Чужая невеста

16

Видимо нет, ведь хрупкие плечики дёргаются и Мишу в очередной раз выворачивает на одеяло. Зрелище неприятное, но на меня действует отрезвляюще: заляпанный плед отбрасываю на пол, метнувшись к комоду, выуживаю чистый пододеяльник, которым заботливо прикрываю тонкие ножки. Он валится на подушку, а я рукой его лба касаюсь.

Горячий, и это как раз тот случай, когда стоит поблагодарить сестёр за их плодовитость – без богатого опыта за плечами, паники мне было не избежать.

– Да не кутай ты его, Яна! И подгузник сними! – вовремя вспоминаю, как Лена делилась опытом с сестрой, и, полностью доверившись её многолетнему материнскому стажу, стягиваю с Миши влажную маечку. Так лучше.

А когда он вновь засыпает, в сотый раз эту комнату взглядом обвожу. Ведь если в дни просветления Нина берётся за утюг, наверняка и за детской аптечкой следит! Знать бы только, где она её прячет…

На кухне, в навесном шкафу. И да, здесь и жаропонижающее есть, и электронный градусник, и куча сиропов, предназначение которых я изучу позже. Как только решу для себя, стоит ли пугаться отметки в тридцать семь и девять?

– До тридцати восьми и пяти не сбивают! – опять слышу в голове голос сестры, но на этот раз намеренно его игнорирую.

Это Лене легко придерживаться стандартов, а мне по неопытности лучше «перебдеть». И выдохнуть, наконец, когда, послушно выпив лекарство, Миша крепко засыпает.

Половина одиннадцатого. Плед выстиран и теперь сушится на батарее в кухне; кот накормлен и глядит на меня с благодарностью; Миша за минувший час ещё ни разу не хныкнул. Наверное, всего этого хватит с лихвой, чтобы собой возгордиться, но сил на это во мне не осталось.

Наплевав на грязь, сажусь рядом с диваном на пол, и закатываю глаза от удовольствия, наконец, вытянув ноги. Блаженство.

Ведь если прикрыть веки и уткнуться затылком в мягкий подлокотник, вполне можно представить, что я дома. Что этого кошмара не было, и кот, что устраивается на моих коленях, никакой не Компот – огромный мейн-кун, внезапно позабывший о своей независимости и прямо сейчас возжелавший хозяйской ласки.

А что до поворота ключа в замке, так это Женька мой! Пришёл с работы, тихонько прикрыл за собой входную дверь и теперь аккуратно трясёт меня за плечо…

– Тань, – шёпотом.

– Таня, – и чуть погромче.

Чёрт! Резко распахиваю глаза, машинально отбрасывая чужие пальцы со своего предплечья, и на долю секунды теряюсь, узнавая в мужчине напротив своего жениха.

Бывшего. И, чёрт возьми, явно недовольного происходящим.

Иван

Всё замечаю. И что воздух в квартире пропитан запахом табака, который Таня наверняка старалась выветрить; и что пол в гостиной залит липким соком; и что у входной двери стоит наполненный мусором пакет, из которого торчат горлышки пустых бутылок.

Привычное для меня зрелище, но на этот раз моя реакция пугает даже меня самого.

Нина перешла грань. Чёрту, которую прежде не пересекала, но, чёрт возьми, к которой стремилась семимильными шагами!

–Хочу и пью! Ты мне кто? – бросала всякий раз, когда я заводил разговор, и била наотмашь неоспоримым фактом:

– А Мишке ты чужой, ясно? Так что не учи меня, как его воспитывать! Соседка за ним следила, будь спокоен!

Так может, зря перевёз? Там, действительно, хотя бы сердобольная Петровна имелась, которая, поворчав, забирала Мишку к себе. А стоило закрыть за Ниной дверь, уже и мне сообщала об очередном её загуле.

Она женщина резкая, с малым не миндальничала, но даже это лучше, чем остаться в квартире одному.

Чёрт! Я даже думать боюсь, чем бы всё это закончилось, если бы не Пермякова…

– Тань, – шепчу, тронув её за плечо, а она вздрагивает от испуга.

– Ты как тут? – отбрасывает мою руку, резко распахивая свои огромные глаза, и неуклюже встаёт с пола.

Одежда помята, волосы растрёпаны, лицо серое от усталости, а я не могу перестать открыто ей любоваться.

Раньше подобного себе не позволял, поэтому с опозданием отмечаю, что она стала старше. Цвет волос стал на тон темнее, скулы более выразительные, от пухлых щёк, которые прежде так часто заливались краской, не осталось и следа.

С тех пор как наши пути разошлись, черты её лица заострились, да и голос теперь звучит куда резче:

– С больницы сбежал? – удивлённо, но заботой о моём состоянии в её вопросе и не пахнет. Скорее и не вопрос, а сухая констатация свершившегося факта.

– Ушёл, насильно там никого не держат. Давно спит? – киваю на диван, с которого раздаётся приглушённое сопение, и от вновь вспыхнувшей внутри злости ладони в кулаки сжимаю.

Мишка маленький такой! А из-за непутёвой матери успел настрадаться. Если б не Таня…

– Пару часов. У него температура подскочила, и вырвало дважды. Думаю нервное.

Нервное… И это в три года? Отличный из меня «опекун».

– Я ему лекарство дала, с утра должен быть огурцом. И вот ещё, – берёт с журнального столика чашку с водой и наставительно изрекает, – регидрон развела. Будет рвать, давай раз в десять минут по глоточку. Мои сёстры всегда так делают.

Уйдёт сейчас. В ночь. Навсегда. И даже ливень её не остановит. И я, ведь останавливать Таню я должен был раньше…

Хотя кому вру? Я сам её и прогнал.

– Тань, – прочищаю горло, и, забрав кружку из её рук, сам ставлю её обратно. – Спасибо. За всё.

За Мишку, за его кота, за Сашку, которую она не стала во всё это втягивать. И за время, что провела со мной, когда моя жизнь ещё не была такой беспросветной.

– Спасибо, и прости, что тебя в это втянул.

Молчит. С минуту внимательно меня разглядывает и аккуратно освобождает ладонь из захвата моих пальцев. Словно неприятно ей, в то время как я даже и не заметил, что нагло перехватил её запястье. Освобождается и сама горло прочищает:

– Мне твои благодарности не нужны, Брагин. Единственное, чего я хочу, уйти домой. И больше никогда с тобой не пересекаться, – последним наотмашь бьёт. Вряд ли намеренно, но мне хватает, чтобы нахмуриться ещё больше и самому спрятать руки в карманах спортивок. Чтобы не заметила, как сильно они дрожат.