И вновь цветёт сирень...

Глава 31. Исповедь Анны

Прошло не меньше часа, прежде чем в доме наконец-то появился лекарь, за которым с запиской от Дмитрия ездил один из лакеев. Вскоре после этого в гостиной перед нами предстал раскрасневшийся от злости Егорий, ругающий на чём свет стоит этого самого лекаря, который посмел самым беспардонным образом прогнать его от несостоявшейся самоубийцы.

После того, как Егорий как следует отвел душу, он вопросительно посмотрел на нас с Никитой:

— А что, собственно, случилось-то? Я про эту, Анну… Зачем эта фарфоровая дура яду наглоталась? Или это её хотели?..

— Да сама она наглоталась, никто ей ничего не подсыпал, — перебила я его. — Она сама практически напрямую сказала нам об этом. А вот зачем… вроде бы и понятно, но всё же вопрос всё ещё открыт.

— Полагаю она сама и расскажет тебе обо всём, — сказал Никита.

— Мне?

— Ну да, не мне же. Ты ей, как ни как, падчерица, росшая у неё на глазах. К тому же ты только что вырвала её с того света. Кому как ни тебе открыться ей? Нужно только дождаться, когда она будет в состоянии здраво мыслить.

— По-моему ей это по жизни не дано, — возразила я. — Иначе она к яду и не приближалась бы.

— У неё было бы оправдание. Она хотела смыть позор с себя и сына…

— Очень удобный способ, при условии полного отсутствия мозга, сбежать от всех проблем, оставив живым, помимо огромного горя, ещё бóльшую кучу проблем, чем было у них до этого. Но, по-любому, поговорить всё же не помешает. Хотя бы для того, чтобы она больше и не думала повторять сегодняшнее безумство.

— Ну, на вторую попытку у неё вряд ли достанет решимости.

— Хотелось бы, — полушёпотом произнесла я, бесцельно рассматривая стены гостиной.

Петербургский дом Анисимовых значительно разнился с домом в Москве. Если там была тяжёлая, до безвкусицы изобилующая роскошью обстановка, то здесь всё было настолько легко, светло, простенько и нежно, словно принарядившаяся в домашнее платье девица. Возле нас на круглом столике тикали часы, созданные в образе некоего дворца, из ворот которых несколько минут назад под лёгкую, как ручеёк, музыку, выезжали светские кавалер с дамой. Во дворе они разъехались в противоположные стороны, но затем, покружившись немного, снова съехались, описали ещё по одному кругу в обе стороны, и так и уехали вместе обратно во дворец до наступления следующего часа.

Спустя ещё несколько минут моё терпение начало неумолимо покрываться трещинами, да и я уже представляла себе назревающий неприятный разговор с Фёдором Ивановичем (который уже, наверняка, если не вернулся домой, то точно был на пути к нему) и потому я решила предпринять попытку прорваться к Анне и поговорить наконец. В случае неудачи мы незамедлительно отправлялись бы домой, иначе неизбежный нагоняй только удвоился бы.

На счастье Анна уже была в сознании, поэтому, несмотря на то, что лекарь, действительно оказавшийся редким (хотя скорее наоборот) гадом, не хотел меня ни в какую пускать, она сама попросила меня зайти. Слугам и возмущенному донельзя лекарю велено было уйти, а сидящего у постели Дмитрия, приподнявшегося было, наоборот попросила остаться.

— Тебе тоже нужно узнать всё то, что я намерена открыть Марье, — так объяснила эту просьбу Анна, слабый и дрожащий голос которой никак не был похож на её обычный звонкий и уверенный.

— Прежде всего, — продолжила она когда дверь закрылась, а я уселась на стул, который только что был занимаем лекарем, — я хочу сказать тебе, Марья, что я никогда не поблагодарю тебя за то, что ты сделала для меня. Нет-нет, не говорите сейчас ничего. Оба. Дайте мне сперва всё сказать, иначе я с мыслей собьюсь, а они и так кружат в голове как в встревоженном улье. Да, я не поблагодарю за спасение моей жизни, ибо ни мне, ни моему сыну она не принесёт никакого счастья. Напротив, то, что я сделала, было единственным способом спасти нас. А теперь… теперь я больше уже никогда не решусь на такое...

Я про себя шумно выдохнула с облегчением.

—Да, не решусь… А дальше-то что? Теперь… который час?

— Да почти половина одиннадцатого, — ответила я.

— Вот. Через полчаса он прийдёт и если я всё ещё буду жива, то письмо немедленно будет послано тётке княгини Докирёвой. Самый верный и надёжный способ доставить его всему обществу. Эта старая карга не упустит такой лакомый кусочек… Только моя смерть могла спасти нас от такой участи.

