворотом, как и я сама. Монастырь в Мракове был не бедным: у него были свои поля и приписанные две деревни, да и окрестные господа жертвовали кто сколь может, – потому сбор милостыни был, скорее, обычаем, а для Зденка – поводом навестить родную деревню, повидаться с матерью.

Тетка Ева на ту пору изрядно сдала, - потому, видно, и отослала загодя сына, которого любила без памяти, чтоб он не видел ее старческой немощи. Зденек долго пробыл в родной хате, а вышел и вовсе грустный, но с изрядно потолстевшей котомкой, – знать, матушка для сыночка гостинцев припасла.

– Здравствуй, Зденек, – я шагнула к нему, не решаясь обнять: монах же! – То есть теперь, наверно, брат Сидониус?

– Брат Абель, – поправил меня бывший деревенский дурак. – В обители всем меняют имена.

Мы помолчали, глядя друг на друга, потом я вынула полгроша и положила в его котомку.

– Ну, иди тогда, брат Абель… Тебе, наверно, теперь с нами и разговаривать нельзя, особенно с девицей-то.

– Наплевать! – Зденек пожал плечами. – Я ж говорю, а не целуюсь.

Снова помолчали: он глядел на меня, я на него. Слова не всякий-то раз были нужны, когда бродили втроем по лесам: молодой барин, Зденек – его названный брат, да я, которую оба сестренкой звали… Огненный вихрь и два водоворота. Монашек, ведьма да господин, кого Зденек считал за святого, а я не знала, что и думать, дивясь его доброте и горюя над его странными бедами.

– Как тебе там, нравится? – наконец, спросила я.

– Как рекруту в муштре, - нахмурясь, пробормотал Зденек. - Когда не в поле работаешь, то молишься с утра до ночи. Отец аббат редко бывает трезв, отец келарь от обжорства похож на борова, братья сплетничают, словно бабы, да только и думают, чтоб подвести друг друга под наказание. А всего, что там есть, тебе лучше и вовсе не знать… Слыхала, что хомо хомини лупус эст? Так вот, монахус монахо луписсимус**!

– Монах монаху – еще волчее? – поняла я.

– Волчее некуда, - отрезал Зденек. - Бога нет в монастыре. В лесу, в подземелье, в замке, даже в деревенском костеле – всегда был, а там – нет и в помине. Я уйду оттуда, Кветка. Ушел бы и сейчас – лучше бы был с матерью, но она станет плакать… Она же всегда хотела, чтоб я был не простым крестьянином, а «святым братом», деньги на взнос копила… Ей недолго осталось, сколь бы я не молился. Вот тогда – уйду, и дня не останусь.

Я вздохнула и протянула к нему руку, однако в последний миг отдернула, не коснувшись его рукава.

– Иди все же, Зденек... то есть Абель… Братик… А ну как найдется, кому до отца аббата донести. Ступай.

Названный брат молодого барина неловко поклонился мне и зашагал восвояси.

***

Минули святки, уехал господин барон, пребывала луна, прибавлял и день. Мы узнавали новости от дядьки Ганса: молодой граф писал, что здоров, и все у него хорошо, а с войны доходили вести, что прусский король забрал себе ту Силезию совсем всю, от края до края, только две то ли три крепости еще держались.

Военный набор не заставил себя долго ждать: даже тепла дожидаться не стали, знать много народу было повыбито в самом начале. После Сретения*** в село пришла целая толпа: человек двадцать парней с выбритыми со лба головами, явно набранные в ближайших селах, трое пожилых солдат с ружьями и такой же пожилой унтер с палашом. Зима в тот год выдалась мокрая и слякотная, дороги развезло, и кое-кто из солдатиков, видать, набранных из бедных семей и обутых не в сапоги, а в поршни, уже кашлял.

На площади перед костелом унтер скороговоркой зачитал перед собравшимися людьми имевшуюся при нем грамоту с печатями: так мол и так, «в связи с военной необходимостью и боевыми действиями» Ее императорское величество объявила новый внеочередной набор в армию, а посему общине велено выдать приемщикам по одному рекруту, молодому и не увечному, с каждых десяти дворов. Пусть община выбирает на службу как ей угодно – хоть по жребию, хоть по числу мужиков в семьях, а принять готовы любого, кого в отдачу объявят.

На дневку солдат разместили в корчме за селом, – хоть погреются перед дальней дорожкой, а гнали их теперь, сказывают, в Моравию не то в Венгрию, где собирали новые полки. Там же, у корчмы, объявили прием новобранцев: пришедший с наборщиками пронырливый служака – и писарь, и лекарь, и цирюльник в одном лице, – наскоро осматривал парней на предмет здоровья, записывал в лист и тут же выбривал «счастливцу» полголовы со лба, – чтоб парня можно было легко отличить, если надумает сбежать по дороге.