Афганский вальс

Глава седьмая

Я сидел напротив мамы за кухонным столом и смотрел, как она пьет чай. К бутербродам с сыром и колбасой мама так и не прикоснулась. Мотивировала тем, что желудок отвык от подобной пищи, и она может не уснуть. А завтра снова на работу.

- Мам, ты бы уволилась, - пробормотал я. – Мне выдали некоторую сумму денег в качестве компенсации за годы плена. И еще, я встретил сослуживца, и он предложил поработать вместе с ним.

- Нет, Ванечка, - мама покачала головой. – Увольняться не стану. Сейчас место потерять просто, а устроиться на новое невозможно.

- Тебе нет нужды куда-то устраиваться, - я не понимал, о чем говорит родительница. – Я вернулся домой! Теперь есть кому о тебе позаботиться.

- Вань, ты не обижайся, - мама отодвинула пустую чашку, - но я тебе не верю, - вздохнула. – Не верю в то, что ты вернулся ко мне. Не верю, что надолго. Я рада, что ты здесь. Но не хочу заглядывать даже на день вперед. Пусть все идет своим чередом. А там – поглядим.

Я смотрел, как мама, ссутулившись, идет по коридору к своей спальне.

Конечно, мне было обидно слышать такие слова от родившей и вырастившей меня женщины, но я понимал, что в чем-то мама права.

Что по-прошествии двух недель после моего возвращения, она уже не спрашивала о том, где и как я провел годы отсутствия. Не потому, что это перестало её интересовать. А от того, что утратила надежду получить вразумительный ответ. Ответ, который я дать не мог, опасаясь, что моя искренность повергнет маму в еще больший шок, чем скрытность.

Я закрыл дверь в свою комнату. Расстелил на полу молитвенный коврик. Опустился на колени лицом в сторону Каабы.

Пришло время ночного намаза…

***

Я давно привык спать урывками. Просыпаться от малейшего подозрительного шороха. Всегда быть начеку.

То, что я сейчас в родительском доме, ничего не изменило. Да и планировка нашей, неплохой, в принципе, квартиры, называемой «распашонкой», где между моей и маминой комнатами была всег лишь тонкая стенка, позволяла мне слышать каждый шорох, свидетельствующий о том, что родительница проснулась и встала с постели.

Я в очередной раз подумал о том, что мама, за годы работы на суконке, где трещат ткацкие станки на протяжении всего восьмичасового рабочего дня, стала неважно слышать. Это конечно плохо. Но сейчас для меня, да и для мамы будет лучше, если она не догадается о том, что происходит в моей комнате.

Обостренный натренированный слух не позволил отстраниться ни на секунду. Я слышал, как скрипнули пружины кровати в соседней комнате. Как шаркают по паркету подошвы войлочных тапочек, как тихо открылась и закрылась дверь.

За окном уже рассвело.

Я прочитал четыре ракаата, вознося хвалу Аллаху, скатал и спрятал молитвенный коврик.

Быстро натянул спортивные штаны и футболку. Направился в ванную комнату.

Я смотрел на свое отражение в зеркале, автоматически взбивая мыльную пену в ладонях.

Пора приступать к бритью.

Подумал о том, что лысому много умывать, но мало причесывать. Усмехнулся. Потому как в моем случае еще и много выбривать. Уже занеся руку с зажатой в ней опасной бритвой над головой, замер на несколько секунд. Но понял, что являть миру мою седую «шевелюру» пока рано, провел первый раз от затылка к макушке. Процедура бритья давно доведена до автоматизма. Мне даже не нужно зеркало, чтобы не порезаться.

Я сидел напротив мамы и, так же, как и она, завтракал. Радовался тому, что сегодня мама не стала отказываться от купленной мною накануне снеди. Время от времени посматривал на родительницу, не сказавшую кроме: «доброе утро», ни одного слова.

Перевел взгляд на часы-ходики, висевшие на стене столько лет, сколько я себя помню.

- Мне нужно уехать, - сообщил спокойно, ожидая закономерного вопроса: куда?

- Нужно, значит поезжай, - ответила мама.

Я удивился, но и одновременно обрадовался. Лишние расспросы мне сейчас совершенно ни к чему.

- Обед я приготовлю и оставлю на плите, - сообщила, словно поняв, что ждать моего возвращения до её ухода на работу не стоит.

Ну а я не стал огорчать родительницу тем, что вполне возможно поужинаю где-то вдали от дома.

Привезенные с собой вещи не давали возможности большого выбора. Но еще вчера днем я обратил внимание, что многие из членов афганской группировки одеты в классические спортивные адидасовские костюмы. Ну что же, такому нашлось место в моем вещмешке. Равно как и паре окрашенных под камуфляж футболок, одну из которых я тотчас натянул. Закрепил на талии широкий кожаный пояс, предназначенный для выполнения многих задач. В открывшийся кармашек на передней части пояса засунул несколько долларовых купюр и немного больше «фантиков». Взглянул еще раз на дорожную сумку, которую так и оставил полуразобранной на полу за шкафом. Покачал головой, словно давая самому себе ответ на свой же вопрос. Быстро надел куртку от костюма. Нахлобучил бейсболку. Спрятал глаза под солнцезащитным очками.

Сегодняшнее утро было солнечным. Вполне возможно, что в городе наконец-то начнется настоящая весна.

Ровно в восемь вышел из подъезда и увидел, как катит по подъездной алее серый Опель Коли Романенко.

Приглашать бывшего сослуживца домой, а тем более, знакомить с мамой, я не собирался

***

Я подошел к машине и сел на переднее сидение рядом с водителем.

- Нормуль, - ухмыльнулся Коля, окинув меня взглядом.

- Ты сейчас о чем? – полюбопытствовал я.

- Да боялся, что ты вырядишься, как черт, - хохотнул Коля. – Или еще, чего доброго, форму напялишь.

- Какую форму? – я постарался придать голосу нотку удивления. – Нет у меня никакой формы.

- Да? – удивился Романенко. – А я свою сохранил после дембеля.

- А, вот ты о чем, - сделал вид, что понял. – Так ты не равняй, - замолк, решив, что Коля сам поймет равнять кого с кем не стоит.

- Ладно, проехали, - похоже, Коля не собирался продолжать обсуждение моего внешнего вида. – Возьми там, в бардачке.