Сошедшие с полотен

Глава 22.1

Клод сказал ждать.

Но как Летиция могла это делать, если ее собственное тело начинало отказывать, и как скоро она станет посредственностью, не мог предсказать никто.

Сессия подошла к концу, и сдала она ее только благодаря жалости самих преподавателей. Всем Летиция рассказывала историю, что дома у нее на краю смерти находится бабушка, так что никакая учеба на ум не идет. Они кивали, уточняя, что они сожалеют и надеются, что скоро она вернется в форму.

Конечно, такое получилось провернуть только с двумя, самыми невыносимыми теперь предметами – живопись и композиция.

Ходить на пары было невыносимо. Каждый преподаватель считал своим долгом с философскими нотками в голосе начать рассуждать на всю аудиторию о том, что будет, если они перестанут учиться, косясь при этом исключительно на Летицию.

В то же время профессоры Руже и Фергюс воспринимали ее каракули как данность. Ничего не говорили, молча рисуя в своих журналах оценки, о которых она и знать не хотела.

Бывало, Летиция ловила на себе жалостливый взгляд профессора Руже, будто она все понимала, только помочь не могла, и лишь сочувствовала, стоя в стороне. Но что-что, а жалости к себе Летиция точно не просила.

Поэтому, в следующее занятие просто не вышла, сославшись на плохое самочувствие.

Она и вправду простудилась, горло немного саднило и голова была тяжелая, но случись подобное раньше, точно бы не стала пропускать из-за такой мелочи. А теперь даже была рада, когда в кабинете врача ей вручили градусник и жаропонижающий на случай, если поднимется температура.

В последнее время Летиция почти все свободное время проводила в парке перед академией. Январь и февраль были не самыми приятными месяцами, если говорить о погоде, но ей вдруг неожиданно стало приятно ощущать холод, ползущий под пальто и режущие щеки порывы ветра. Все дни в академии превратились в рутину, которая повторялась изо дня в день, и ей не хватало чего-то, что сможет напомнить ей о собственной жизни.

Она живая. Ей холодно.

Иногда Летиция засиживались до выключения фонарей – тогда по приходу в комнату приходилось растирать ноги и принимать горячий душ, такой, что кожа краснела и тогда снова чувствовалось, будто она жива.

Такие игры с телом не прошли даром, и одним февральским утром Летиция проснулась, понимая, что не может говорить – только хрипеть. Кларисса отвела ее в кабинет врача и та выписала несколько дней больничного. Последний раз так сильно Летиция радовалась болезни в пятом классе, когда удалось избежать общего экзамена с противной теткой, носящей в своей сумке живую крысу, и идти на пересдачу с другой группой к адекватному преподавателю.

В обеденный перерыв в комнату заглянул Клод. Осмотрелся, чтобы не нарваться на ненавистную Клариссу и только тогда вошел, держа в руках контейнер.

— Это тебе мадам Вайл передала, говорит, какая хорошая девочка, всегда здоровается, пусть скорее лечится и возвращается. А еще обещала напечь творожных колец! — передразнивая повара в столовой, пересказывал Клод и сидел на стуле рядом, пока Летиция ела куриный бульон, а в контейнере ожидал рисовый пудинг. — Когда я болею, мне никто не предлагает испечь творожных колец, между прочим!

— Ты не болеешь! — бросила ему Кларисса, появляясь на пороге.

— Это не важно! — возмутился он, даже не поворачиваясь к ней. — Я что, не заслуживаю творожных колец?

Пока Летиция писала в блокноте “заслуживаешь” – ей строго запретили говорить несколько дней – Кларисса уже дала ему оплеуху и выдала:

— Те, кто воруют маффины с кухни и кидается ими в учителей в априори не заслуживают заботы.

— Это было еще в элементарной школе! — искренне возмутился Клод, забирая у Летиции пустой контейнер и отдавая пудинг с ложкой. — И ты мне в этом помогала!

От следующей оплеухи он увернулся.

Кларисса ушла, а он просидел с Летицией еще час, болтая о чокнутых преподавателях, что бьют смычками по рукам, об ужасной метели за окном и, наконец, уже вставая по направлению к двери, уточнил:

— Я нашел, как помочь тебе. На ритуал понадобится много сил, так что постарайся выздороветь, ладно?

Летиция быстро закивала, чувствуя, как в груди разливается тепло – теперь у нее был вполне реальный повод поправиться как можно скорее.

На прощание он коснулся губами ее лба и сбежал так быстро, что не заметил, как ее щеки порозовели.

Ночью Летиция окунулась в глубины жара – тело знобило, глаза слепило даже в темноте, а голова почти не соображала, с трудом понимая, где находится. Она выпила таблетку и еще несколько раз то просыпалась, то снова проваливалась в дурноту и кошмары.

Пробудившись в очередной раз, Летиция поняла, что свет включен. Кларисса лежит на соседней кровати спиной и тихо сопит, хотя освещение настолько яркое, что даже сложно понять, откуда оно исходит.

Летиция попыталась протереть глаза, но поняла, что не может двигаться. Она словно приросла к кровати всем телом, запутавшись во влажном от жара белье, и была способна лишь видеть, но не действовать.

Совсем как в пургаториуме.

Все еще находясь на границе бреда, Летиция вдруг прислушалась к этой мысли. Дамиан говорил, что пургаториум способен принимать образы, привычные пришедшему в него. Может, она снова против воли провалилась, и теперь происходящее вокруг лишь иллюзия?