Ваша честь

Глава девятая

Камень. Неудивительно — богатые дома всегда и везде были из камня: в старину достаточно было искры, чтобы полгорода выгорело за пару дней. Никаких украшений: возможно, из тех же соображений. Камень давит, потолки низкие — а это, скорее всего, связано с тем, что небольшие помещения проще обогревать. Мне попались несколько слуг, которые поклонились при виде меня, а вот графиня — мать — даже не соизволила выйти. Все, дочка сплавлена с рук? Можно сосредоточиться на других делах и других детях?

— Тина? А как мои братья и сестры? Другие?

В псевдоисторических фильмах актрисы слишком резво бегали. Костюмы, как бы они ни были хороши, не весили как багаж на неделю. Я не шла — практически семенила, и проклятые серьги болтались в моих ушах.

— Все Святые приняли их в Чертоге своем, — с улыбкой ответила она, в очередной раз нимало не удивившись и опять показав мне пальцы-лоб. — Но я с радостью разделю с вами вечернюю молитву, милая госпожа, за их покой.

И это неудивительно. Ни ее реакция, ни ее ответ. Молиться — хоть какое-то развлечение, но тут я ступила на первую ступеньку лестницы, схватившись за перила, и сообразила: значит, сегодня я вернусь сюда, я не останусь во дворце!

Почему-то меня обрадовала эта новость. Наверное, потому, что все же здесь у меня было убежище, был какой-никакой, но информатор, и я была не готова к новым людям и новым обычаям.

Настолько не готова, что забыла подхватить подол платья, и если бы не Тина, я бы точно не попала ни на какой отбор, просвистев по всей длине лестничного пролета. Но Тина меня даже не упрекнула, только помогла спуститься. Ох, как было бы замечательно, если бы она отправилась со мной, но, судя по ее одежде, на это не стоило даже рассчитывать.

Я попала в мир, где у меня есть крыша над головой, куча побрякушек и титул, но где никому не интересно мое мнение.

И когда я дошла до конца пролета, решение пришло ко мне само собой.

Оно было настолько простым и изящным, настолько очевидным, настолько грамотным в сложившейся ситуации, что первое, о чем я подумала после — почему я сразу не увидела этот выход? Да, будут трудности, еще какие, но я же смогу полноценно жить! Выбирать, что мне делать, смотреть мир, я буду избавлена от риска стать чьей-нибудь женой и помереть в адских муках от пятых родов за четыре года, и я обязана была подумать об этом еще тогда, когда увидела тело Йоланды!

Только бы пережить этот вечер, вернуться, а дальше я все сделаю. Непременно. И это воодушевило.

Настолько, что на себя, на свой нелепый, неудобный наряд я смотрела уже как на костюмированную вечеринку. В прежней жизни мне в голову не приходило устроить тематическую фотосессию или пойти на имитацию бала, но раз выпал шанс покрасоваться в подлинном историческом платье с драгоценностями стоимостью в полмиллиона — вполне возможно, что и не привычных мне рублей — я использую его по полной.

Я наконец вышла на улицу. Вонь, крики, люди, кони, духота. Перед подъездом стояла карета, запряженная парой сытых лошадей.

Экипажи, дожившие до двадцать первого века, я видела. И в Оружейной Палате, и в европейских музеях. От того, что предстало моему взору, у музейных экспонатов было два огромных отличия: те кареты принадлежали в основном представителям правящих династий и были изготовлены в более поздний период, чем тот, в котором оказалась я.

Ни резьбы, ни позолоты, ни росписи: четыре колеса практически одинакового размера, тряпки, деревянный остов — больше всего экипаж потенциальной королевы напомнил домик, которые дети сооружают из стола и пары пледов. В детстве я сама устраивала такой, забиралась туда с фонариком и книжкой и читала, как отважные мушкетеры отправляются спасать несчастную королеву от бесчестья, а страну — от войны. Перечитав эту книгу уже лет в двадцать, я пришла к выводу, что эпиграфом к сему роману можно было бы написать «слабоумие и отвага»: люди, которые лезут в политику, будучи даже не мышами, а семечками. В двадцать лет я решила, что им была жизнь не мила, а в шестьдесят пять осознала, что и без политических авантюр они могли долго не протянуть, и не в дуэлях одних было дело.

Карабкаться — вот теперь было слово, которым я описывала все, что отличалось от ходьбы по ровной поверхности. Тина осталась на пороге дома, мне помогал садиться тощий разряженный мужик — тоже в темной одежде, но все равно он был при параде, и я не могла сказать, что создало у меня такое впечатление: выучка, вероятно? Все его жесты были нарочитые, как у плохого певца. Я удержалась на подножке, неловко развернулась, чуть не запутавшись в юбках, села, и карета была продуваемой, наверняка тряской, жесткой — вот это определенно. С непривычки платье у меня завернулось, сидеть мне было неудобно, но я решила лишний раз не шевелиться. Было лень, да и вряд ли здесь огромные расстояния.

Я оказалась права во всем: и в том, что экипаж тряский, и в том, что я отобью себе за четверть часа все кости, и что я не успею как следует рассмотреть город. Высовываться я опасалась — вдруг для дамы моего сословия это ужасающий моветон, — но украдкой разглядывала узкие улицы, похожие на каменные ущелья.

Очень щедро загаженные, констатировала я. Так выглядели где-нибудь в далекой глубинке посещаемые общественные туалеты в середине лихих девяностых, и тут отличий практически не было, не стеснялись ни люди, ни лошади, и все, что мне приходило на ум: я в дерьме. По уши. Надо быстрей реализовывать план, потому что глаза разъедало от вони и от безысходности захотелось завыть.