Осколки ее сердца

Глава 2

Глава 2

- Отец Всеблагой, Создатель всевидящий и вездесущий, пошли ясности моим мыслям, твердости – руке, убедительности – речам…

Во рту пересохло, и виконт Гаррет Ларош умолк, истово жалея, что нельзя прервать молитву  ради стакана воды. Да что там стакана, хотя бы глотка! Право, неужто Всеблагой настолько мелочен, что сочтет это за непочтительность? Кому как не ему понимать природу человека!

Нет, прочь лишние мысли, молитва требует не меньшей сосредоточенности, чем составление сложного алхимического зелья или экзамен по философии!

Он снова опустил голову, стоя на коленях перед небольшим деревянным алтарем в углу своей спальни. В вольнодумном студенческом городке Гарценветорикса соученики часто подсмеивались над благочестием Гаррета, но он не обижался, понимая, что не каждому дано прийти сердцем к той вере, которая помогает хранить честь и надежду.

- Отец Всеблагой, пусть мои слова найдут путь к сердцу леди Фионы…

Сердце сладко заныло, сжалось, а потом забилось так часто, что Гаррет невольно придержал руку к груди. Леди Фиона, Фиона, Фиона… Прекрасная, как фея ручьев из древних легенд, скромная, нежная и… чужая невеста? Отец Всеблагой, не допусти… О, Гаррет смирился бы, окажись женихом леди Фионы достойный человек вроде его высочества Альбина! Да, его сердце было бы разбито, однако он всей душой желал бы леди Фионе счастья!

Но принц Реджинальд?! Гаррет сжал кулаки, забыв, что перед ликом Всеблагого менее всего подобает давать волю гневу. О, его высочество Реджинальд… Старший принц отличался от младшего, как зимняя ночь от вешнего полудня! Стоит только вспомнить, как он увивался вокруг леди Хельги, прежде чем одарить вниманием ее родную сестру!

- Отец Всеблагой, помоги мне спасти чистейшее из созданий твоих, сохрани ее от сетей распутника, от глаз обольстителя…

Шурх!..

- Lapis philosophorum! – некстати вырвалось у Гаррета поминание философского камня, и он поспешно осенил рот святым кругом. Да что же за день такой!

Безмолвно, но истово взмолившись о прощении за сквернословие, он обернулся на шорох – и замер: на подоконнике лежал сложенный вдвое лист. Само по себе это было не слишком удивительно, окна комнат, отведенных Ларошу во дворце, выходили не в ухоженный сад при внутреннем дворе, предназначенный для самой высшей знати, а в самое начало парка, где часто гуляли остальные придворные. Подойти к открытому по случаю дневного зноя окну и положить на подоконник записку мог любой из них. Но зачем? Писем Гаррет ни от кого не ждал, разве что из дома – от родителей, друзьями при дворе еще не обзавелся, да и любому из его случайных знакомых проще было бы самому окликнуть его через это самое окно.

Положив себе непременно дочитать круг молитв и прочитать еще три сверху за недостаточное сосредоточение, Гаррет поднялся с колен и шагнул к подоконнику, невольно нахмурившись – жизненный опыт, который он почерпнул в студенческих приключениях, утверждал, что тайные письма непременно ведут к неприятностям.

Однако записка источала тонкий нежный аромат вербены. Аромат леди Фионы… Гаррет всего однажды был настолько близко к этой чудесной девушке, чтобы уловить запах ее духов. На балу в прошлом месяце она подарила ему один-единственный танец. О, как дорого ему было это воспоминание! Неужели…

Не веря в подобное счастье, он развернул записку с такой торопливостью, что едва не надорвал плотную белую бумагу, и от первой же строчки, написанной округлым почерком с милыми завитушками,  сердце забилось обезумевшим часовым колоколом.

«Ваша светлость…»

«Возможно ли?!»

Голос рассудка холодно напомнил, что Гаррет никогда не видел почерка леди Фионы.

«Но кто еще мог бы мне написать?! – возразил он сам себе. – Придворные дамы, затевая галантные игры,  предпочитают бравых гвардейцев бакалавру алхимии, пусть даже у господ гвардейцев кошельки такие же пустые, как головы. Леди Фиона совсем другая! О, стоит вспомнить, как она согласилась подарить мне танец, как любезно она беседует со мной, как улыбается – скромно и застенчиво, но так нежно…»

Он снова вдохнул тонкий запах, и чутье, натренированное изучением алхимических снадобий, безошибочно подтвердило, что духи те самые.

«Ваша светлость, умоляю простить меня за дерзость и столь неприличный для девицы поступок, - темнели строчки, выведенные так неровно, словно рука, их писавшая, очень торопилась. -  Поверьте, если бы не отчаяние, я бы никогда не осмелилась писать вам. Однако я знаю вас как человека благородного и верю, что вы не воспользуетесь моим бедственным положением. Ваша светлость… О, как я хотела бы назвать вас просто «мой дорогой Гаррет»! Меня принуждают к немилому браку, и единственная моя надежда – святое чувство любви, которое я вижу в ваших глазах при каждой нашей встрече. До сих пор я не давала вам повода надеяться на ответные чувства, но лишь потому, что боялась за вас. Мой нежеланный жених – человек могущественный, но порочный и жестокий. Вы, конечно, знаете его имя и понимаете, что он не отпустит по доброй воле ни меня, ни мое наследство. Молю, спасите меня, Гаррет! Сделайте меня своей женой прежде, чем я стану жертвой чужой похоти и алчности. Если же я ошиблась в вашей отваге и любви ко мне, то хотя бы придите попрощаться со мной и верьте, что я буду хранить в сердце нежность к вам, пока дышу. Чтобы вы ни решили, сегодня в полночь я буду ждать вас в часовне. Любящая вас леди Фиона Р».