Мятежница

Эпилог.

Вернуть себя "в мир живых" оказалось не столько сложно, сколько... страшно. Я готовилась ко всему: к многочасовым допросам, к испытаниям магией, к вызову знавших меня людей и даже к тому, что Наместник Четейр-Глэса не постесняется вызвать Ричарда. Но очередного столкновения с чтецом душ я не ожидала. А ведь действительно, как иначе быстрее и точнее подтвердить или опровергнуть мои притязания на роль умершей Элизабет Гордон Девенли? Ведь отказаться я не смею, если хочу вернуть назад свою жизнь, свой дом и свое имя.

К моему облегчению и даже радости, чтец, присутствовавший при нашем разговоре с Наместником Вилдером, не выходил за очерченные границы дозволенного. Он видел наверняка гораздо больше того, что я рассказывала, но, во-первых, не спешил информировать об этом моего собеседника, и, во-вторых, не вытаскивал из меня воспоминания, причиняющие боль. Он просто подтвердил правдивость моих слов – и покинул кабинет. И я была ему действительно благодарна: того, что я пережила полгода назад с чтицей Карой, я не пожелала бы и... нет, врагу пожелала бы – я не святая. А Наместнику Вилдеру, изумленному и мысленно сочиняющему письмо моему мужу, ничего не оставалось, кроме как признать меня живой и настоящей Лизой и выдать собственноручно подписанное верительное письмо, подтверждающее подлинность подающего его лица, прежде считавшегося погибшим. Правда, наверное, я оказалась единственной женщиной, не солдатом, которая имеет на руках такую бумагу даже не в послевоенное – мирное время.

Но, как бы то ни было, теперь я на законных основаниях могла вступить в наследование дома и сбережений моих родителей, которые после моей "смерти" перешли к Дику. Почти сбывалась моя мечта: отомстить, отпустить всё то темное, что преследовало меня эти четыре года, и поселиться в домике в какой-нибудь деревушке. Я никогда не думала, что это получится так, но я не в обиде на Пресветлых. Им, Пятерым, наверняка виднее, какая судьба должна быть у каждого их творения.

Отложив книгу, я посмотрела в окно. В который раз за последние десять минут. Пейзаж за стеклом вряд ли мог порадовать красотой или живостью, но меня это не волновало. Просто так сидеть в кресле и видеть не задернутые шторы, а небо, пусть и затянутое тучами, деревья, пусть и укрытые шапками не желавшего таять снега, и крадущегося по крыше пустой конюшни кота, прибившегося к моему дому пару месяцев назад, - порой это было почти болезненной необходимостью. Я знала, что едва ли в моей жизни еще раз возникнет ситуация, в которой я несколько месяцев проведу сначала в каменном мешке под столичным особняком, а потом – в постоянно отрезанной от окружающего мира комнате, но ничего не могла с собой поделать: мне нужно было постоянно видеть жизнь за окном. Пусть сначала увядающую, потом – и вовсе замеревшую на какое-то время, но все-таки жизнь.

И она была там, за стенами моего дома. И она появилась здесь, внутри. Первые недели были наполнены призраками прошлого, мне казалось, я переоценила свои возможности и силы, решив вернуться в Литен-Боссет. За каждым углом мне слышался смех Кристи и возмущенный писк Алекса... В гостиной я постоянно ожидала увидеть маму, с улыбкой сидящую в кружке местных дворянок и обсуждающую с ними последние новости за чашкой чая... Выглядывая в окно, видела отца, готовящего свои драгоценные яблони к зиме... И каждый раз ударялась в слезы, понимая, что всего этого нет и уже не будет.

Спасала меня миссис Патем, одинокая бездетная вдова, не побоявшаяся жить в доме Гордонов и кашеварить для непонятно откуда взявшейся хозяйской дочки, которая должна была вроде как умереть. Ее не пугало то, что произошло в моем доме меньше пяти лет назад. Нет, то, что случилось тогда, было действительно страшно, и у каждого в той или иной мере сохранились воспоминания об этом ужасе, но миссис Патем потеряла мужа и двоих своих детей, она знала, что такое жить после этого одной и как тяжело без поддержки усмирять призраков прошлого. Она помогала мне, ни словом, ни действием не выдавая раздражения от моих частых поначалу истерик. Единственным, чего эта женщина не понимала, было то, что рядом со мною нет Дика. По ее мнению, муж обязан быть с женой в этот момент. И в любой другой ситуации я бы с ней согласилась. Но не сейчас.

Иногда мне действительно хотелось вернуться обратно в Грейн-Аббэн, под его защиту, позволить обнять себя, услышать, что все будет хорошо. Но... не могла. Я сбежала от него, чтобы принять решение самостоятельно, я не могу позволить воспоминаниям сделать себя зависимой от его заботы. Ричард защитил бы меня от собственных призраков, да. Оградил бы от всего этого, мог бы спрятать даже от всего мира, но это было не тем, что мне нужно. Я не могу начать новую жизнь, если сердце все еще живет прошлым.

Я думала, моим последним шагом, завершающей точкой во всей этой круговерти из лжи и убийств станет разговор с Мелиссой. Ошибалась. Последний шаг – вот он: необходимость отпустить своих родных, открыть сердце для чего-то другого, кроме тоски по ним. И справиться с этим я должна сама.

И, наверное, справилась. Страдать вечно не может никто, не стала исключением и я. Тиски горечи и глухой боли постепенно разжимались, давая мне возможность открыть для себя окружающий мир и самой открыться ему. Я по-прежнему оставалась для жителей Литен-Боссет непонятным явлением, которое старались обходить стороной, но и я не стремилась броситься в людскую пучину. У меня появились те, кто был рядом со мной, кто был мне дорог, остальные казались лишними. Были Элина и Мелли, жизнерадостные и веселые – порою даже слишком – сестры, не побоявшиеся работать в моем доме горничными. Их родители переехали сюда, к границе, почти сразу после моего побега, когда отношения с Карнеллом стали слишком натянутыми и грозили обернуться войной: у отца – военного врача – не было возможности не повиноваться приказу. Жена последовала за ним, девочки, естественно, тоже. Хвала Пресветлым, никто из них не пострадал, когда начались столкновения, и хвала скептичному и разумному взгляду на жизнь мистера Рирда, увидевшего во мне просто одинокую девушку, которой сложно одной содержать рассчитанный на большую семью дом, а не творение Проклятых Темных Богов, как иногда шептались в деревне.