Мой тихий ужас 

1.3

Комнату озаряют ранние лучи солнца, а я не замечаю времени. Перечитываю строки с интересом, всё чаще задумываясь о фатальной концовке. Ещё больше будоражит тот факт, что Софа не располагала истинной. Тогда и всегда она обвиняла меня.

Ты ведь не станешь отрицать, что стал виновником аварии?

Не стану. Но и ты не отрицай, что виновна!

Забавно, ведь твоя жёлтая «Ауди» пострадала куда меньше. На ней и царапины не осталось. Но страшит меня не это. Я всё чаще задаюсь вопросом – кара это или благодать? Скорее, второе. Даже сейчас я не могу заставить себя злиться на тебя. И мне дико это признавать. Не после того, что случилось.

Не после того, что случилось? А что случилось, Соня?! Ты предала меня!

Вот так ирония, правда? Едва ли ты со мной согласишься.

Эта девушка всегда оставалась загадкой, безумно сложным ребусом, который не подвластен логике. Но сейчас она перегибала палку. Мы всегда говорили на разных языках, жили на разных планетах, были теми, о ком говорят «противопоказаны». Однако как принять то, что никак не вяжется с правдой? Она лгала, что абсолютно бессмысленно, потому что мы оба знали правду.

Знаешь, тогда в больнице я проснулась с жутким ощущением ненужности. Миг, и все прошлые стремления стали ничтожными. Мать так долго просила меня не переживать, что мы справимся и всё вернётся на круги своя, что я вовсе потеряла надежду. Её глаза говорили об обратном, они кричали, затмевая голос.

Уже тогда я понимала, что ничего не будет как прежде.

Тот день изначально не заладился. Сначала этот мерзкий секрет, что омрачил весь праздник, отмена кастинга, а потом и роковая авария. 

Сжимаю пальцы в кулаки, до хруста. Мне хочется лишится их, ведь я не раз пожимал мерзавцу руку. Тому, кто стал главной причиной её секрета. Почему ты молчала, Соня? Почему не сказала раньше? Даже сейчас я готов разорвать подонка на куски. Его спасение, если он не зашёл слишком далеко.

Удар. Больница. Приговор. И вот ты не в силах изменить что-либо.

Как вдруг, твой отец пообещал мне излечение. Он говорил так уверенно, а я была готова поверить любому, кто не смотрел на меня с сочувствием, как на ту поломанную куклу. Чуть позже это станет самым большим обманом моей жизни.

Очередная ложь. Отец был готов на всё ради Софы. Порой мне казалось, что его любовь к ней превосходит родительскую. Ревновать не смел, скорее недоумевал.

Жизнь неидеальна, она полна недоразумений, поэтому я приняла её со всеми изъянами и своими прелестями. Сегодня я лишусь возможности порхать по сцене, а уже завтра меня закружит в совершенно ином танце. Его название «любовь».

Читаю признание, которое насквозь прошито фальшью, и выключаю компьютер. На сегодня с меня хватит. Мало ей того яда, что она оставила после себя, так она продолжает травить меня на расстоянии. Очевидно издевается, со смехом ковыряет раны. Отсюда выплывает одно: она никогда меня не любила.

Падаю на кровать, утыкаюсь лицом в подушку. Свободной рукой чешу Рона за ухом. Я настолько слаб, что уже через мгновение проваливаюсь в сон, не успев подумать о чём-либо. Ощущение, что я под водой, но здесь легче дышать.

Когда гаснет свет, тень смиренно исчезает вслед за ним.

        Через несколько часов меня будят нежные женские руки. Нелли всегда была предсказуема: сейчас она щекочет мой нос, а после проведёт пальцами по скуле. Сегодня она крайне аккуратна – боится, глупая, что задев ссадины причинит мне боль.

Открываю глаза и вижу любящую улыбку, которую невозможно игнорировать. Она сдувает каштановую прядь, а та снова падает на лицо. Её волосы – самая непослушная штука на свете, такая же вредная, как и она. Я любил Нелли за то, что оставалась и остаётся рядом со мной вопреки всему. Она никогда меня не оставит.

– Завтрак готов. Прошу, не огорчай отца. Встреться с ним, – шепчет мне девушка, а после удаляется, чтобы продолжит уборку дома. Слабовольный Рон хвостиком бежит за ней. Мохнатый предатель не упускает шанса уважить псевдо-гувернантку, ведь при ней всегда имеется лакомство.

Умывшись, я спускаюсь на кухню, где меня встречает отец. Он ждал меня немало: какао покрылось плёнкой, на горячих бутербродах застыл сыр. Нелли всегда готовила бутерброды, когда была чем-то расстроена, если в доме царил разлад. В иные дни она удивляла поварскими способностями. Уже как год мы завтракаем бутербродами.

Увидев меня, Елисей Маркович Райский роняет газету на пол.

– Что с твои лицом? – в гневе задыхается он. – Ты же обещал, Тихон! Обещал, что перестанешь посещать эти дурацкие бои!

Уставший от бессмысленных упрёков, я молчаливо сажусь за стол и притягиваю кружку с уже холодным напитком. Следом откусываю хлеб. Моё поведение выглядит неестественным, показательным, вызывающим. И неспроста.

– Во-первых, дурацкий – это ты, папа, – пережёвываю я. – Во-вторых, обещал я не тебе, а Романовой. А её, как ты заметил, нет. Она свалила, надурив нас обоих, помнишь? Разве это не позволяет мне забить на все обещания?

Елисей задыхается. Уголок его правого глаза подпрыгивает.

– Ещё как позволяет, – сам себе отвечаю я, не дождавшись никакой реакции.

Отец молчит, сдерживая себя изо всех сил. Он знает, что любое пререкание – это шаг назад от нашего примирения. Я пользуюсь этим с особой жадностью. Раньше я не придавал значения его покорности, но после странного заявления Сони задумался: как именно он мог её обмануть и мог ли вообще?

– Зачем ты привёл её в наш дом? – спрашиваю я, не осознав суть собственного вопроса. Чёртово письмо подогрело почву для сомнений.

Елисей глотает воздух, будто в панике.

– Что за глупые вопросы? Ты сам всё знаешь. Мы оба провинились перед ней и должны были это исправить.

– Мы? Моя ошибка мне известна. Что же сделал ты?

– Был и остаюсь твоим отцом! – рычит он. – Поверь, этого вполне достаточно, что каяться всю свою жизнь!