Сердце некроманта 

2.2

— Откуда вы… — Я осеклась, сообразив, что она имеет в виду не физическое действие.

— Дитрих — некромант. Было бы странно, если бы он склонился перед светлой сестрой.

— Не передо мной, но перед Фейнритом.

— Разве тот, кто сам отдал свою душу Алайрусу, способен благоговеть перед Фейнритом?

— Он говорил, что не выбирал… В самом деле, боги даруют силу не спрашивая. Как мне. Как вам.

Боги могут не дать силы наследнику знатного рода и одарить ей крестьянина из глухой деревни. Для знати существовали наставники, школы, университеты. Чернь же, столкнувшись с силой, которую не понимали и не могли укротить, часто становилась причиной многих бед. Не просто так служители и служительницы Фейнрита, странствуя по миру, не только лечили и учили, но и искали одаренных детей, собирая их в обителях.

Впрочем, этот человек не походил на простолюдина. Не удивлюсь, если за его спиной поколения и поколения знатного рода.

Лицо матушки посуровело, и я сжалась, как всегда, когда чувствовала ее недовольство.

— Мы выбираем всегда. Каждый шаг, каждый миг. Когда Дитрих узнал, что стал средоточием греха, он мог выбрать. Нести зло в себе, приумножая его, или покаяться и очиститься.

«Покаяться в том, что не согласился стать рабом, покорным големом?» — словно наяву услышала я звенящий от ярости голос.

В детстве вокруг меня хватало очищенных — магов, решивших отказаться от некромантии. Особый обряд блокировал им черную силу, вместе с ней — изрядную часть магии. Очищенные считались хорошими слугами: послушными и нетребовательными. Их магия создавала свет, тепло, поддерживала чистоту, да и на кухне в хороших домах от них было много пользы.

Потом я забыла о них — каждодневный труд был частью послушания, и слуг в обители не водилось. Я снова увидела очищенных, лишь вернувшись в столицу. Увидела и испугалась — их лица не выражали ничего, так мог бы смотреть восставший труп. Их голоса были тихи и безэмоциональны, да и откуда возьмутся эмоции у того, кто не имеет собственных желаний?

Но если выбор между…

Додумать я не успела — дверь распахнулась, незнакомая сестра воскликнула:

— Матушка!..

— Виктория… — Услышь я такой тон, испарилась бы немедленно, но сестра, кажется, никого не слышала.

— Демоны прорвались над Эзенфелсом! — выпалила она. — Говорят, на пять лиг вокруг замка никого живого не осталось!

Я охнула, матушка осенила себя священным знамением.

— Замок? — спросила она.

— Устоял. И сестры обители успели укрыться.

Демоны то и дело вселялись в мертвых — из-за этого любого покойника следовало возложить на погребальный костер до конца дня. Демоны смущали разум живых, и горе тому, кто поддастся соблазну — он лишится собственной воли, став марионеткой зла. Иногда же демоны прорывали саму ткань мира, каждый раз собирая кровавую жатву.

— Значит, наша помощь не понадобится. А тебе вместо того, чтобы сплетничать, пристало бы молиться за упокой.

Как она может быть такой спокойной? Ведь совсем недавно пал Салфид…

— Простите, матушка, — потупилась сестра.

— Ступай.

Матушка Епифания снова повернулась ко мне.

— В моей юности разрывы открывались раз в несколько лет, и каждый считался катастрофой. Этот — третий за год, и его уже почти не удостоили вниманием. Порой мне кажется, что в самом деле настают последние времена. Впрочем, на все воля Его. — Матушка снова осенила себя священным знамением, и я повторила вслед за ней. Она продолжала: — Если говорить о сострадании и милосердии — те, кто погиб под Эзенфелсом без покаяния, куда больше заслуживают их, чем некромант. Приспешник Алайруса, наславшего на нас эту напасть.

— Но Дитрих не мог создать разрыв из темницы!

— Какая разница, он или другой? Или, думаешь, на его руках нет крови? На руках человека, чья сила питается смертью? — лицо матушки стало холодным и отстраненным, голос зазвучал торжественно и сильно. — Если говорить о сострадании и милосердии, самое милосердное, что можно сделать — пресечь его земные дела, не позволяя грешить дальше. И провести через огонь, чтобы душа очистилась, вернувшись к Фейнриту.

Я содрогнулась — но не трепет перед волей служительницы божьей был тому причиной. Легко говорить об очистительном костре для некроманта. Но лишь до того, как заглянула ему в глаза.

Да что со мной? Неужели матушка права, и зло соблазняет меня, лишая способности мыслить здраво и беспристрастно?

— Почему его пытали?

Зачем мне это знать? Боги не посылают испытаний сверх того, что мы можем вынести, так? Некромант это заслужил.

Матушка Епифания грустно улыбнулась.

— Полагаешь, я не понимаю, о чем ты думаешь? Мы, служители света, пытали узника, так чем мы лучше него?

Я смутилась под ее проницательным взглядом.

— Да… Простите мои сомнения.

— Они говорят о чистоте твоей души. Но, девочка моя, пора тебе взрослеть.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— Добро должно быть сильным. Да, допрос с пристрастием выглядит злом, но это не так. Если душа столь погрязла в грехе, что не видит света, приходится использовать средства тьмы.

— Я не понимаю вас, матушка.

— Дитрих не явился из самой преисподней. Кто-то его учил. Этого кого-то тоже надо найти. Возможно, это тот самый человек, что разорвал ткань мира над Эзенфелсом. Но некромант не назовет своих учителей по доброй воле.

Вот, значит, что он имел в виду, говоря «размякну и разболтаюсь» — имена, которые он мог назвать, исповедуясь. Наставник. Может быть, родичи — ведь в самом деле, не взялся же он из ниоткуда.

— Нельзя разить зло, не запачкав манжеты в крови, — продолжала матушка Епифания. — Благая цель оправдывает любые средства.

Любые ли? Нет, не стану думать об этом. Я ничего не знаю о жизни. Наверное, они правы, а я… Нет, если я углублюсь в раздумья, запутаюсь окончательно.