Шут. Книга I

ГЛАВА 6.

Лестницы в северной башне были крутые и старые, местами камень раскрошился, и ступени давно требовали замены. Шут бежал наверх быстро, мелкие песчинки сыпались у него из-под ног. Северная башня уже много лет стояла необитаемой – с тех пор, как здесь случился пожар и в его огне погиб наследный принц Нивуальд, мальчик семи лет. Многие после того считали башню проклятой. Но Шута эти байки мало занимали, он внимательно изучал историю Крылатой династии и прекрасно знал, что поджог был делом рук человеческих, а именно – старшей сестры бедного принца, полагавшей, будто корона должна лежать на ее чудных, белых, как снег, локонах. Золотой обруч ей достался, разумеется, а вместе с ними пожизненный страх быть отравленной. Королева Дарея умерла в возрасте тридцати четырех лет от истощения: она ела очень мало и требовала рвотное средство при малейшем признаке дискомфорта в желудке. Словом, башня была ни при чем, а вид с ее обзорной площадки открывался просто великолепный. В теплые дни Шут частенько бывал тут, любуясь морем на закате. И иногда… иногда с ним происходило то, что он называл вспышками. Как будто мир вдруг раздвигался, распахивался, как если бы с глаз неожиданно сняли шоры. Он становился таким необъятным и в то же время почти постижимым… И лишь вдох отделял от чего-то невероятного, того, что навеки изменило бы все вокруг. От понимания и осознания всего сущего. Каждой крошечной частички бытия.

Вспышки случались нечасто. И их нельзя было вызвать специально. И Шут был почти уверен, что ничего такого в этот раз не произойдет.

Но… вдруг?

Он знал, это глупо. И все равно спешил наверх, запинаясь о щербатые ступени, путаясь в плаще, кляня принцессу тайкуров, демоны бы ее побрали! Ну зачем она это сказала? Неправда, что он ничего не понимал. Понимал, наверное… Где-то в самой глубине сознания. А вот Дала знала про его странные склонности наверняка! Именно она накрепко запретила Шуту делать «эти штуки». Надо полагать, у нее были для того веские основания... Про волосы, правда, ничего не говорила, и сам бы он не подумал никогда, что они могут нести в себе нечто большее, чем возможность потешить зевак.

Да, он догадывался… конечно. Но будто что-то закрывало его от этих мыслей, не давало их думать. Когда-то давно, в детстве, он даже всерьез возомнил себя особенным, не таким как все. Однако Виртуоз быстро выбил из него эту блажь. Шут понял, что быть обычным гораздо проще и безопасней. И только здесь, на верху этой башни, он как будто вновь возвращался к себе изначальному. К тому мальчишке, который верил, что если очень сильно захотеть, то можно оторваться от земли, раздвинуть мир…

Ступени кончились неожиданно. Он выскочил на обзорную площадку башни, навстречу морозному ветру и… точно от тяжелого удара под ребра, упал на колени, сраженный пронзительной болью, внезапно заполнившей все.

Чувство потери...

Оно было так громадно, что Шуту показалось, он сейчас просто задохнется. Ледяной ветер зло трепал плащ, сорвав капюшон с головы, но Шут не чувствовал холода, только пустоту в груди. Воспоминания обрушились на него водопадом.

Сколько ему было тогда? Три? Четыре? Едва доставал до алтаря. Отец Адол разгневался на подкидыша за то, что тот случайно опрокинул молитвенный кород – высокий бронзовый шест с плоским навершием-блюдом, где крепилось множество маленьких подсвечников. Раскатившись по углам молельной и забрызгав все воском, свечи погасли. Служба была испорчена.

Пороть его не стали, ибо грех трогать малое дитя. Заперли в келье для аскетов на три дня. Давали только хлеб и воду, чтобы прочувствовал вину. Келья была темная, холодная, по углам – мыши и паутина. Он не плакал, только очень тосковал по свету да привычному запаху свечей и благовоний. Этот запах был всегда, сколько он себя помнил, тонкий аромат пропитал весь монастырь. Но в тесной келье пахло мышиным пометом и плесенью. Маленькое узкое окно – высоко, ни за что не дотянуться, даже днем оно почти не пропускало свет, а ночью и подавно… и огня кто ему принесет? Он сидел в темноте, кутаясь в грубое колючее одеяло, и молился. Но не так, как отец Адол и другие братья в монастыре. У него была своя бесхитростная детская молитва. Когда становилось совсем невмоготу от тьмы, поглощающей все кругом, он закрывал глаза и открывал их по-другому… И смотрел на мерцающие звезды, потому что потолка больше не было. А затем убегал вслед за ветром в лес, к озеру. Это было совсем нетрудно. Только поутру он никак не мог проснуться, сны затягивали и не отпускали – красочные сны, ничуть не похожие на реальность.

…А потом он уже был постарше. Уже умел стоять на руках, уже сам взбирался на лошадь. Виртуоз вырезал ему дудочку из дерева. Обычную флейту, какие есть почти у всякого мальчишки в Закатном Крае. Вручил и, видать, от нечего делать сказал, что флейта волшебная: если сыграть на ней одну мелодию, то можно вызвать дождь, другую – ветер, третью – разогнать тучи.

Конечно же, он поверил… Несколько дней перебирал все песенки, что знал, но они не имели никакой силы. И тогда он придумал нужные мелодии сам. Одну для дождя, одну для ветра и еще одну для ясной погоды. И волшебство дудочки стало ему подвластно… До тех пор, пока Дала не поняла, какие фокусы вытворяет с погодой маленький ученик ее мужа, и не закатила Виртуозу такой скандал, что Вейка от страха залезла под фургон. О чем спорили взрослые, было непонятно, но ругались они ужасно.

Свирельку у него не отобрали. Виртуоз просто признался, что все выдумал про волшебные песенки.

После этого уже никакие мелодии не имели силу над ветрами…