Гвиды

Глава 3

- А что это у тебя на ноге, Кинна?
Озноб эхом раздается по телу, сжимая легкие. Ступни с глухим стуком касаются пола. Я осознаю, что сидела, перекрестив лодыжки, как частенько делаю, когда задумаюсь. Штаны задрались и обнажили браслет. Должно быть, не полностью, поскольку Зира всё же спросила "что это?" К тому же, я к ней правым боком, а часы на левой ноге. Она мало что могла разглядеть.
- Что? - переспрашиваю я, приподняв брови.
- Что у тебя на ноге? - повторяет Зира.
Я опускаю взгляд и смахиваю невидимые соринки с колен, будто решила, что перепачкалась:
- Где?
Верчу правой ногой туда-сюда. Левая отяжелела, словно сама обратилась в золото. Зира чувствует, что я её дурю:
- Не на штанах. На самой ноге.
Я пожимаю плечами и демонстрирую ей худую голень в выцветшем от многочислоенных стирок носке и ботинке с обшрябанном мыском.
Зира вскипает:
- Да не на этой, на другой!
Делать нечего, все смотрят. Я чуть-чуть поворачиваюсь к ней и, взявшись за низ штанины, ухватываюсь и за браслет. Скрывая усилие, поднимаю ткань, тайком подтягивая часы наверх. Металл больно впивается в икру, но виду подавать нельзя. Зира придирчиво рассматривает мою лодыжку. Я смогла открыть её сантиметров на пятнадцать от резинки носка, не больше.
- Ну-ка приподними повыше, - командует она.
И тут я отвечаю ей настолько грубым голосом, что сама с трудом его узнаю:
- А может мне вообще догола раздеться?! - я резким движением отпускаю штанину, водворяя спрятанные часы на место. - Хватит на меня пялиться!
И тишина. Смешливый фабричный народ не хохочет над нашей схваткой, тогда как с утра все заливались. Я вдруг понимаю, как двусмысленно прозвучали мои слова. Зира не замужем и у неё нет детей. Поговаривают, что мужчины её не интересуют, и, судя по реакции в цеху, поговаривают не зря. В перепалках всегда существует грань, и я эту грань перешла.
Глаза Зиры наполняются ненавистью до того лютой, что я бы спасовала, не главенствуй сейчас страх. Внутренний голос нашептывает, что я совершила подлый удар. Хочу исправиться, но как? Показать всему цеху золотые часики? Чтобы избежать разоблачения, надо было бить наотмашь, с такой мощью, чтобы Зира тут же отступилась от своего допроса. Возможно, имелся иной способ отделаться от неё, но в тот момент я его не нашла, а после от него не было бы толку. Спасаться нужно вовремя.
Мы отворачиваемся друг от друга. Зира с жесточайшим остервенением орудует шилом, наверняка представляя вместо куска черного заменителя мою кожу. Я же еле удерживаю иглу - осталось сделать пару крупных стежков. Пальцы предательски дрожат, мешая этой простейшей операции. Скорей бы конец рабочего дня, скорей бы уже избавиться от часов. Главное, ни на миг не забываться до конца смены. Если блеск золота еще раз промелькнет, Зиру не остановят никакие оскорбления.
Слух точно обострился. Привычные ему шаги расхаживающей туда-сюда отвественной за смену кажутся громче. Они приближаются, приближаются, и, насгигнув меня, не начинают удаляться, а останавливаются. Надо мной нависает тень. Ответственная притормозила и наблюдает, как я берусь за тюбик клея. Он трясется. Выдавливаю кривую линию вдоль края подошвы, один за другим прикладываю ремешки и прижимаю, чтобы схватились. Сандалии получились так себе, ничего не поделаешь. Набираюсь смелости взглянуть на ответственную. Она кивает мне, будто я что-то спросила, и идет дальше между рядами. Это её задача - контролировать, как мы исполняем свои обязанности. Она и раньше так делала. Но что, если сейчас её заинтересовало что-то другое?
Слева от меня раздается скрип. Зира встала, хлопнула в ладоши, чтобы обратить на себя внимание, и показала раскрытую пятерню. Это означает, что ей нужно удалиться на пять минут. В цехах трудятся - и болтают- несколько сотен людей, так что устные сообщения стараются по максимуму заменять знаками. Иначе, чтобы тебя расслышали, пришлось бы заорать.
Ответственная кивает, давая разрешение на паузу. Скорее всего, Зира отправилась по нужде. Хотя ровно так же в этот миг она может заходить в кабинет управляющего и докладывать обо мне. Подумываю выйти самой, проверить, где она, но ведь если Зира решила меня сдать, этого всё равно не остановишь…
Раздались еще хлопки, зашло и вышло пару работниц, и вот Зира возвращается. Минует меня, садится на своё место. В моем направлении даже не косится.
