Запасный вход

Глава 4 «Визитер Наталья Ивановна». Записка.

Настенные ходики отсчитывали минуты, и им в такт падали на стол  картофельные очистки. Опера завтракала. Привычно макая кусочек в солонку, привычно отправляя ее в свой беззубый рот, на языке картошечка рассыпалась,  и оставалось только хорошо ее перемять деснами и сглотнуть. Но сегодня руки Оперы слегка дрожали, крошки просыпались на стол, она этого не замечала, так как внимание ее было сосредоточено на ходиках и спящей зеленоглазой девочке,  впрочем, мирно посапывающей в кровати.  Накормленная, напоенная  и в чистой сухой постели.

Уж скоро,  лет десять, как утро в избушке заканчивалось поеданием неизменной картошки, кто ее доставлял старухе и когда –  неизвестно. Посетители никогда друг с другом не встречались, у каждого было определенное время, у каждого была своя нужда в старухе и, получив, кто облегчение от болезни, кто удачу в любви – исчезали.

Правда, не все. Те, кто с ленцой, так и ходили регулярно и зимой и летом, по тропинке через лес, не в состоянии справиться со своими проблемами самостоятельно. Терпели грубоватость и вспыльчивость колдуньи Оперы, и, как ни странно, она многим помогала.

Когда она поселилась в этом заброшенном охотничьем домике уж никто и не помнит. Почему Оперой называют – тоже. Ходили слухи, что она бывшая оперная дива, или художница,  не зря же на стене картина в раме висит, но уж давно никто этим вопросом не задавался. Опера иногда трансформируется в Опру, для краткости, имя ее передается от уха к уху шепотом, шепчутся так же, что состояние у нее зарыто в лесу, да только никто проверять не пробовал, побаиваются.

Ровно в одиннадцать Опера прибрала остатки  нехитрого пиршества со стола и глянула на дверь. Раздался  робкий стук и царапание,  и она  облегченно вздохнув, поспешила открывать.

- Доброе утро, - мягким извиняющимся голосом произнесла дамочка, и пламя от керосиновой лампы блеснуло в ее очках, стекла  сразу же запотели после морозного воздуха с улицы.  В обеих руках у нее были сумки, и лишь аккуратно поставив ношу возле стола, она принялась протирать очки белоснежным носовым платочком, извлеченным из кармана пальто.

Опера запахнула заячью жилетку, скрестила руки на груди, молча,  наблюдала за гостьей, ничем не выказывая своего нетерпения. На столе уже высилась горка  чистого сменного белья, и лишь когда из сумки стали извлекаться баночки с детским питанием, из молочной кухни, она оторвалась от дверного косяка, подошла к столу, прихватив деревянный ящик с ручкой.

- Переложи сюда, и отнеси в сенцы, [1]– коротко приказала старуха, и дамочка безропотно повиновалась. Возвратившись, повесила пальто на гвоздь возле двери и робко присела напротив колдуньи. Опера достала из кармана фартука несколько купюр и положила на стол.

- Через три дня, как и договаривались.

- Ну что вы, мне  право неловко, для меня это ничего не стоит…

- Бери – для меня стоит. Рассказывай.

- Ах, боже мой, мне так стыдно, я все испортила…

- ЧТО? Испортила… - Опера резко прервала, чуть было не начавшийся ливень. Дамочка вздрогнула, как будто бы ее неожиданно стукнули. Не пролившиеся слезы мгновенно высохли, она взяла себя в руки и, комкая платочек, пролепетала:

- Да, действительно, куда уж дальше портить. Простите мою несдержанность. Понимаете, Игоряша вчера пришел не очень поздно, я весь день готовилась, как вы учили, но когда подавала ужин, у меня из рук кусочек хлеба выскользнул на пол.  Ах, я такая неловкая.   Я  увидела его поджатые губы все, все из головы испарилось,  в одно мгновение.

И все пошло по схеме, на которую вы мне указали.  И,  только когда я забилась под угловой столик, а ему уже лень было меня оттуда извлекать, и только когда я подумала «Господи, до чего же красив, в гневе он как разъяренный Марс, пусть убивает, я так его люблю», я опомнилась, но было уже поздно. Он,  молча, и это самое страшное, ушел в спальню, правда, спустя несколько минут,  уже спал сном младенца.  Пухлые губы приоткрыты, длинные тени от пушистых ресниц, широкая мужественная  грудь… Женщина  внезапно замолчала.

Опера нетерпеливо барабанила скрюченными пальцами о столешницу. Едва дождавшись паузы,  быстро заговорила.

- Ну, теперь, наконец, ты поняла? То, что он паразитирует на твоей энергетике, мы разобрались еще в прошлый раз, и это его вопросы. А, ну, вспомни, говорил в начале отношений,  такую фразу:  «Покорность, признак настоящей женщины», говорил?

- Да, говорил, а откуда…

- Манипулятор, ядри его в корень! Не важно откуда, оттуда! Не зацикливайся, это все в прошлом. Как защититься, мы тоже выяснили – так действуй, напиши себе на лбу, если память плохая. Что ты носишься со своей любовью к нему - как курица с яйцом? Себя любить, дорогая моя надо, уважать себя надо. Без этой любви и болонка твоя – еперный театр, любить тебя же - не научится. Даже самому распрекрасному императору важна личность, а не безвольная наложница. А то, что сама поняла, наконец, это уже полдела сделано, это уже прогресс, почти,  успех!  Еще пару раз посмотришь на себя со стороны, на него, оттуда же, и дело в шляпе и будем образ лепить, совсем другой образ, совсем другой коленкор у нас с тобой получится, милая.

Казалось, что этот эмоциональный всплеск утомил старуху.

У женщины появилось ощущение, что голос у бабушки звучит сам по себе, а ее мысли где-то совсем далеко и сейчас она вяло шаркает по комнате. Подошла к занавеске, но не заглянула туда, как обычно,  выдвинула ящик из стола, достала клочок бумаги и ее рука зависла в воздухе.

Словно впервые увидев гостью, испытующе рассматривала ее.

А, та, комкая платочек дрожащими руками, с надеждой внимала старухе. Ее глаза  были полны страдания и боли.

Колдунья тряхнула редкими, седыми космами, тяжело вздохнула.

- Страдания и боль, - задумчиво произнесла она, глядя прямо в глаза женщине. - У тебя переходный период, который всегда сопровождается болью, а вот страдание – это милочка, по выбору.