Самбо Черного Тигра

12: 36.

Он и она — сын и мать — остановились друг напротив друга.

Впервые за все время они не знали, что сказать, с чего начать разговор; только молча обнялись, ощутив мощную, нерушимую и всепоглощающую взаимосвязь двух родных сердец.

Расул сильно нервничал перед встречей с матерью. Судьба, которая до сих пор благоприятствовала ему, а временами, казалось, даже заигрывала, вдруг сделала крутое сальто, перевернула всю его жизнь вверх тормашками. Судьба — непобедимая соперница! — приготовила неожиданный сюрприз, когда схватилась с ним в поединке самбо и одним сокрушительным ударом отправила в нокаут все то, к чему он стремился долгие годы.

И только маленький мирок, овеянный материнской любовью, оставался для него навсегда незыблемым; мирок, в котором он чувствовал себя окруженным вниманием и заботой, в котором не существовало никаких угроз и предательств. Только здесь, в этом крохотном мирке, он мог позволить себе обнажить чувства, признаться в слабости — и быть при этом уверенным, что никто и никогда не осудит его за это. Материнская любовь — этот оазис средь испепеленной жаром страстей пустыни жизни — питала его неисчерпаемой энергией, создавала особую атмосферу, в которой он всегда ощущал себя по-настоящему любимым, нужным, даже беспомощным, как ребенок. Здесь не нужно было перевоплощаться в кого-то другого, и тигром вгрызаться в жизнь, чтобы выжить самому.

Бывало, что Расул, занятый своими делами и проблемами, не задумывался о том, как горячо и нежно любит его мать. Порой не замечал, какие неисцелимые раны наносил он сердцу матери, когда стремился продемонстрировать свою независимость. Но только мать, как никто другой на земле, умеет любить и прощать, может принять запоздалое раскаяние и более никогда не упрекать!

Перед свиданием Расул сотни раз повторял слова, которые хотел сказать матери при встрече, но увидев ее, растерялся и не вспомнил ни одного из них. Внутри него буквально забился в истерике тот самый ребенок, готовый беззастенчиво разрыдаться перед единственным в мире человеком, способным понять и разделить его боль, страх, отчаяние. Он вошел в комнату свиданий в спортивной шапке, хотя стояла страшная духота, и натянул ее еще сильнее на глаза, чтобы мать не увидела его невольных слез…

Патимат коснулась ладонью небритой скулы сына, нежно провела дрожащими пальцами по припухшим векам. Она разглядывала его лицо так внимательно, будто видела впервые. Какой бы необдуманный и непростительный поступок он не совершил, как бы не была велика его вина перед обществом и отдельными людьми, он навсегда останется для нее бесконечно любимым сыном. Ведь мать — это женщина, которая вобрала в себя еще одну жизнь; это — два человека в одном теле, и так будет всегда, до конца ее дней. Она — единственная, кто может поддержать его эмоционально, вдохнуть силы и помочь поверить в удачу; она отвечала любовью на любовь, разделяла страхи и заботы, жила его надеждами и мечтами. Сын — вторая половинка ее материнского сердца; его жизнь — это ее жизнь, в которой она по-новому училась делать первые шаги, принимала все удары судьбы и страдала вместе с ним…

— Я не знал, что все закончится именно так, — Расул оперся локтями на крышку стола и не смотрел на мать. — Все называют меня убийцей. Ты тоже считаешь, что я виноват?

— Не спрашивай меня об этом, — прошептала Патимат, — потому что сам знаешь ответ. Этот мальчик умер, и теперь его родители никогда не смогут увидеть его так, как я сейчас вижу тебя. Поэтому моя обязанность, мой материнский долг — просить у них прощения, вымолить его для тебя и для себя. Даже если придется встать на колени!

Расул покачал головой, выражая сомнение:

— Слишком велико их горе, мама, слишком велика их обида, чтобы тебя услышали!

Патимат, как ни старалась сдержать слезы, расплакалась, приняв к сердцу эти пророческие слова сына.

— Прости меня, — голос его дрогнул, — я всю жизнь хотел, чтобы ты гордилась мной… Мне больно говорить с тобой обо всем этом; мне трудно смотреть тебе в глаза… — ком подкатил к горлу, и Расул еще ниже опустил голову, пряча глаза от матери. — Пожалуйста, пойми меня правильно: ты не должна больше приходить ко мне сюда, потому что мне тяжело видеть тебя, говорить с тобой. Я не хочу прощаться, или говорить тебе «привет», понимаешь? Хочу просто представлять, что я дома, что ты где-то рядом, и не видеть этих стен, не замечать этих решеток! — он встал из-за стола, повернулся к ней спиной. — Прошу тебя, уходи…

Патимат тоже поднялась, печально посмотрела на сына (зачем только позволила себе плакать, ведь ему сейчас и без того тяжело) и, прижав к груди руку, неуверенно шагнула к выходу.

Расул обернулся, провожая ее взглядом, исполненным пронзительной грусти.

Мать остановилась, словно почувствовала на себе этот взгляд.

— Где бы ты ни находился, чего бы ни совершил, я всегда буду любить тебя и всегда буду рядом, — произнесла она, не поворачиваясь к нему, — какие бы толстые стены или крепкие решетки ни разделяли нас.

— Я знаю, мама…

Патимат сняла что-то со своего платка, повернулась к сыну.

— Подойди ко мне, — попросила она с улыбкой и, когда Расул приблизился, вложила ему в руку какой-то маленький овальный предмет. — Возьми вот это.

— Ух ты! — искренне удивился Расул и даже заметно повеселел. — Одноглазая брошка! Ты до сих пор хранишь ее!

— Конечно, — снова улыбнулась Патимат, радуясь, что сумела поднять ему настроение. — Ведь ты достал ее для меня со дна Каспийского моря!

Расул Мирзаев вдруг помрачнел и спросил, как когда-то, несколько лет назад, мать спрашивала у него:

— Зачем мне она?

И оба — сын и мать — как клятву, произнесли в один голос:

— На удачу!

Конец второй части