Балет - это красиво

17

Иду к бабке с букетом, напеваю че-то под нос. Настроение ваще отличное. Такое чувство, что именно сегодня лед тронется. Мне кажется, что лебедиха сегодня если не поговорит со мной, то уж точно на меня посмотрит. Размахиваю букетиком, как идиот, даже пританцовываю. Раньше со мной такого не случалось. Хотя за последний год со мной случилось столько всего, чего раньше не случалось, что я перестал этому удивляться.

Пусть лебедиха меня никогда и не узнает, пусть и не станет моей, но из-за этой странной и стремной любви я начал по-другому смотреть на жизнь, на мир, да почти на все ваще. Теперь все кажется каким-то не таким хмурым, дышится легче. Теперь не страшно что-то начинать, на что-то решаться.

Ибо, хочу я вам сказать, быть Семеном Кожуховым, не самым покладистым пацаном, каких щас везде куча, и пойти на курсы балета, нужна нефиговая такая храбрость. Вот.

Бабулька выскакивает мне на встречу, и по ее кислой мине сразу понимаю, что все накрылось.

— Семен, беда! — бабка прижимает руку к груди, запыхалась. — Не знаю, как тебе такое говорить… — бабка откидывает голову назад, замолкает, как будто на сцене щас. А то зря что ли столько лет в театре проработала, — Снежу нашу забирают в Большой! Переезжает она, Семочка, насовсем! Сейчас вот последние «Лебединые» с ней пройдут, и все…

Не знаю даже, что бабке ответить. Стою, рассеянно пялюсь на асфальт, на идиотский букетик ромашек в своей руке. Насовсем? Не видеть ее, знать, что она за сотни километров…

Становится очень тоскливо. Я киваю, сую бабке букет и, не попрощавшись, иду к парку, а оттуда – к реке. Подышать, подумать. Почему ж так больно, блин, если я ее совсем не знаю? Чужой человек, по сути, а мне волком выть хочется…

Долго пялюсь на тихую воду, и вместо балетного класса еду домой. В дверях встречает Дашка, что-то радостно щебечет, а у меня, как у последнего идиота, слезы в глазах. Шмыгаю носом, вру мелкой, что заболел. Пробираюсь к своей кровати и падаю лицом на подушку. Мне кажется, я буду даже скучать по своим прогулкам к театру с бессмысленными, с бесполезными букетиками. Буду скучать по глупой надежде, по доброй бабке.

Что-то тает во мне, как мороженное. Становится холодным и липким на ощупь. Понимаю, что это, конечно, пройдет, но щас чувство такое, что вся жизнь уже не будет прежней. Придумал себе, Сема, приключение, молодец.

Валяюсь так два или три дня. Не хожу на пары, на занятия, к Лехиному отцу. Иногда только ем то, что мама силой заставляет съесть.

Наконец-то приезжает из командировки дядь Толя. Он садится на кровать и тормошит меня за плечо. Я лежу к стене лицом, в ушах наушники, но я узнаю его по запаху сигарет и пота.

— Сем, — дядь Толя выдирает наушники. — Девчата сказали, что ты заболел. Но я такие болезни знаю, самому не раз хворать приходилось. С балериной твоей что-то?

С облегчением выдыхаю, хорошо, что он сам догадался. Теперь хоть с кем-то можно поговорить.

— Сегодня какое? — глухо говорю я в подушку.

— Двадцать восьмое.

— Сегодня ее последний балет, «Лебединое озеро», а потом она насовсем переезжает в Москву.

— А вам хоть раз удалось поговорить хотя бы? Номерами там обменяться?

— Дядь Толь, она не знает меня, не видит. Я для нее – дырка в пространстве, понимаешь? Какие, блин, номера…

— Мда…

Дядь Толя встает и быстро выходит. Спасибо, блин. Помог, утешил, выслушал. Злюсь на него, на себя и на все на свете. Кусаю зубами подушку, чтобы противный скрежет на зубах заглушил мысли о дурацкой лебедихе.

Дядь Толя возвращается через час, мы с Дашкой едим на кухне.

— Семен, ты когда мылся в последний раз, а? Выглядишь ужасно. Давай собирайся, у вас осталось минут сорок до выхода.

Дядь Толя трясет в воздухе билетами.

— Ой, а на что это?! — мелкая подпрыгивает от радости.

— «Лебединое озеро». Второй ряд. Снежана Денисова в роли Одетты-Одилии в последний раз… — многозначительно говорит дядь Толя. Ну, конечно, и он и Дашка, оба знают о моей тупой любви.

— Последний? — охает мелкая и испуганно смотрит на меня. Боится, что я прям тут себе вскрою вены.

— Забирают в Большой, — коротко поясняю я. — Дядь Толь, сходите с Дашкой сами. Я не хочу. Не могу.

Дядь Толя велит Дашке собираться, а сам подсаживается ко мне и тихо-тихо говорит:

— Сем, я понимаю, как отчаянно можно влюбиться в твоем возрасте. Понимаю, как тебе тяжело. Но ты ведь ничего для нее не сделал…

— Как ничего?! — взрываюсь я, — Как, блин, ничего?! Я на СТО ради кого пашу? Ради нее, чтобы ей цветы таскать. Я ради нее учиться начал, чтобы на стипендию вылезти. Книжки стал читать, чтобы ей тупым не казаться! Я, нафиг, ради нее на балет пошел, дядь Толь! Доказать ей хотел, что могу быть таким же! Пусть не крутым самым, пусть не совсем балетным! Но таким, на которого можно посмотреть, с которым поговорить можно! Видишь, сколько ради нее я сделал, дядь Толь!