— Анна, — вмешалась я, крайне удивлённая и содрогнувшаяся от догадки, — о каком письме ты говоришь? Не о том ли, в котором ты писала… — я неуверенно глянула на Дмитрия, но, вспомнив, что Анна сама велела ему остаться, и решив, что только правдой тут можно что-либо решить, я продолжила; — В котором ты писала отцу Дмитрия? Я про настоящего отца, твоего первого мужа, за которого ты вышла ещё до брака с князем Анисимовым.

— Откуда… откуда ты знаешь? — дрогнувшим голосом спросила Анна приподнявшись на постели.

— Так ведь письмо уже находится в руках тётки княгини Докирёвой. Твоя жертва ничего бы не изменила; ведь тот, кто поставил тебе подобное условие, сам же и нарушил его.

Стоило видеть лицо Анны в это мгновение. Наверное ни одному физиономисту не под силу описать словами всю ту гамму эмоций, что смешались на нём в то мгновение. Видно то же творилось и в её душе, так как Анна, рухнув обратно в постель, закрыла лицо обеими руками, содрогаясь всем телом не то от нервного потрясения, не то от беззвучного рыдания. Дмитрий продолжал хранить молчание, несмотря на то, что от него так и фонило изумлением на версту вокруг, ну, а мне совсем не хотелось брать на себя роль пояснителя. Пускай это делает его мать, в конце концов это её прямой долг.

Наконец Анна отняла руки от лица, на котором теперь была запечатлена печать невыносимой внутренней боли, и, голосом полным горечи, она сказала, обведя нас мутным взглядом:

— А ведь все оттого, что я тогда не сдержала себя! Я ведь считала, что он умер… А я любила его, любила так, как это возможно лишь один раз в жизни. Вы и представить не можете, — Анна при этих словах резко уселась, — какого мне было в тот день, когда я получила известие о его гибели! И главное, я не могла даже в последний раз увидеть его, попрощаться — проклятое море поглотило самое благородное и дорогое мне сердце в свою пучину, вместе с кораблём и всем экипажем. Всё, что осталось от них, — это выброшенные на берг жалкие обломки, — здесь Анна склонила голову вперёд как помятый цветок. — А ведь Дмитрий просто хотел заработать денег, для меня и для нашего будущего первенца… Да, сынок, я дала тебе имя твоего истинного отца. Чуть позже я расскажу тебе подробнее о нём. Сейчас мне нужно довести до конца свою исповедь. Так вот, в один день я стала вдовой, обреченной на нищенское существование. Мне даже и помочь никто не мог — я знала, что у моего несчастного мужа был брат, но я его даже и в глаза никогда не видела, а у меня самой никого из родных и нет — всех до единого схоронила ещё в раннем детстве. И ведь у меня даже ничего не осталось от отца… Всё, что должно было достаться мне по наследству после его смерти, ушло на оплату его долгов, коих набралось даже больше, чем стоило наше скромное имущество. Так вот и вышло, что я в семь лет осталась без крова над головой и без поддержки. Спасибо хоть монашкам из того монастыря, что стоит в десяти верстах от моей родной деревни — по доброте своей вырастили они никому ненужную сироту. Но что меня ждало впереди? Я тогда достигла семнадцати лет и у меня было лишь два пути — принять постриг или каким-то немыслимым образом выйти замуж. До последнего я склонялась к выбору первого, ведь в мирской жизни меня не ждало ничего, кроме унижения и бедности, а в монастыре я была как в родном доме; монашки стали моими старшими сёстрами, а наша добрая игуменья была для меня практически родной матерью. Дело уже шло к постригу, где-то два дня оставалось до него, как в один вечер — никогда не забуду ту декабрьскую вьюгу! — в ворота постучался, как мы сперва посчитали, заблудившийся путник. Высокий, черноволосый, с прекрасным открытым мужественным лицом, в дорожной одежде, и опирающийся на толстую грубую палку, сделанную из ветки дерева. Мы проводили его в нашу монастырскую гостиницу — иной раз к нам забредали уставшие или заплутавшие путники, и у нас им никогда не отказывали в крове. Он оказался очень измученным, из правой ноги у него сочилась кровь… Я с двумя сёстрами, под присмотром игуменьи, остались на ночь возле него. Вот тогда мы и узнали, что он моряк по ремеслу своему, а здесь он потому, что ехал навестить брата, но тот уже год как уехал в Москву. А Дмитрий как раз перед тем и провёл год в плавании и ничего о том не знал. В тот день он направился в Москву, и тут на них возле леса напали лихие люди — ямщик при этом сбежал, может он с ними и заодно был, — а Дмитрию пришлось отбиваться. Налетевший буран помог ему скрыться от разбойников, иначе ему, даже с его силой, никогда не удалось бы отбиться от шестерых матёрых мужиков. Потом Дмитрий наугад пошёл по прямой, опираясь на подобранную ветвь как на посох, и ему повезло наткнуться на наш монастырь.