Валерия том 1

Глава 5

I

Последний май восьмидесятых. Сезон отпусков открыт. Ещё какой-то месяц — и академия опустеет, а кто не уйдёт на каникулы, впадёт в летнюю спячку. Оживление останется только в курилке, хотя и ряды дымопускателей тоже поредеют. Рабочего энтузиазма хватит лишь на перекладывание папок. Поэтому май — самая горячая пора года: все защиты и процентовки, конференции и заседания громоздятся в плане мероприятий, на листе бумаге втискиваясь в уже заполненные ячейки.

Профессор Дятловский торопится. Теряя здоровье, он втиснул между расширенным заседанием учёного совета и вереницей защит пяти кандидатских выступление новатора физики и своего нового друга. Актовый зал уже переполнен сотрудниками двух академических институтов, а известный физик, на вид юноша с лицом старика, сидит уже в первом ряду и теребит уголок листка своего отпечатанного доклада.

Люди теснятся на жёстких стульях так, что их плечи прирастают к соседским. Те, кому не хватило мест, приладились вдоль вечно сырых стен, но никто не выстоит до конца — заледенеют позвонки. Проход заполняется табуретами на чугунных ножках и коробками от старого оборудования. Нетерпеливые сотрудники отлипают от стен и наперегонки устремляются к табуретам и коробкам. А каменные плиты подоконников — свидетелей заседаний многих поколений учёных — превратились в счастливое прибежище для весёлых стаек молодых физиков: аспирантов и практикантов. Молодёжь рвётся к весеннему воздуху, поэтому чинит сквозняки.

И только президиум высокого собрания остался свободным от давки. За длинным столом, покрытым скатертью красного бархата, среди массивных графинов и невесомых цветочников расположились самые светлые головы отечественного естествознания. Председательствовал, как и повелось в НИИ математической физики, профессор Дятловский, который украшал неизменно ярким тембром голоса и убедительными интонациями обычные и расширенные заседания научной элиты государства.

Но сегодня Николай Николаевич волнуется по-настоящему, поправляя то шёлковый галстук, то платиновые волосы, ведь сегодня на трибуне раскрывает тайны мироздания, переворачивает марксистский подход гениальный соотечественник, член академии наук, профессор, статьи и книги которого издаются во многих странах мира. «Но прежде всего он — художник, а не ремесленник или бухгалтер», — говорит в начале заседания Дятловский и первым начинает хлопать.

«Художника» зовут Виктор Верник, он возглавляет лабораторию в самом закрытом учреждении академии — НИИ фундаментальной и экспериментальной физики. Он — серьёзный исследователь аномальных явлений (НЛО, полтергейста, экстрасенсорики и парапсихологии) термодинамическими методами, а в молодые и зрелые годы являлся представителем плеяды секретных физиков, которых советское государство лелеяло и стерегло от любых, не только чужих глаз.

Когда Николай Николаевич изучил его труд «Термодинамика реальных процессов», то понял — мир не будет прежним, и принял автора и умом, и сердцем.

Выступающий, человек невысокий, с седой бородкой на худом лице, держится уверенно. Весь облик его — тёплые огоньки в глазах, отутюженный, как поверхность зеркала, костюм, руки, взмывающие над трибуной в такт эмоциям, — располагает аудиторию к доверию.

Ныне стабильный материализм сдаёт позиции, люди оживляют историческую память и начинают осторожно возрождать христианские праздники, в моду входит носить на шее кресты и образки. Поэтому тема доклада «Общая теория (ОТ) природы и аномальные явления (АЯ)» вызвала у сотрудников институтов физики революционный интерес. Учёные часто и охотно дарят оратору искренние аплодисменты, а скопления молодых людей на подоконниках то и дело взрываются возгласами одобрения:

— …аналогично в науке, представляющей собой фундамент лукавого «просвещения». В науке главная ложь, дар, диктовка сатаны — это его материализм и эволюционизм, следствием которых является атеизм. Лукавый материализм утверждает, что исходной причиной всего на свете служит видимая нами неживая материя, вещество. Эволюционизм пытается нас уверить, что за каких-нибудь три-пять миллиардов лет — попробуй это проверить! — из этого мёртвого вещества сама собой, случайно… Это чрезвычайно важная для дьявола ложь, поэтому он внедрил её во все науки… Возникла жизнь, потом — обезьяна, а из неё — материалист. — Зал давится хохотом, а в президиуме улыбается только председатель, и то несмело. Учёный секретарь поднимает глаза к потолку и сверкает лысиной. — …Да, друзья. Хм... Материалист! Вещественный мозг которого, следовательно, первичен, а порождаемая якобы им невещественная мысль вторична. — Президиум заметно теряет исходный оптимизм, а зал сливается в едином возгласе восхищения и аплодирует. Выступающий встречается взглядом с родным сыном — юноша в толпе друзей прыгал на ближайшем подоконнике. Просияв, профессор ярко заканчивает двухчасовой монолог: — Итог. Атеизм говорит о том, что из неживого вещества возникло живое, вещество первично, дух вторичен, мира никто не сотворял, следовательно, Бог не нужен, и его нет, как нет и сатаны с его кознями. Бояться некого, живи как скотина, и никакой ответственности, ибо человек — животное: рождается, живёт, умирает, сгнивает, и на этом всё кончается.

Ликование и восторг большей части аудитории опять возвышают оратора до небес, отчего профессор ещё более вдохновляется и не замечает ледяной сдержанности президиума, исключая облучённого новым знанием председателя. Николай Николаевич окончательно выбивается из элитного ряда — вскакивает и обнимает докладчика. Верник близок к тому, чтобы разрыдаться, и долго кланяется перед зрителями, как артист после счастливой премьеры.