Mitel'nora

Глава десятая, в которой Эдлен задает вопросы

С тех пор, как Венарта переехал жить в деревянную цитадель, самыми лучшими вечерами для юного императора стали вечера, проведенные вместе.

Какая-нибудь небольшая комната, любой из огромных залов, да пускай даже тесная каморка с ведрами, швабрами и вениками внутри. Согретая камином трапезная, запах недавно принесенного пирога с черной смородиной, потрескивание пламени, шелест пожелтевших за века страниц. Если Милрэт и Эдлен его просили, храмовник читал вслух, выразительно и со вкусом, выбирая самые длинные — и, бывало, самые жуткие — мительнорские сказки.

Юный император слушал его с нетерпением и ждал, пока — бегло, а может — влияя на сюжет, — в сказках появятся журавли. Ни глупая служанка, ни тысячи рисунков, ни прошедшие полтора года не смогли отвадить его от чудесных крылатых созданий, и он все еще ими бредил, он все еще обожал выводить на пергаменте высокие птичьи силуэты. Все его личные апартаменты были украшены этими неуклюжими картинками; впрочем, они выглядели интересно, а Милрэт возомнила своего маленького друга настоящим художником и порой подходила к нему, чтобы униженно попросить: а ты нарисуешь мне елочку? Новогоднюю, украшенную гирляндами и шарами елочку — помнишь, папа, мы видели такие в Керцене?..

Эдлен очень старался, и девочка восторженно пищала, показывая всем результаты его трудов. Слуги вежливо улыбались, Венарта хвалил обоих — и юного императора, и свою дочь, потому что спустя месяц вообразить кого-то одного из них без другого было невозможно. Милрэт по-своему влияла на Эдлена, Эдлен по-своему влиял на Милрэт; храмовник смеялся, как сумасшедший, захлебываясь каждым выдохом и вдохом, когда его маленькая дочь вообразила себя великим магом и, нисколько не расстраиваясь, что ее заклятия не работают, начала радостно «колдовать».

Она забралась на стол, вытянула руки — юный император тоже так делал, если заклятие было примитивное и не требовало никаких серьезных усилий — и уверенно зашептала:

— ...и нависнут огни над туманами и болотами; все вы будете мертвыми, слышите, все вы — мертвыми!

Эдлен оторвался от какого-то жуткого старого свитка, исчерканного вьенскими рунами:

— Почему?

— Подойди, — гордо приказала девочка. — Я тебе на ушко скажу.

Юный император послушно подошел. К этой причуде своей подруги — постоянно что-то говорить на ушко — он уже привык, и, пожалуй, она ему нравилась.

— Потому что я буду некромантом, — страшным шепотом сообщила Милрэт. — Самым сильным повелителем кладбищ в истории, и передо мной упадут на колени все маги этого мира! Ну кроме тебя, конечно, — она милостиво улыбнулась. — Мы же друзья.

Правда, ближе к ночи от веселья храмовника и следа не осталось. Он помолился перед тем, как улечься на подушки и забыть о черных ритуальных одеждах, сладко зевнул... и с ним произошло, наверное, то же самое, что и тогда, у Змеиного Алтаря.

...на пирсах сидел взъерошенный беловолосый мальчишка с ядовито-зелеными сощуренными глазами. И прикидывал, не пора ли ему прыгнуть в зыбкое тело океана — чтобы захлебнуться его соленой водой.

— Это все вранье, — отчаянно бормотал он. — Они завидуют, а на самом деле у меня есть дар. И я буду некромантом, — его слова ударили по мужчине больнее, чем ударила бы случайная молния. — Я буду самым сильным повелителем кладбищ в истории!

Рядом с ним никого не было, и никто ему не ответил — кроме глуховатой песни прибоя и белых портовых чаек. На пушистых белых ресницах неожиданно заблестели слезы, и... Венарта очнулся, хватая ртом воздух и сжимая побледневшими пальцами воротник.

«Прими память», — прозвучало, кажется, отовсюду. — «Возьми прошлое».

И, словно бы эхом, соединилось в полное мольбы:

«И сохрани настоящее...»

А схожу ли я с ума, подумал мужчина. А безумие ли это? Или, может, я просто... как бы это описать... могу видеть немного больше, чем видят Милрэт, Его императорское Величество и жители Мительноры вообще?

Ему все еще не давало покоя озеро. Обледеневшее озеро, на берегу которого, порождая мелодичный звон, покачивались каменные цветы. Ему все еще не давал покоя храм, и девочка, уснувшая под метелью, и винтовая лестница, уводящая куда-то вниз. А бывало — редко, но он все равно боялся этого до полусмерти, — что ему чудилось некое подобие человека, обычного, нормального человека, запертого где-то глубоко под землей. Он, обреченный гнить в сырых тоннелях и пещерах, изредка поднимал тяжелую голову к пронизанному лезвиями кристаллов ненадежному потолку: если честно, я бы хотел, я бы страшно хотел снова посмотреть на небо. Хотя бы один раз...

«Прими», — настойчиво требовал кто-то, кого Венарта не знал. — «Ты — Взывающий, ты — последняя цепочка связи между островом и его детьми, рожденными вдали от частокола...»

А еще были горы. С верхушками, занесенными снегом, и серой изломанной линией перевала. И кто-то любовался ими, сидя у распахнутого окна — о Великая Змея, здесь, в деревянной цитадели, храмовник так соскучился по распахнутым окнам, что всей душой завидовал персонажу своих видений, — кто-то невысокий и хрупкий, весьма похожий на Эдлена, хотя, если приглядеться внимательнее — совсем не похожий. Примерно того же роста, с вежливой полуулыбкой на тонких розовых губах, но — всеми презираемый, всеми покинутый. Вроде бы наследник, вроде бы король, во всяком случае — спустя годы. Но — не окруженный заботой, как маленький подопечный Венарты, а — как будто нарочно ее лишенный.