Слезы Амити

Глава 20

– Почему ты сразу не рассказала, что она твоя мама?

– Почему у вас разные фамилии?

– Почему никто и никогда не упоминал, что нее была дочь?

Эти и еще много других вопросов задала мне Мэй, пока я пыталась собрать все нужное для сегодняшних занятий, а заодно собраться самой. Морально.

Я прекрасно понимала, почему скрывала тот факт, что Эрис Бесстрашная – моя мама, но вот почему я призналась об этом Мэй? И почему, собственно, Мэй? Даже Несс об этом не говорила, а Мэй все растрезвонила. Ну вот как так?

– Не дочь, а дочери, – поправила я Мэй.

– Да, точно, – спохватилась она, сидя на постели Несс и поглаживая моего кота.

Моего кота, который растекся на ее коленях и стал оранжевым – смесь удовольствия от ласки и тревоги из-за моих частых неодобрительных взглядов и беспокойной суеты.

В итоге я сдалась, перестала перекладывать со стола книги и листы с вчерашней писаниной, и тоже села на постель, только на свою, и угрюмо посмотрела на Мэй. «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь», – вот это сейчас про нас.

– Если я тебе расскажу, обещаешь сохранить все в тайне?

– Клянусь прахом моего пра-пра-пра… э-э-э, в общем, волшебного дедушки, – подняла руку и «торжественно» поклялась Мэй. – Без твоего позволения ни слова не скажу!

Я вздохнула.

– Фамилия у меня и Лив бабушкина. А почему никто и никогда не упоминал, что у моей мамы были дети, потому что это было одним из условий ее контракта с Мечами. Наше существование, в целях безопасности, должно было тщательно скрываться. О том, что мы ее дочери, знали лишь доверенные лица.

«А еще лейтенант и капитан того времени, – подумала я, пытаясь припомнить их имена. – Интересно, нынешний капитан случайно не был лейтенантом в то время?»

В душе закралось некоторое запоздалое подозрение, почему нас после того случая с цветком так легко отпустили…

– А что насчет того, почему я скрывала, что Эрис – моя мама…

Я на мгновение замолчала и посмотрела в окно, где больше не кружили снежинки, как это было рано утром, но все равно оставалось ощущение стужи.

– Можешь не объяснять, – вдруг произнесла Мэй. – Я все понимаю.

Она снова погладила Котю, который предательски перевернулся на спину и подставил ей живот. Интересно, на Мэй будет распространяться правило десяти секунд? Я принялась считать. Раз, два, три…

– Ты не хотела, чтобы все знали о вашем родстве, – продолжала Мэй, довольно почесывая пузо, осоловевшего от счастья кота.

Шесть, семь…

– Во-первых: это тайна. А во-вторых: ты так поступила, чтобы быть на равных с другими учениками.

Девять, десять… Вот гад!

Я нахмурилась, когда так и не последовало удара лапой.

– Предатель, – прошипела я.

– Что? – не расслышала Мэй, а Котя прижал к голове уши и, быстро на меня глянув, ретировался с ее колен.

– Ой! – расстроилась она. – Убежал.

А я еле подавила коварную улыбку, наблюдая, как кот забрался в свой домик и теперь оттуда наблюдал за нами светящимися глазами. Вот правильно, пусть знает свое место. Ему еще повезло, что это Академия его кормит, а не я. А то бы за предательство… Отправила бы его ловить мышей во двор.

– Я угадала? – поинтересовалась Мэй, когда наши гляделки с котом затянулись.

– Не совсем, – призналась я. – Вряд ли можно сказать, что я на равных условиях с другими учениками.

И усмехнулась:

– Ведьма на Боевом…

– Ну да, – согласилась Мэй. – Тогда почему?

Я повела плечом.

– Наверное, потому что так проще. Никто не сравнивает меня с мамой: кто сильнее, слабее или виртуознее. Не возлагает надежд. Отчасти. Не поднимает шум. И самое главное – не расспрашивает о ней и не напоминает.

Мэй потупила взор:

– Прости.

– За что? – удивилась я.

– Я напомнила… Расспрашивала.

Я усмехнулась.

– Пустяки, – и посмотрела на потолок, когда в воздухе раздался звон, извещающий о начале завтрака.

Пустующая миска возле Котиного уголка мигом наполнилась едой, а кот, забыв о своих страхах и выпрыгнув из домика, накинулся на мясо, точно оно собиралось убежать.

– Твои вопросы – это не вопросы десятков, а то и сотни людей. Не постоянное их внимание, попытки подружиться или насмехаться.

– Насмехаться? – удивилась Мэй.

Под звяканье миски и чавканье голодного Коти, я поднялась с кровати и вновь подошла к столу.

– Как-то ребенком в школе я сказала, что Эрис Бесстрашная – это моя мама, и никто не поверил, – мои губы растянула улыбка, и я подумала: «Наверное, после этого все и полетело… как любят говорить любесы, к чертям». – А ты представляешь, какими порой жестокими бывают дети. Естественно, меня посчитали выскочкой и подняли на смех.

– Но почему? – вскочила на ноги Мэй. – Ты же говорила правду!

Я развернулась и, облокотившись о стол, исподлобья посмотрела на Мэй:

– Ты знала, что у Флэмвелей в роду есть ифриты и декан носит длинные волосы, чтобы прятать маленькие рожки?

– Что? Правда? – округлились ее глаза, а я прыснула и рассмеялась. – А-а-а, поняла, – догадалась Мэй. – Ты пошутила.

– Конечно, я пошутила, – утерла слезу. – Видела бы ты свое лицо…

Мэй сложила руки на груди и обиженно надулась, а я еле сдержалась, чтобы снова не рассмеяться. Так это было забавно и необычно.

– Ты очень добрая, Мэй, – сказала я серьезно. – И доверчивая. Даже не усомнилась, что у Флэмвеля…

Я куснула губу, чтобы снова не засмеяться:

– Есть рога. Как не усомнилась в том, что Эрис – моя мама, хотя у тебя не было ни одного доказательства.

Мэй нахмурила светлые брови.

– Не понимаю… Зачем доказательства? Ты же говорила правду.

– А как ты поняла, что я сказала правду?

– Ну… – замялась Мэй. – Ты плакала.

Я опять закусила губу, вспомнив, как рыдала в детстве, когда все повторяла и повторяла, что Эрис Бесстрашная – моя мама, но никто все равно не верил. Вот почему так получилось? В детстве слезы никогда не были аргументом, а стоило повзрослеть… Хотя, может, дело лишь в Мэй? Доброй, чуткой и непосредственной Мэй, которая мне просто верит?