Элемент Вордарога

Эпилог

Эпилог

Паутина, ветер колышет невидимое полотно, нити натягиваются и расслабляются, застывшие капельки перетекают в один комок, срываются вниз и отправляются в недолгий полет. Глаза видят, мимо пролетают росчерки звезд. Вселенная вращается, кокон материи вьется вокруг иглы, все звенья переплетены и в конечном счете соприкасаются в миллионах световых лет и миль. Кто-то рождается, а кто-то умирает, одни светила гаснут, другие – возгораются еще ярче, всеобщие законы рушат и воссоздают вновь, после пепла пробивается новый росток.

Всегда что-то над чем-то стоит, одно событие предшествует другому, искра порождает пламя, за поворотом следует поворот. Что-то над чем-то властвует, а что-то подчиняется. В определенный момент меняется “цена”. Существует закономерность, а также случайность, грозит предательство и обман. Порой даже один единственный камешек на дороге может изменить итог, как один удар способен развязать войну. Трудно проследить вереницу, в конечном счете приведшую к тому или иному действу. Но если все же удастся, тогда и останется шанс набрести на исток.

Циклопический разрыв, кармические деяния, десять ударов сердца… Небосвод сиял, реальность блекла в холодных лучах далеких зарниц. Застывшие облака туманностей бережно обволакивали собой млечный путь. Разум, стремившийся к осознанию, брел сквозь квинтэссенцию света и тени и долготу пространства до звезд. Ночь перемежалась с сознанием и вечной завесой тайн, скрытых за подмигиванием небесных тел. Вокруг, словно стаи насекомых, кружили пылинки, они казались отражениями мыслей, такими же дальними и уходящими в минувшие времена. Тишина находила себя всеобъемлющей. Запах застыл на одной нескончаемой ноте. И не было птиц, кроме той, которой на данный момент мог привидится он.

Чутким он был, и велению сердца следовал. Его дорога вела его вспять, в неизвестность, к неизведанному и тайному, от нее он никак не мог отказаться. В те места, где трудно ориентироваться даже по звездам и где нет почвы для ног, где каждая пролитая слеза обращается льдом и пустота вместо вод. Тем не менее, он все равно двигался, двигался, потому что не в силах был остановиться, и летел, потому что не мог парить. Он что-то искал, в бездне веков можно было забыть, что, но он не забыл... Это казалось ему несоизмеримо важным, абсолютно необходимым, таким, что он брел, стойко цепляясь только за эту мысль.

Туман затягивал, на стыках вселенной пылали золотые костры. Пространство текло, тянулось поодаль, растягивалось в неопределенные промежутки времени, все чаще именуемыми вечностью. Абстракции сменялись четкими образами: тем, что было, тем, что сейчас, и тем, что когда-то может произойти. Он помнил Раскол, он помнил все те длинные дивные дни и даже те, что после хотел забыть. Он помнил, как вставало солнце и как оно заходило, помнил тени деревьев, колышущиеся на светлом ветру, помнил бескрайние просторы равнин и полей, и горы, величественные горы, что не раз хотел облететь. Помнил лабиринты пещер, куда он и подобные ему уходили на ночь, дабы разжечь искры костер и там отыскать кров. Помнил сородичей, лейдраков, драконов всех цветов радуги, и других – ангелов, что поклялись нести свет несмотря ни на что, до края земли… Помнил войну, помнил, когда крови стало настолько много, что она превратилась в реки и все не прекращала течь. Он ощущал происходящее тут и сейчас: холод забвения, на который его обрекли. Ощущал расстояние – только мельком, чуть-чуть, потому что ему казалось, что он его преодолел, все без остатка когда-то давно. Ощущал, что твориться внутри, как развивается и растет его собственный мир: как преодолевает стужу, как цветет, как греется разом в свете многих светил, как вновь увядает, теряя цвет, как сменяются времена года и как все разрастающиеся империи падают ниц пред “другим”. Предчувствовал начало конца, и, возможно, что-то новое, созданное не на руинах – нет, но после значительной катастрофы, постигшей не только его, но и тех, кто жил вместе с ним.

Тысячу раз можно было заблудиться без руля и ветрил, не имея достаточно прочной опоры, – упасть. Упасть, спотыкнуться и, не могучи встать, беззвучно стонать, подхваченному ветром, волной или силой, что нельзя обуздать. Но он не упал, не упал на столько, чтоб забыть обо всем и наконец умереть. Он следовал цели и тому, чем он был, есть и будет!

Чуткость вела его, она была его беспрекословной опорой, являлась его силой и продолжением. Чуткость вырисовывала картину и помогала сохранять ее наяву. Чуткость отражала его безмятежную суть. Разуму не дано было стать кометой, но тело его обзавелось крыльями, и он летел. Душе не под силу зажечь новое солнце, но он сохранил множество воспоминаний о нем. Глазам не было ясно будущее, но он отвергал мысль, что оно без него. Памяти невозможно было отыскать момент зарождения мира, и это значило, что он должен прийти к нему сам.

Странное осознание маячило на горизонте, вокруг клубились странные сны. Не заблудившись в паутине беспамятства, не оставив все на последний суд, Чуткий продолжал путь. Долгое, очень долгое время бытность его напоминала туман, однако в какой-то особенно чистый и ясный, и особенно чуткий момент он наконец обнаружил это. Стали происходить некоторые изменения. В ту реальность, где он сейчас находился, начали закрадываться некие алые всполохи, слабые отголоски чего-то… Не реющее пламя увидел он, а занимающиеся искорки, которые вскоре будут готовы перерасти в пожар. Так и произошло, и это было подобно урагану, если даже разом отбросить от себя тысячу чувств. Но это произошло не сразу, постепенно и планомерно цепи событий воссоединились в одну. Что-то или кто-то сподвиг небосвод раскрыться и показать, что же за там, что же за ним…

Сначала малые и в небольших количествах алые всполохи, вспышки стали проступать вокруг, хотя он знал, что вокруг только тьма и космос, и здесь можно увидеть практически все – это почему-то удивило его. Возможно, он знал, что так и должно было произойти. Да, но следующего даже его разум предугадать уж точно не мог. Личности демиурга, или, кем он там на самом деле был, сложно, очень сложно было сориентироваться в том, что он увидел затем. Мерцание не иссекало, но количество его по-прежнему не выжигало в глазу яркий след. Да, он начал ощущать, осязать, видеть, чувствовать это… Влайфреоз…