Три ведьмы в коммуналке

Глава 32. Прощание

Елисей выбежал из терема с мечом наперевес. Глаза, от света яркого заслезившиеся, протер. Еще раз протер. Выругался. В его саду, на снежку беленьком, мягоньком черный аспид сидел, двумя хоботами дымил. Здоровенный, блестящий, шипастый и рогатый, то ли гад ползучий, то ли птица летучая. Клювом острым щёлкает, крыльями снег метёт, четырьмя лапами с когтями стальными камень царапает. Пристроилась волшебная тварюшка на его, Елисеевом, заборе, поваленном на снег. Глинский точно помнил, что вчера ещё забор стоял, а теперь только половина оставалась, и калитка по ветру хлопала.

Ясна Полянская в едва наброшенном на рубаху кафтане и чьих-то не по размеру больших валенках обнимала змеюгу за шею и уже более не кричала — шептала что-то, прицокивая и приборматывая. Клюв птичий гладила, жуткую морду целовала.

Глинский вокруг себя крутнулся, Огняну глазами ища, а она сама, не замеченная, откуда-то из-за спины под руку Елисею нырнула, взвела на него очи ясные, улыбнулась беззаботно и сушку зубами крепкими отломила. Была она уже в полном боевом облачении, с заново переплетёнными душегубскими косами — теми, что на счастье. Елисей на неё поглядел пристально очень, в висок поцеловал, за поцелуем выдох облегчённый пряча. Только Огня всё равно услыхала и поморщилась. К мужскому плечу в простой домашней свитке головой прижалась, лбом о ткань потёрлась. Облегчение от того, что она рядом, теплом растеклось по телу Елисея. Знать бы, сколько ещё времени понадобится, дабы он привык, что всё уже хорошо?

Ясна, их не замечая, всё оглаживала страшного, грозного змея. Аспид, видать по всему, был доволен, дымить пытался не на Ясю, а в сторону. По большей мере, на столетние липы Глинских, которые весной цвели так, что голова кружилась. И хвостом аспид бил тоже крайне осторожно, чтоб рыжую не потревожить. Как раз по Елисеевым кустам крыжовника, что маменька давно ещё садила. Глинский загнал меч в ножны. Криво улыбнулся, наконец возвращая себе привычное самообладание.

— Мирослав? — негромко позвал княжич, твердо зная, что Соколович где-то рядом. Чтоб он Ясеньку свою бросил со змей поганой? Да ни в жизнь. — Мирослав, этот у меня что, жить станет?

Соколович возник бесшумно, нож за пояс спрятал, а взведенный арбалет из рук всё ж не выпустил. Перевел взгляд с невесты на побратима, поднял брови. Дескать, а что, не нравится? Елисей мученически закатил очи горе, кашлянул, сглотнул поломанным горлом. Тоскливо поинтересовался получужим голосом:

— Откуда он вообще взялся?

— Ростислав со товарищи поймал, — весело сообщила Огняна, грызя сушку и поглядывая то на одного, то на другого воеводу. — Они вечор порешили, что Ясенька, героиня-вызволительница, у нас какая-то грустная, вздумали порадовать. По-первой к ней с вопросами сунулись, потом Шкета изловили и пытать начали. Так разноцветная неваляшка им про Яськиного любимца и поведала. Молодцы аккурат после полуночи в горы за змеючкой и отправились.

Душегубка сунула в рот новую сушку, тряхнула косами, что под серебряный кружевной гребень собраны были, и, не обращая внимания на недовольного мужа, протянула с радостным уважением:

— Ты гляди, Елисей, а обернулись-то быстро! И как, занятно бы узнать, того самого приволокли? В горах же, чай, аспидов, как грязи.

Мирослав у правого глаза три морщинки обозначил, Елисей глазами воды поискал. Не нашел. Подумал, что сапоги-скороходы из-под лавки вроде скрипели, он еще удивился — чего там валяются, кому понадобились, обычно ж в сундуке заперты. Но сапоги одни у Елисея, а с Ростиславом же наверняка человек десять отправилось, и уже после того, как молодые лучину-то зажгли. И как до гор-то в одних сапогах добрались? Княжич потер лоб, покосился на переломанный крыжовник, спросил сипло, безнадежно что-то в уме подсчитывая:

— И сколько к тому времени выпито было?

Мир пожал плечами — и так ясно, что не первый бочонок, и даже не десятый. Княжна Глинская начала пальцы загибать, подсчитывая и раздумывая. Проскользнувшая мимо Елисея Зореслава княжичу здоровой рукой ткнула ковш с водой, Огне подмигнула и побежала за терем — к колодцу умываться. Есения, наспех одетая, выскочила из терема следом за раненой душегубкой и присвистнула, чем разозлила княжича ещё больше. Чего свистеть-то! Им в поход выступать, а тут — аспид. Огняна сочувственно поглядела на мужа снизу вверх и безмятежно откусила кусочек второй сушки. Улыбнулась — хорошо же всё. На самом деле хорошо.

Аспид тем временем к Ясеньке другую сторону страшной морды повернул, глаза прикрыл блаженно, когда рыжая чешуйки расправлять стала, напевая что-то. Где-то в глубине терема кто-то возмутился, рыкнул, булькнул, что-то прокатилось по лестнице, ойкнуло, вздохнуло. Заорало голосом Шкета и принялось часто икать. Огня засмеялась, заглядывая через открытую дверь в сени.

Елисей снова вздохнул, подумал, что как-то иначе он себе семейную жизнь видел. И брачную ночь тоже. И гостей в терему. И уж точно — живность домашнюю. Аспид рогами пошевелил, на княжича синий глаз скосил. Фыркнул — у тополя рядом голые ветки занялись. Змей на них хоботом дунул — погасли. Огняна головой повертела, всех ещё раз оглядела, посмеялась счастливо, дурного настроения Елисея не разделяя. Мало ли она его видала в стане строгим да злым, когда глаза молнии мечут и уголок губ кривится недовольно. Не испугает! Тогда не боялась, теперь и подавно. Она теперь-то уж точно знает, как строгий наставник и славный воевода глядеть умеет. Когда рядом нет никого, а Огняна улыбается и ладони ласковые на плечи ему кладет.

Счастливая Полянская, наконец, посмотрела по сторонам, приветливо душегубам закивала, Огняну к себе поманила — иди, дескать, познакомлю! Огня, сунув в рот остатки сушки, руки о кольчугу вытерла и вприпрыжку к аспиду бросилась, с разгону ему на когтистую лапу уселась, крылья тут же погладила. Елисей воду из ковша допил, головой помотал, к Мирославу повернулся. Рыкнул устало:

— Забор тебе чинить! Твоя девчонка — и змеюга, стало быть, тоже твоя!