Оборотень

Глава 9.1

Вернуться к мешку получилось только следующим вечером. Маня, воспылав трудоголизмом, решила, что облепиху необходимо перебрать именно сегодня, закончили мы уже заполночь, корни тоже пришлось доводить до ума – иначе все мучения насмарку, так что легла я только ближе к рассвету – часа в четыре утра. Днем, естественно, тащить мешок нельзя – деревенские у нас любопытные, потому как в условиях информационного голода любая чужая собака, по селу пробежавшая, уже новость, не говоря о соседке, что посреди бела дня тащит что-то в мешке. Поэтому пришлось дожидаться сумерек. Целый день я с тревогой наблюдала, как портится погода: ясное небо затягивало пеленой туч, сначала тонкой, как пуховый платок, но к вечеру облака сгустились, потяжелели и когда я выходила из дома, на голову сыпануло снежной крупой, мелкой и колючей.

В такую погоду только дома сидеть, да чаи гонять, но вместо этого я углубилась в кусты вдоль берега, пытаясь вспомнить, куда сунула мешок. За сутки он успел закостенеть и весил, казалось, в два раза больше положенного, поэтому волочь пришлось по земле – благо на нашем хуторе жили почти одни старики, которые прочно засели за вечерние новости.

Старики, может, и засели, а Гришка за каким-то чертом приплясывал на той стороне моста. Понадеявшись, что ему не придет в голову смотреть в мою сторону, я поволокла мешок дальше, чувствуя себя живодером. За нами оставался четко различимый на покрытой снежной поземкой земле извилистый след, словно здесь ползла огромная змея.

Тем временем к дому Головы подъехала машина. В темноте я видела хорошо, но расстояние и обстоятельства сделали опознание затруднительным: поняла только, что иномарка, с мощным, ровно гудевшим двигателем и шипованными колесами. Кто, интересно знать, к нашему балбесу приехал?

Пока я разрывалась между любопытством и невозможностью бросить труп (мне сейчас дурно станет), Гришка быстро загрузился в машину и та, заложив вираж и проехавшись по остаткам клумб у дома участкового, быстро скрылась в направлении выезда из деревни. Только шины взвизгнули да в опустившихся сиреневых сумерках разлаялись собаки.

Все это, конечно, интересно, но отвлекаться некогда. Волочь мешок к себе я не рискнула, решив сразу разобраться с русалками, поэтому извилистый след потянулся дальше.

Пруд уже начал покрываться тонкой, черной от воды корочкой льда, которую моя ноша проломила с тихим всплеском. Мешок тут же утянуло на дно, словно кто-то тянул его с той стороны. Я осталась ждать на берегу, от дыхания в воздухе оставались белые в темноте клубы пара. Холодает.

Ничего не происходило.

- Эй! – слегка неуверенно позвала я. С одной стороны: а вдруг кто-то наблюдает? Я имею ввиду из людей. У меня и так репутация не ахти, если я еще и сама с собой разговаривать начну… А с другой, мне только что пришло в голову, что русалки могут мой «подарок» неправильно понять. – Я тут ваше добро на берегу нашла. Дальше по течению.

Минуты через три зеркальная поверхность пруда пошла пузырями, на берег плеснуло и над водой, словно внезапно выросшая кочка посреди болота, показалась грязно-зеленая макушка. Спутанные волосы закрывали лицо, но и того, что видно, было достаточно, чтобы понять: для русалок наступили тяжелые времена. Показавшиеся над водой синюшные плечи были покрыты наростом из пиявок, а мелькнувшие бельма глаз смотрели очень недобро.

- Скоро и нас найдешь, ведьма, - вместе с мутной водой вырвалось из русалочьего рта. – И сама там же ляжешь…

И начала опускаться на дно.

- Эй! Эй! – опомнилась я, не столько от ее слов перепугавшись, сколько озадачившись. – Почему? С сестрой вашей что случилось? Объясниться не хотите?!

Русалка пустила целую вереницу пузырей под водой и неохотно вынырнула:

- Сила большая снова проснулась. У Лили спрашивай.

До меня не сразу дошло, что она имела ввиду мою бабку.

- Так она померла два года как! – рявкнула я в темную неподвижную воду, плюхнувшись на живот. – Ау!

Бесполезно – только круги по воде разошлись. Дурдом.

С нечистью, конечно, сложно разговаривать: понятия о времени у них своеобразные, те, что постарше, так и вовсе «потерялись», люди для них все на одно лицо и выделяют они кого-то редко.  Вот бабку мою, видимо, запомнили, знать бы еще почему? А мое имя вряд ли даже знают. К сожалению, даже при хорошем раскладе поговорить с ними по-человечески вряд ли получится: за столько лет (веков?) существования нечисть обрастает огромным количеством клятв, обетов и законов. Видят они многое, помнят еще больше, только вот рассказать не могут. По всем вышеупомянутым причинам.

А вообще, не нравится мне все это. Не только труп – хотя он и стал вишенкой на торте. Такое ощущение, будто вокруг меня что-то происходит, но я все время оказываюсь в стороне.  И при чем здесь моя несчастная бабка? Слишком часто о ней в последнее время вспоминают, а вот я практически ничего не знаю. То есть, в моей копилке есть только краткая биография, догадки об оборотничьей сущности да печальная кончина. Даже тела и того не нашли – чьи-то кости в гробу лежат, но ее ли?

И расспросить некого – прожила она довольно долго по человеческим меркам, все, кто хорошо ее знал, давно, наверное, померли. Деда только того, с кладбища найти? Но насколько я поняла, он тоже с Лидией Петровной не слишком общался. Все ее сторонились, но не могла же она совсем ни с кем не сойтись?!

- И на том свете ей покоя нет, - когда я поделилась беспокойством с участковым, он только головой покачал. – Алиса, ну как я могу утверждать, что в гробу именно она? Кости были. Лиль Петровна пропала. Причина смерти: съели волки. Все, точка. Я же не знал, что через полгода заявишься ты и устроишь тут такой переполох. А поговорить о ней можно было с предыдущим лесничим – тем, что до Стаса был. Они вроде как дружили. По крайней мере, он всегда к ней заходил, когда в деревне бывал. Домик ремонтировал, когда нужно, да и просто так… Она его одного не прогоняла. И к Стасу поначалу присматривалась, но отношения у них не заладились.