Вареньщица

Вареньщица

Каждый булыжник мостовой словно здоровался через подошву старых бот тётки Мары.

Она скинула с плеч пудовый короб, отдышалась. До рынка еще два квартала. И почему она продаёт варенье, а не выпечку?

— Потому что мои ватрушки — те же булыжники! — напомнила она себе сварливо.

Она никому не сказывала, как однажды мышь стащила с пылу-жару одну такую булку, да ночью вернула обратно.

А вот варенья тетке Маре удавались. В такие зимы особенно облепиховое хорошо шло. Скучали по теплому солнышку, искали его отблески в оранжевой сладости.

Город просыпался рано. Зимой настоящего рассвета можно и не дождаться, так что жизнь начиналась затемно. Петухи видели десятый сон, когда из печей засочился дым и деловые люди в штопаных овчинных тулупах потянулись к торговой площади.

Впрочем, когда вареньщица дошла с коробом до своего прилавка, темнота уже отступала. Только день обещал быть неморозным и хмурым.

Тетка Мара обмела рукавом припорошенный снегом стол, подула на самые упрямые снежинки, застрявшие между грубых досок и неспешно выстроила в три ряда глиняные горшочки. Каждый заботливо развернула вперед биркой - даром что ли выводила на них пузатые ягоды угольком и сочным свекольным хвостиком.

Для покупателей еще было рановато, только суетились другие торговки и мелкие купцы. Сейчас все расставятся и начнется обсуждение самых горячих новостей - у кого сегодня больше обычного разнылся сустав и какой припаркой его надёжнее угомонить. В особо сложных случаях с поясницей весь рынок мог разделиться на два лагеря - одни подслушали советы модного "барского" лекаря, другие насмерть стояли за бабкины рецепты.

Вот и сейчас тетка заметила, что на соседнем еще полупустом ряду, чуть поодаль, собирается шумный кружок. Пока на рынке только "свои", можно и оставить товар на пару минут. Не теряя времени, но сохраняя достоинство, вареньщица устремилась к эпицентру.

Вопреки ожиданиям, кружок не вел дискуссий. С охами и ахами люди обступили рыжего молодого парня, сына молочника. Всеобщим вниманием завладела маленькая свирель в его крупных руках.

Морозная сонливость разом слетела с глаз тетушки, когда они остановились на гладком стволе инструмента, и сердце невольно дрогнуло.

— А ну-ка, еще раз давай, — подначивали меж тем парня другие торговки.

Тот с готовностью приложил свирель к губам. И вместе со звуками из другого конца внезапно посыпались цветы — тонкие, прозрачные, магические. Десятки маков, пионов, фиалок расцвели на морозе, опустились легкими перьями, коснулись снега и растаяли на нем без следа.

Люди замерли в восхищении, пока молодец не выдохся, потом снова шумно и разом принялись обсуждать диковинку.

— Твоя? — деланно-небрежно осведомилась тетка Мара.

— Не, нашел под прилавком. Все гадаем, кто обронил. Вряд ли наши такой магии обучены. Я хоть и могу молоко от скисания зачаровать, но что б такое…!

Магия в самом деле была тонкая, красивая. Она зачаровала от скисания всю толпу - обитатели рынка позабыли свои лавки, ежечасные заботы - и от мала до велика требовали снова и снова усыпать седую площадь волшебством забытого лета.

Хотя находка и принадлежала парню, от великого к себе внимания он сомлел и щедро позволил другим поиграть на чудо-свирели.

Кто “музыку умел”, у тех бутоны цвели крупнее и ярче. Плясовые мелодии родили полевые ромашки и клевер. Девушки, смеясь, затеяли танцы, подставляли руки под цветки, успевали даже подбросить их над собой, пока те не истлели.

Сердце тетки Мары снова подпрыгнуло, когда она дождалась своей очереди. “Кедровая” — отметил наметанный глаз помимо воли.

Ох, давно не касались ее руки маленьких отверстий! А ведь по праву считалась мастерицей играть. Потому и печь толком не научилась - больше музыка на уме была, а женихи и без того стройным сосновым лесом в очереди стояли за девушкой с легким нравом и быстрыми как дождь пальцами. Да только замужество было недолгим, уж сколько лет она вдова бездетная, для всех привычно — тетка Мара, вареньщица в сером платке… Кто помнит, что ей едва за тридцать?

Внезапным порывом она вдохнула и заиграла песню печали, а ноты трелей обратились белыми лилиями. И эти цветы не хотели таять быстро, лежали несколько минут на снегу. Можно было различить даже тонкий их аромат.

— Оно и верно, — вздохнула старушка с букетом мятных леденцов, — это только радость мимолетна…

И принялась раздавать сладости соседям, шмыгая и отмахиваясь от платы.

Никто не замечал, что утро было затянуто серой пеленой. Здесь, в молочном ряду старого рынка, блестели глаза и горели щеки.

— Нашлась, родимая! — вдруг ввалился в круг мальчишка лет восьми в шубейке и крепкой обуви, не в пример поприличнее многих.

Толпа сразу стихла, замолчала и свирель.

Мальчишка отдышался, подобрался к Маре.

— Отдадите? — спросил хмуро и с подозрением.

“Вот и наигралась” — подумала Мара и не глядя сунула свирель молочникову сыну.

— Он нашел.

Мальчишка поднял глаза на высокого парня, видно было, как из последних сил храбрится, страшась несправедливости от взрослых.

— Это я потерял… Вечером сыр у тебя покупал, помнишь?

Парень посмотрел на дудочку. Солгать бы и спрятать находку, да не приучен.

— Ну помню… А откуда у тебя такая?

— Это учителя моего. Дядька один принес давно, заказал чары наложить. Учитель вчера заказ выполнил, я относил. И не донес… Отдай, а? Я даже ночевать не вернулся, до утра искал. Мне уши снимут за нее…

Парень молчал в сомнении.

— Я знаю его, это магов подмастерье, — Мара вздохнула. — Видать, правда его. И протрите ее обязательно с холоду.

И, не дожидаясь развязки, разом потяжелевшей походкой побрела к прилавку.

Серое утро принесло серый день, хотя варенье разобрали еще до сумерек. Безо всякой радости от удачной торговли, Мара ушла домой с пустым коробом и пустым взглядом. Давно уж так не бередили ей душу невольным напоминанием о юности, истаявшей как эти волшебные цветы…