Восход стоит мессы

Глава 41. О любви

Любовь слепа; дружба зажмуривает глаза.

Французское изречение

Мелкий дождик моросил четвертый день подряд. Дороги раскисли, и золоченые колеса карет вязли в мокрой глине. Даже самым высоким особам приходилось покидать иногда свои нагретые места, чтобы слуги могли вытащить застрявший в грязи тяжелый возок. Двор двигался на восток через северную Лотарингию: Карл IX провожал своего брата на новую родину.

Дорога эта недешево обходилась королю. Сырая погода и тряска усугубляли чахотку, что мучила его уже несколько месяцев. Кортежу приходилось делать частые остановки, чтобы дать королю возможность немного набраться сил.

В конце октября добрались до Витри-ан-Пертуа. Там Карла угораздило ко всем несчастиям подхватить еще и оспу, и двор надолго застрял в этом сером городишке. Злые языки уже поговаривали, что королю осталось недолго, и шептались даже, что очень уж не ко времени герцог Анжуйский собрался покинуть Францию. Д'Анжу и сам это понимал, он как мог, тянул со своим отъездом, ежедневно вглядываясь в лицо старшего брата в надежде увидеть в нем новые признаки скорой кончины. Герцог Алансонский же, напротив, надеялся, что Карл умрет хотя бы через несколько месяцев, чтобы король Польский успел-таки отбыть наконец в свою Польшу. Корона Франции, о которой д'Алансон раньше и мечтать не смел, неожиданно оказалась близкой и достижимой. Так они и кружили вокруг Карла, словно два стервятника, что отнюдь не добавляло ему здоровья и силы духа.

А двор уже списал со счетов ослабевшего монарха. «Король умер? Нет, еще не умер... Ну все равно, да здравствует король!» Непонятно было только, кто им станет? На всякий случай все держались королевы-матери, понимая, что очень многое зависит от нее. Большинство полагало, что, несмотря на отъезд герцога Анжуйского в Польшу, она уж сумеет как-нибудь соблюсти его интересы.

Король и королева Наварры вместе со всем двором тряслись на разбитых дорогах, а потом торчали в промозглом особняке, предоставленном старшинами приграничного городка для их удобства. Генрих, правда, знал, что его супруга не так уж и скучает. Когда стало понятно, что в этом затрапезном местечке им предстоит просидеть еще долго, из Парижа примчался ее новый любовник, Жозеф де ля Моль[24], дворянин свиты герцога Алансонского.

По мнению всего двора, поведение королевы Наваррской было откровенно неприличным, ибо придворный этикет, прощавший супружескую измену, требовал, однако, соблюдения внешней благопристойности. Уже появились доброжелатели, готовые помочь королю Наваррскому защитить свою честь. Однажды Генрих нашел у себя под седлом анонимную записку, извещавшую его о том, когда и где именно намечено сегодняшнее свидание королевы Маргариты с ее возлюбленным. Обманутому мужу предлагалось лично убедиться в неверности супруги. Генрих убеждаться не стал, а бросил записку в камин. На следующий день на том же месте он обнаружил новое послание. На сей раз это был его собственный портрет, сделанный углем, с пририсованными ветвистыми рогами. Портрет был коряв, но узнаваем.

– Откуда это взялось? – спросил Агриппа, заглядывая Генриху через плечо.

Тот пожал плечами и затолкал бумагу за пояс.

– Вы не думаете, сир, что пора бы уже призвать ля Моля к ответу? Или не вы учили меня не терпеть измен?

Эта тема была для Агриппы больной. Уже не первый год он волочился за мадемуазель Сальвиати, которая то приближала его к себе, то прогоняла прочь. Он знал, что она не верна ему, но каждый раз снова и снова мчался на ее призыв, не в силах ни забыть, ни смириться с утратой.

– Мимо цели, друг мой, – весело парировал Генрих, стремясь свести все к шутке, – я женат по расчету, какие могут быть измены?

– По расчету или нет, но над вами потешается весь двор, – не унимался Агриппа. – Все знают, что они проводят вместе почти каждую ночь. Во всяком случае, когда вы уходите к мадам де Сов, этот ля Моль посещает ее величество! И он даже не стесняется пользоваться парадной дверью!

– Ну и что же я теперь должен отказаться от свиданий с прекрасной дамой и караулить свою жену, словно пес на привязи? – удивился Генрих, потом отвернулся и раздраженно добавил, - я надеюсь, ты не думаешь, что я не в состоянии сам позаботиться о своей чести?

Агриппа надулся, давая понять, что именно так он и думает, но Генрих решил не обращать внимания. Конечно, Марго могла бы вести себя и поскромнее, но ему совершенно не хотелось портить с ней отношения. Еще не хватало ему поссориться с женой. Тем более зеленые глаза его последней пассии отлично помогали забыть о неверности супруги.

Мадам де Сов, прекрасная Шарлотта, была первой женщиной, что по-настоящему увлекла Генриха, с тех пор как его отношения с Марго стали платоническими. Теперь все свои ночи он проводил только с ней, забыв о других любовницах.

Она была фрейлиной королевы-матери, примой ее «балета». Генрих знал, что был не единственным мужчиной, кому эта дама дарит свою любовь. Среди гостей ее спальни были и д'Алансон и герцог де Гиз. Генрих не сомневался также, что она доносит на него. Однако он не сердился на свою любимую, понимая, что в том состоят ее придворные обязанности. И все-таки, как бы ни глупо это звучало, он был уверен, что небезразличен ей, ухитряясь из всего извлечь свой кусочек счастья.

Нет, при таких обстоятельствах требовать верности от Марго было несправедливо.

– Мои дворяне только и мечтают наделать дырок в колете вашего ля Моля, – заметил Генрих своей жене в один из тех редких вечеров, что они проводили вместе, – еще немного, и нам с вами придется их разнимать.