Русская идея. Борьба с мировым злом

Часть 3. 3. Коммунизм. Глава 3.1. Красный проект

Эпиграфом к третьей части можно взять слова русского философа Н. А. Бердяева:

«Произошло изумительное в судьбе русского народа событие. Вместо Третьего Рима в России удалось осуществить Третий Интернационал, и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима». [1]

Русская история хоть и проходит сложные периоды, падения и взлеты, всё же объединяется единой идеей, мечтой: послужить делу спасения других народов от зла; идеей, преисполненной жертвенной любви к ближним, ко всему человечеству, реализующейся в различных идеологических формах.

Исследователи русской идеи обычно говорят о Третьем Риме. Однако для народа важнее Святая Русь, Новый Израиль, вытесненный к XX веку земным, имперским, языческим Римом.

Российская империя пришла к такому состоянию, в котором о Святой Руси уже никто не вспоминал. Она сокрылась, как град Китеж, путь к которому найти может лишь чистый сердцем. Святая Русь скрылась и сохранялась сокровенным знанием в неких потаенных уголках совокупной народной души.

И ответственность за такое состояние Российской империи всецело лежит на элитах, на власти и непосредственно на роде Романовых, доведших Россию до такого состояния, исцелить которое могла лишь революция.

Константинополь

В начале Балканской войны, объявленной Османской империи ради защиты притесняемых братьев-славян, происходит всплеск, консолидация всего русского общества, которое почувствовало в этом неосознанную, призрачную надежду на какое-то изменение.

Ф. М. Достоевский (1877, апрель): «Нам нужна эта война и самим; не для одних лишь «братьев-славян», измученных турками, подымаемся мы, а и для собственного спасения: война освежит воздух, которым мы дышим, и в котором мы задыхались, сидя в немощи растления и в духовной тесноте». [2]

Многим грезился освобожденный Константинополь, ставший бы видимым символом исполнившейся русской мечты: спасения угнетенных братьев по вере. Судьба Константинополя беспокоит, без преувеличения, всех русских. Интеллектуальные слои русского общества захвачены идеями вовсе не имперского характера, Достоевский пишет, что для нас речь идет не о проливах, хоть и они, безусловно, важны.

Ф. М. Достоевский (1876, декабрь): «Дело для нас состоит не в одном славизме и не в политической лишь постановке вопроса в современном смысле его. Славизм, то есть единение всех славян с народом русским и между собою, и политическая сторона вопроса, то есть вопросы о границах, окраинах, морях и проливах, о Константинополе и проч. и проч., — всё это вопросы, хотя, без сомнения, самой первостепенной важности для России и будущих судеб ее, но не ими лишь исчерпывается сущность Восточного вопроса для нас, то есть в смысле разрешения его в народном духе нашем. В этом смысле эти первостепенной важности вопросы отступают уже на второй план. Ибо главная сущность всего дела, по народному пониманию, заключается, несомненно, и всецело лишь в судьбах восточного христианства, то есть православия..... В народе бесспорно сложилось и укрепилось даже такое понятие, что вся Россия для того только и живет, чтобы служить Христу и оберегать от неверных всё вселенское православие. Если не прямо выскажет вам эту мысль всякий из народа, то я утверждаю, что выскажут ее вполне сознательно уже весьма многие из народа, а эти очень многие имеют бесспорно влияние и на весь остальной народ. Так что прямо можно сказать, что эта мысль уже во всем народе нашем почти сознательная, а не то, что таится лишь в чувстве народном. Итак, в этом лишь едином смысле Восточный вопрос и доступен народу русскому. Вот главный факт..... Но если народ понимает славянский и вообще Восточный вопрос лишь в значении судеб православия, то отсюда ясно, что дело это уже не случайное, не временное и не внешнее лишь политическое, а касается самой сущности русского народа, стало быть, вечное и всегдашнее до самого конечного своего разрешения. Россия уже не может отказаться от движения своего на Восток в этом смысле и не может изменить его, ибо она отказалась бы тогда от самой себя. И если временно, параллельно с обстоятельствами, вопрос этот и мог и несомненно должен был принимать иногда направление иное, если даже и хотели и должны были мы уступать иногда обстоятельствам, сдерживать наши стремления, то все же в целом вопрос этот, как сущность самой жизни народа русского, непременно должен достигнуть когда-нибудь необходимо главной цели своей, то есть соединения всех православных племен во Христе и в братстве и уже без различия славян с другими остальными православными народностями. Это единение может быть даже вовсе не политическим. Собственно же славянский, в тесном смысле этого слова, и политический, в тесном значении (то есть моря, проливы, Константинополь и проч.), вопросы разрешатся при этом, конечно, сами собою в том смысле, в котором они будут наименее противоречить решению главной и основной задачи. Таким образом, повторяем, с этой народной точки весь этот вопрос принимает вид незыблемый и всегдашний». [3]

Но этот миссианский порыв оказался бездарно растрачен. Высший правящий слой, окончательно потерявший понимание своего народа, его надежд, чаяний, переставший ощущать русское миссианское влечение, заботившийся более об одобрении европейских правящих домов, понимавший европейские интересы, но не свой народ, не смог реализовать представившийся России исторический шанс. Царь не понял тогда, в чем состоит нерв русской истории. Он не понял, что значит для русского народа крест над Святой Софией. Впрочем, очень может быть, что русские сами не до конца осознавали, зачем рвутся в Константинополь. Да, было желание заступиться за страдавших братьев-славян. Но, возможно, присутствовало сокровенное желание воздать должное своей крестной матери — Византии, от которой только и осталась весьма немногочисленная Константинопольская церковь. Может быть, и так, что это была надежда спасти империю, вернуть ей миссианский дух, цель, без которой существование Российской империи не имеет смысла! А может быть, присутствовало всё выше перечисленное одновременно! Сложно сказать, был ли прав Достоевский, мечтавший о том, что, утвердившись в Константинополе, Русь поднимет христианское знамя некоего нового славянского содружества независимых стран и откроет Европе утраченного и забытого ею Христа?