Жил-был Ван Ваныч, гротескный роман

ЖИЗНЬ ПОД ГАЛСТУКОМ

А Вить Витич продолжил свою длительную эпистолярную бомбардировку:

«...Невысказанным, Вано, осталось ещё что-то. Пожалуешься на жизнь, а она тебе буквально завтра же преподнесёт подарок или, если угодно, урок, что отнюдь не так плохо в этом лучшем из миров. Есть даже такие субчики, ко-торые специально бьют на жалость (обращаясь к людям ли, к Богу ли — всё равно), используют это как приём.

Я никогда, никому и ни на что не жаловался с такой целью, всегда говорил искренне, хотя и замечал, что после жалобы меня стараются успокоить. Но пока всё так, как я написал.

Ну, для того, чтобы избежать всего вышеизложенного, нужно сочинить себе новую роль...

Как, — это большая тема. Ну, я, например, на старости лет научился завязывать галстук. И радость тут в том, что всегда это объяснялось так, что невозможно было ничего понять.

А дело тут совсем простое: ты посреди галстука завязываешь самый обычный узел, как на верёвке (надо это делать автоматически, не задумываясь), а потом через этот узел пропускаешь — естественно сзади, с оборотной стороны, узкий конец — всё...

Ну и можно продолжать в том духе, что люди, чем дальше находятся, тем всё меньше понимают друг друга. Поэтому — пока всё...

Искренне, Вить Витич».

— Ну отчего же всё так грустно?.. Нет, не всё!.. Не всегда дело — галстук... – мудро возмутился Ван Ваныч, листая странички подсунутого на прочтения очередного опуса Штылвелда:

Фарс-мажорный марш "отъехавшего" велосопедиста
или "не ищи старый велосипед"

...Биорепродукция галстуков в наше время коварна. Иной галстук, населённый мустангами, и сам извивается как мустанг, и так норовит потуже затянуться на шее.

Пока же он, не оседланный и невязкий, лениво лежит на стуле, на горке свежевыстиранного домашнего белья, трудно подумать, что именно он на это способен и даже более того — просто нацелен.

Так и с иным посетителем-гостем, приходящим обычно по вечерам. Наиболее непредсказуем и фееричен художник ЧеГеВаре, у которого самобытнейший мир постулатов и образов. Только сиди и записывай, сиди и записывай, сиди и записывай...

— Ну, представь себе, Веле, что у тебя есть тапочки. Никудышные старые тапочки, которые ты решил вышвырнуть на свалку. Почему так сложно? Почему не в мусорное ведро? Да какая разница! Просто в ту минуту тебе этого захотелось, как пастилы или сливы под глаз!..

Я пробую возражать. Сливы под глаз мне не хочется ни при каких обстоятельствах.

— Ну, ведь ты можешь пожелать, скажем, натуристую мулатку с особыми примочками от огромных ушных мочек и развезенных лыком губ по всему рашпилю её глинобитного личика до каких-то особо ценных родинок и отметок на её мулатистом теле.

Я пытаюсь представить себе эту бабуинустую сродственницу мегалитических изваяний с острова Пасха, но это получается у меня слабо...

Продолжаю следить за полётом мысли самого ЧеГеВаре без прерывания на вопросы, дабы не были утрачены страстность рассказчика и связность дальнейшего повествования...

— Ну вот... Несёшь ты эти мизерные шлёпанцы на ближайшую свалку и обнаруживаешь там велосипед. Но это не просто велосипед, а чудо дизайна времени. И спиц на колёсах почти уже нет, хоть при этом велосипед сохраняет устойчивость рыболовецкого сейнера, на котором сам ты можешь стать капитаном. Так вот запросто вышвырнуть тапочки и получить в руки штурвал!..

Короче, свистать всех наверх! Тобой овладевают странные чувства. Тебя кто-то внутренний предупреждает:

“Не ищи старый ВЕЛОСИПЕД!”...

“И ласты моей бабушки Мойры...” — отнекиваешься ты, и вдруг осознаёшь, что старые истрёпанные шлепанцы воистину решают все наболевшие проблемы.

Тут же ты вскакиваешь на велосипед, как ковбой из каменных “затрещенских” прерий, и лихо отправляешься в путь...

Не сразу, очень не сразу ты начинаешь слышать какую-то спорадическую мелодию. Она то возникает на кочках и рытвинах, то разом смолкает на ровном городском шоссе.

Ты начинаешь подумывать: “От чего бы?” — и вдруг постигаешь, что это норовят петь те немногие колёсные спицы, которые ещё присутствуют на своих должных местах и сохраняют требуемый при движении расхлябанный строй колёс.

Однако, чуть погодя, ты начинаешь задавать спицам особую музыкальную партитуру, то и дело, нашвыривая колёса на только тебе удобные рытвины и каверны — для получения искомой мелодики всё тех же рытвин и каверн.

И так на всей бесконечной продолжительности твоего странного пути. Странного для тех, кто не понимает,ч то тобой твой путь уже давно осмыслен и ясен вплоть до последнего вздоха...

И до последнего скрипа.

Ты всё едешь и едешь, ощущая себя творцом, создателем целого мира какофоний, кантат и величайших по расхлябанности увертюр и сюит.

Ты торжествуешь, и заставляешь колёса крутиться всё веселей и веселей... Но вдруг происходит нечто новое, которое тебя настораживает. Вместо какофоний, которые тебя вполне бы устраивали, вдруг начинаешь слышать хорошо известные и конкретные мелодии, которые уже истекают из тебя помимо твоей воли, оставляя тебе право поступать согласно законам этих знакомых до боли мелодий...

Ты явно слышишь, как спицы поют вальс Мендельсона, и велосипед вывозит тебя прямо в ЗАГС, где тебя уже ожидает невеста, твоя Мечта во весь её обворожительный фас и в профиль...

Она бросается к тебе на шею. Вы целуетесь, обмениваетесь кольцами, а может быть даже и рёбрами. Вокруг вас собираются такие же велосипедисты. Все они восторженно орут: “Горько!”, но в дальнейший путь ты отправляешься сам. Где она сейчас, твоя Гоголина? А хоть бы и рядом!..