Забракованные

Глава 14

3 года спустя после свадьбы Эйдана и Амелии

Цинн

Израненные губы к обеду начали подживать — самоисцеление Грерогеров в действии. Поврежденные запястья тоже подернулись толстой коркой, размер которой, однако, обещал оставить после себя шрамы.

Амелия колебалась долго. Ходила по комнате, заламывала руки, одевалась и снова раздевалась, облачаясь в домашнее платье. Слуги, слышавшие вчера в спальне господ шум, не показывались на глаза. Никто не постучался к ней, чтобы справиться, все ли в порядке, никто не принес завтрак. Все словно вымерли, стоило Эйдану с утра отправиться на службу.

К обеду Мэл таки решилась. Было страшно до головокружения (или это последствие вчерашних ударов?), но она решила, что довольно была бедной овечкой в собственном доме. Дочь Овечьего короля — презренная овца. Какая ирония!

Первым порывом было написать отцу, рассказать все как есть. Рискнуть его здоровьем, спасая себя, и взвалить на него решение своих проблем. Отец бы немедленно воспользовался порталом и уже через несколько часов прибыл в Цинн, где сперва сам бы разобрался с Эйданом, а затем отправил бы королю официальную жалобу… Только от одной мысли о том, скольких нервов это будет стоить лорду Грерогеру, хотелось зажмуриться.

Да, рано или поздно, отец обо всем узнает. Но лучше пусть информация дойдет до него уже после, когда Амелия сможет сказать: «Да, было плохо, но теперь все чудесно, папа, не о чем беспокоиться».

С такими мыслями Мэл оделась в вещи для прогулки по улице и решительно вышла из комнаты.

Расторжение браков в высшем обществе не приветствовалось и негласно считалось позором. Однако, согласно законам Миреи, один из супругов имел право обратиться в Королевскую службу безопасности в случае грубого обращения или насилия. Это и планировала сделать Амелия. В данном случае самоисцеление, заставившее синяки быстро побледнеть, а мелкие ссадины затянуться, играло против нее. Но тем не менее синяки еще были видны, а губы и руки только-только начали заживать — не заметить невозможно.

Пожалуй, это бы самый смелый поступок за всю жизнь Мэл. Решительность, вызванная отчаянием и страхом за отца. Но оставить все как есть она тоже могла. Амелия уже простила Эйдану несколько легких пощечин, всякий раз выискивая и находя свою вину, повлекшую взрыв со стороны супруга. Терпеть и спускать с рук избиение и откровенное насилие она была не намерена.

Экипаж брать не стала, пошла пешком, завернувшись в плащ и натянув капюшон поглубже, чтобы спрятать лицо.

По улицам шли по делам или просто гуляли люди. Небогатые горожане и те, кто относился к так называемому высшему обществу. Лица сосредоточенные и веселые. Громкие голоса, яркие вывески, грохот проносящихся мимо экипажей и телег.

Амелия шла по тротуару, сторонним наблюдателем смотря за чужой жизнью, и понимала, что свою уже погубила. От позора после развода не отмыться. Даже деньги ее отца уже не сделают ее желанной невестой. «Порченная» — говорили о таких женщинах.

Но все равно, даже такая перспектива была желаннее, чем позволить Эйдану снова поднять на нее руку.

Мэл вдруг окончательно прозрела. Три года, целых три года она винила себя в том, что счастливой семейной жизни не случилось. Пыталась угодить, понравиться, во всем слушаться. Она лишилась общения, любимых занятий — вообще всего. Единственное, что от нее требовалось, — делать высокие прически и безропотно идти с мужем в постель по первому его требованию. Ее замутило при одном воспоминании.

Когда Амелия посмотрела на свою жизнь со стороны, сделалось по-настоящему тошно. И да, она и правда виновата. Но не в том, как поступил Эйдан, а в том, что сама это допустила. Нужно было писать отцу после первой же пощечины. Даже не так: нужно было отказаться от свадьбы с малознакомым человеком. Не мог Эйдан притворяться все время, рано или поздно она бы увидела его истинное лицо до свадьбы и имела бы полное право на расторжение помолвки. Не об этом ли думал отец, противясь скорому бракосочетанию? Почему такая простая истина дошла до нее так поздно?

Мрачное здание СБ возвышалось недалеко от Дворцовой площади. Трехэтажное, темное с хищными горгульями, венчающими крыльцо и вылепленными по фасаду, оно навевало ужас от одного взгляда на него. И решимость Амелии таяла с каждым шагом.

А потом она глянула на свое запястье, которое теперь покрывала широкая полоса подживающей раны, и уверенно поднялась на крыльцо. Взялась за дверное кольцо с изображением все той же горгульи и постучала.

К кому она? Этот вопрос поставил в тупик, потому что Мэл понятия не имела, к кому следовало обращаться по подобным вопросам. Она краснела и мялась, подбирая слова перед смотрящим с высока караульным, откровенно пялящимся на ее опухшие губы.

Наконец, вычленив из речи посетительницы главное — фамилию, мужчина в черной форме с красными вставками велел проводить ее к заместителю главы. Амелия не спорила, понимая, что делом самих Бриверивзов не станет заниматься рядовой сотрудник.

К большому удивлению Мэл, проводник повел ее по лестнице вниз. Она-то думала, что большие шишки восседают на верхних этаж, в кабинетах с мягкими креслами и большими окнами. Вместо этого Амелия отправилась в подземелье.

Мэл шла за провожатым, с замиранием сердца смотря по сторонам: темная каменная кладка стен, тусклые светильники, плесень и сырость.