Первая последняя

Часть 1

Февраль. Мягкий и пушистый снег прикрыл своей ослепительно белой периной округу, упрятав торчащие нелепо кусты на обочинах, пожухлую и полусгнившую листву, явив миру первозданность. От такого вида где-то внутри захлебывалось от счастья сердечко, и вздох вырывался облачком пара, как будто душа рвалась в этот искрящийся мир, налюбоваться вдосталь.

Прасковья смахнула около порога снежную шапку, заглянула на застывшую льдом внутри воду. Быстро оглянулась на заснеженное подворье, прислушалась к привычному шуму в коровнике. Скоро…

От запахов навоза, от глупых коров да коз. Куда-то где обитает сам помазанник божий, которому она будет непременно предана и верна, потому что любить его будет до самого смертного часа.

Прасковья прикрыла глаза. О чем могла мечтать юная девица? О палатах золоченных? О шелках? О любви того, кто ближе всех смертных, что ходят по грешной земле к Богу? А пока девушка с красивыми чертами лица и ладной фигуркой, подхватила ведро замершей воды и поспешно унесла в дом.

В натопленной для гостей избе, глаз не поднимала, потому могла видеть только диковинную обувь посетителя, кожаные сапоги с загнутыми носками. Среди лаптей да постол, эта обувь смотрелась, как лебедь среди гусей.

Детвору согнали за печь, вручив диковинные игрушки, которые страстно хотелось рассмотреть и самой Прасковье.

Гость говорил неспешно, бросая внимательные взгляды на нее. Она ни разу не подняла глаз, но чувствовала, как обжигает этот интерес.

Слушать мудреные речи приезжего она не стала, ждали ее огромные перемены. А пока она девчонка, простоволосая и по-детски непосредственная, скользнула за печь, подальше от крытых праздничной скатеркой столов, растолкала ребятню и стала разглядывать диковинные игрушки, красивые, как будто из другой жизни, что неведома ей.

***

Петра они не видели. Среди других девиц не оторопеть от роскоши царских палат было куда проще. Хотя тайком любовалась она ожерелками с богатым шитьем шелками, с блеском жемчуга. На ней тоже был с шитьем. Она считала его невероятным богатством до поры, пока не увидела другие.

Украдкой успела она разглядеть и наряды самой царицы, Натальи Кирилловны, пока не схлестнулась со взглядом темных, как ночь, глаз. Показалось ей тогда, что еще бы миг, упала бы она навзничь, да померла от такого взгляда.

Теперь разумно разглядывала золотую парчу царского платья у самого пола.

- Хороша девица, - Прасковья почувствовала обжегший щеки румянец, но глаз не подняла, следуя взглядом по затейливому узору на подоле говорившей. – Статна, здорова, значит, принесет наследников престолу…

Напомнило это тогда Прасковье торговлю, которую затевал батенька на рынке за приглянувшуюся коровенку. Сколь не хвали продавец коровенку, а самым важным скользило уверение, что потомство она принесет знатное.

***

Она и сама не знала, когда стало исчезать то, чем она втайне гордилась, выделяя себя меж остальных. Может имя? Ее родное, теперь уже детское Прасковья, заменилось чужим, величественным, как придворные дамы: Евдокия. Стала она Евдокией, вдруг даже осанка сменилась, она опускала глаза теперь только под Его взглядом и звала себя просто, женкой Дунькой. Выделяя Его особую значимость для себя.

А может, тогда, когда зажег Петр свечу, давая начало свадебному пиру? Или когда потушил ее в царских покоях, блеснув полусумасшедшими от страсти глазами?

Чем уверенней чувствовала она себя среди челяди, тем быстрее таяла уверенность в отношениях. Петруша остывал, как зола на ветру. Выгорел до пепла. Выгорел, пока страдая и мучаясь, Прасковья, почти не привыкшая к новому имени родила первенца, Алешу.

Тогда она забыла о величии и роскоши, металась, звала маменьку, а глаза застилала красная, как кровь боль, как будто все утонуло в ней. Где-то бормотала повитуха, да плавали в кровавом тумане тусклые свечи, как путеводные огоньки, что связывали ее с этим миром, где она царица, жена Петра Евдокия.

Он становился чужим и злым постепенно. Когда исчезал забавляться с потешным войском, да строил корабли. Слал нежные короткие письма. А за спиной Евдокии шепталась злая челядь. Сквозь шепот слалось паутиной имя Лефорта, да острое, как нож Анна Монс шипело змеей.

Евдокия не раз разглядывала себя в зеркало перед сном, оголяя плечи, на манер иноземных платьев, что бесстыдство выставляли на показ. Шептала, растягивая: «Ан-на Мооооонс!».

С этим именем рождалось тянуще-болезненное ощущение, будто над головой ее сгущались свинцовые тучи прямо в палатах царских. Укрыться от них никакого способа не было. Пахло невиданно, незнакомо, колдовски-привлекательно, так пахло от Петра, когда он под утро возвращался из слободки, злой и усталый. Запах этот назвала Евдокия Анной Монс. Спал неспокойно, говорил во сне, шептал ненавистное имя.

Он никогда не был ласков, но она знала его другим, страстным, жаждущим, с горящими недобрым огнем глазами. Теперь это исчезло. Рвал он ее одежды, когда ему на ум приходилось. Зло рвал, будто с куклы, рассыпал подобранные под кику, как надлежит замужней волосы по плечам, будто искал сходство с той, которую жаждал, как некогда жаждал ее, Евдокию, свою женку Дуньку.

Страшные кровавые дни были еще. Их звали Александр и Павел. И боль была куда сильнее, только не физическая, пелена, будто морозом окна затянуло. Щемящая несправедливость обжигала леденящим ветром, что часть ее малая легла в могилы, вместе с той холодной ненавистью, что родила в Петре Анна Монс.

Только Наталья Кирилловна глядела на нее по прежнему бездонными черными глазами, как батенька на коровенку: «…наследников… наследников…». И добрела она как коровенка на хорошем корму.

А когда заедала тоска, гневилась она на челядь, отдавая приказы нелепые и тяжелые. Метались они тенями, стараясь не шуметь. Она – царица, а Анна Монс почти неуловимый тонкий запах, да неясная ненависть Петра, которую не высказывал до поры.