Я Твой День В Октябре

Часть 29 "Дорога к себе"

Глава двадцать девятая

Все совпадения имён, названий и событий – случайны

«Нет повести печальнее на свете». Так бы мне хотелось эту свою повесть закончить. Но, блин, такую простую красивую фразу на заре расцвета художественной литературы приватизировал Вильям наш, так сказать, Шекспир. И стырить тихонько и без последствий  простейшие эти слова - себе дороже. Поэтому я придумал формулировку абсолютно другую, но с той же смысловой нагрузкой.

«Печальнее нет на свете повести». Нет претензий? Хотя те, кто читал её с начала и добрёл вместе со мной до последней главы - ничего печального могли вообще не засечь. Ну, была любовь. Ну, развалилась. Что-то новое? Прямо-таки оригинальное и неповторимое? Вот тогда  надо бы было действительно опечалиться всерьёз и переживать за искорёженные судьбы Лёхи с Надей, если бы любовь бывшую как ветром сдуло, а они всё жили бы семьёй, калеча психику себе, родным и ребёнку. Так что, видимо, придется для верности  свернуть  сюжет чисто русской поговоркой, у которой  вариантов десять минимум, которую народ и к печальному событию лепит

безошибочно, да и к радостному тоже: все, что ни делается - делается к лучшему. Точнее, всё что ни делается - делается правильно.

А почему правильно? Потому, что к великому счастью и великому горю – мы только пыжимся и надуваем важно щёки, когда врём, что мы сами - хозяева своей судьбы и сами ею управляем. Не знаю, что за сила соединяет и разъединяет людей, но точно не любовь, вспыхнувшая и потом пропавшая. Это субстанция эфемерная, непонятная, не имеющая за десятки тысяч лет даже точной формулировки, которую бесполезно пытались вывести и мудрецы и высоколобые учёные. Поэтому просто всплакнём  совместно с сочувствующими по развалившемуся счастью Лёхи да Нади и продолжим жить дальше. Хотя, конечно, можно было кому-то  одному из них застрелиться и больше не путаться у жизни на светлом её пути.

 В общем, в начале июня, за полтора месяца до окончания Школы, Алексей как обычно с переговорного пункта в Перовском районе, где обосновались Вешняки, позвонил домой.

- Алексей, - сказала мама после обязательных расспросов о здоровье и делах домашних да рабочих. – А Надежда двадцать шестого мая домой вернулась. Защитилась. Показывала нам всем диплом об окончании аспирантуры. Всё. Она  теперь кандидат наук. Завтра на работу выходит. Она теперь заведующая кафедрой  на вашем факультете. Ты хоть проводил её в аэропорт? А то она много так привезла всего. Каждому из нас по подарку скромному, но приятному.

- А она вам что, ничего не говорила? - Лёха аж закашлялся.

- Почему? - мама засмеялась.- Много рассказывала, как вы с ней Москву изучали, как ты заставлял её хоть иногда отдыхать от учёбы, чтобы не переутомилась. Про то, что ты провожал, тяжести нёс, забыла, наверное, сказать. Но предупредила, что ты тоже скоро приедешь. Чувствуешь, сказала, себя хорошо. Экзамены выпускные сдал на четыре и пять, дипломную пишешь. Ждёт тебя, сказала. Давай там поскорее. Соскучились все.

- Да? - удивился Алексей.

- Что - да?! - мама тоже почему-то удивилась.

Лёха растерялся на секунду.

- Ну, что я экзамены сдал? Так нет и  не будет у нас экзаменов. И не было в ВКШ их никогда. Тут вступительное и заключительное собеседование. И  свою дипломную работу не защищаешь, а просто сдаёшь комиссии. Она её принимает или не принимает. Всё. Как-то вот так у нас.

- Ну, значит она тебя не правильно поняла. Перегрузки же были у неё сумасшедшие. Устала. Переутомилась. Домой прилетела похудевшая, и такая

уставшая. Ужас просто. Но к твоему приезду уже отдохнёт, я думаю.

- Ладно, ма, я больше звонить не буду. В конце июля приеду. Бате привет. - Лёха чмокнул три раза трубку.

- Надежде что передать? - мама тоже послала в трубку несколько поцелуев.

- Не надо ничего, - попросил Алексей с улыбкой. - Я сам ей позвоню. Всё. До встречи!

Приехал Лёха в общежитие расстроенный. Вот теперь и родителей как-то надо будет в чувство приводить. Надежда, оказывается, их неформальный развод скрыла. А зачем? Но не в курсе, конечно, только его мама с отцом. Свои-то наверняка знают всё, как есть. А зачем она так сложно всё закрутила - не понятно. Потом они с Сергеем Петровичем закрутились по делам всяким школьным, да к отъезду стали заранее готовиться. В общем, разговор с мамой на второй план ушел сначала, а потом и забылся.

И как-то уж совсем быстро пробежали дни до отъезда. Пришли их с Сергеем Петровичем провожать человек пять, которые пока оставались в Москве. Пришел и друг иностранный, который был в группе клуба интердружбы у Лёхи, и с которым они почти побратались за два года. Звали его Сиса Нгуана,

Законченный патриот, страстный революционер, борец против апартеида. Жил и боролся он в ЮАР.

Это был замечательный чернокожий парень, весёлый, интересный. Много чего любопытного рассказал, на многие неожиданные политические ужасы глаза Лёхе открыл и  пытался убедить Маловича, что в СССР глупостей политических тоже навалом. Лёха, естественно, отстаивал страну родную. А поскольку говорили они только на английском, то никто из соседей советских так и не понял, что за два года жизни в Союзе Сиса напрочь разочаровался в нашем социализме, не верил в будущий наш коммунизм и революцию в ЮАР хотел так возглавить, чтобы создалась в итоге такая страна, о какой писал Кампанелла. Ну, проще говоря, чтобы не ЮАР была, а кампанелловский «Город Солнца». Обнялись они на дорогу со всеми, кто пришел проводить, выпили по стаканчику коньяка, обменялись адресами, хотя всё заранее знали, что вряд ли будут переписываться. Ну, после всего этого взял Лёха свою спортивную сумку, а Сергей Петрович портфель. Да пошли они через парк Кусково, мимо усадьбы графа Шереметьева пешком к следующей станции метро «Текстильщики». Хотелось Лёхе в последний раз пройтись по столице. Хоть и по самой её окраине.