Грозою мечена, зарею встречена

Глава 7. Зашитое сердце и красный огонь

В тереме купеческом удивились, когда повариха ни с того ни с его собрала походный узелок да и отправилась прочь со двора вослед за взглядом, в неведомую сторонушку. Переглядывались, пожимали плечами. Сам купец, вестимо, и не думал печалиться по столь пустяковому поводу: дал задачу Акинфу замену подыскать. Приказчик управился споро, ибо все в Озерищах знали, что Белояр щедро платит за работу, поэтому уже на второй день после ухода Герки место ее заняла Сейва - некогда державшая придорожную харчевню. Годами еще не старая, Сейва взяла бразды управления кухней и трапезной охотно и, надо отдать ей должное, умело.

Дети быстро оправились после победы над вештицей: и у Кирши, и у Зоряны кровоподтеки сошли с шеи, силы вернулись. Но вот с Мильхом все было не так просто. Евсея тяжкую думу думала - больно уж труден выбор. Однажды ей пришлось даже прикрикнуть на Акинфа, тенью ходившего за ней. Приказчик от горя поник, ссутулился, словно печальная ракита над заводью. Сыну его все еще было худо: хотя паренек начал подавать признаки жизни - ворочался с боку на бок, дышал глубже, однако ж в себя никак не приходил.

- И не придет, - проворчала знахарка на очередной спрос Акинфа. - Выпила вештица его сердце. Не жилец он. Даже если очухается, все равно дольше года не протянет: смерть уже приглядела его для себя.

Услыхав такое, приказчик в ноги Евсее брякнулся - заклинал, упрашивал.

- Ты же знающая женщина! Вон, даже Зорянку сумела в мир привесть, а ведь все судачили, мол, Ждана не сподобится... Неужто нет способа моего Милько спасти?

- Есть, - нехотя призналась Евсея. - Правда, тягостный и ненадежный.

Она сама себе готова была язык обрубить, когда увидела, какую ярую надежду всколыхнули в приказчике ее слова. Акинф протянул к ней руки:

- Сделай, матушка! Пожалей мальчонку! Ежели б мог, собственную жизнь на евоную выменял бы! Сделай! Век за тебя Белого Бога молить стану!

- Прекращай, - знахарка досадливо поморщилась. Жаль, сказанного обратно в рот не запрячешь, поторопилась. - Дай мне рубаху, в которой Мильх проходил обряд принятия в мир. Она же у тебя?

- А как же ж! Погодь немного!

Получив нужное, Евсея удалилась, строго-настрого велев приказчику не докучать ей хождениями: как все приготовит, - сама явится.

И вот теперь, сидя в каморке при свете свечи, знахарка колдовала. Из рубашки она смастерила куколку, начинила ее старым тряпьем, а в груди разрез оставила. Затем вырезала из остатков рубашечной ткани две половинки сердца, вложила между ними крыло траурной бабочки, той, что пробудила вештицу. Крылышко Евсея утаила, когда палила тварь черную, ибо тогда уже думала об участи Мильха. Зашив тряпичное сердце, знахарка уколола палец и уронила на него каплю крови, а опосля заложила в куколкину грудь. Заштопала прореху, зашептала словами чародейными. Посмотрела на дело рук своих. Ладно вышло, теперь дело за малым - сбрызнуть куколку водой из священного источника Белого Бога - и готово. Вода-то у нее припасена, вот только на этот завершающий штрих никак рука не подымалась.

С одной стороны, Мильха жаль: совсем еще мальчонка, да и Акинфа лишать единственного утешения грядущей старости не хотелось. В общем-то, приказчик пока в соку, мог бы жену взять и еще детушками обзавестись, да, видать, прикипел к той, что матерью Милько стала. Такую сердечную верность Евсея уважала. Но вот другая сторона могла перевесить человеческое сострадание.

Знахарка в отличие от Акинфа прекрасно ведала, как трудно выправить выпитое сердце. Его можно зашить, что и сотворилось ею, однако прежним оно не будет уже никогда. И службу может сослужить плохую. Человек с зашитым сердцем становится особенно подверженным воздействию потусторонних сил. Это значит, что, во-первых, умом рискует тронуться, не выдержав такого, и все равно помрет в молодых летах, а во-вторых, может стать проводником в мир людей для обитателей Мертвых Далей и Нави. Последнее крайне опасно, ведь поблизости бродит неотступная душа Веселины. Она, несомненно, не упустит случая поквитаться с сестрой и использовать для этой цели Мильха.

«Мой долг - уберечь Зоряну».

«Ты дала Акинфу надежду - грех отнять ее теперь».

«Мильх способен навредить моей ягодке. Невольно, но от этого не легче. Да и стоит ли пытаться переиграть смерть?»

«Отец безутешен, и дочь купца будет горевать по другу детских лет своих».

«А Веселина? Ужели ее недостанет, чтоб понять: иногда смерть - лучший выход».

«У Зоряны слишком мало тех, кто дорожит ею. Отнимешь ли и эту частичку любви? И потом: ты уже дала слово»…

В подобных метаниях Евсея провела всю ночь. А утром, едва выйдя за порог, столкнулась с Зоряной. Девочка, очевидно, ожидала ее, а завидев, дернула подол, подняла доверчивые незабудковые очи:

- Нянюшка, скажи, выздоровеет ли Милько? Я очень скучаю по нему! Когда я смогу его увидеть?

- Скоро, милая. Думаю, уже к вечеру Акинф позволит тебе навестить твоего ухажера.

Зорянка аж в ладоши захлопала, пропустив «ухажера» мимо ушей. Приподнялась, звонко чмокнула няньку в щеку, выдохнула:

- Спасибо!

Евсея, развернувшись, шагнула обратно в каморку - взять куклу да бутыль со священной водой.

***

Вересень, отворивший врата осени, вступил в свои права, радуя люд честной теплыми деньками. Листва еще не растеряла малахитовую красу, храня ее, как напоминание о минувшем лете, с которым была не готова расстаться. Праздной яркости трава, чуя неизбежность увядания, усиленно гнала живые соки, отдаляя миг упокоения. Солнце убавило пыл, однако же продолжало вызолачивать дорожки, крыши изб и теремов да вечно волнующуюся переливчатую гладь Лиственки.

Об эту веселую пору все княжество Роснийское шумело свадьбами и ярмарками, а Озерища, будучи городом портовым да торговым, одними из первых развернули торжище. По этому самому поводу Белояр с Акинфом денно и нощно пропадали в лавке, заботясь о пополнении товара и призывном виде его для покупателя.