Лучший друг, любовь, девчонка

2

*

Первого сентября следующей осени Варя, с букетом пионов в руках, разглядывала «старых» мам других детей, молодую и наряженную свою и соседского Женю. За пять минут торжественной линейки Шадрин успел подружиться с парой ребяток и уже о чем-то с ними счастливо хохотал. Владимир Сергеевич постоянно его одергивал, периодически обиженно косясь на Вариного папу, но папа ничего не замечал.

За парту посадили с каким-то молчаливым мальчиком, который не произносил ни слова, только хмурился. Шадрин же кочевал с одной парты на другую, потому что везде происходило одно и то же: любой человек, попав под Женино пагубное влияние, становился хулиганом, смеялся на уроке, болтал. И неважно, кто это был — прилежная девочка, пай-мальчик, вундеркинд, будущий нобелевский лауреат — Шадрин к каждому находил ключ и обращал свою жертву в уголовника. Учителю лишь оставалось выбрать, кого ему жаль меньше всего, и отдать его в жертвоприношение.

Вечерами же начиналось настоящее удовольствие, ибо после первой школы наступал черед второй, музыкальной, ставшей ей вторым домом, а, может быть, и первым. Какое же было это блаженство — сидеть, например, на уроке сольфеджио ранней осенью, когда окна еще по-летнему раскрыты и в класс попадает свежий ветерок, слышать шелест ещё зеленой листвы, выводить витиеватые скрипичные ключи, разучивать мелодии по нотам…

Когда родители начинали очередной сеанс выяснения отношений, Варя шла в гостиную играть на фортепиано. Песенки из альбома «Для начинающих», одной рукой. Играла и думала: интересно, а Женины папа и мама тоже умеют друг с другом ругаться? Или только ворковать:

- Эммочка!

- Что, Володенька?

- Ах, Эммочка!

- Володенька!

Эта надпись «Для начинающих» нравилась Варе, потому что за ней автоматически следовали «продолжающие», а потом и «взрослые». Те, что играют в консерватории, в Филармонии, куда тетушка Эмма их с мамой насильно затаскивает. Варе тогда казалось, что она вырастет и будет играть в Филармонии, это только пока она восседает тут, тыкая пальцами мелодию из трех нот: до, ми и соль.

Их маленький музыкальный мир был особенным. Он прятался среди уютных дворов в стенах дореволюционного трехэтажного здания, затемненный листвой, со своими высокими потолками и темными коридорами, со своей музыкой, звучащей повсюду. С окон виднелись внутренние фасады соседних домов, по коридорам и этажам разливались звонкие детские голоса, звучали инструменты, смешиваясь между собой в характерную какофонию. Время от времени раздавался какой-нибудь взрослый голос: «Нин Петровна, а дайте мне ключики от двадцать первого, пожалуйста!». Нина Петровна, пожилая вахтерша, сидела в уютном уголке, заведовала ключами, пила чай и всегда улыбалась им, детям.

Здесь были свои собственные звезды: Юля-скрипачка из семьи музыкантов, например. Владик-флейтист. Алена, чудесно владеющая виолончелью, опять же, из семьи музыкантов. Ну и куда же без Шадрина? Его родители могли часами ворковать с учителями на их общем музыкантском языке: «уровень училища», «играющий», «музыкальность», «показать его кому-нибудь», «да, мы тоже думали о ЦМШ»…

Сам он, естественно, уже давно играл двумя руками и, как Варе казалось, до неприличия хорошо. Она не собиралась из-за этого унывать — «ну, он же раньше начал, чем я». У них в гостиной висит фотография, где Женя сидит за роялем роялем в два (!) года! О чем тут можно говорить?

Да, Шадрину разрешили сыграть в Большом зале консерватории на отчетном концерте, а ей не разрешили. Плевать, подумаешь. Да, она ничего не слышит. Да, путается в клавишах, да, никак не может запомнить, где и что находится, руки между собой словно на войне… Какая вообще разница?! Если она идет на школьные концерты и не знает, куда себя деть от счастья, если ей в этой школе хочется жить, если она любит в ней всех и каждого? Там уютно скрипят половицы, там свет вечерний волшебно застилает классы, там темные коридоры с желтыми лампочками, там бабушки в холле ждут внуков, там маленький концертный зал, в котором забываешь ноты на публике, но тебя все равно хвалят и ставят пять. Это ее место.

Ходили в десятилетки, и в Гнесинскую, и при консерватории… - рассказывала Эмма Карловна.

Наташа беспардонно перебивала:

- Это как?

Эмма Карловна печально вздыхала и на лице ее само собою выписывалась фраза: «какая невежественная девочка».

Это специализированные школы для одаренных детей, - поясняла она. - Обычный ребенок сначала учится в музыкальной школе семь или восемь лет, потом поступает в музыкальное училище, через четыре года его заканчивает, к двадцати годам поступает в консерваторию, там получает высшее образование, как в университете. А одаренный ребенок учится в специальной школе одиннадцать классов — и сразу в консерваторию. Но туда берут не всех, это школы для одаренных детей. В основном туда поступают, уже имея довольно хороший уровень. Так понимаешь?

- Ага… как все сложно.

Да, дорогая моя… Я честно говоря, сама уже не понимаю, зачем мы туда пошли. Зачем вообще полезли... Нет, это все Володенька — «давай попробуем, давай попробуем»...

- А что случилось? Не берут?

Берут, в этом все и дело. Нет, там все хорошо, там конкурс бешеный, люди платят огромные деньги, чтобы учиться. А мы вот встали с Володей на распутье...

- Почему?! Да Женька же у вас просто гребанный гений!

- Ой, ужас какой... - морщилась Эмма Карловна. - Не матерись, я тебя очень прошу...

- Простите, теть Эмм, само вырвалось... Ну просто правда же!

- Понимаешь ли... Мы уже хорошо научены опытом «тяжелой и неказистой жизни артистов». Все у нас пианисты, а что в итоге? Зарплата — ну просто смешно, что у мужа, что у меня. Никому это сейчас не нужно, на самом деле. Музыка не нужна... Не знаю, может, я не права?... Мы иногда играем концерты, знаешь сколько людей приходит? Пустые кресла... Мне больно на это смотреть, на эту пустоту... я тогда отыскиваю в зале одного, хотя бы, человека, и ему играю... Мне даже одного человека достаточно, даже просто одного, кому это будет нужно. Но сколько таких людей?... Нет, мы уж как-нибудь доживем свой век, а Женечка? А если армия?