Как скажет Колин

Глава 4

Итак, судьба сделала очередной загиб, окончательно превратив нить моей пока ещё такой коротенькой жизни в ломаную линию. Теперь я существовала в мире, очень похожим на прежний, за одним небольшим, но меняющим все исключением: в нем Софи Найс ничего не решала. Все решал Колин.

С каждым выполненным поручением мой долг не только не уменьшался – возрастал. И если первое время я пыталась взбрыкивать, юлить, искать лазейки, даже болеть – последнее выходило почти непроизвольно, - то очень скоро поняла, что сопротивление бесполезно. Колин неизменно оказывался даже не на шаг, на все десять впереди, а его логика – непробиваемой. По его аргументам всякий раз выходило, что он прав, а я не права, и что нет в поместье Блэквуд-Энд, а то и в целом мире, большей преступницы, чем воспитанница сэра Филиппа.

Далеко не всегда он велел мне что-то подслушивать – последнее было скорее исключением. «Задания» оказывались самыми разными: сбегать проверить расставленные ими с Хэмишем силки на воробьев, выполнить за него для мистера Грегсона, работу, несложную, но нудную, на которую самому Колину не хотелось тратить время, вроде раскрашивания. Стянуть дополнительный фрукт с ужина и отдать ему или отказаться от любимого десерта…

Были и куда менее безобидные, данные ради развлечения - его, конечно, не моего: «случайно» опрокинуть на белоснежный передник Сюзеты чай, надерзить мисс Стокинг или совершить какую-нибудь оплошность, когда семья собиралась вместе. Не знаю, зачем ему было нужно последнее: то ли нравилось досаждать матери, то ли вносить беспорядок в привычные ритуалы, то ли  из мести мне, навязанной этому семейству и ему лично. А может, все вместе. Вдобавок, он, конечно, не упускал случая напомнить про мою нахлебническую сущность.

И я смирилась, как смиряются с неизбежностью: куда мне против него. Колин ведь лучший во всем, а я так, середнячок. В памяти частенько начали всплывать пророчества тети Урсулы. Её образ в моих воспоминаниях демонизировался, и голос грохотал подобно грому или воззваниям древней прорицательницы, а перст протыкал небо. Может, не так уж она была и неправа? И если во мне изначально течет дурная кровь, то какой смысл сопротивляться природе?

О том, чтобы открыться старшим я и не помышляла. Кому я могла рассказать о притеснениях? Жаловаться сэру Филиппу казалось немыслимым. Сама идея того, чтобы наябедничать человеку, давшему мне кров, еду и какую-никакую семью, на его сыновей представлялась мне верхом неблагодарности. К тому же, давил стыд за уже содеянные преступления, коих скопилось столько, что хватило бы на несколько жизней. Я ведь не смогла бы объяснить ему так же ловко, как Колин, с чего все началось, и почему запуталось, а мой мучитель все равно обернул бы рассказ по-своему, только ухудшив положение.

А ещё, признаюсь честно, я стала побаиваться опекуна. Не уверена, что по-прежнему верила рассказу о жестокой порке Хэмиша – все-таки за истекшие месяцы я получила неплохое представление о методах Колина, - но это был очередной барьер, отделявший меня от единственного человека, способного помочь. К тому же, мир взрослых – это так далеко, а Колин – вот он, за любым углом, в самый неожиданный момент.

Поручения рассчитывались им всегда очень точно, с тем чтобы избежать скандала или подозрений, а разделявшие их временные промежутки порой успевали вселить в меня надежду, что жестокая забава ему наскучила, и Колин забыл обо мне. И это лишний раз доказывало, как мало я ещё тогда понимала людей в целом и Колина, в частности. Он никогда ничего не забывал, а в живых кукол играть куда веселей, чем в фарфоровых.

* * *

Весна подкралась незаметно. Первые перемены просочилась через воздух, насытив его ароматами: терпкими набухающих  почек и пряными – растений. Потом щедрая кисть природы разбрызгала краски.

Блэквуд-Энд как-то сразу и вдруг заиграл немыслимым многообразием оттенков: зацвели вишни, покрывшись нежными, будто сахарными, лепестками, выглянули желтые головки нарциссов, заявили о себе насыщенно-сливовые рододендроны, и раскинулись ошеломляющие ковры гиацинтов и гроздевидных мускари. По парковым дорожкам поплыл аромат магнолий, мешаясь с благоуханием кружевных чашек камелий. Одних только тюльпанов в поместье насчитывалось тридцать сортов, включая «попугайный», с изрезанными краями и требующий подпорку под каждый цветонос, и лилово-черные бокалы «Королевы ночи».

Названия, как и многое другое, я узнала от Бернарда – главного садовника. Когда потеплело, мне разрешили, с одобрения и даже по настоянию доктора Шлехтера, гулять на свежем воздухе, и я не преминула воспользоваться открывшейся свободой, чтобы исследовать имение и хоть ненадолго укрыться от Колина, пусть и рискуя навлечь его гнев и задание в наказание.

Как-то раз, заметив меня крутящейся возле нарциссов, подошел Бернард и принялся неспешно объяснять про посадку. Сперва я стеснялась, но постепенно привыкла к его спокойной неторопливой манере и основательном подходе к любому делу, осмелела и сама начала задавать вопросы. Он отвечал, показывал, растолковывал, успевая при этом руководить своим обширным растительным царством. И довольно скоро у нас установились, если так можно выразиться, дружеские отношения, хотя после истории с Мэри я проявляла осторожность. Бернард, конечно, не младшая служанка, но мне не хотелось новых неприятностей ни для него, ни для себя.

Он даже завел для меня миниатюрную лейку, приведшую меня в полный восторг, а как-то раз отвел к пустой клумбе в глубине сада и сообщил, что она моя, и я могу обустроить её, как душе угодно. Стоит только сказать, и младшие садовники посадят все, что пожелаю. Я онемела от счастья. А потом, запинаясь, попросила его никому о ней не рассказывать. Наверное, он решил, что мне просто нравятся тайны, или посчитал странной. Но я заметила, что Колину доставляет особое удовольствие лишать меня радости. Стоило мне проявить к чему-то интерес, и очень скоро это «что-то» постигало несчастье.