Шиза: три в одной

14. Всё хорошо, да не очень

Не гуляет вольный ветер,
Не тревожит пустынь.
Вполнакала солнце светит,
И на сердце пусто.

После горестной юдоли,
После чёрной страсти,
После долгой-долгой боли
Даже это – счастье…

Покидая пещеру, горгул захватил с собой лишь флейту да пару книг. Недолго оставалось стоять обжитому гнезду пустым, после инициации, он должен навсегда покинуть замок и человеческое общество и поселиться в своей пещере на окраине Химерры. Агр повелел маленькому пегому сатиру присматривать за пещерой до своего возвращения. Добраться до замка необходимо было до восхода, потому как солнечные лучи даже в таком отражённом состоянии, как на Грани, ранили горгула, обречённого теперь на вечный ночной график жизни.

Подлетая к родовому замку, Агр заметил, что в мыслях уже навсегда простился с ним и даже странно было теперь вновь возвращаться сюда, всё равно как внезапно вернуться в прошлое. Родные стены встретили неприветливо, зябкой сыростью, холодными сквозняками, распространившимся запахом плесени и гулким эхом покинутого жилища.

Из всех обитателей они нашли на кухне лишь дремлющий двойник бабушки. Его оживили и тут же заказали готовить завтрак, который по количеству блюд оголодавшей парочки больше тянул на полноценный обед.

Жизнедеятельность Гели в отсутствии руководства взрослых сказалась на интерьере не лучшим образом. Повсюду валялись вещи, книги, игрушки, но самым неприятным был вид немытой посуды, разбросанной повсюду даже на постели. Клону бабушки, ориентированному на приготовление пищи, столь масштабная уборка была не под силу. Агру пришла в голову замечательная идея позвать в замок семейную пару сатиров в качестве домашней прислуги. Сатиресса одевалась, как гувернантка начала прошлого века, её седовласый муж носил тонкую батистовую сорочку с галстуком-бабочкой и удлинённый бархатный камзол при полном отсутствии штанов. С появлением супругов, задумчивого и поэтичного Порфириуса и хохотушки Аминты, большой дом ожил, начал умываться и прихорашиваться. Коридоры наполнились задорным цокотом их копытцев, словно маленькая брусчатая мостовая прежних веков.

В первый же вечер совместного проживания в замке Янка, вспомнив сон о спящем лишённом жизненной силы брате, уговорила Агра отправиться с ней в фиолетовую пещеру к бездонному колодцу. Именно это место она увидела в том сне: пещера, куполом накрывающая каменные комнатки, и чёрная пасть колодца, куда был сброшен ими синий монстр. Они примчались туда, вооружившись золотым копьём, но пещера была пуста. Колодец прикрывала надёжная крышка. Только одно смутило и возбудило Янкины подозрения: в детской пещерке, где она и видела Лёнчика, сонного и еле живого, на полу явно отпечатался сырой прямоугольный след. В Янкином больном воображении мокрое пятно сразу трансформировалось в след от детского гроба, и Агру пришлось весь вечер уговаривать и отвлекать любимую от страшных похоронных мыслей.

Днём, пока Агр спал, Янка ходила по Грани, пытаясь отыскать следы пропавшего брата. Она обошла всех соседей, расспросила знакомых, даже наведалась в племя йети. Но никто ничего даже не слышал о земном мальчугане, спрятанном на Грани. Ночью на смену выходил горгул и шнырял по самым дальним и тёмным закоулкам Межмирья с целью хоть что-либо узнать о похищенном мальчике.

За всё это время Янка только один раз побывала у бабушки. Её счастливые глаза выдали тут же с головой, прежде чем она начала говорить об Агре. Одновременно девушке было стыдно быть такой счастливой, когда брат до сих пор не найден и непонятно, что с ним происходит. Рассказав о совместном житье с Агром в его замке, девушка пообещала сообщить, если будут новости о Лёнчике. Новостей не было, а с пустыми руками беспокоить бабулю Янка не хотела.

Янка просила бабушку вернуться в замок, чтобы жить всем вместе, однако наткнулась на её твёрдый отказ: «Доча, нет. Взрослые дети должны жить от стариков отдельно – свою семью строить. Лучче в гости ко мне заходите, я всегда рада. А там ещё, не приведи Боже, Гелька в замок возвернётся, а ведь её никак не терплю!» В этой отповеди Янка с затаённой радостью выделила для себя отрадное слово «дети». Ведь так бабушка их с Агром назвала. Значит, и он для неё теперь такой же, как и она – родная внучка – любимый ребёнок, а не «страсть Господня», «бабайка», «страдалец наш», «рогатый Дунай» или «коргу»[1], как бабуля в разговоре называла горгула раньше. Девушке было приятно оттого, что бабушка тоже любит её избранника, несмотря ни на что.

На бабушкином комоде, накрытом узорчатой «накидушкой», стояли фотографии в рамочках. Янка взяла фото маленького мальчика, думая, что это изображение брата, но приглядевшись, узнала отца в детстве. «Надо же, до чего, они, оказывается, похожи!» – удивлённо отметила она. Тут же пришёл на ум их малозначимый разговор с Лёнчиком. Он спросил её однажды:

– А ты помнишь папу?

– Да. Он был чудесным, но, как говорила мама Ира, со странностями. Он почему-то не умел расставаться с привычным, дорожил старыми вещами...

– Как это?

– Ну вот, например. Все вокруг на цифровые фотоаппараты и смартфоны снимали, а он почему-то по старинке занимался чёрно-белой фотографией. Запирался в тёмную ванную. Включал рубинового цвета фонарь. Наливал какие-то специальные растворы в пластмассовые ванночки. Устанавливалась такая таинственная атмосфера. Помню, как смотрела на превращение: на белом листе, опущенном в воду, проявлялись изображения знакомых и незнакомых людей, вещей, комнат. Это было похоже на волшебство.

– Знаешь, я, наверное, тоже попробую. У нас в детском центре есть фотостудия…