Сними свой крест

Сними свой крест

Н.

Мама всегда звереет, когда я хоть в чём-то ей противоречу. Вот и сейчас так вышло — я проснулась после ночёвки у неё, и вместо завтрака она в очередной раз завела разговор о том, когда мы с Юркой уже в загс пойдём.

«Мам, — сказала я, — мне уже не шестнадцать лет, сама детей в школе учу. И вообще, в любой момент могу встать и уехать к нам, в Нащёкино».

В ответ мама вдруг замолчала и посмотрела на меня таким страшным взглядом, каким никогда не смотрела. В воздухе между нами будто повисло что-то.

Конечно, проще сказать, что уедешь, чем реально сделать, — самой с десяток километров из этой Берёзовки пиликать придётся, автобусы-то до цивилизации теперь не ходят. Но ведь я уже могу взять и уехать? Могу?..

Могу. Мама, наверное, так и сидит сейчас на своём сундуке, тупо глядя в одну точку, а у меня под колесом велосипеда мелькают метры дороги. Сил моих больше не было там оставаться. Будто с места что-то сдёрнуло — и повело прочь так сильно, что аж дыхание зашлось.

Поехать, что ли, не как в тот раз, а вдоль речки? Хоть что-то в жизни поменяю.

Анка

Мы с Оксанкой к тишине привыкли. Тут уж толком никто и не ходит, одни только рыбаки, да и те в последнее время забоялись. Сколько я не видела своих романовских, не вспомню. Хоть словечко бы поймать, одну только крохотку услышать — как там моя мамка, жива ли. Но всё сижу и сижу, в тумане только глубже топну. Волосы растут и растут — уж до воды опустились, с тиной сплетаются. Были русые, а теперь почти зелёные. И ничего не сделаешь.

Оксанка вот может узнать, как они там, а я не могу. Наверно, оно и к лучшему. Больно бы стало. Мамка мне страшные слова сказала — я раньше думала, что такие не прощают. Но теперь простила. Как не простить-то — она давно не в своём разуме была. К нам такие врачи из района не ездят — а в район её оттащить у меня не вышло. Уж совсем плохая она тогда стала. Упрётся рогом, и конец.

Вот упёрлась опять и как ляпнет: «Да пропади ты пропадом, Анчутка». Меня словно огнём прожгло. Анчутками у нас бабки бесов называли. И это, по-твоему, я-то бес? Я тебя тяну, кормлю, пою, обстирываю, а ты…

Понеслась куда глаза глядят. Устала от такой жизни. Выдохнуть, выплакаться было надо. Вот сюда и вышла. Раньше рыбаки тут часто сидели, а теперь всё чемерикой заросло — страсть. И на берегу Оксанка сидит. Я аж остолбенела — она за полгода до того пропала. Искали всей Романовкой — не нашли. Худая такая, бледная стала, чуть ли не светится. А всё равно красивая. Такая красивая, что я в неё только глазами впиться и могла. И сама она голодно глядела — но видно было, что голод этот не до еды.

Она хотела было о чём-то сказать, да осеклась. А потом вздохнула.

— Поздно, Анка. Ты тоже теперь тут.

Ей тоже мамка те слова бросила. За что — не знаю. Ну и не лезу в душу. Там тоже боли много, чего бередить.

Вот и теперь сижу на берегу, а Оксанка плюхнулась в воду и плавает. Домой мы хотим — а как не хотеть? Это что ж за жизнь такая — в чемерике сидеть, как пригвождённые? И матерям без нас — как? Не смогут без нас, не смогут. Только и мы отсюда всё никак не уйдём. Те слова нас тут намертво запечатали.

Сегодня столько туману наволокло, что никто сюда не сунется. Видно, даже Оксанке холодно стало — вон, торопится к берегу.

— Зовём!

А вот нашего слова я сегодня не ждала.

Оксанка

Верно Анка заметила, туманно сегодня. Но это не плохо. Даже наоборот: глазу видно хуже, зато сердце ни на что не отвлекается и слышит точнее. Слышать им умеют почти все, просто кто-то больше, а кто-то меньше. Я долго училась слышать людей — и дома, ещё в школе; и потом, когда уехала в город, чтобы получить всё-таки образование; и когда вернулась в Романовку. Но только здесь, в этой трясине, где вокруг полная тишина, у меня появилось достаточно времени, чтобы научиться хорошо слышать. Правда, ясно говорить, чтобы другие слышали чётче, я пока только учусь.

Сегодня я наконец хорошо услышала ту, нащёкинскую. Главное, чтобы она сама теперь услышала наш зов.

Она и вчера была не так далеко отсюда. Ездила к матери в Берёзовку по большой дороге, через нашу Романовку проехала. Я еле слышала, как звоночек велосипедный звенит и сумка в корзине потрясывается. А ещё слышала неловкость, с которой она входит в дом матери. Но тогда не время было звать.

А теперь, когда они сами сделали всё, что было нужно, и еле удержались от греха, я насилу остановила обеих. Одну заставила сдержать в себе те слова. Да, они её своим ядом изнутри травят, но не бросать же их в родную дочь. А другую я силой сдёрнула с места и потащила сюда.

Выходит, у меня получается?.. Лишь бы не сорвалось. Надолго ли хватит меня одной?

— Зовём! — говорю я Анке.

Она знает, зачем звать. Вдвоём у нас получится лучше, хоть она и думает, что не умеет. Смотрит на меня растерянно и молчит.

— Только не забудь, — напоминаю я, — она не должна смотреть нам в глаза. Иначе третья будет, придётся потом ещё одну караулить.

Н.

Тем утром всё, что могло пойти не так, шло не так, от начала и до конца. Сперва мама вдруг завела старую пластинку о ненужных условностях. Я думала высидеть у неё хотя бы до обеда, чтобы расстаться потом на доброй ноте, но не смогла сдержаться. Да ещё и мимо речки зачем-то поехала. Вот не ездилось мне по большой дороге.

Словами не передать, как долго тянулась эта чертовщина. Казалось, скоро наступит обед, а туман все никак не сходил. Просто ехала вперёд, ехала и ехала. Уши начинали уставать от тишины… Судя по времени, уже давно должна была быть Романовка, но ничто об этом не говорило явно. Небольшая дорожка мало-помалу сужалась, сужалась и в конце концов превратилась в узенькую стёжку, по которой и на велосипеде-то трудновато было ехать — лопухи по щиколоткам хлестали. Но ведь я не помню, чтобы сворачивала куда-нибудь в сторону. И что ж это было такое?