Небо и Земля после конца света

Мавр из Вертепа

Ева сидела спиной к двери, а её собеседник стоял у окна. Она увлеченно что-то рассказывала и не обернулась, потому что даже не слышала звука шагов мужа. Эммануэль, напротив, сразу посмотрел на вошедших и взглядом приказал им остановиться на пороге комнаты, что и было исполнено.

— Я сама не знаю, почему зажгла их, — говорила Ева, указывая на подсвечник с хрустальным крестом, — странное детское воспоминание, что сохранилось среди немногих. Я плохо помню себя в детстве, а это так живо. Наверное, это давний обычай, и он как-то связан с Рождеством, так же, как и вертеп. Сама я точно не знаю, но моя няня делала это из года в год. Каждый сочельник она ставила зажженные свечи на подоконник и рассказывала что-то. Может, сказку…

— Не совсем сказку. Это скорее предание, ими во множестве обросла священная история о Вифлеемском Младенце, — отозвался Эммануэль.

Он по-прежнему стоял у окна и рассеяно перебирал фигурки маленького вертепа. Двугорбого верблюда в малиновой попоне и нарядной сбруе с золотыми кистями и колокольчиками, осла, вола, пастушков и овечек. Верблюда когда-то вёл в поводу мавр в яркой многоцветной чалме, но он потерялся, и волхвов осталось всего двое. Ева безуспешно искала мавра среди новогодних ёлочных украшений, увы, он исчез безвозвратно. Зато все остальные действующие лица были на месте. Пастухи, ангелы, Святой Иосиф и Дева Мария, и младенец в крошечных яслях, застеленных соломой. Над ним покачивалась золочёная звезда. Раньше она тоже горела.

— Когда Иосиф и Мария вошли в город Вифлеем, — продолжал разговор светловолосый юноша, — а случилось это, как вы помните, глубокой ночью, им было отказано в приюте. И всё произошло, как произошло. Пещера, ясли, звезда…

Голос его звучал тихо и проникновенно, он завораживал, заполнял собой всё пространство комнаты, непостижимым образом раздвигал его и делал бесконечным.

Казалось невозможным перебить или не дослушать Эммануэля.

— Обычай зажигать на подоконнике свечи возник гораздо позже, среди тех, кто стремился проявить истинное благочестие. Люди зажигали их, чтобы святое семейство могло зайти на огонёк, — улыбнулся он. — В память о том младенце, родившемся в холодную декабрьскую ночь в вертепе для скота, в канун Рождества принято пускать в дом странников. Так что нам повезло, мэм! Следуя христианским традициям, вы не оставили нас мёрзнуть под окнами.

— Гостям обычно предлагают не только ночлег, но и ужин, — встрепенулась Ева.— Но у нас теперь мало что осталось из припасов, вот когда закончится буран, Эд поедет в Блейстаун…ах, да…я забыла, мы ведь переезжаем, — погрустнела она. — Вы навестите нас в городе? Обязательно приходите к нам на новоселье. Вы так помогли Эду, я очень, очень вам благодарна! И что я болтаю, пойду на кухню, посмотрю, что ещё можно приготовить.

— Не трудитесь, — остановил её Эммануэль,— мы вряд ли задержимся долго.

— Разве вы не останетесь до утра? Пожалуйста! Всё равно никуда не доехать в такую непогоду. Это опасно!

— Не опаснее нашего пути сюда, — раздался с порога голос, и молодая женщина невольно сжалась под тяжелым взглядом старшего гостя. — Так что ты решил, брат?

— Мы останемся, Хейл, ещё не всё сказано, — отвечал ему Эммануэль. — Я помогу вам с ужином, — неожиданно предложил он Еве и она, к удивлению Грина, ответила:

— Да, пожалуйста.

Хейл многозначительно приподнял бровь, но Эдвард не обратил внимания. Он отринул все подозрения, хотя отлично видел, что Ева хочет остаться с гостем наедине. Зачем ей это, Эд не знал, но мешать их беседе не собирался.

— Идёмте в гараж, я покажу вам систему аварийного контроля, может быть, вместе мы сможем что-то наладить, а если нет — возьмём инструменты и вернёмся.

Старк пожал плечами и вышел из комнаты вслед за хозяином.

***

Пока в гостиной Ева расстилала скатерть и ставила приборы на обеденный стол, Эммануэль сам сходил на кухню и принёс оттуда большую плетёную корзину, где обычно лежал хлеб.

— Она пустая, там одни засохшие корки, — сказала Ева, — вот уже три дня я не готовлю по-человечески. Хлеб тоже не испечь.

Эммануэль отвернул полотняную салфетку с корзины, и Ева увидела внутри большие пшеничные лепёшки. Ещё в корзине лежал сыр, холодная телятина, зелень и фрукты.

— О! Вы принесли это с собой, — всплеснула руками Ева, — значит, у нас будет настоящее Рождество! Не важно, что три дня прошло, отметим его сегодня. Жаль, что нет больше шампанского. Мы с Эдом всё выпили, не дожидаясь гостей.

— Вино в кувшине, — сказал Эммануэль.

— Правда? Это просто чудо! Я позову Эда.

— Постой, Ева, я хотел поговорить с тобой.

— Да? — Она задержалась уже на пороге и вернулась.

Эммануэль указал ей глазами на кресло. Ева села и вопросительно посмотрела на гостя. Она не знала, о чём он станет говорить, но почему-то заволновалась, готовясь выслушать его. Он опять сказал ей «ты» как тогда, во время обморока Эда… будто они были давно знакомы.

— У тебя родится сын.

— Откуда…откуда вы узнали? — Ева невольно прикрыла руками живот, стремясь защитить своё дитя, но тут же успокоилась, расслабилась. Он же врач. Должно быть, уже можно определить по каким-то признакам. Некоторые врачи диагностируют по радужной оболочке глаз.

Но ответ Эммануэля несколько озадачил её:

— Не стоит спрашивать слишком много, иногда бывает достаточно просто поверить. Да, сначала родится сын, потом ещё дети. У тебя будет много детей, Ева. Сыновей и дочерей.

— Но…

— Не спрашивай! Просто постарайся запомнить то, что я скажу теперь: ты должна научить их любить и сохранять мир, в который они войдут. Уничтожая мир, человек уничтожает себя и Бога. Человек не хозяин, он только часть этого мира, как член одной большой семьи. Никто не отбирает у него свободы воли, не сковывает разум, но разрушать первоначальные связи ему не позволено — это путь гибели.

Ева смотрела на него широко открыв глаза и ничего не понимала.