Роман и Юлия

10. Домашние упражнения

Теперь про Аглаю Юля думала постоянно. Точнее, о её заданиях. Про поездку спросить забыла, но поняла, что беспокоиться не о чем - всё будет хорошо.

Принялась за упражнения и порадовалась, что Саша в гостях. При нём она бы не смогла часами валяться на полу, закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться на себе.

Юля вставала рано утром. В это время ощущала наибольший покой. Начинала свои упражнения с кофе или чая – по настроению готовила напиток и наслаждалась вкусом.

Потом ложилась на пол, закрывала глаза и дышала, стараясь почувствовать поток воздуха внутри себя. Представляла, как внутренние органы, кости, мышцы, кожа наполняются кислородом и становятся чистыми до сияющей белизны.

Ей нравилось состояние, в которое она погружалась – похожее на оцепенение, когда тело тяжелело настолько, что дышать становилось трудно. В какой-то момент накатывало предвкушение чего-то особенного, праздничного, но как только она осознавала это, ожидание чуда испарялось и наступало разочарование: она опять не успела насладиться тем переживанием.

Юля грызла себя изнутри за нерасторопность, за неспособность остановить этот упоительный момент. Потом вспоминала, что Аглая велела научиться любить себя.

Да как можно любить себя, если чувствуешь жгучую неудовлетворённость. Хотя, когда с ней случился тот кошмар (она убегала от обезумевшего Ромы с ножом, споткнулась на лестнице, упала лицом на ступени и потеряла сознание), тогда в больнице она поняла, что жить— это большое счастье, и никто не имеет права указывать ей, как это делать, а она не имеет права лишать себя самоуважения в любой ситуации, и всё зависит от отношения к происходящему. Вот решила она тогда, что изменит свою жизнь, так и произошло. Значит и сейчас надо изменить отношение.

Юля пыталась отключать недовольство собой и радоваться всему, что получается и не получается, а на следующий день вновь искать то чудесное ощущение и продержаться в нём подольше.

Она поднималась с пола, завтракала и принималась за рисование. Не давали покоя слова Аглаи о том, что можно нырнуть в пространство картины и увидеть её изнутри.

Художница много размышляла на эту тему. Её интересовало, насколько тот мир окажется живым: услышит ли какие-нибудь звуки, увидит ли людей, но попробовать выполнить упражнение не решалась. Становилось страшно. Вдруг у неё получится слиться с рисунком, а вот назад вернуться не сумеет.

В такие моменты Юля хмурилась и встряхивала головой: всякую ерунду придумывает. Как можно слиться с предметом настолько, чтобы потеряться в нём? Она - здесь, в комнате, в ней и останется. «Ну да, - хмыкал голосок внутри, - тело останется, неподвижное и бесчувственное».

Женщина начинала спорить сама с собой, утверждая, что Аглая Петровна просто выражается так своеобразно. Наверняка, подразумевается только вспоминание ощущений, что были в то время, может быть переживание моментов, ускользнувших от внимания, но уж никак не проникновение, как в сказке, внутрь изображения и прогулка в нём.

Юлю раздирали с одной стороны скепсис, а с другой - увлечённость новыми задачами. Любопытство победило, она решилась на эксперимент с картиной.

Критично осмотрев свои рисунки, усмехнулась: ну, в такие опасно погружаться – слишком в них много эмоций заложено, чаще негативных. Надо бы нарисовать что-то миролюбивое и тогда уж пробовать.

Она решила выйти на прогулку, поискать пример, прообраз для будущей картины. Дошла до парка и не торопясь побрела по дорожкам, разглядывая виды.

Особенно понравилась ей раскидистая берёза со свисающими ветвями в мелких, как кудряшки, листиках. Солнце, как иглами, прошивало крону лучами, в некоторых местах высветляя листву до слепящей белизны.

Очарованная увиденным, Юля остановилась. Захотелось разглядеть каждый листик, веточку, но и не потерять при этом целостности картинки.

Художница, затаив дыхание, будто боясь спугнуть солнечные лучи и нарушить волшебство момента, смотрела широко раскрытыми глазами, стараясь ухватить весь вид целиком. От напряжения глаза заслезились, тянуло моргнуть, но она упрямо держала их открытыми, стараясь запомнить всё до мельчайших подробностей.

Неожиданно зрелище стало предельно чётким: каждый лист, каждая ветка просматривались так ясно, будто между ними расширилось и углубилось пространство. Юля даже увидела, что находится далеко за берёзой.

От удивления моргнула, и причуда пропала. Она ошеломлённо уставилась на дерево. Как это она смогла добиться такого стереоэффекта? Озадаченная и взволнованная женщина поспешила домой, чтобы побыстрее добраться до мольберта и постараться передать это необычное видение.

***

Юля отошла от мольберта и уселась в кресло напротив, откинулась на спинку и чуть придавила ладонями веки. Глаза ломило от долгой сосредоточенной работы. Несколько часов она не отходила от картины, исправляя, переделывая, перерисовывая, в попытке передать испытанное ощущение пространства.

В запале она сначала рисовала пастелью, потом акварелью. Пастель получилась сочной, акварель – нежной и полупрозрачной, но ни один из рисунков, на её взгляд, не транслировал необъятность простора в листве.

«Надо себя похвалить, - вспомнила уставшая и расстроенная Юля, - любить себя, хвалить, а ещё передохнуть, а уж потом попробовать заново».

Она взглянула на часы и удивилась: глубокий вечер - не заметила, как пролетел день. Решила, что как бы ни хотелось добиться на бумаге увиденного в парке эффекта, на сегодня достаточно работы. Пора уделить время себе.

Приготовила рыбу с хрустящей корочкой, овощной салат и с удовольствием поужинала, старательно выкидывая из головы все раздумья, стараясь сконцентрироваться на вкусе еды. Потом полежала в ванне с ароматной пенкой.

Наслаждение ощущениями перебивали потоки мыслей. Они, как будто, ожили, почувствовав, что Юля хочет избавиться от них, испугались и с утроенной энергией, набросились на сознание женщины, предлагая на выбор разные темы: не хочешь про рисование, подумай о Саше, не хочешь о сыне, давай про Виктора. Напор был таким сильным и разнообразным, что у Юли, в попытках не отвлекаться от себя и не думать, разболелась голова.