Делай, что должно

Глава 19. ПЕПЕЛИЩЕ

– Что осталося?

– Пепелище.

Так чума веселит кладбище!

Карел добирался домой больше месяца – через леса, через две границы, сначала пешком, потом – ближе к дому, дальше от Пруссии – в почтовой карете (пока хватило денег), потом снова пешком. Он прошел, наверно, сотню миль, сносив до дыр башмаки. Ночевал в трактирах, в каких-то непонятных притонах, в чьих-то сараях, просто коченел в лесу под кустом. К концу своего пути он мало отличался от сотен других бродяг: тощий, грязный, оборванный, почти босой, обросший бородой. В одну из последних его ночевок – в Хомутове, в странноприимном доме при костеле святого Игнаца, куда зимой пускали переночевать бездомных, – он, видимо, поймал какую-то заразу от спящих вповалку нищих: теперь его губы обметало пузырями, его сотрясал кашель и колотил озноб. Несмотря на это, Карел пересидел день в лесной чаще: какое-то чувство подсказывало ему, что тому, кто пропал из дому при странных обстоятельствах, не стоило появляться из небытия при свете дня.

В окне его дома горел свет, – и все прочее, кроме этого не имело значения. Старый пес узнал его и не стал лаять – бросился лизаться. Прежде, чем постучаться в хату, Карел поцеловал землю у родного порога и тихонько заглянул в окошко. Божена пряла при свете единственной свечки: он узнал ту самую красивую резную-расписную прялку, что сделал и подарил ей еще перед свадьбой. Больше никого в доме не было видно. Он подошел к двери и трижды стукнул по косяку, как он делал всякий раз, возвращаясь домой. Стук торопливо отодвинутого засова, удивленно-радостный возглас, – и любимая женушка, заливаясь слезами радости, повисла у него на шее.

– Карел… Карел, Карел, Карел! – Божена наконец отпустила его и уставилась ему в глаза. – Господи! Где же ты был? Откуда ты взялся?.. О боже, что я несу... Садись скорее к огню, ты же оголодал совсем и замерз… Худой, как щепка, – она провела рукой по его спине и робко улыбнулась. – Потом поговорим, сейчас на стол соберу, а потом истоплю тебе баню, да?.. Карел?

Он молчал, глядя на нее и не размыкая объятий.

– Как скажешь, милая, – наконец произнес он, уже касаясь губами ее губ. – Как скажешь…

Проснувшаяся от этой суеты дочка, которую Карел помнил совсем младенцем, а теперь увидел серьезной четырехлетней девочкой, удивленно смотрела на него – и не узнавала.

***

– Я заплачу за эту информацию, господин Мейер! Хорошо заплачу! – Нойманн, бывший капрал, а теперь побирушка, попытался забежать вперед быстро идущему толстому вербовщику и схватил его за рукав.

– Прочь с дороги, урод! – торговец людьми брезгливо стряхнул его руку. – Чем ты можешь заплатить? Своими вшами?

С тех пор, как чудом выживший Нойманн вернулся в городок, выглядел он и вправду жалко. Тогда, почти полгода тому, он очнулся от страшной головной боли – в овраге, присыпанный листвой и землей, рядом с трупами человека и двух собак – и, ничего толком не соображая, побрел через лес к городку. Его появление на окраине наделало немало шума: когда он, вывалянный в грязи, с листьями в волосах, кривящимся ртом, болтающейся плетью правой рукой и кровавой дырой на месте глаза брел вперед, приволакивая ногу и не отвечая ни на чьи вопросы, кое-кто побежал за солдатами, а кое-кто - за вилами. К счастью, Бог сберег его от расправы, но и из армии его списали, а поскольку ранение не было получено в бою, – то и никаких пособий этому инвалиду не полагалось. Капрал Нойманн сделался городским нищим – грязным оборванцем по прозвищу Упырь, ему изредка кидали монетки (и то издали) или выносили испортившуюся еду: хватало ровно на то, чтобы не умереть с голодухи. Спасибо, хоть не сажали в каталажку и не секли, – все-таки помнили, кто он и откуда взялся.

– Клянусь, господин вербовщик, у меня в банке припрятана изрядная сумма именно на этот случай! – продолжал Нойманн. – Я нарочно не тратил ее, отказывая себе даже в самых насущных потребностях… Я хочу отомстить тому, кто разрушил мою жизнь. Кто меня изуродовал, сделал одноглазым и практически лишил руки, кто виноват в моем увольнении из армии. Господин капитан сказал, что этого рыжего привезли сюда именно вы…

– Рыжего? Мало ли я возил рыжих, – усмехнулся Мейер. – Если бы я помнил каждого, я бы уже свихнулся.

– Это очень приметный рыжий, – перебил бродяга. – Огромный и сильный, как медведь. Мне сказали, что вы привезли его из Богемии.

– Рыжий, здоровенный, из Богемии… – вербовщик на минуту призадумался. – Да, припоминаю. Дровосек, совершенный дикарь, тупой и наивный, как и положено дикарю. И что, он сбежал, а ты хочешь, чтобы я привез его обратно? Тоже мне задачка, бррррум, дважды продать одного и того же дикаря…

– Да, господин Мейер, – нищий не отставал. – Я заплачу, хорошо заплачу. И еще: прошу, возьмите меня с собой. Моя правая рука потихоньку отсыхает, но, уверяю, с левой руки я стреляю не хуже, чем с правой. Я был хорошим капралом, и он меня до сих пор боится…

– Ахахах! – Мейер остановился и расхохотался, уперев ладони в жирные бока. – Идиот, ты считаешь, что дикарь может бояться кого-то больше, чем МЕНЯ? Клянусь честью, это забавно, брррррум! Ты был этому рабу даже не хозяином, а надсмотрщиком! А я, тот кто его пленил и продал, кто сшиб с него первую спесь и объяснил, что почем… Первый хозяин для раба – это все одно, что первый мужчина для проститутки, так что ты можешь даже не рассчитывать на его страх перед тобой…