Мама, я его люблю

Глава 9. Оля, танцуй!

Бордовые кляксы упали на стену, потекли по розовым обоям в темно красный ромбик. Натэлла ухмыльнулась, затуманенным взглядом скользнула по убранству спальни. Откинула туфли, закидывая длинные ноги на пуфик. Из динамика льется ее любимая музыка – испанские мотивы подбивают на то, чтобы встать и завилять бедрами – она десять лет в юности отдала спортивным бальным танцам! На нее возлагали надежды, да и она сама только и жила мечтой о кубках и волнительных победах, но все рухнуло в один момент.

Когда встретила его, когда забеременела в семнадцать лет в ту всего единственную ночь, когда поздно было избавляться от нелюбимой дочери. Родила. Вышла замуж. Без любви, но с надеждой и верой на счастливое будущее. Стерпится слюбится – говорила ей мама, но не стерпелось и не слюбилось. Что такое влюбиться по-настоящему она узнала лишь тогда, когда появился Ваня. Встретила и все, что было до него – померкло, стало неважным, липким, грязным, словно кошмарный сон. Он протянул ей руку и вырвал из нищеты, из коммуналки в старом здании областной больницы – с ума сойти, как страшно вспоминать то несчастливое для нее время. И да, она ушла не оглянувшись, оставила дочь – это его ребенок. Для нее же старшая Олька была обузой, жгучем воспоминанием о рухнувших планах и надеждах, унылый быт депрессивного материнства и не счастливой семьи. А теперь прошлое вернулось в виде повзрослевшей дочери, той самой, которую когда-то бросила.

Тяжело ли ей? Гадко ли на душе?

Гадко. Тяжело.

Но она любила и растворялась в любви к другим – новому мужу, новому ребенку, новой судьбе.

Натэлла вздохнула, смахнув одинокую слезу с лица, допила вино и откинула на кровать фужер на длинной тонкой ножке. Муж снова ушел, устав от скандалов. Предлог. Всего лишь предлог, чтобы смыться. И теперь со спокойной совестью не отвечал на звонки. Когда-то он отговаривался работой, теперь же, когда она все знала, отпираться стало бессмысленно. Она ЕЁ видела.

Тяжело ли это, дожив до сорока, остаться одной у разбитого корыта? С ворохом ошибок, которые дикими кошками скребут когтями изнутри, напоминая ей о прошлом.

В комнату заглянула Мила – ее любимая младшая дочь. Еще недавно считавшаяся единственной. Такая упрямая, своенравная, взрослая. Копия своего отца.

- Ты чего? – спросила она и хмуро посмотрела на початую бутылку красного вина. – Пьешь опять? А папа где?

- Ушел.

- Это он дверью хлопнул? Там ваза упала в коридоре.

- Разбилась?

- Разбилась.

Милана вошла и, включив яркий свет под потолком, села в кресло. Провела ладонью по длинным волнистым волосам, надула губы, о чем-то думая. Очевидный вопрос застыл в воздухе, сковывая Натэллу напряжением. Не очевидный же ответ застыл на губах, так и не сформировавшись за много лет.

- Почему я ее бросила? И откуда она теперь взялась? – спросила сама, усмехнувшись. Вскинула голову, рассматривая свою маленькую и такую уже большую девочку.

- Верно. Подстава, конечно, жуткая. Я возвращаюсь, а повсюду чужие вещи. Соседи о ней говорят, а я ни слухом, ни духом! Надо же предупреждать!

Нет, Миланке ее совсем не жалко. Она привыкла быть одной и единственной – самой любимой.

- Она сама позвонила. Что мне нужно было сказать? Да и потом, мы же всегда знали, что когда-нибудь она придет.

- Ты черствая! – заявила вдруг Мила, поднимаясь с места.

- Я? – Натэлла опустила ноги на пол, села, выпрямив спину. Дочь заходила по комнате, меряя пятнадцатиметровую спальню шагами длинных ног. – У нее был отец, бабушка. Я была молода. И в той семье мне не было ни покоя, ни счастья, его мать меня со свету сживала! Я тебе сто раз уже об этом говорила. Да они бы меня до гробовой доски довели! У меня и так была непрекращающаяся депрессия. Молодость мою загубил!

- Ну да, ну да. – Ощетинилась вдруг дочь. – Ты ее обнимала?

- Я участвовала в ее жизни – подарки, деньги к первому сентября. До первого класса мы виделись пару раз в год. Ее бабушка – царство небесное, была такой властной, такой…Она полностью взяла опеку над Ольгой. А ее отец…Да он слышать обо мне ничего не хотел и сказал ни на шаг не приближаться к ребенку. Что я могла сделать?

Что это? Ревность? Допрос? Жалость?

- И вообще, что за глупые вопросы?! – Натэлла поднялась и направилась в кухню. В коридоре перешагнула через осколки, взяла из шкафа открытую бутылку, плеснула себе еще вина, достала из холодильника сыр. Милана вошла следом и села за стол.

- Так обнимала или нет?

- Нет. Зачем? Мы взрослые женщины с ней и обе прекрасно понимаем, что время для столь интимных движений еще не пришло. Пока достаточно того, что мы просто общаемся. Всему свое время, Мила! Это все не так-то просто пережить!

- Как всегда одни отмазки, поэтому отец и сбегает к другой. Ты никого не ценишь и не любишь. Только себя.

- Замолчи! – Натэлла резко обернулась, задрожала, размазывая ладонью по щекам темно красную помаду. – Как ты разговариваешь?

- А что, я не права?

- Вырастили неблагодарную! Олька росла в нищете, не видела того, что видела ты, а выросла порядочнее и культурнее. Она старших хотя бы уважает!