Cпустя четверть часа или около того ко мне, наконец, возвращается ровное дыхание. И вот я уже работаю с прежней сноровкой, а совесть начинает ломить, как замерзшие пальцы, попав с мороза в тепло. Завтра же извинюсь перед Зирой - на этот раз точно есть за что. Я перегнула палку. Я не имела в виду ничего такого, да и без разницы мне, кто там ей нравится. Не моего ума дело. Однако вышло просто низко. Хорошо бы, конечно, поговорить с ней вечером в раздевалке, но вдруг она снова захочет увидеть мою лодыжку... Уж лучше подождать.
Я обметываю срезы новых ремешков, когда у входа гремит звучный мужской голос.
- Ответственная за смену, прошу ко мне!
Голос принадлежит мужчине в форме Управы – из-под расстегнутой серой куртки выглядывает алая рубашка, к широкому поясу на серых штанах крепится дубинка. Он побрит налысо - не чиновник, а страж порядка. Над впалыми щеками высокие скулы, в профиль выделяется нос с крутой горбинкой. Позади него стоят еще двое бритоголовых, оба молодые и очень похожие, разве что брови у одного темные, а у другого светлые. Они одеты в серое, только пояса красные. Чем больше в форме красного, тем выше звание. Худой мужчина их командир. Ответственная торопится к нему и почтительно кивает в унисон, пока он что-то тихо проговаривает ей на ухо.
Я слышу её ответ:
- Да, вот там… - и она указывает прямо на меня.
В горле раздувается комок, словно во сне, когда хочешь позвать на помощь, а крик застревает где-то посредине. Сердце колотится с такой частотой, что его удары сливаются в гул. Я чувствую острую боль и понимаю, что вместо того, чтобы шить, втыкаю иглу себе в кисть.
Управец приближается ко мне, и я машинально поднимаюсь, как в школе, когда подходил учитель. Командир с непроницаемым выражением лица берет мою левую ладонь, разворачивая её вверх. Игла торчит будто из игольницы. Я смотрю то на неё, то на управца. Всё это кажется таким бессмысленным. Еще утром я пила кипяток, сидя на деревянном ящике, слушала мамины наставления. Всё шло правильно. Всё шло как обычно. Ничего не должно было произойти.
- Укололись? - спрашивает управец. У него ледяные пальцы, внешностью он напоминает какое-то хладнокровное земноводное. Ящера. Он берется за иглу двумя пальцами и резким движением выдергивает её. Я вздрагиваю.
- Нехорошо, - качает головой Ящер, глядя на покрытое кровью острие. Он аккуратно кладет иглу на стол и отпускает мою руку. Затем занимает профессиональную стойку: ноги расставлены на ширину плеч, руки сцеплены за спиной, осанка прямая. Такую же позу управцы принимают, разговаривая со знатью. Только знать видит в ней подчинение, а мы - власть, причем власть почти безграничную.
- Прошу закатать брюки до колена.
Лучше сделать это самой. Добровольно показать часы и во всем признаться. Без унизительного публичного обыска, сохранив хоть видимость достоинства. Но я не в состоянии ни заговорить, ни пошевелиться.
- Прошу закатать брюки до колена, - повторяет командир. Его подчиненные переминаются. Ждут указания заломать мне руки и облапать. В левой ладони всё еще пульсирует боль, я опускаю её вдоль бедра и молча, складку за складкой, собираю ткань брюк в кулак.
Ящер смотрит на часы и коротко бросает через плечо:
- Произвести арест!
Молодые управцы подходят, светлобровый сводит мне сзади запястья, а темнобровый надевает на них наручники. Я озираюсь из стороны в сторону, всматриваясь в застывшие лица сослуживиц, надеясь, что кто-нибудь вступится за меня. Все отводят глаза. Им на меня наплевать, как это я могла забыть.
Командир произносит:
- Вы обвиняетесь в воровстве и будете осуждены судом Сенара. Лейтенанты, уводите арестованную.
Меня хватают под локти и тащат к двери, и моему голосу наконец удается прорваться:
- Нет! - ору я, упираясь в пол и пытаясь высвободиться. -Я ничего не сделала! Я их нашла! Я не воровка!
Командир даже бровью не поводит. Пока его молодцы скручивают меня потуже, он стоит в той же позе и непоколебимо взирает на нас.
Меня уже доволокли до самого выхода, как неизвестно откуда взявшаяся сила позволяет сделать рывок и я, увлекая лейтенантов за собой, делаю несколько шагов к ответственной:
- Скажите им, что я не воровка! Я ведь хорошо работаю, я ни одной смены не пропустила!
