Дневник брата милосердия

Всесилие любви

28 декабря 2017 г., храм А.Критского, богадельня

Перед занятиями, ещё на сестринском молебне, надел на себя врученное мне при посвящении братское облачение. Почувствовал сразу, словно тонкая и плотная броня, доспех, покрыл меня со всех сторон. Сразу отступили тяжёлые чувства, которые, как голодные звери, ходят вокруг меня уже который день.

Сегодня, сразу после сестрических занятий, иду к бабушкам с опаской, так как, во-первых, продолжаю недомогать и, во-вторых, помню свой последний слабый, можно даже сказать неудачный, опыт. Неудачный он потому, что не произошло самого главного – Диалога Любви.

Верочка Пампушкина на месте. Я видел её ещё до занятий и перекинулся несколькими фразами. Она пребывает в своей стране детства и такое чувство, что вокруг неё порхают бабочки и светит солнышко. Говорят, за сиротами Бог присматривает особо и горе тому, кто обидит сироту.

А у меня в жизни был такой эпизод: я очень сильно ранил сердце одной сироты и расколотил об пол у неё на глазах дорогую её сердцу вещицу, доставшуюся ей от отца. С тех пор, сколько я ни исповедовал этот свой грех, боль и горечь от этого поступка меня не оставляют. Один раз в магазине я услышал, что девушка сказала продавщице, что она – сирота, и я хотел подбежать и заплатить за нее, т.к. там были какие-то проблемы с оплатой, сказав, что я так рад, что могу хоть как-то поспособствовать сироте, искупив свой грех, совершенный в юности. А может быть Вера Пампушкина и есть та самая сирота, которую мне послал Господь по моим немым просьбам?

Пошел к Зинаиде Тимофеевне. Этот мой третий заход опять оказался неудачным. Она снова безмятежно спала. Ну и ну! Как тут будешь выполнять послушание? Впрочем, как Бог даст.

Зашел в соседнюю палату к Устинье Яковлевне – она тоже спала. Наконец-то разглядел её соседку – довольно стройная старушка с вытянутым страдальчески-тоскливым лицом, укутанная в халат красного цвета, украшенный орнаментом с какими-то странными насекомыми – помесью жука и Божьей коровки. Это она стоически терпела тогда наши громкие разговоры с Устиньей.

- Здравствуйте! У Вас ножки не мёрзнут?

- Конечно мёрзнут.

- Ну так давайте я укрою Вас одеялком…

- Это не поможет, - с драматическим выражением лица говорит она, - тут ведь так накидывают оттуда, так накидывают, словно я по колено в земле, да не просто в земле, а в сырой, мокрой земле…

Образно говоря, это действительно так, учитывая её почтенный возраст. Впрочем, начинаю понимать, что насельница дементная, если не хуже. У меня нет специально медицинского опыта, чтобы профессионально определить это по каким-то признакам. Снова по сердцу пробегает лёгкий холодок и замешательство – то ли я делаю, туда ли лезу? Решаю, что надо попробовать найти хоть какие-то точки соприкосновения. В уме начинает крутиться Иисусова молитва.

- Как Вас зовут? – спрашиваю, а сам разминаю ей ступни, на которые уже надеты как минимум две пары носок. Снова хочется согреть её теплом своего сердца, своих рук. Какая-то часть меня скептически смотрит и даже комментирует то, чем я занимаюсь.

- Ну что ты творишь?

- А что я ещё могу делать. Хоть какой-то контакт с насельницей – настоящие живые пальчики под моими руками. Вдруг согреются?

- Это у тебя нервное, - ругается мой внутренний скептик.

- Конечно нервное. Мне, честно говоря, страшно и подойти к её унынию, потому что я со своим-то не знаю, что делать! А оно у неё, минимум, десятилетней выдержки.

- Щекотки не боитесь? Щекочу её…

- Нет. А вот эта, как её…

Понемногу диалог налаживается. Мне, пусть и с большим трудом, удаётся кое-что узнать. Её имя - Тамара Григорьевна. Казённая табличка над кроватью, где стандартно указываются ФИО насельницы, почему-то отсутствует. У неё есть дочь – Наташа. Есть ещё какая-то соседка, весьма негативная. Сознание её путается, подолгу выискивает слова, чтобы описать то, что она пытается, но уже не может уловить.

- Вы страдаете от того, что не можете вспомнить слово? – спрашиваю её…

- Да, конечно. У меня так всё путается, это всё они, они меня чуть не убили!

Вдруг я вижу и чувствую, как мы проваливаемся в пространство Любви. Становится легко дышать. У Тамары Григорьевны впервые появляется улыбка на лице, лицо разглаживается. В таком состоянии можно уже разговаривать о чём угодно – разговор больше похож на мурлыкание.

Немедленно в палате возникает Ира Ф. Заговорщически сообщает мне, что Тамара Григорьевна из Кронштадта, и что Ира способствовала её водворению в богадельню, что родственники немало постарались, чтобы привести её в нынешнее состояние, что в прошлом она была финансистом, а теперь два слова связать не может и что она уже жалеет, что поместила её сюда, ибо та хвостиком повсюду ходит за ней.

Странно, - вдруг промелькнула мысль, - тебе же сестринское послушание само идёт в руки, а ты как всегда – отмахиваешься и бежишь дальше заниматься своим повседневным сердоболием.

- А это Ира, которая Вас так любит, - вдруг, улыбаясь, произношу я добрые слова в адрес Иры Ф., и поглаживаю её по спинке. Но, надо признаться, я - не автор этих слов и тем более чувств. Они родились независимо от меня, поступили мне в сердце и в рот, а я просто нечаянно его открыл. Что за притча! В прошлый раз хвалил Марину К., называя её лучшим поваром, теперь вот Иру…

Заходит Люба. Сеанс связи с реальностью Любви подходит к концу. Я очень рад, что в этот раз не было осечки. Но зависело это вовсе не от меня. Очевидно, что это дал Бог.

- Тамара Григорьевна, у Вас такая светлая голова, просто перестаньте волноваться и мысли придут в покой и порядок, - говорю я ей напоследок, осторожно целуя её в щёку.

- А Вы поможете мне? – с надеждой спрашивает она.

Что я должен ответить? Я что, доктор? Я даже не фельдшер, не медбрат, не санитар. Но так не хочется ломать надежду поверившего в лучшее человека. Сердце требует, чтоб я поступил по Любви, а не по букве.