Щедрый дар

Новотравье

Ночь пахла свежестью и пробудившейся от сна землёй. Светлая Мара качалась на ветвях старой берёзы и пела. Ветерок уносил её голос вдаль, и деревья в лесу, повинуясь песне жизни, разворачивали первую в этом круге нежную, клейкую листву.

Натешившись всласть, лесная хранительница соскользнула на землю и тут же оказалась в объятиях своего мужа.

— Ну как? — спросил Ист, ласково заглядывая ей в глаза.

— Сойдёт.

— Вот и славно. Значит, я не зря велел людям расчистить под поле именно это место. Они засеют его чем-нибудь…

Мара тут же капризно скривила губки:

— Надеюсь, красивым?

— Непременно. Чуть-чуть колосьев и много синих, как твои глаза, васильков.

***

Незаметно пролетела полная забот и хлопот первая луна травостава. В эту пору даже у самых прижимистых хозяек подбираются старые припасы. Наступает время, когда тормала кормит лес.

В доме Свита и Ёлки собрались полудновать. Горшок был торжественно извлечён из печи и поставлен на стол. Свит заглянул под крышку и скривился: опять крапивные щи. И есть их придётся, ведь по тормальским порядкам хозяин хутора должен первым начинать каждую трапезу и любую работу.

Со словами «благослови Маэль» Свит торопливо осенил стол охранным знаком, зачерпнул себе в отдельную мису зелёного варева и слегка стукнул черпаком по стенке горшка, разрешая домочадцам есть. Упрашивать их не пришлось: Луч с Браном дружно схватили ложки и заработали челюстями.

Свит тоже поднёс полную ложку к носу. Пахло травой и кислятиной. В животе заранее неприятно заныло. Свит покосился на божницу, где под образами лежал свеженький каравай, и спросил:

— Нормальной жратвы нет?

— Хоть бы эту попробовал, прежде чем хаять, — укоризненно заметила ему Ёлка.

— Да не лезет в меня ваша поросячья ботва. Хлеба дай.

— Нету.

— А на полке что?

— Для этлов, — объяснила Елка строго, — я его из последней муки испекла. Нынче срок идти в поле, смотреть, как хлеба поднялись.

— Уже? Вроде, только засеялись.

— Да, уже. Нынче полнолуние, пора.

— Ракш возьми… Там выросли, небось, три с половиной травины…

— Что этлы дали, то и выросло, — ответила Ёлка терпеливо, надеясь на этом закончить спор. Но Свит завёлся не на шутку.

— Этлы им дали! А у самих совсем мозгов нет? Какого ракша приспичило расковыривать новую делянку?

— Старая плохо родила…

— Удобрять надо хоть иногда! Но проще же, конечно, заставить Корвина горбатиться: корчевать пни и пахать! Ничего, что у него после с натуги то глаз не видит, то крестец болит? А надо-то было всего лишь меня послушать: конячье говно из штабеля по старому полю ровным слоем растащить и запахать бороной! Только все же умные, всем этл сказал!

Ёлка отмахнулась устало:

— Вечно ты, Свит, со своими конями да говнами… Уймись, не баламуть народ. Ты вот давеча что такое Старому Еноту на выгоне сказал? У него после лошадь издохла, а та, что он взамен купил, через седмицу захворала. Енот теперь под каждым деревом трындит, будто ты его проклял.

Свит от возмущения аж подпрыгнул.

— Проклял?! Я?! Да я просто объяснил этому дурню на понятном ему языке, что сделаю, если он ещё хоть раз приведёт больную лошадь на общий выпас! И новую пусть не вздумает приводить, отхожу нагайкой! И его, и клячу!

Бран не удержался, фыркнул — и тут же схолпотал от отца ложкой в лоб. А Свит продолжил:

— Енотова старая лошадь от сапа пала, и новая туда же! А ведь я ему ещё луну назад говорил, что надо сделать: больную прирезать, мясо сжечь, конюшню выгрести начисто и изнутри извёсткой… Но этому уроду возиться лень! И что теперь, позволить ему заразить всю округу? Пусть ко мне и моим лошадям даже не приближается!

— Тише ты, тише, — сказала Ёлка, осторожно придерживая Свита за плечо, — не кипятись. Ешь давай. Нас, поди, Корвин с Малинкой уже ждут, чтоб в поле идти. Ты ж хозяин, тебе нынче у всех спрашивать, видно ли старый каравай промеж новых колосьев.

Свит нетерпеливо сбросил с себя руку жены.

— Хозяин? Ракша с два! Вы ж меня ни на ящериный хвост не слушаетесь! А как что — сразу: хозяяяин! Ну да, жито, небось, едва взошло, а виноват, скажут, Свит: на Засевки плохо хозяйку любил. Придумали, тоже, ракшасню: при всех, на собачьем холоде да в грязной борозде… Тьфу!

Луч усмехнулся в рукав. Свит заметил — и звонко впечатал ложку старшему сыну в лоб:

— Не зубоскаль!

— Да уймись ты, — сказала Ёлка примирительно. — Никто ж, кроме своих, того не видал…

— …но все треплются у меня за спиной!

— И Маэль бы с ними. А нынче всё будет, как надо, не боись. Я нарочно пониже хлебец испекла.

Ёлкина предосторожность оказалась напрасной: жито в поле зеленилось дружно, и положенный в междурядье каравай полностью скрылся в молодой поросли.

— Видно ли? — как зведено обычаем, спросил Свит.

— Не, — уверенно отозвался Корвин. — Ничо не видно.

И прочие согласно закивали головами. Новый урожай обещал быть лучше и обильнее старого.

А Корвин едва заметно улыбнулся и ласково погладил руку своей жены: не даром они с Малинкой в день Засевок сами, тайком от прочих, сходили в поле.

Улыбнулся и Бран, украдкой подмигнув Дарёнке. А та опустила глаза и вспыхнула жарким румянцем.

Улыбнулась и Светлая Мара, нежась среди берёзовой листвы. Смешные, глупые люди… Поле уродило так щедро лишь потому, что слушало её песни каждую ночь, и хранитель Ист проходил по нему, любуясь своей молодой женой.