Кольцо Саладина

Ч.3. 58

Дождь тихо шелестел за окном.
А с нами что-то случилось, когда мы остались одни и посмотрели друг на друга. Моя весёлость пропала вдруг. Я перестала смеяться, неуверенно села в зелёное кресло, а ты подошел и поднял меня на руки. Покрывало на кровати тоже было зелёное и бархатистое на ощупь, мы не стали его снимать, просто не подумали об этом.
Ни о чём мы не подумали.
Сумки с продуктами остались стоять посреди номера.

...Далеко в мире шелестел над Москвой весенний дождь.
За стенами жили своей жизнью люди.
Поднимались и спускались в лифте чёрные и белые индусские чалмы.
Отбрасывая со лба мягкий свой курчавый чуб, играл на гитаре Эмир Кустурица.
Кто-то шёл под дождём на ночную смену, кто-то спешил в семью.
А нам важно было чувствовать друг друга, просто чувствовать всем телом наше общее тепло, потому что именно в этом был смысл жизни и тайна жизни. И было в этом маленьком тепле что-то громадное и важное, что невозможно понять – только почувствовать. И одежде не было места в этом маленьком громадном тепле – ненужной она была, лишней, оскорбительной она была, и нужно было освободиться от неё, бросить, забыть её совсем…

И мы забыли о ней, и что-то высокое и сильное повлекло меня, подняло над городом, над дождём.
Что-то случилось - и вдруг мы вдвоём парим над Москвой, как на картинах Шагала, а весь мир внизу, и может быть, только музыканты рядом с нами, вдохновенные музыканты с полузакрытыми глазами, растворённые в своих скрипках...
Скрипки слышатся в дожде, на нашем одиннадцатом этаже распахиваются стены. Я зажмуриваюсь, утыкаюсь в твою тёплую грудь, и вижу сквозь тебя далеко-далеко – простор, горизонт, и садится солнце, и черные птицы летят через красное небо, через жёлтое поле. И маленький всадник скачет, и скачет, и скачет вдаль, стремясь уйти от погони…

Ещё один наш дом – огромный, крошечный. Наконец-то сбылась моя давняя, моя смешная мечта – мы вдвоём под одним душем, мне хочется плакать, как всегда после близости с тобой, вода то холодна, то тепла, ты не отпускаешь меня, ты всегда меня так крепко держишь, и мне это нужно. Превратиться в тебя, стать единым богом, могучим, бесстрашным… Мои слёзы смешиваются с бегущей по лицу водой, и опять я не вижу стен. Никакой это не номер, никакой это не дом, это морская вода, черная под чёрным небом, обнимает нас, и пенится, и смывает всю боль…
А ты – ты научился молчать, обнимая меня, ни единое слово не мешает нашей спрятанной внутри музыке. Тишина. Шум воды, как шум прибоя. И шелест дождя за окном.

В холодильнике мы обнаружили две бутылки шампанского с надетыми на горлышки бумажными стаканчиками, яблоки, мандарины и коробку шоколадных конфет. Завернувшись в белые гостиничные полотенца, мы сели на пол, на ковёр. Князь беззвучно открыл шампанское, я почистила мандаринки, запахло Новым годом, и я вспомнила наш старый Новый год в Крыму – мы так же сидели на полу, чистили мандарины, а потом бегали по ночной набережной друг за другом, смешиваясь с весёлой мохнатой метелью. А потом…
А потом всё было грустно. Нет, не грустно – ужасно было. Страшно было. Я внутренне содрогаюсь и тяжело вздыхаю совсем не к месту. Князь смотрит на меня, потом решительно подтаскивает к себе и обнимает.
- Что у тебя за духи? Ты всегда так пахнешь земляникой…
- Ты же сам мне их подарил, - улыбаюсь я.
- Я тебе ещё всякое подарю, - обещает он. – Много всего. Чего ты хочешь? Я с тобой такой счастливый. Такой вообще дурак…
Он кладёт голову мне на колени, и я, глядя, как с блаженной улыбкой закрываются его глаза с девчоночьими загнутыми ресницами, сама улыбаюсь в первый раз за всё это время. После душа у него совсем юное, почти детское лицо. Сейчас откроет глаза и будет пить шампанское из горла. Ужасный ребёнок. Анфан терибль. Он открывает глаза, приподнимается и пьёт шампанское из горла. Я смеюсь.
- Я тебя сейчас буду кормить! – спохватывается он. - Там Нора наложила всякого…
Он вытаскивает из сумки свертки - маленькие пакетики с чаем, сахаром и солью, чайные ложечки, нарезанную ветчину, свежий хлеб, тоже порезанный, какое-то заливное в ресторанных формочках из фольги, бутерброды с сёмгой, молодые огурчики, салат оливье в полиэтиленовом пакете. Всё это дивно пахнет, во мне вдруг просыпается аппетит. А со дна сумки появляется на свет алюминиевый бачок, ещё тёплый.
- Фирменные пельмени «Интурист»! – провозглашает князь. – И это надо есть в первую очередь, пока не остыли! Чтобы вкусить всю радость жизни. Так говорила Элеонора Исаева, доставая эти пельмени из-под полы шеф-повара. А может, буфетчика.
Он оперативно подкатывает ко мне журнальный столик, оглядывает пиршество и щёлкает пальцами:
- Вилки забыли взять! Придётся считать, что мы на Востоке. Там едят руками.
Мы едим сногсшибательно вкусные пельмени, запивая их бульоном прямо через край из судка, черпаем чайными ложечками оливье из пакета, закусываем бутербродами...
- Тебе нравится? – заботливо спрашивает князь? - Тебе вкусно?
А мне рядом с тобой всё вкусно.
- А знаешь, за что я любил танго, сам того не понимая? За то, что в этот момент тебе принадлежит женщина. И ты за неё отвечаешь, ты о ней заботишься, она в твоих руках, ты можешь сделать её счастливой. Я это понял, когда встретился с тобой.
- Я же не танцую танго.
- А это не про танго. Это про меня.
- То есть, твоё призвание – заботиться о женщинах? – я засмеялась.
- Призвание… Не знаю я, где моё призвание. Внутри я – солдат.
- Солдат? – я даже есть перестала. - В каком смысле солдат?
- В прямом. Я просто чувствую, что это моё место. В строю. Когда я был в армии, я всё время чувствовал, что это моё место.
- Но войны же нет! - воскликнула я.
- Это неправда, - сказал он помолчав. – Война есть всегда. Где-то она всегда есть.
- Так не может быть, - сказала я, и внутри у меня все онемело. - Что ты такое говоришь? Войны кончаются. Мы уже пятьдесят лет живём без войны. И все люди мечтают так жить. Все люди на земле.
- Значит, я солдат каких-то других миров, - спокойно сказал он. Разлил остатки шампанского в стаканчики и протянул мне.
- За мирную жизнь, - сказал он, усмехнувшись.