Элисса из "Старых вязов"

Глава 7. Признание

С самого утра Беатрис была сама не своя. Еще за завтраком она объявила, что намерена сегодня музицировать и сочинять, как она выразилась, «концерт для фортепиано», а потому настоятельно попросила никого не входить в малую гостиную. После завтрака, чтобы перехватить утреннюю почту, прежде чем она дойдет до отца, Беатрис накинула на плечи теплую коричневую шаль, подаренную Эрнестом, и побежала к воротам «Старых вязов», невзирая на то, что густой холодный утренний туман еще не успел рассеяться и пробирал до костей, а черная земля покрылась тонкой паутинкой инея, обещавшей растаять еще до обеда. Заслышав колокольчик почтальона, заполучив возвращенные Генри Сесилем письма и спрятав их под шалью, она прошмыгнула с черного входа в дом и, точно воровка, проскользнула в гостиную, тут же закрыв широкие двустворчатые двери, понадеявшись, что никто из домашних, а уж тем более из слуг не нарушит ее покоя. В гостиной уже было натоплено, и огонь все еще разгорался в камине, к чьим горячим кирпичам прислонилась Беатрис, дабы согреться после своей утренней пробежки. Но дрожь, пронизывавшая все ее тело, не унималась. Да, письма были у нее, Эрнест не видел и никогда не увидит их, через несколько минут они вовсе исчезнут — но почему вчера он повел себя так странно, почему не дождался экипажей ее семьи, почему исчез в самый разгар бала? Когда она столкнулась на балу с отцом и не обнаружила рядом с ним Эрнеста, что-то тревожное заклокотало в ее душе. «Так не должно быть», — твердила себе она, озираясь кругом, надеясь увидеть его среди танцующих или беседующих у стен визитеров, она даже сходила в комнату для преферанса, хотя знала, что Эрнест презирал всякую азартную игру и считал ее занятием недостойным джентльмена. Наконец, спросив отца, она услышала: «Верно, у него дела» — этот ответ не мог удовлетворить ее. И вот сейчас, намеренная уничтожить письма, она пребывала в недоумении, что могло пойти не так. Вдруг письма не единственное, что может ее скомпрометировать? Вдруг есть еще какие-то препятствия между ней и Эрнестом, факты, из-за которых она станет ему отвратительна?

Сглотнув засевший в горле ком, она отошла от камина и села подле него, разложив письма на полу, как иные раскладывают гадальные карты, словно намереваясь прочесть в них ответ — восполнить пробелы в своей биографии, вспомнить, что еще постыдного она могла совершить. Она вскрыла одно из писем и наскоро прочла его. Тогда ей было пятнадцать и она впервые была представлена на балу. Тогда Генри Сесиль, уже успевший поучаствовать в Пиренейской кампании, впервые увидел в ней прелестную девушку, а не ребенка, с которым играл прежде. Она помнила его пристальный взгляд, смущавший ее, и как она сама смотрела то в пол, то на свои руки, полностью теряясь от его умных речей — он рассказывал о красотах Пиреней и о том, как скучал по дому вдали от него, как скучал по ней и прежним вечерам в доме Эшфилдов, он говорил, как удивлен ее быстрому преображению, хотя и не уточнял, в чем именно оно состояло. На следующий день Беатрис под диктовку миссис Эшфилд каллиграфично писала Генри Сесилю благодарность за «честь танцевать с ним», а не под диктовку, от себя по-ребячьи и очень наивно добавила, что военная карьера Генри ее пугает и что мысль о том, что он может быть отозван на континент в любой момент ради очередного похода, заставляет ее скорбеть и оплакивать его, как мертвого. Беатрис отшвырнула письмо в огонь. «Мне было пятнадцать. Разумеется, мне было приятно его внимание», — сказала она себе тихо, разглядывая, как огонь накидывается на бумагу, точно голодный пес на мясистую ножку. Пламя пожирало письмо, и то, словно бы боясь, сжималось, скукоживалось и постепенно чернело, по краям мерцая тлеющими красными огоньками.

Следом за ним в камин отправилось второе письмо, в котором уже шестнадцатилетняя Беатрис выказывала надежду увидеть «доброго друга Генри» в «Старых вязах» как можно скорее, и если не считать откровенности чистого сердца, писавшего, что ему «было бы достаточно лишь вас увидеть и убедиться, что вы здравствуете, как и в нашу прошлую встречу», что будь они несколько ближе, она бы «непременно попросила бы скромную рисованную миниатюрку — это же не так сложно организовать? — лишь бы видеть» его каждый день, если не считать единственно этих двух фраз, то письмо вполне можно было бы считать невинным. Письмо за письмом она перечитывала, пытаясь запомнить строчки, по-прежнему из-за нелепой ностальгии дорогие ее сердцу, и отправляла в жреческий огонь, призванный очистить ее от недостойного прошлого. Беатрис казалось, что она сжигает себя подобно Фениксу, чтобы возродиться в новом качестве — в качестве не девицы Эшфилд, но миссис Саттон. Наконец, письмо, содержания которого она боялась больше всего, а потому отложила напоследок, открылось перед ней. Ей было тогда семнадцать лет, яблони цвели в их саду пышным белым цветом, облетавшим и застилавшим дорожки, точно только что выпавшим снегом. Она не помнила, как они оказались в этом яблоневом саду наедине с Генри, впрочем, еще тогда она подозревала, что к этому была причастна миссис Эшфилд, но тогда случилось непоправимое, тогда случилось то, что не должно было произойти и что смертельно напугало Беатрис. Генри Сесиль, младший сын лорда, благороднейший гусар, поцеловал ее. Она стояла, прислоненная к яблоне, Генри Сесиль нависал над ней, а раскидистые ветви, их белый пышный цвет и, быть может, невидимые уловки миссис Эшфилд, скрывали их. Ее письмо было сбивчивым и невнятным: «Генри, Генри, я не понимаю, что вы сделали со мной в тот день под яблонями. Я только понимаю, что хочу, чтобы это повторялось и повторялось, без конца и без конца. Где бы я сейчас ни находилась — я всегда нахожусь в том дне, под яблонями, где вы рядом со мной, где я обвиваю вам шею, точно хватаюсь за последнее спасение. Прошу вас придите ко мне, принесите вновь это спасение!..» Беатрис не смогла дочитать это письмо до конца и кинула в огонь. Дрожь, мучившая ее доселе, мгновенно прекратилась. Казалось, все это время она жила с веревкой на шее, точно преступница, осужденная на смертную казнь и стоящая на своем эшафоте в ожидании, когда он ускользнет из-под ее ног, но теперь она услышала приговор о помиловании. Казалось, все это время ее корабль метали бурные волны, грозившееся его затопить, но теперь буря стихла, небо прояснело, наступил полный штиль, и перед ней открывался залитый безмятежным солнцем океан. Казалось, все это время она мучилась в предсмертной агонии, точно больной, пораженный лихорадкой, но теперь наступило долгожданное выздоровление, какое бывает после самого сильного бреда.