Магия Чернобыля.

Глава 1.

- Алевтина! Мы уходим! – голос мачехи был резким и противным. Впрочем, как всегда. – Захочешь есть – посмотришь в холодильнике.

Ага, как будто она не знает, что Алька давно уже не выезжает на своей коляске из комнаты, последнее время это стало забирать слишком много сил. Но и просить принести еду она не будет, аппетита совсем нет, даже когда мачеха приходит ее покормить, она почти ничего не может заставить себя съесть.

Сводная сестра вырисовалась на пороге, чтоб покрутиться и похвастаться новыми джинсами, разукрашенными стразами, привычно скорчила смешную  рожицу и так же мгновенно исчезла. Розовощекая хохотушка и проказница, она никогда не утруждала себя разговорами с калекой-сестрой.

Алька не сердилась ни на нее, ни на мачеху, хоть и ловила себя порой на мысли, что очень уж они похожи на героинь старой сказки о Золушке. Нет, не то, чтоб ее ненавидели, просто практически не обращали внимания. Они жили своей жизнью, заполненной бесконечными делами, хлопотами, событиями. Жизнь Альки ограничивалась стенами вокруг шести квадратных метров крохотной комнатки, где у одной  стены размещалась специальная ортопедическая кровать, два шкафа от разных гарнитуров напротив, гардероб и книжный, небольшой письменный столик и мольберт. Алька неплохо рисовала, так как из-за своей болезни другие радости жизни были ей недоступны, но уже около месяца она не пользовалась мольбертом, было трудно поднимать руку.

Да, как можно было об этом не упомянуть?! Еще у Альки был балкон! Крошечный такой балкончик, огороженный железными проржавевшими перилами. Вид с него – не ах. Просто жилые районы Оболони. Но для Али это было окошко в большой мир, где можно сидеть часами, наблюдая, как спешит в школу детвора, как выгуливают своих мелких собачек чопорные старушки, как дворничиха скребет старой метлой по асфальту, ругая на чем свет стоит жильцов и прохожих… Да, это была почти что единственная радость жизни. Можно было бы и сейчас выбраться из тесной душной комнаты, вдохнуть свежий воздух, щедро разбавленный выхлопными газами и стоящими неподалеку мусорными баками. Но уже третий день идет дождь. А сегодня даже не дождь, а ливень. Упругие толстые струи грудью бросаются на стеклянные балконные двери, так и кажется, что вот-вот пробьют и ворвутся в комнату, ища добычу.

- Куда вы в такую погоду? – крикнула Алька. Крикнула – это ей так казалось, на самом деле голос ее был тихим и слабым.

- Какую такую погоду, деточка? – отозвалась из зала мачеха измененным голосом, наверное, как раз красила губы помадой. – Прекрасная погода.

- Но ведь на улице ливень… Вы же промокнете!

- О чем ты, деточка? Солнышко сияет во всю, теплынь…

- Возьмите хоть зонтики.

- Зачем? Комаров отгонять? – едким голоском вклинилась сестра.

Шутят? Издеваются? А, ладно. Их дело. Хотят мокнуть – пусть мокнут.

Алька поежилась, вообразив, как неприятно сейчас на улице.

Громко хлопнула входная дверь. Мачеха с дочерью ушли на какую-то там выставку художников-авангардистов и даже не вспомнили, что у Альки сегодня день рождения. Юбилей. 20 лет.

Нет, она вовсе не ожидала шумного праздника с воздушными шарами и хлопушками, огромного торта с двадцатью свечами. Но чуть-чуть внимания. Совсем капельку. Просто поздравить, пожелать чего-то там, пусть совсем не выполнимого, но пожелать…

Глаза у Али странно зачесались, и она почувствовала на щеках предательские слезы. Сколько лет она не позволяла себе плакать. Лет десять, не меньше. Даже когда было больно. Даже когда было обидно. Даже когда было страшно. Ведь, все равно, слезы не помогут, никогда не помогали. Просто будут тебя жалеть, погладят по головке, посмотрят глазами, в которых ясно написано: «Нам тебя жаль, но ничего нельзя изменить. Судьба такая». И станет еще больнее от этой жалости напоказ, еще обиднее, еще страшнее. Впрочем, бояться Алевтина давно разучилась. Чего бояться? Смерти? Все равно, это не полноценная жизнь. Все равно это постоянная боль. Может быть, когда-нибудь, в следующей жизни…

Алька не расплакалась даже позавчера, когда приезжала ее лечащий врач, чтобы сообщить о результатах ежегодного комплексного обследования. Уже когда Лидия Петровна не захотела говорить по телефону, а пообещала заскочить вечером, можно было догадаться, что хорошего ждать нечего. Никто и не ждал ничего хорошего.

Врачиха привычно осмотрела Альку, щелкнула по носу и сказала, что состояние стабильное, главное – поддерживать хорошее настроение. А ее глаза… Ее глаза говорили совершенно другое.

Алевтину уложили спать, но она умудрилась тихонько подняться и подъехать на своей коляске к двери в зал. Она слышала, как Лидия Петровна сообщила мачехе, что осталось 2-4 месяца, не больше, что надо готовиться…

Умереть Алька не боялась. Но она боялась умирать. Умирать долго и мучительно, теряя от боли разум и разрывая пространство беспомощными и безнадежными стонами. Она насмотрелась и наслушалась такого в больницах, где не раз за свою короткую жизнь приходилось лежать месяцами. Видела она умирающих, тощих, почти прозрачных, с черными кругами вокруг глаз, бледными искусанными губами, изможденных до неузнаваемости. Вот этого Алька боялась, этого не хотела всеми фибрами своей юной души.

Дождь все стучал в стекла, просился пустить его в квартиру, мутные потоки спускались, размывая и смазывая внешний мир. Мысли текли медленной рекой, возвращая девушку в далекое прошлое, где находились истоки ее болезни. Наверное, хотелось убедиться, что, все равно, ничего нельзя было изменить.