Беспокойное наследство. Надежда умирает последней

Глава 23.

Я проснулась, задыхаясь от боли. Дёрнулась, застонала, слепо зашарила вокруг себя руками, когда мир перед распахнутыми глазами вдруг взорвался тысячью радужных пятен. После чего вскрикнула, почувствовав, как кто-то настойчиво надавливает ладонями на мои плечи, вынуждая лечь.

-Надежда Вильгельмовна, прошу вас, успокойтесь! – вдруг различила я тревожное восклицание, прорвавшееся сквозь оглушающий стук моего собственного сердца. – Вы себе так можете навредить!

Надежда Вильгельмовна? Это я?! Да, это я! Не Елизавета Долматова, а Надя, Надежда. Господи, ещё один такой сон и я совсем запутаюсь, кто я на самом деле!

-Всё  в порядке, - совладав с собой и собственным телом, прошептала я и часто-часто заморгала в надежде, что зрение прояснится. – Мне всего лишь приснился дурной сон.

-Думаю необходимо, чтобы на вас взглянул кто-нибудь из врачей, - нахмурилась медицинская сестра и поднялась с койки, на край которой присела видимо, когда пыталась меня удержать.

-Подождите! – воскликнула я и невольно поморщилась, ощутив не боль, но некий дискомфорт в районе грудной клетки. – Мой брат, его уже перевели в вашу клинику?

-Насколько мне известно, за ним уже отправили бригаду, - ответила девушка и строго напомнила. – Не делайте резких движений, я скоро вернусь с доктором.

Вернулась она и впрямь быстро и привела Ивана Тимофеевича. Беляев выглядел взволнованным, но это не мешало ему доброжелательно улыбаться и шутить, пока он проводил в очередной раз диагностику моего состояния. Стоило мне только заговорить о Романе, как доктор нахмурил кустистые брови и, покачав головой, заявил, что ничего не может гарантировать, пока самолично не выяснит, в каком состоянии находится мой кузен. Вот вроде бы он ничего такого не сказал, а на душе стало чуточку легче. Возможно едва уловимое раздражение в голосе или взгляд Беляева то и дело бросаемый на наручные часы, а возможно что-то иное, неуловимое, ненавязчиво давали понято, что за жизнь Ромки тут будут бороться из всех сил, на пределе возможностей. Страшно было, если бы в голосе Ивана Тимофеевича угадывалось равнодушие и обречённость.

Доктор после осмотра ничего нового мне не сказал, лишь повторил то, что озвучил ранее и посоветовал отдыхать, после чего поспешил откланяться. Медсестра тоже ушла, чтобы вернуться меньше чем через десять минут. Она принесла с собой лёгкий ужин, как выяснилось, я проспала довольно долго, и день уже клонился к вечеру, и ещё один холодный компресс. Терпеливо ожидая пока я закончу есть, она проветрила палату, вновь включила телевизор и пристроила пульт рядом со мной. Стоило мне передать ей пустую посуду, как девушка ловко, но с предельной осторожностью разместила на моей груди грелку со льдом, пообещав вернуться, подхватила поднос и ушла. Мне ничего не оставалось, как лежать и бездумно смотреть на экран телевизора, прокручивая в голове то, что мне снилось. У меня возникло стойкое ощущение, что я упустила какую-то важную и очевидную деталь, должную пролить свет на причину, по которой мне сняться эти странные сны-воспоминания. Я пыталась понять, что же объединяет между собой всё то, что мне приснилось, но никак не получалось.

Мои раздумья прервало появление медсестры, которая забрала грелку и, указав на кнопку возле койки, попросила позвать, если вдруг мне понадобится. В ответ я лишь кивнула и вновь погрузилась в раздумья, впрочем, тут же прерванные звуковым сигналом пришедшего на телефон сообщения. Осторожно протянула руку, вынула телефон и поднесла экран к лицу, стараясь разглядеть, кто и что мне прислал. Сообщение пришло от Егора. Нотариус уже был в курсе того, что случилось со мной и Романом, о чём лаконично сообщил, пообещав вернуться завтра ближе к вечеру.

Прочитав сообщение, я засунула телефон обратно в сумочку и наткнулась пальцами на брелок, погладила его пальцами и вспомнила. Я вспомнила, что до того как заснуть и вновь увидеть воспоминание Лизы Долматовой, так же доставала его, держала в руках. Может ли случиться такое, что именно он является катализатором этих воспоминаний? А ведь в этот раз во сне я уже видела этот брелок! Да и не брелок это вовсе. Это ключик! Ключик от моего… от замка с танцующей балериной, что подарил Елизавете её отец. Как же я могла об этом забыть!?

-Наденька! – полное одновременно и тревоги, и облегчения восклицание прервало ход моих мыслей. – Слава Богу, ты цела! Хоть ты…

Я даже не успела никак среагировать, как Жанна Сергеевна, возникшая на пороге моей палаты, стремительно преодолела расстояние, нас разделявшее, и растеряно остановилась пред койкой. Откровенно говоря, я не знала, как мне следует себя вести с ней. Мне было неловко сидеть здесь перед ней, почти не поранившейся в этой страшной аварии, в то время как её сын сейчас возможно ещё лежит на операционном столе и за его жизнь отчаянно борются врачи. Умом я отлично понимала, что вины у меня перед ней нет и быть не может, но то ум, а вот что-то внутри словно бы нашёптывало: «Если бы не ты, никто не пострадал бы».

-Мама, я же сказал тебе, что сестра ещё слаба, ей нельзя двигаться, её не стоит тревожить, - с небольшим запозданием ворвался в мою палату Александр, осёкся и замер в дверном проёме, сокрушенно покачав головой. – Ну, вот…

-Со мной всё в порядке! – поспешно перебила я кузена и натянуто улыбнулась тётушке. – Правда.

-Я могу присесть? – тихо и как-то даже робко спросила тётя.

-Разумеется, - ни на секунду не задумываясь, ответила ей.

Жанна Сергеевна огляделась, видимо в поисках стула, но Саша её опередил – нашёл, донёс, поставил возле койки и жестом пригласил родительницу присесть. Тётушка благодарно улыбнулась сыну. Присела она на край стула с идеальной осанкой, как положено, но через секунду вдруг сгорбилась, будто исчез стрежень, что позволял ей держать спину прямо. Александр, что продолжал стоять за спинкой стула, мягко положил ладонь на плечо матери, видимо пытаясь её утешить. Я украдкой бросила взгляд на лицо кузена и изумилась тому, насколько потерянным было выражение его лица, словно он не знал, что ему делать дальше. Саша заметил мой взгляд, и его лицо вновь сделалось бесстрастным, живыми остались лишь ясные голубые глаза, в которых я всё равно отчётливо видела и тревогу, и растерянность.