Я Вам любви не обещаю 

Глава 47

Глава 47

Дожидаться аудиенции у Гейдена Георгию пришлось в довольно тесной и тёмной приёмной несколько часов кряду. Таким образом, начальник штаба давал понять, что никто не смеет диктовать ему условия, и даже всемогущий Дашков* (вымышленный персонаж, прихоть и фантазия автора) не изменит его отношения к провинившемуся полковнику, несмотря на то, что пришлось пойти на уступки.

Алексей Николаевич – действительный тайный советник, гофмейстер и опытный царедворец при дворе имел довольно большое влияние, с его мнением считались, к его словам прислушивались, многие желали бы называть себя его друзьями, но не многие удостаивались подобной чести.

Перейти дорогу такому человеку отваживались единицы. Вот и Гейден не отважился, но дабы совсем уж не уронить себя в глазах сильных мира сего, отыгрался на крестнике Дашкова, графе Бахметьеве. Услышать после трёх часов ожидания из уст начальника Главного штаба, что его оставляют при штабе и переводят в младшие адъютанты, для Георгия Алексеевича стало неприятной неожиданностью. Карьера стремительно летела в пропасть. «Лучше бы удовлетворили прошение об отставке», - вздохнул он, понимая, что теряет позиции. Хуже и не придумаешь, его не отпустили, и довольно ощутимо щёлкнули поносу, давая понять, что от него самого мало что зависит. Служить теперь придётся с особым рвением, дабы хотя бы попытаться вернуть утраченное. Никто более не позволит ему пренебрегать делами, более не станут закрывать глаза на промахи и просчёты. Даже Вершинин, недавно произведённый в штабс-капитаны, теперь мог смотреть на него свысока. Новое назначение – плевок в лицо, и Бахметьеву оставалось только утереться, стиснуть зубы и продолжать служить Царю и Отечеству.

В тягостном настроении ехал он к своему крёстному, надеясь, что может быть, Алексей Николаевич порадует хорошими новостями. Собственно, хорошая новость была только одна: свидание с обвиняемой в убийстве супруга княгиней Одинцовой разрешили, но не ранее завтрашнего дня. В остальном же дела обстояли из ряда вон плохо.

Дело княгини отчего-то не спешили передать приставу по следственным делам, а адвоката к ней не допустили, озвучив совершенно неправдоподобную причину: дескать, во всей тюрьме не нашлось ни одного свободного помещения, где господин Ивлев мог бы побеседовать со своей подзащитной. Однако ж пообещали, к завтрашнему утру сей вопрос разрешить.

Залесский - жандарм, что взялся приводить в порядок дело княгини Одинцовой, прекрасно понимал, что времени у него нет. Коли он взялся добыть признание обвиняемой, идти следовало до конца, а не то, неминуемо полетят чьи-то головы и его собственная в том числе, раз уж он ввязался в эту историю.

На первый взгляд вина княгини была очевидна. Из показаний доктора, которые он изучил от первой до последней буквы, явственно следовало, что княгиня обращалась к нему с просьбой принести настойку опасного лекарства. По словам эскулапа, ранее он уже оставлял ей настойку в достаточном количестве и был весьма удивлён тем фактом, что она успела закончиться. Яд был обнаружен господином Куницыным в графине с вином в количестве многократно-превышающем смертельно-опасную дозу для человека.

К тому же наличие у княгини молодого любовника, того самого, что способствовал рассмотрению дела в Петербуржском суде присяжных, а не в Пятигорске, также весьма недвусмысленно указывало на её причастность к смерти князя Одинцова.

Оставалось надеяться, что минувшая ночь заставит несговорчивую арестантку переменить свою позицию. Залесский с самого утра приехал в Литовский замок и попросил привести княгиню в допросную. В ожидании молодой женщины, он прохаживался по тесному помещению, заложив руки за спину. Дверь отворилась, и тот же тюремщик, что приводил её на допрос вчера, втолкнул Веру внутрь, а сам поспешил ретироваться. От взгляда Залесского не укрылись глубокие, тёмные от запёкшейся крови царапины на лице надзирателя. Княгиня присела на край стула и опустила голову. Залесский молчал, разглядывая арестованную. Вчера женщина выглядела измученной, уставшей, а ныне, казалась совершенно сломленной. Устроившись за столом напротив, жандарм извлёк из кармана серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и протянул его madame Одинцовой.

- Не имею дурной привычки, - отказалась Вера, впервые подняв голову и глянув в лицо Залесского.

На высокой скуле с левой стороны темнел огромный кровоподтёк, разбитая губа и потухший взгляд вызвали приступ острой жалости у Залесского: «Господи! Ну, зачем ей понадобилось убивать старика? Он бы и сам помер. Если судить по показаниям доктора, князь считался безнадёжным больным».

- Вера Николавна, такой женщине как вы не место в тюремных застенках, - убрал он портсигар, не решившись закурить в её присутствии, несмотря на снедавшее желание вдохнуть горький табачный дым.

- Видимо, моё место на каторге, - безжизненно обронила она.

Взгляд жандарма прошелся по ней, отмечая разорванное на плече и расстёгнутое до талии платье, растрёпанные льняные локоны, капельку запёкшейся крови на мочке уха, как будто кто-то, не заботясь об аккуратности, снял с неё серьги. «А ведь серьги были», - подумалось ему, И притом довольно дорогие, насколько он запомнил.