Сидящее в нас  Книга первая

Глава 16

О, ты, прекрасная!

Тебе ли горевать,

Познав всесилие предвечного огня?

Тебе бессмертия знакома благодать,

А предо мною смертной жизни западня.

Таюли с улыбкой поблагодарила Шамека за панегирик, в котором ни единому слову не удалось затронуть сердце. Возможно, она бездарный критик в поэзии, иначе не стала бы полагаться лишь на чувства, не соизволившие даже всколыхнуться.

– А вам ведь не понравилось, госпожа, – с видом знатока человеческих сердец попытался уличить её Даймар, едва дядюшка подскочил и ускакал за какой-то надобностью.

– Тебя это не касается, – даже не пыталась бороться со скукой в голосе Таюли. – И не стоит напоминать мне, как глупо я пошла на поводу у детских желаний. Когда я собой недовольна, то бываю невыносимой. А ты ведь не для того заманил меня сюда. Не для любования моим скверным характером.

– Для любования тобой, – отпустил ей Даймар смачный комплимент.

На шее девушки вспыхнуло огненное ожерелье – змейка выстрелила в него, едва не укусив за нос. Аташтак отпрянул, но моментально взял себя в руки и деланно рассмеялся:

– Как это неудобно и досадно, когда девушка видит тебя насквозь в буквальном смысле.

– Когда девушка, то, наверно, и вправду обидно. А когда огненный демон, так это в порядке вещей. Нелепо пенять на ветер, что лезет во все дыры на поношенной одежде.

– О чём вы тут, дети мои?! – прогорланил Шамек, возвращаясь к ним с дымящимся горшочком. – А дядюшка принёс вам горячее вино с пряностями. О, моя госпожа, готов голову заложить, что такого вы ещё не пробовали, – похвастал поэт, водрузил свою гордость на стол.

И плюхнулся в кресло, борясь с одышкой. Он радовался, как ребёнок, искренне веря, что удивил самого демона. Расплывшийся, рыхлый старик с остатками былой красоты на одутловатом лице – он не мог понравиться сдержанной Таюли хотя бы своей распущенностью. Своей необозримой ленью и неотразимой страстью получать всё без борьбы: не зарабатывать на хлеб, не завоёвывать женщин, не терзать себя поисками смысла существования.

Впрочем, за последнее Таюли не могла поручиться, ибо совершенно не знала Шамека. Но это обвинение замечательно довершало общую картину, и она сходу в него поверила. И верила до тех пор, пока чуток не захмелела, и её не прорвало – благо, Даймар их покинул. Под давлением добрых, но умных и цепких глаз поэта, из неё вдруг выплеснулась вся обида, причинённая ей жизнью. Нет, о борделе Таюли не посмела бы заикнуться и перед более доверенным слушателем. А вот об отце…

А потом о её неуверенности в собственных порывах и желаниях. О том, какая она неумёха, когда дело касается попытки разобраться в людях. О равновесии, что всё никак не обретет её душа. О том, что она шляется с неведомой целью, страшась даже задуматься: куда, зачем, и кто она такая? Поразительно, но этот явственно эгоистичный и самовлюбленный человек слушал её так, будто от признаний Таюли зависела его жизнь.

Они просидели в парадной зале за трижды накрываемым и очищаемым столом почти до утра. И трижды Таюли напивалась вдрызг, мгновенно трезвея заботами опекающей её ЗУ. Ночь вытягивала жар из земли и боль из её души, охлаждая раскалённую маету обеих. Ночь опускала занавес за чем-то таким, что уходило из жизни Таюли безвозвратно – пусть она и не знала уходящему ни названия, ни цены.

Да и не особо стремилась – новорожденная свобода от всего минувшего торчала посреди осколков скорлупы гордым собой птенцом. И встряхивала куцыми крылышками, деловито осматриваясь. Ей не было дела до всего-всего-всего, что жило тут, в этом мире до неё – тут ничего и не жило! Всё началось со свободы, точно знающей, что вот-вот у неё вовсю полезут перья. А потом она поднимется в небо на окрепших крыльях и…

Да что вы знаете, мой демон, о себе?

Души какие вы изведали глубины?

Плодам не вызреть в неоконченной борьбе

За вашу точку драгоценной середины.

Не торопитесь!

Вы поспеете туда,

Где мудрость вожжи в свои руки прибирает.

Признаться…

Тут у нас всё чаще холодает…

И все пути ведут по собственным следам.

Таюли и не знала, что стихи – это нечто сродни поцелую, когда дыхание перетекает из губ в губы, позабывая, кому оно принадлежало прежде. Её оглушила красота, выглянувшая из-под маски Шамека, улыбнувшаяся ей и спрятавшаяся обратно навроде шкодливого ребёнка. И со всей неразборчивостью молодости Таюли моментально влюбилась в неприглянувшегося ей старика.

Она даже чуток взревновала его ко всему этому девичьему выводку, поняв и то, чем они все удержаны рядом с ним. Почему на их лицах нет и следа уныния подневольных людей с унизительной судьбой. Нет, они любили своего поэта и служили ему от всего сердца.

А потом Таюли вдруг подумалось, что поэт ничуть не лучше ЗУ: такая же пакость, что норовит загромоздить собой весь твой мир. И так же заставляет тебя думать прежде о ней, а уже потом о себе, как бы по-дурацки это не выглядело. Пришло в голову и многое другое, о чём и не вспомнилось, когда её вырвали из сна дикие вопли и горестные причитания, что вперемежку расползались где-то по коридорам дома.

Таюли не без труда продрала глаза и досадливо вздохнула: Челия сидела рядом, изгваздав грязными сапожками персиковое шёлковое покрывало. Малышка неотрывно пялилась на няньку, ожидая, когда та вернётся к жизни и к своим обязанностям. Но, Таюли капризно перевернулась на другой бок и…