Урод

Глава 13

То был новый мир, вещественный, но не реальный, и жалкие призраки, дышащие мечтами, бесцельно скитались в нём…

Фрэнсис Скотт Фицджеральд “Великий Гэтсби”

Картонный домик рухнул. Самообману нет больше места в его жизни. Такой большой особняк стал таким маленьким, сжался до крохотной точки, плевавшейся пустотой.

Алекс бродил прозрачной тенью по комнатам, которые никогда не были ему домом. Не защищали. Не дарили тепла. Просто давили стенами с коллекционными картинами от лучших мастеров планеты, с потолка свисали пыточными инструментами дорогущие люстры, привезенные на заказ из-за границы.

— Не дом, а каземат, — пробормотал он, ударяя кулаком по очередной картине.

Золотая рама не вынесла такого оскорбительного отношения и треснула. Прокофьев Алексей Матвеевич «Зимний пейзаж».

Он разрывал картину с такой ненавистью, словно это полотно было его жизнью. Порви лист — и начни все заново. Однако «начать все с чистого листа» не более, чем метафоричное выражение. Разорвать эти древние пыльные путы, связывающие нас с враждой и отвращением к людям не так-то просто.

— Не жизнь, а инквизиционная пытка, — крикнул Алекс, и его злость обрушилась сокрушительным ударом на следующую картину.

Гребаные признаки богатства и принадлежности к высшему обществу. Да что есть это общество?! Не нужны ему никакие картины. Слишком грубая душевная организация у него. Не смыслит он ни черта в этих художниках, направлениях, веяниях и течениях.

Богатство — лишь пыль в глаза. Можно завешать стены подлинниками картин величайших художников, заставить полки книжного шкафа коллекционными изданиями, завалить кухню посудой из чистого золота, но душа все равно может остаться бедняком в прохудившейся шубе и дырявых лаптях. Истинное богатство не купишь. Нет таких ценников и чеков, что могли бы покрыть слабоумие душевных качеств.

— Иди ко мне, моя милая. Самая искренняя моя любовь, — невнятно произнес он и начал мучить бутылку бургундского, смыкая на ее горле руки, жестоко извращаясь в попытках открыть вино без штопора или даже ножа.

Мужчина взревел от неповиновения этой сучки, за которую он отвалил не одну тысячу зеленых. Да за такие деньги она должна сама ему отдаваться! Как и все бабы делают: сами скидывают свои шелковые и кружевные одежки и занимают почетное место в его кровати. До сердца правда еще никто не добрался. Этот Эверест не покорится никому.

— Чертова поганая бутылка, — как маньяк, шептал он, доставая нож сомелье из множества столовых приборов, к которым его так тщательно приучал отец.

Матери-то никогда не было рядом! Он выжил ее из дома, из жизни сына. Саша Янг не помнил, чтобы мама читала ему сказки, гладила по головке, пока он собирал свою башню из кубиков, купала его перед сном… Но он помнил все эти уроки этикета, этого надутого перфекционизма в угоду надменным устоям богатеев.

Штопор отлетел в сторону, когда пробка была вытащена из злосчастной бутылки. Алекс накинулся на вино, словно обезумевший на свою порцию таблеток. Первый глоток оказался буруном, который ударил его горло, точно нос корабля и расплющил его всмятку.

— Хорошо пошла! — рявкнул мужчина и рывком выдвинул ящик со столовыми принадлежностями. — Ненавижу вас! — кричал он и выкидывал по одному прибору.

Стена застонала от боли, когда ей прямо в лоб прилетела вилка для гарнира, а следом за ней соусная ложка.

— Господи, зачем одному человеку столько долбаных ложек?! — зверствовал он, раскидывая в разные стороны сметанную ложку и нож для бифштекса. — Зачем столько вилок, если счастья они не приносят? — Дверца холодильника стеснительно пискнула, встречая вилку для рыбы. — Ага, холодильник!

Алекс распахнул его нечеловеческим движением, не забывая отпивать из бутылки. Сколько в этой электрической кладовке еды! Если ее всю продать, можно накормить какую-нибудь Ивановку!

— В Ивановке, наверное, у Саши есть мама и готовит ему блинчики, а не эту гадость, — он швырнул тарелку с розовой форелью в винном соусе в стену.

Обои из тисненой кордовской кожи с вкраплениями двадцати четырех каратного золота приняли на свой счет этот акт вандализма против роскоши и богатства и сморщились, оттирая соус со лба.

Алкогольное опьянение привело его в кабинет, а точнее — к столику из темного стекла, с которого были халатно, без заботы о чувствах скинуты бизнес-журналы и документы. Руки Алекса тряслись. Отношения с Алисой закончились, и ему не было жаль.

Их семейная жизнь — это дешевый серый картон, переработанный из туалетной бумаги. Их отношения — это бульварный романчик, который не стал бы читать даже в туалете, даже при самом сильном и долгом расстройстве живота. Не было сил выносить эту скуку в ее глазах и одиночество, с которым он завтракал каждое утро, хоть она и задавала ему банальные вопросы о планах на день.

Если Туманов мог и хотел терпеть Римму и их спектакль, поставленный кем-то без воображения и страдающим от горячки, то ему это было не нужно. Надоела любовь без любви, надоело одинокое веселье, надоело притворяться.