Марой и хранители

Глава 33. Проклятие де Трасси

Теперь, я знаю, в вашей воле

Меня презреньем наказать.

А.С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Люсиль поняла, что она сломалась. И от этого случился внутренний бунт, переросший во внешний. Наотрез отказалась от уроков, даже от занятий музыкой с сиром Сер’ддором и танцами. «Какой прок от них, если в Академии всё равно нет вступительных экзаменов?» – резонно объявила она родителям.

События в Лабассе были такие, что Аурелий и Камилла, недолго посовещавшись, решили не трогать дочь до её девятнадцатилетия. Оставалось всего ничего – неполных два месяца. Потом можно спокойно решать, что делать дальше. И Люсиль быстро вошла во вкус ничегонеделания. Большую часть времени проводила в своей комнате. Перестала играть с младшей сестрой Лионэль. Рано ложилась и поздно вставала, читала много романов, не покидая постели. Исписала два дневника и сожгла их, поняв, что перечитывание своих метаний усиливает боль.

Первую неделю, когда Арман и Рене уехали, развлекал Антуан. Он не знал или не мог понять причину хандры подруги, и, возможно, поэтому его терпение быстро сдулось. Де Венетты решили посреди зимы перестроить один из залов на третьем этаже под оранжерею со стеклянным потолком. Это был совет Рене Мароя, и теперь каждый раз, когда Антуан рассказывал про стройку, Люсиль вспоминала о северянине, подавшем идею.

Сир Рафэль пригласил рабочих, и дело закипело. Антуан крутился возле приглашённых магов по металлу, которые строили особую печь для отопления будущей оранжереи – по чертежу, выполненному Арманом, который, в свою очередь, сделал его по наброску Рене. Дня не проходило, чтобы в разговорах не всплывало имя Мароя. Теперь два соседних замка вызывали ассоциацию с этим миленьким северянином, сирра Элоиза тоже часто про него говорила.

Шёл снег – и вспоминался детский восторг Рене. Тогда, у де Венеттов, вывели мальчишек, племянников сира Рафэля и Иларии, погулять во дворе. Северянин носился с высунутым языком, пытаясь поймать на него снежинки, а дети повторяли – вот смеху-то было! Потом Рене показывал, как делать на снегу фигурки энджелов. Вывалялись в снегу тогда все, кроме Люсиль. Она стояла и обмирала от неведомого чувства, поселившегося в сердце. А северянин улучил благоприятный момент, когда девушка засмотрелась на снежинки, подкрался и повалил в снег, говоря, мол, нехорошо оставаться сухой, когда остальные мокрые.

Его шутки почему-то казались невероятно милыми, не просто смешными, как Антуановские. Де Венетт скажет – все повеселятся, а потом забывается шутка. Но после Рене долго хотелось улыбаться. Да чего там говорить, северянина уже все считали своим – от господ до, наверное, последнего слуги в каждом замке. Правда, у де Трасси он почти не бывал, но если бы и да, то и здесь бы его полюбили, – в этом Люсиль была уверена.

Когда мысли о нём прикипели к сердцу, она теперь смогла бы расписать каждую минуту, проведённую рядом с Рене, ведь он был сиром Идеальность, а идеального так мало в Лабассе!

Он терпел боль, как настоящий герой. Он сражался на мечах с Вернером, как опытный воин. Он любил детей, как самый лучший в мире будущий супруг. И не боялся проявлять свои чувства. Антуан это делал карикатурно, а у Армана чувств, казалось, вообще не было. Рене позволил себе даже поплакать, когда эта пронырливая служнка сбежала с инквизитором. Скатертью им дорога!

Сердце Люсиль вострепетало от этой новости. Пусть служанка соблазнила Рене и провела с ним (наверняка, незабываемую) ночь, теперь всё было кончено. Антуан обмолвился, будто не верит в существование Дульсинеи. Возможно, Жанетта и была той самой таинственной возлюбленной, ибо просто так братья девушек тумаки не отвешивают. И Люсиль охотно согласилась с другом. Верный себе Рене не уехал бы от возлюбленной или давно уже перетащил бы её в Лабасс.

В вечер перед отъездом в Академию, как обычно, устроили посиделки в гостиной Делоне. К молодежи присоединились сир Марсий и сирра Элоиза. Сначала поиграли в легаж, потом (опять он!) Рене предложил другую игру, лумерскую «Верю-не верю». Это была комедия! Самыми несмешливыми остались сир Марсий и Арман с Рене. Парни играли с серьёзными лицами, но глаза у обоих смеялись, оттого наблюдать за ними было одно удовольствие.

Рене сказал, что устал веселиться и взялся за таннау. Никто из парней Лабасса не играл на ней. Теперь это делал Рене. Люсиль позволила себе поверить, что песня о двух влюблённых сердцах – это намёк о её чувствах. Так сладко было на сердце, что слёзы навернулись на глаза. Она, увлекающаяся музыкой, попросила научить её играть на лумерском инструменте.

В голову бы не пришло, что со стороны это выглядело вульгарно или интимно. Рене, сидящий сбоку, показывал, как ставить пальцы на струны, зажимал своими пальчики Люсиль, и она спиной чувствовала движение его мышц на левой руке, тёплый бок и дыхание на лице, когда нужно было задействовать крайний лад на рифе. Антуан занервничал, бросил карты и умчался сердитый домой. Рене только тогда понял пикантность ситуации и извинился. О, Владычица, он был таким чистым и наивным! Идеальным…

Парни уехали, первый день прошёл почти незаметно. Но вечером вдруг накатила тоска. Люсиль отправила Арману записку, в которой интересовалась тем, как прошёл их первый день. Делоне не ответил, а писать Рене почему-то она робела. Глубокой ночью, когда все спали, она построила портал в его спальню, надеясь, что в отсутствие Мароя там ни Вернер, ни кто другой из слуг не решит переночевать.

Здесь было тихо, темно и прохладно. Люсиль зажгла светильники и побродила по комнате, трогая его вещи. Хотелось узнать его поближе. Рене, по-видимому, равнодушно относился к мелочам, которых всегда хватало в комнатах Армана и Антуана. Раскрыла шкаф, понюхала его вещи, пытаясь запомнить запах. Прилегла на кровать, представляя себе, как он спит и укрывается этим самым одеялом, кладёт под голову эти самые подушки… Люсиль зарылась лицом в одну из них, имевшую лёгкий аромат мыла и его волос, и, не отдавая себе отчёта в действиях, поцеловала шершавую ткань, когда та нагрелась от дыхания.