Время Обречённых

27

Сувальская губерния, Сейны-6. Управление 18-го мехкорпуса. 12 июня 1938 г.

Тихий гул настольного вентилятора давно стал привычным и не воспринимался на слух. За окном духота, на небе ни облачка, даже ветер ‒ и тот не дарил свежести. Слегка удивляли трели певчих птах, что доносились из ближнего подлеска. И охота ж им щебетать в такую жару! В кабинете немного свежее. Конечно, вентилятор воздух охладить не может, но гоняет его неистово, медленно поворачиваясь влево-вправо по широкому сектору.

Стояло позднее утро, а для кого и разгар рабочего дня. Время перевалило за половину десятого.

Григорий Авестьянов разбирался с накопившимися в последние дни рапортами. Жизнь в корпусе бурлила во всю: плановые учения, поэтапные переформирования частей и соединений, смотры войск и множество других повседневных мероприятий иногда плодили целые кипы документов, требующих его подписи или даже резолюции. Закончив с рапортами, он раскрыл папку с подготовленными ему на подпись приказами. Первый же из них гласил о присвоении шестерым поручикам штабс-капитанских и штабс-ротмистрских чинов. К приказу были прикреплены представления строевых командиров. Ознакомившись с ними, Авестьянов поставил размашистую подпись на всех копиях, предназначенных для архивов различных военных инстанций.

Резко тренькнул внутренний телефон. Авестьянов взял трубку, выдохнув:

— Слушаю.

— Григорий Александрыч, — послышался голос Колохватова, — я тут мимо дежурной части проходил… С третьего КПП сообщили, сейчас прибудет Кажан.

— Ты из дежурки звонишь?

— Да.

— Встреть его и оба ко мне.

— Понял.

Григорий повесил трубку. С Колохватовым они давно перешли на «ты» и успели подружиться. Однако при подчинённых, особенно не в приватной обстановке, общались, как правило, на «вы».

Он встал из-за стола и подошёл к окну. Лёгкий ветер шевелил ветви деревьев, прячущиеся в зелени пташки продолжали изливать трели. Обрамлённые побеленными поребриками, под самым окном пестрели клумбы с гладиолусами и кустами роз. У забора лениво вылизывал спину прикормленный рыжий кот. На всё это благолепие Авестьянов смотрел, почти не замечая. В этот момент он думал о прибывшем генерал-лейтенанте Кажане.

Вспомнился прошлонедельный разговор с Коронатовым. Старый друг позвонил из Москвы поздно вечером и довольно радостной интонацией сообщил, что подыскал Григорию отличного служаку. Большего начальник ГАБУ по телефону говорить не стал, справился о семье и настроении да и закончил разговор. А через два дня секретчик принёс пакет с послужным незнакомого Григорию генерал-лейтенанта бронеходных войск.

Ознакомившись с послужным, Авестьянов неожиданно для себя проникся и уж точно заинтересовался. Кажан Константин Константинович был назначен начальником формируемой 6-й бронеходной дивизии. Родом он был из небольшого села близь белороссийского уездного городка Жлобин, что в Могилёвской губернии. Когда в двадцатом первом село сожгли поляки, вступил в армию, был тяжело ранен на фронте и более года провёл в госпитале. В двадцать втором поступил в учебный отряд моторизации при Менском пехотном училище, а уже на следующий год, в виду перепрофилирования пехотного училища в Кадетский корпус, его в числе прочих юнкеров отряда перевели в Томск, где было сформировано юнкерское бронеходное училище – первое бронеходное в России. В двадцать пятом он выпустился корнетом, попав по распределению в один из отдельных бронеэскадронов под Читу. Как род оружия, бронеходные войска в тот период были малочисленны и, в некоторой мере, экзотичны. Техника по большей части старая – времён Мировой Войны или первые несовершенные образцы отечественных конструкторов. Но уже в двадцать восьмом многое поменялось, в войска пошли серийные и уже более надёжные бронеходы харьковчан и уральцев, началось формирование новых бронедивизионов, а вскоре и полков.

Войну с Китаем Константин Константинович Кажан застал командиром полуэскадрона, завершил майором ‒ начальником штаба полка. Штабные должности у бронеходчиков – скорее условность; Кажан не выходил из боёв, четыре бронехода под ним сгорело. В первый же месяц получил Владимира с мечами за прорыв укреплённой линии, которую трижды не смогла взять пехота, не смотря на бомбардировки и артобстрелы. Из бронеэскадрона, который перед боем возглавил Кажан, в тот день осталось всего две машины – его и вахмистра Висовина, ставшего вместе со своим экипажем георгиевским кавалером. Два бронехода – одна десятая от эскадрона, оставшегося гореть на поле перед бетонированными траншеями и артиллерийскими ДОТами. Когда последние замолчали и заткнулись раздавленные гусеницами пулемёты в траншейных гнёздах, на подавленный участок в прорыв ушла казачья конница, а затем и погруженная на грузовики пехота. В конце войны за уничтожение китайской зенитной батареи Кажан был удостоен Георгиевского оружия. Устроившая засаду батарея 37-мм «Бофорсов» разменяла шесть зениток на девять бронеходов. Китайцы бились отчаянно, никто не пытался сбежать. А когда зенитки были уничтожены, уцелевшие артиллеристы бросались на бронеходы с гранатами, стремясь хотя бы повредить их. И если бы не подоспевшая пехота, бронеходов осталось бы гореть не девять, а куда больше. После того боя в «стальном друге» Кажана насчитали одиннадцать пробоин, машина потеряла ход: двигатель мёртв, гусеницы перебиты. Из экипажа уцелел только он, оставшийся внутри контуженным и оглохшим, продолжая в упор расстреливать батарею. Когда пехотинцы вытаскивали его из зачадившего бронехода, он был без сознания. А потом внутри начали рваться патроны от уцелевшего курсового пулемёта, патроны к сорокапятке он расстрелял все. В госпитале впоследствии долго удивлялись, вытаскивая из него две дюжины осколков. Удивлялись, что он не умер до операции, что относительно мало потерял крови и пережил болевой шок от ожогов спины, рук и ног. Но он выжил, сказалась, видимо, доставшаяся от предков трёхжильность. Долго выхаживался, а потом вернулся на действительную службу.