Лети за вихрем

Глава 38. ОТЕЦ ЛЖИ

– Айда провожу, – Губертек, белозубо улыбаясь, подставил мне локоток – ухватиться.

Я усмехнулась: надо же, все равно как большой девке руку мне подает. Однако за руку его не взяла, хотя с чего бы? Вон, Ленка уж в невестах ходит, хотя, как по мне, ранешенько.

На Дожинки смеркается раньше, чем на Масленицу, только снега нету, а потому темнее. Я, однако, видела – наверно, все ведьмы худо-бедно видят в темноте. Поле едва заметно светилось добрым усталым теплом, дорога светлой лентой вилась вдоль него и дальше – мимо деревни к замку, восходила луна – чуть ущербная, с отколотым краешком, но большая и светлая. Раньше, когда я была маленькая, мне казалось, что луна похожа на ноздреватый кружок овечьего сыра, который с какого-то дня начинают отъедать мыши. Потом я услышала, как луна умеет петь, – чистым холодноватым звоном, словно по льдинке ударили серебряной палочкой, только звон выходил не коротким и угасающим, а длинным, переливчатым. Вот и сейчас она тихо звенела, и звон замыкался в кольцо, раз за разом повторяясь и неведомо как перетекая в свет…

А потом молодой барин рассказал мне, что никакие мыши луну не грызут, что она и вовсе не меняется, просто потихоньку прячется в тень. Что сама она круглая, как яблочко, и большая – просто огромная, только отсюда кажется маленькой, потому как далеко… Что коли оказаться там, в небе, то по луне можно ходить ногами, только к чему бы, если там холод собачий и не вздохнуть? Наверно, она такая белая, потому что замерзла в ледышку, подернулась инеем, а коли закатное солнышко из-за края ее золотит, – то она желтая… Нет, ведьмы не крадут луну с неба, – к чему им огромная заиндевелая краюха? – но они могут забрать ее свет… Лунный свет можно трогать, можно пить, пропускать через воду или сеять сквозь решето, а иногда он такой густой и сладкий, что хоть ломтями режь, и тогда…

– О чем призадумалась, Цветочек? – Губертек все стоял рядом, его улыбка блестела в сумерках ниточкой серебра. – Экая ты молчаливая, нешто страшно тебе со мною? Или супротив того – млеешь?.. Гляди-ка, луна на убыль, – такой лучше денежки не показывать: украдет. Ну, грошик ты медный, скрадет тебя луна?

– На что я ей? – буркнула я.

– Известно на что, – цыганенок усмехался. – А на что ты мне, ясочка? Гляди, ни здесь у тебя, ни там, а я все равно на тебя не налюбуюсь. А уж когда и тут, и там отрастет, – тут уж не утерплю… Вот на что ты в замке объявилась, сердце мое? Ну, будешь мне суженой?

Я молча отошла к догоравшему костру, где еще были люди.

Губертек был красивый парень, у него были ласковые речи, черные кудри и полночные глазища – еще темнее, чем у молодого графа. Он был мне ровней: Томаш не зря говорил, что ведьма и цыган – добрая парочка. Да только, в отличие от молодого барина, этот цыганенок лгал мне каждым словом. С ним хорошо было плясать – но не стоило говорить.

А еще – я знала – он был упырем, которого не остановит ни крест, ни молитва, ни серебро. Лишь осиновый кол в сердце.

***

Замок на горе выглядел неприступным. Так сказали, – оценить сию твердыню своим собственным взглядом он уже давно не мог. Впрочем, подробные описания ординарцев позволяли представить себе замок со всеми видимыми на первый взгляд сильными и слабыми местами обороны. Привычка видеть «внутри себя», не отвлекаясь на внешние впечатления, порой нашептывала ему: зрение не так уж важно. Ориентируйся на внутреннее чутье, на слух, на движение воздуха, – они обманывают меньше.

– Отлично, – он оскалил крепкие зубы в недоброй улыбке, – Швиховские сегодня поплатятся в очередной раз. Доброму пану Алешу пора бы навестить двоюродных братьев в пекле и рассказать им о милосердии к пленным. Готовьтесь к штурму, дети мои!

Слух, порядком обострившийся за эти полтора года, уловил тихий, но дружный ропот. Он не разделялся на слова: словно волна по камешкам перекатилась. Впрочем, понять было можно. Ночь. Это имеет значение для всех, кроме того, кто второй год ходит во тьме.

Он повернулся к ближайшему из подавших голос, – и боец отшатнулся, словно ударенный. Да, ему говорили: это выглядит пугающе – то, как он безошибочно и беспощадно смотрит в лицо. Смотрит слепым взглядом из-под повязки. Судя по шагу, боец был совсем молодым парнем.

– Тебе темно, мальчик? Так добавь себе света! Ты же видишь, здесь деревня на высоком холме прямо напротив замка? – он безошибочно указал рукой на расчищенную от леса плоскую вершину, на которой были видны несколько хат. Ответом на это был дружный удивленный вздох. – Подожгите ее и сражайтесь при свете огня…

Ризмберк, замок на горе, пал через четыре часа, когда к пеклу пожара начала примешиваться предутренняя прохлада. Судя по всему, начинало светать. Сзади было тихо: надо думать, деревня на холме сгорела полностью.

– Пленные? – он обернулся к бойцам, подходящим от замка.

– Да, отец. В деревне перебиты все, до кого добрались, – трупы побросали в тот колодец, где были утоплены наши. В замке… Швиховский убит при штурме, зато в подвале прятались монахи!

Да, шарканье подошв сандалий и эти гнусные перешептывания с обрывками убогих латинский молитв не перепутаешь ни с чем.

– Человек двадцать, верно? – он усмехнулся. – А в колодце уже нет места?.. Но, наверно, в округе сыщется хоть одно хорошее дерево?

– Да, прямо на вершине горы есть высокий дуб. Самую малость обгорел при пожаре, но еще крепок, – видимо, его корни питаются колодезной водой.

– Так развесьте проклятых святош на его ветвях, дети мои, – это должно вернуть здоровье славному дубу. Да смотрите, развесьте повыше: их должно быть как следует видно с дороги. Потом можете обыскать замок сверху донизу и поджечь, что не унесете с собой.