Повилика

Проникновение - 3

На картине высился замок, и дорога петляла, упираясь в его ворота. Длинный локон русых волос извивался на молочно-белой коже, огибал аккуратные холмы и спускался до впадины пупка. Всадник стремился к замку, а тонкие пальцы в пятнах краски неторопливо ласкали изгибы и выступы живописного рельефа. На переднем плане длинное алое платье путалось подолом в высокой траве. Тяжелый бархат покрывалом лег на теплую землю и заалели губы, измятые ненасытными поцелуями.

— Матеуш… Мой дар. Мое отдохновение… — шепот сливался с шелестом листвы, обжигал и холодил, вырывался, неудержимый, и растворялся в ответном:

— Amore mia, tresoro Повилика* (итальянский — любовь моя, сокровище).

Он мог нарисовать ее портрет и в темноте с закрытыми глазами. Все черты навечно отпечатались в памяти за тот месяц разговоров и робких взглядов, что провели они в замке барона под присмотром слуг. Для церковных полотен позировать не было нужды. Но художник требовал воздух и прекрасную мадонну, а Повилика расцвела, мягкой силой и ночными ласками склоняя утомленного Ярека расширить границы дозволенного. И вот с начала лета баронесса с малышкой Викторией, Шимоной и парой слуг зачастили на пикники. Живописец поспевал следом, писал наброски и задумчиво грыз черный мел итальянского карандаша, задерживая на госпоже взгляд дольше положенного приличием. Когда б барон Замен хоть мельком заглянул в рисунки Матео, и десяток ударов плетью показались бы малой карой. Обнаженная, в одеянии длинных волос, точно Венера из морской пены, из побегов травы и лоз дикого винограда, пьянящая и неземная, представала на них во всей красе Повилика. Образ ее — недоступный, манящий, заполонил сны, лишил покоя, запутал мысли. Он помнил ее запах — то сладкий и тяжелый, как цветущий ландыш, то теплый успокаивающий, подобный нагретой солнцем сосновой коре. Он чувствовал ее вкус — обжигающий, живительный, как глоток ледяной воды в палящий зной, и тягучий, терпкий, словно выдержанное вино из заизюмленного винограда. А тело его жаждало вновь ощутить прикосновение ее рук — робкое и несмелое сначала, требовательное и жадное во власти страстей.

Но приставленные пажи опекали госпожу, старая служанка блюла приличия, а познающая мир малютка требовала внимания матери. Порывистое откровение под покровом ивы, сблизившее двоих, отступало в реальность легенд и сказаний врунов-менестрелей. Миновал месяц больших трав и в разгаре было цветение* (древние словацкие названия месяцев май и июнь). Недоступная близость желаньем терзала душу Матео. Чувства меж ними звенели натянутой струной, сияли ярче солнечных бликов на поверхности бездонного озера, в котором мучимый жаждой любви Зайзингер тонул каждую ночь. И каждый день с упоением одержимого выводил на холстах и бумаге милые черты. Он пытался забыться с одной из доступных девок, что терлись при постоялом дворе, где художник снимал комнату. И даже выбрал ту, что статью и цветом волос походила на баронессу. Но платные ласки и купленные стоны не притупили страсть, а вызвали ярость к себе и отвращенье к ни в чем не повинной шлюхе. Не то, не так, не с той! Седлав коня, среди ночи Матео прискакал под стены замка Замена и мучил себя, точно тать* (Это слово встречалось во многих славянских языках. Значение его всегда схожее. Предполагается, что слово связано с греческим τητάω — что означает «лишаю», а также со словами тайна, таиться. Т. е. «тать» — это человек, отнимающий что-либо, и в то же время таящийся от честных людей.), рыскающий в ночи в поисках наживы. За дубовыми ставнями, сокрытая от глаз увитыми плющом и виноградом стенами, его Повилика в этот миг отдавалась другому. Художник стонал от бессилия, сдавленно рычал, до крови прикусывая губы, но не мог перестать представлять, как покорное тело прогибается под властью законного супруга. А он — грешник, прелюбодей — на земле горел, как в Геенне, сжимая рвущуюся плоть, толкаясь в ладонь, как в желанное лоно.

Наутро, измученный бессонницей и страстью, Матео был готов сорваться, покинуть город, где не видать ему счастья. Но трусливо сбегать — низко, даже для живописцев, чьи руки не знали оружия, а лишь кисти да карандаш.

Художник был хмур, и погода вторила ему. Порывистый ветер гнал по небу неуспевающие менять форму низкие облака. Виктория капризничала, то и дело просясь на руки матери. Шимона зябко ежилась и непрерывно жаловалась на ломоту в костях. Когда же с неба упали первые крупные капли, признаки нетерпения стали проявлять и слуги. С сожаленьем глянув на Зайзингера баронесса приказала собираться. Свита спешно погрузилась в повозку и, понукая лошадей ускориться, отправилась к замку. Матео остался один. Зло и разочарованно оглядел незаконченную работу на мольберте, захлопнул футляр с красками, в сердцах отшвырнул кисть. Одумался, пошел искать в высокой траве и вдруг увидел накинутую на ветви бересклета ажурную шаль Повилики. Коснулся осторожно, разглядывая тонкое кружево. Бережно снял с куста и смял в руках, вдыхая запах — ладан и мирра.

— Я ношу ее в церковь, — бархатистый, обволакивающий желанный голос.

— Отчего же тогда мысли мои одна греховней другой? — невысохшая масляная краска с испачканных пальцев измазала светлую нить, навсегда впечатывая в волокно ржавую, точно кровь, киноварь. Горло пересохло, а язык прилип к нёбу. Художник обернулся.

Сверкнула молния далекой грозы и привязанный неподалеку конь тревожно дернул ушами. Повилика стояла в нескольких шагах — раскрасневшаяся и растрепанная от быстрой езды. Быстрее, чем раскаты грома достигли уединенной поляны, влюбленные оказались в объятьях друг друга.

Жадные поцелуи, ловящие на щеках капли грядущего ливня. Нетерпеливые пальцы, путающиеся в шнурках и застежках. Больше не было слов — лишь прерывистое дыхание, урывками в напоенном грозой воздухе, да слетающие с губ имена:

— Матеуш…

— Повилика…

Подхватив на руки, прижимаясь губами к кромке выреза, целуя ключицы, шею, мочку уха, изгиб бровей и трепет век, Матео отнес девушку под сень раскидистого ясеня. Опустился вместе с ней на колени, не прерывая ласк. Повилика неуловимо коснулась шершавой коры, и послушное ее воле дерево опустило ветви ниже, закрывая альков зелеными портьерами. Темный расстеленный плащ укрыл красный бархат платья. Отстранился, любуясь мечтой наяву, живописец. Тонкий батист сорочки дразнил, не скрывая суть. Полная грудь вздымалась, призывно блестели самоцветы глаз.