Танцы на осколках

Глава 19

375 год от наступления Тьмы

месяц Хлеборост

20 и 21 день

Квартира оказалась достаточно велика. Я заглянула в одну комнату — в окнах не было стёкол, пошла во вторую — она была заставлена детскими игрушками, выгоревшими от времени, пустой кроваткой, покрытой паутиной и пылью, и другой мебелью, предназначенной для заботы о младенце. Я прикрыла дверь и направилась в следующую. До меня доносились голоса: Милка что-то ворковала, томно вздыхая, Брест что-то недовольно бурчал в ответ.

В следующем зале оказалось довольно просторно. Вдоль стен теснились старые, побитые временем шкафы, рядом замерла кушетка с выцветшим рисунком и куча разного барахла. На полу валялась некогда шикарная люстра. Изломанная и распластанная, она раскидала прозрачные осколки разбитого плафона. В остальном в комнате не было ничего примечательного. Пожалуй, тут я и остановлюсь.

Прикрыв дверь и устало сбросив с плеча мешок, вытащила из него краюху немного зачерствелого хлеба и кусок сыра. После пойла Истомира меня прочистило вдоль и поперёк, так что сытный ужин, который был накануне, недолго задержался в моём многострадальном желудке — меня уже несколько часов терзал голод. Наконец-то, смогу поесть в спокойной обстановке.

За дверью послышались тяжёлые шаги. Я тяжело вздохнула. Спокойная обстановка помахала мне платком и ушла в закат. Брест немного потоптался на пороге и осмотрелся:

— Нам лучше ночевать всем вместе, места тут не самые добрые.

Он деловито прошёл вперед и, бросив рядом со мной свои вещи, уселся напротив:

— У тебя ещё сыр есть?

Я кивнула и вытащила кусок. Сзади раздалось злобное сопение — ну как же без этого-то. Милка, печатая шаг, протопала в зал. Она огляделась в поисках свободного места и, фыркнув, перекинула свой мешок из одной руки в другую, треснув меня по голове.

— Какого лешего? — чуть не подавилась я.

— Нечаянно, — процедила сквозь зубы служанка, направляясь к затянутой паутиной кушетке.

— За нечаянно огребают отчаянно, — вдруг вставил слово Брест, недобро поглядывая в сторону Милки, — угомонись.

Та ничего не ответила, только молча собирала паутину и стряхивала грязь, изрядно напылив. Почистив себе гнездо до более или менее приличного вида, Милка улеглась на антикварный диван, жалобно скрипнув древним деревом, и демонстративно отвернулась от нас. Я даже начала испытывать уважение к кушетке: этот образчик мебели должен был развалиться от одного прикосновения, но он даже выдержал вес молодой кобылки. Что, навьи меня задерите, происходит в этом городе? Почему всё в нем почти целое, словно люди покинули это место только несколько десятилетий назад?

Брест, доев кусок сыра, отряхнул руки и поднялся:

— На улице ещё не стемнело, а у меня сна ни в одном глазу: пойду, погляжу, что тут есть вообще.

Я пожала плечами, продолжая жевать, вытащила флягу с водой. Милка по-прежнему лежала на диванчике, отвернувшись, обиженно пыхтела.

Наёмник не спеша ходил по комнате, иногда стряхивая пыль с вещей, и постоянно спрашивал, для чего использовалась та или иная штука. Я, мельком взглянув, объясняла её работу, а сама, вытащив реликтовую карту, начала изучать ее по новой, благо света хватало.

— А это что? — в очередной раз спросил Брест. Он приблизил свой нос вплотную к странной круглой штуке, напоминающей раковину, но тут у него защекотало в носу, и наёмник от всей души чихнул, раздувая веером брызги пыли.

Я оглянулась: в углу стоял покрытый паутиной древний патефон.

— Будь здоров.

Заинтересованно поднялась, подошла к аппарату. На маленьком деревянном ящичке лежала небольшая пластинка. Взяв её аккуратно двумя пальцами, сдула слой пыли.

— Эдит Пиаф, — еле прочла я на истлевшем бумажном круге.

— И что этим едитпафом делали? — полюбопытничал Брест.

Я улыбнулась:

— Это пластинка, на ней записан звук — музыка, которую можно было поставить вот сюда, — я повернулась к раритетному патефону и водрузила чёрный кругляш на место, — и послушать.

— А ты слушала так? — тут же спросил наёмник.

— Нет, — помотала головой, — даже для моего времени этот механизм был устаревшим.

Я потрогала латунную резную ручку, осторожно повернула её: пластика прокрутилась на месте.

— Погодите-погодите, — сердце бешено забилось в надежде, что, может быть, этот старичок еще сможет работать.

Желудок свело, будто проглотила глыбу льда, а руки задрожали в волнении. Я, как могла, почистила патефон, аккуратно стряхнув всю грязь, Брест рядом молча наблюдал за моими действиями. Освободив механизм от слоя пыли, поправила пластинку. Затаив дыхание, словно боясь вспугнуть удачу, поставила тонкую иглу на маленькую, едва заметную борозду. Накрутив ручку граммофона, я услышала знакомое хрипение из своего далёкого прошлого.

Милка подскочила, уставилась на нас:

— Что это? Что это такое?

— Это едитпаф, — со знанием дела ответил Брест, продолжил внимательно прислушиваться к шуму и треску.

Я перестала дышать, молясь про себя, чтобы услышать хоть что-то кроме хрипов. Видимо, в этот момент боги были в хорошем расположении духа, потому как сквозь помехи по комнате полилась такая забытая и такая знакомая мелодия, а картавый и дребезжащий голос затянул на всю комнату:

— No-o-o, Rien de rie-е-еn ... No-o-o, Je ne regrette rie-е-еn…

Милка попятилась и плюхнулась обратно на кушетку:

— Какую вы тут нечисть разбудили!

Я не обратила на нее никакого внимания. На меня лились звуки прошлого, звуки моего прошлого. А вместе с музыкой обрушились воспоминания, запахи, картинки моей жизни встали перед глазами. От волнения выступили слёзы, а пальцы нежно гладили местами треснувшую лакировку корпуса. Я поднялась на дрожащих ногах, не контролируя себя, и забыв про остальных, принялась мурлыкать под нос знакомую песню, покачиваясь в такт нарастающей мелодии. Сбоку за мной молча наблюдал Брест, озадачено всматриваясь в моё лицо. Поддавшись порыву, схватила его за руки и увлекла в танец под хрипящий надрывный голос французской шансонье. Наёмник, оторопев на миг, не зная, что и делать, неуклюже топтался на месте. Под нашими ногами захрустели осколки от упавшей и разбитой люстры. Танец на осколках.