Пятеро мужчин квартала сайя

Глава 17. НЕВОЗМОЖНЫЙ ВЫБОР

Иногда люди откладывают самое важное до последнего.

Отворачивают взгляд, избегают красоты, боясь того, на что она способна. Любовь – это разрушения, ведь в момент встречи с ней меняешься так сильно, что это пугает, а потому человек продолжает кружить, приближаться, но изобретает множество поводов не вступать в пылающий круг, не встречаться с волком. Не браться за ручку. Не открывать дверь, за которой находится то, что заполняет внутреннее зрение.

Это знакомо многим. Страх изменения. Страх свободы. Страх искренности.

Страх любви.

В эту ловушку попадаются самые лучшие, и нарочитая слепота, попытка сбежать – знак силы чувств. Многие запутываются в нагромождениях собственного обмана и остаются внутри пут страха, мешающих прожить острый, ужасающий, прекрасный момент. Любовь – это занятие для смелых.

Мона без всяких сомнений была смелой, но у смелости есть границы. Хитросплетения интриг квартала, проснувшееся честолюбие и открывающиеся в глазах сайя драмы запутали и ее.

Дочери мастера клинков казалось, что день выбора никогда не наступит, но время не щадит никого – и она снова стояла перед воротами квартала, держа в руках небольшую коробку с дарами. Окутанная зеленым шелком, чьи многообразные складки сами по себе были украшением длинной юкаты, Мона ждала. Глубокий зеленый цвет ткани менял оттенок, темнея или слегка светясь, словно освещенная солнцем листва, когда девушка двигалась. Золотой широкий пояс охватывал живот, белые вьюнки расцвели на длинных рукавах. Она впервые за долгое время дала огненным волосам свободу, хотя так не было принято. Но наступил особенный вечер.

Меч, с которым Мона не рассталась даже сегодня, утяжелял бедро. Девушка крепко сжимала коробку.  Двери квартала, в которые она так легко войдет сегодня, скоро захлопнутся перед ней. Осознание хрупкости, преходящей природы бытия на миг заполнило ее тоской, но уже спустя миг Мона скрылась за стенами квартала, начинавшем вечернюю жизнь. Руки ее слегка дрожали от волнения.

Лепестки лежали везде – алые, розово-белые, почти прозрачные голубые и темно-синие. В правилах квартала Мона читала, что сайя должны сами собрать цветы, чтобы выложить путь к своему сердцу и не дать гостье потеряться. Так странно было представлять, как сильные пальцы Кацу или Кио, способных убить другого человека, не моргнув глазом, погружались в глубину вороха лепестков, рисовали на земле этот узор.

Лепестки вели ее за собой, складываясь в тропу, пересекающую знакомую площадь. Множество мужчин танцевали на ней, раскрыв расшитые драгоценными бусинами, ажурными листьями и дивными птицами вееры. Звучала мелодичная, томительная музыка. На зданиях горели ленты из фонарей, придавая старым домам налет сказки. Блестящая пыль покрывала лица одних мужчин, другие украсили себя разноцветными линиями, отдаленно похожими на штрих Кацу, но более сложными и многообразными. Лишь здесь это могло выглядеть уместно, одновременно тревожно и влекуще.

Каждый из танцоров был покрыт белой накидкой с длинными рукавами почти до колена, на спине неторопливо кружащихся мужчин горела алая камелия. Суровые лица, украшенные так замысловато. Взгляды, полные намеков. Повороты и шорохи. «Все здесь для тебя, - обещал квартал. – Каждый мужчина. Каждый звук. Каждый листок».

Стоило ступить на площадь, как незнакомые ей сайя поклонились и начали занимать места по обе стороны от вьющегося пути из лепестков. Они были ее блистательными проводниками в этот вечер, развилками, которые ей не довелось пройти. Весь квартал чествовал ее. Мона глубоко поклонилась в ответ, пораженная такой церемонией, и увидела Аки, ждавшего ее на скамье около лабиринта.

- Дона, я снова вижу в твоих глазах опасение, как в нашу первую встречу, - может, имя Аки и означало «осень», но улыбался он, словно весна. – Сегодня ты правишь, а мы лишь смиренно ждем. Гостья берет, что хочет, - таковы правила. Для такой женщины, как ты, это может прозвучать грубо, но сайя здесь лишь для того, чтобы исполнить твои желания.

- Аки, - обрадовалась она.

Юноша-оборотень вернул себе невозмутимость. Хмельной сорванец исчез. Никакого отчаяния, никакой мольбы – только тихие шаги крадущейся рыси, веселый вызов в искрящихся глазах.

Как ни странно, Аки выбрал для церемонии материковый наряд, делавший его похожим на богато украшенного юнгу, неотразимого хулигана. Он хорошо знал, как произвести впечатление, - у него был хороший учитель. Аки пренебрег строгими формальностями квартала: даже портовый мальчишка может быть обворожителен, ведь красота не знает сословий, – и для этого не нужно изощряться. Легкое варварство находило немедленный ответ в душе Моны.

- Сайя, которых ты видишь, прощаются. Судьба выбрала не их, так что им не дозволено сказать ни слова. Но они показывают тебе свое уважение и желают счастья. Так заведено.

Алая рубашка с черным кружевом обрамляла ключицы Аки, необычные глаза окрасились отсветами от мелкой рубиновой крошки, нанизанной на цепочки в ушах. Он больше ни в чем не сомневался и не смотрел на нее, словно мир раскалывается. Бедра и длинные ноги юноши охватывали прекрасно скроенные черные штаны. Смуглое, выразительное лицо встречало улыбкой, после которой помнить о чем-то плохом было невозможно.

Он провел ее по дорожке из лепестков, все дальше и дальше - в ту часть квартала, где ей еще не приходилось бывать, за библиотеку и длинную аллею, благоухающую цветущими вишнями, через засыпающий персиковый сад. Усыпанные красной пеной бутонов деревья погружались в сумерки. Незнакомые танцоры вскоре остались позади, и вместо них по обе стороны недолговечной тропы показались жонглеры и гимнасты, создающие огненные фигуры с помощью своего увлекательного мастерства.

Мона не отрывала взгляд от девушки, играющей с пылающим хлыстом, и некрасивого, но невероятно гибкого мальчишки, танцующего внутри горящего круга. Гимнастка выдохнула языки огня с одной стороны потока лепестков – и жонглер поймал их с другой стороны своим ртом, словно маленький дракон.