Будь что будет

Глава 33. ТЫ СВЯЩЕННА

Этот сон не был кошмаром из той, другой, жизни: они случались все чаще, он даже успел как-то к ним привыкнуть. Зато к таким вот снам совершенно иной природы он привычки не имел, – да и возможна ли здесь привычка?

Зеркало отражает бледное лицо, покрытый испариной лоб.

«Я еще более ужасный человек, чем я думал, – произносит он хриплым шепотом. – Мало того, что убийца, – еще и прелюбодей. Разумеется, наяву я не прикоснусь к ней, но… но… Святое Евангелие не станет врать: всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в сердце своем».

Сон отступал. Таял. Ему хотелось одновременно с облегчением сказать: «Слава Богу» – и прокричать вслед: «Не уходи!»

«Может, я влюбился? – говорит он себе. – Но… Так не должно быть! Разве поступил бы так Тристан с Изольдой, Эрик с Энидой?.. Боже, если бы она узнала про это видение, я бы, наверно, лишил себя жизни – только бы не смотреть в ее лицо. Она, золотая дева, она, моя названная сестра. Она не позволяла думать о себе… вот так. Не давала мне никакого права видеть такие сны…»

Но синие глаза сияющей богини в его сне говорили совершенно иное… Ворожили так, что ум заходил за разум, а разум тоже где-то терялся. Ее отчаянные глаза, ее нежные губы и ласковые руки, ее волосы, ее теплая кожа…

«Влюблен, – повторяет он. – Не в нее – в ее будущее. Вот именно такой она и вырастет – стоит подождать лет пять-шесть (целую вечность!), а потом попросить ее руки или прислать сватов… как это обычно делается?.. Обвенчаться и жить долго и счастливо, и время от времени повторять вот такие моменты… Нет, господи! Нет, нет и еще раз нет. Смерть ходит за мной по пятам, я медленно схожу с ума, а она… Мы добрые друзья, она непременно влюбится в ответ, как только станет старше, – и тогда она сгорит, как та бабочка. Пока я в одиночку дерусь со своими призраками, – это одно, а если в это полезет еще и она… Она храбрая – даже больше, чем надо, так что все может закончиться хуже некуда: я же видел… Не смей влюбляться в нее, просто не смей, ясно?! Пусть выходит замуж за кого-то еще, с кем ей не будет так опасно. И пусть… пусть верит, что мир прекрасен. Когда она в это верит, – она так улыбается…»

Улыбка золотой девы снова всплывает со дна памяти, где он безуспешно пытался ее утопить. Такая прекрасная. Такая нежная. Ее губы шептали его имя…

«Не смей и думать об этом, черт побери!»

Юноша хватает лежащий на столе нож и проводит лезвием по запястью. Боль, как обычно, отрезвляет.

***

Роса, вспыхивающая на травах россыпями драгоценных камней чуть в стороне, – там, где ее не закрывает от солнца тень великого дуба, перекличка птиц – внизу, среди укрытых тенью деревьев: сюда, на Шрекенштайн, солнце приходит раньше, чем в любое другое место во всем лесу. Исцарапанные пальцы поверх недочитанной строчки, сладковатый сок закушенной в зубах травинки.

– О чем ты хотела спросить, ведьмочка? Не всему стоит верить: мандрагора не кричит, а посох из бузины не охранит от хищников, если ты не бог весть какой силач…

– Нет. Я о другом… Это правда, что Бог не испытывает нас? Что он нас просто… любит? За просто так? Даже ведьм?

«Может, кого и за просто так, – думает юноша. – Тебя – уж точно. А я – слишком много нагрешил в тех, других, жизнях».

– Да. Это даже не подлежит сомнению, – говорит он вслух.

Улыбка девочки вспыхивает ярче росы под солнцем, ее загорелая ладонь переворачивает страницу.

Юноша прищуривает глаза и видит на самом краю зрения сияющую фигуру, что замерла в луче солнца у зарослей, покрывающих склон. Фигуру девушки в старом латаном плаще, с арбалетом в опущенной руке, увенчанную короной, что сплелась из солнечных лучей, засохших стеблей омелы и рыжих прядей. Слышит песню, длинную, как жизнь, что прожита в счастье и гармонии с миром. Видит свою руку с зажатым в ней пером, которое выводит среди переплетения нарисованных трав одно слово: Deam. Моя богиня. Девчонка следит за его взглядом… Нет, она ничего не видит. Это видение – только его, потому что…

«Потому что это – твое будущее, милая. Которое может исполниться, – а может нет, но я не позволю смерти перейти тебе дорогу, я клянусь в этом. У меня свои счеты с нею, и я никогда не буду вмешивать в них тебя – просто-напросто сделаю так, что ты о них даже не узнаешь. Живи, колдунья, люби этот мир, как любит его Бог, пой под солнцем и звездами, твори самые светлые чары, самые сильные зелья и самые меткие выстрелы, обойди землю из края в край, отыщи свое счастье и отвоюй его у всех. Забудь о тьме, не вспоминай о жертвах: я буду помнить их вместо тебя. Мне осталось не так уж много, за моей спиной толпятся тени, и я не дам тебе шагнуть к ним, заслоню тебя от них… и от самого себя, и пусть твое счастье сбудется. Придет день, когда ты обернешься назад и увидишь позади пройденные дороги и свершенные дела, и славные подвиги, а впереди – еще столько же неизведанного и непройденного, и рядом – родных людей, что идут с тобой рука об руку. Ты рассмеешься и обнимешь душой весь мир…».

Через месяц лето кончилось, за ним пришла осень, а потом война и расставание на долгие восемь лет, которые, не изменив по сути ничего в них обоих, все же дали необходимую отсрочку: тот яростный огонь, которому он запретил гореть, стал ясным звездным светом. «Сестра моя, – говорил он и не чувствовал ничего, кроме нежности. – Дорогая сестра, самый родной мне человек».