С первым лучом солнца

глава 3

Мы долго торчали в том клубе: «кальянные» треки, неоновые лучи, выпивка всех цветов радуги, а потом, когда алкоголь слегка выветрился, решили продолжить наш загул в еще более злачном месте.

Очередная мартовская оттепель сменилась легким морозцем.

Дорожные службы еще не успели очистить проезжую часть от приличного слоя наледи, но тогда я не обратил на это внимания.

Рулить мы единодушно доверили Сереге, так как он успел похвастаться за столом, что посещает курсы экстремального вождения. Он ехал на приличной скорости, ловко обгоняя немногочисленные машины. На приборной панели, залитой кадмиевым оранжевым светом, сходил с ума спидометр.

У меня в висках стучала музыка, на душе было пусто. Вдруг я почувствовал, как эта пустота внутри берет разбег, и через мгновение понял, что это меня кружит вместе с машиной. На очередном повороте ее занесло, да так, что экстремальный водитель Серега не справился – кажется, это последнее, что я запомнил о том дне.

В день выписки вместо радости от того, что я сменю опостылевшие серые стены больницы на комфорт собственной берлоги, неожиданно накатила паника. Грудь содрогалась от биения сердца, на висках выступили крупные капли пота, захотелось содрать гипс и с остервенением чесать ногу.  Впрочем, с появлением друга ко мне вернулось спокойствие. Здоровенный и плечистый Сергей неловко сутулился, кидал на меня жалостливые и одновременно виноватые взгляды. Он даже раскошелился на тачку для перевозки лежачих больных, а зная экономность приятеля, это говорило о многом.

Впрочем, я не торопился уверять его, что все в порядке: пусть лучше прочувствует, что за руль надо садиться трезвым. То, что мы подначивали его, совершенно стерлось из памяти, поэтому я смотрел на Серегу сурово, щурясь и морщась от света.

– Олег, ну скажи уже что-нибудь!

– Пить надо меньше, – прохрипел я расхожую фразу из известного фильма, – а лучше вообще не пить, Серега.

– Слышь, Олег, а кто за тобой, чудищем гипсовым, присматривать будет? Мама?

Друг задумчиво пожевал изнутри мясистые щеки и потер переносицу. Острый породистый нос всегда казался мне чужеродным на лице с мощными надбровными дугами и низким лбом, зато сам Серега, похоже, от него без ума. Не знаю, которая из подружек назвала его клюв «носом Казановы», но с тех пор он отпустил волосы сантиметров на пятнадцать и неустанно поворачивался в профиль на свиданиях, чтобы побыстрее очаровать новую барышню.

– Нет, Регина, – поддерживать разговор мне не хотелось, но разве от друга так легко отделаешься?

– Кто это? – в глазах неисправимого бабника мелькнуло что-то, подозрительно похожее на интерес. Надо же, романтический герой выискался, чтоб его, лучше б на курсах своих делом занимался, а не инструкторшу клеил. В тот вечер рассказ об очередной победе не показался мне важным, но будь я чуть трезвее и чуть восприимчивее к чужим словам, ничего бы не случилось, и я сейчас не рисковал бы своей карьерой. Я все же соизволил процедить сквозь зубы, что это моя домработница.

– Симпатичная?

Не показалось, все-таки интерес. Что, умник, «нос Казановы» рвется в бой? Хотя Регина – весьма своеобразная «крепость». Губы непроизвольно растянулись в усмешке предвкушения, но разбитое лицо тут же запылало огнем.

– А что мама, – продолжил друг глупые расспросы, – неужели доверит тебя какой-то Регине?

Я бросил на Серегу очередной укоризненный взгляд, который не достиг цели. Помолчав, все же ответил:

– А она и не знает ничего. Отец подарил ей путевку на месяц в Карловы Вары. Скажу, когда вернется. Ты же знаешь мою маму: иначе она прилетит первым самолетом, бросив лечение.

Друг промычал что-то в ответ: не то согласился, не то задумался о своем, а память услужливо подкинула мне картинку: вот я еще совсем маленький лежу в кровати, с компрессом на горле, и страдаю от того, что друзья во дворе сейчас играют в снежки, а может, даже катаются на санках. Мама осторожно усаживается рядом со мной на постель, берет большую взрослую книгу без иллюстраций и кладет на нее белый лист. В руках у нее красный карандаш.

Она задумчиво водит им по бумаге, приговаривая:

«Ах, мой маленький малыш,

Почему же ты не спишь,

Тучи уж укрыли солнце,

И луна коснулась крыш,

В руки я возьму сангину,

Нарисую я ангину…»

На белом листе появлялась смешная рожица, зубастая, чем-то похожая на львенка.

«Ну а ты возьми гуашь, – с этими словами она протягивала мне кисточку, вымазанную в густой зеленой краске, – и ангину враз замажь, нарисуй-ка сам картинку: елку, свечку, мандаринку…»

Не помню, как там было дальше, но я послушно возюкал краской по бумаге, а на следующий день выздоравливал. Интересно, а если разукрасить гипс иероглифами, заживет ли нога быстрее, чтобы я мог заняться встречей китайской делегации?

Остаток пути мы добирались в полной тишине, я думал об иероглифах, Серега о бабах. И если час назад главной проблемой мне казалось гипотетическое увольнение, то сейчас я был готов с радостью уступить свою должность человеку, который починит неработающий лифт.