Я жажду услышать хоть слово в свою защиту, хоть намек на неё. Но ответственная отшатывается от меня, как от прокаженной. Лейтенанты тем временем укрепили хватку и вновь тащат меня прочь из цеха. Последнее лицо, которое я вижу, это Зира. Она торжествует.
На лестнице Ящер приказывает:
- Сразу в Дом Искупления.
Эти слова вызывают у меня очередной возглас:
- Нет, не надо, пожалуйста!
Мои мольбы игнорируют, меня тянут дальше вниз по ступенькам. Я понимаю тщетность криков, понимаю, что ими управцев не смягчишь, но не могу прекратить их. Они идут из самого нутра.
Когда мы оказываемся на втором этаже, из цеха выбегает Дэй. Каким-то образом в жутких, полузвериных воплях он распознал меня.
- Кинна! - в ужасе восклицает он. - Отпустите её, она ни в чем не виновата!
Ящер дает отмашку остановиться. Позади Дэя из дверного проема выглядывают другие служащие. Им-то на меня тоже наплевать, да вот любопытство, видать, распирает. Лишь одному человеку во всем огромном здании небезразлична моя судьба.
Я смотрю на своего лучшего друга, на его испуганные глаза, и меня пронзает мысль: он в опасности. Его могут счесть моим сообщником. Прежде чем он успевает еще что-то произнести, я принимаюсь лепетать:
- Не волнуйся, я тебе все потом объясню. Я нашла часы и не отнесла их в Управу сразу, решила подождать вечера. Это моя ошибка, только моя.
Ящер косится на меня, а потом спрашивает Дэя:
- Почему вы утверждаете, что она ни в чем не виновата?
- Она бы никогда ничего не украла. Это просто недоразумение, - говорит Дэй ровным тоном, но у него будто все жилы свело.
- Недоразумение? -переспрашивает Ящер. - Часы обнаружены прямо на ней.
- Она же сказала, что нашла их.
- И не отнесла в Управу.
Не спорь с ним, мысленно кричу я, не спорь. Но Дэй не замолкает:
- Она собиралась отнести их туда после.
- И потому нацепила их себе на ногу? - другой бы задал этот вопрос с иронией, Ящер же произнес его сухо, без интонаций.
У всегда уравновешенного Дэя сжимаются губы, подбородок выдвигается вперед. Кажется, он вот-вот набросится на командира. На его лице отражается какая-то внутренняя борьба, он что-то подавляет в себе, а потом смотрит на меня и коротко кивает. Я много раз видела такие его кивки. Ими Дэй дает понять, что сейчас всё уладит.
Его грудь вздымается, он набирается духу что-то заявить. А ведь он хотел избавиться от часов вместо меня. Что бы ни задумал Дэй, это будет стоить ему свободы.
Он открывает рот, чтобы заговорить, но я опережаю.
- Выпустите меня! - визжу я настолько высоко и громко, что все застывают, ошарашенно вылупившись. - Выпустите, выпустите меня!
Такой пронзительный ор несвойственен даже мне. Дэй, который знает меня всякой - и тот сбит с толку. Я начинаю метаться в руках у лейтенантов, не прекращая орать как резанная, просто орать, без каких-либо слов. Надо как можно скорее выкурить Ящера и его подчиненных из Обувки, пока они не решили прихватить с собой Дэя. Тот порывается ко мне, товарищи еле успевают его оттащить. Сквозь собственный визг я слышу, как он выкрикивает управцам:
- Что вы делаете, вы же вывихнете ей руки!
Командир бросает на него оценивающий взгляд, я принимаюсь голосить еще громче. Пускай считает меня сумасшедшей - лишь бы смотрел на меня, а не на Дэя. Внимание Ящера мечется между нами, и я со своими невыносимыми децибелами перевешиваю.
- Заткнись! - рявкает он.
Я не затыкаюсь. Он опять складывает руки за спиной. По напряжению его плеч и желваков я догадываюсь, что он сжимает их в кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не залепить мне пощечину. Что-то подсказывает мне, что он этого не сделает. Он проявляет столько выдержки, столько хладнокровия. Я уверена - это его гордость. Он не позволит маленькой смуглой истеричке вывести его из себя.
Ящер отдает приказ:
- Едем.
И он устремляется вниз по ступенькам, прочь от моего крика. Лейтенанты ведут меня следом. До боли хочется обернуться на прощанье на Дэя, но это может ненароком напомнить о нем управцам. Приятели не дадут ему побежать за нами, а меня, пойманую с поличным, осудят быстро. После этого он уже ничем мне не поможет, а значит - ничем себе не навредит.
Я продолжаю вопить даже когда мы оказываемся в красной управской машине. Темнобровый лейтенант заталкивает меня на заднее сиденье и садится рядом. Светлобровый усаживается за руль, командир устраивается возле него. Машина трогается.
- Да заткнешься ты или нет? - шипит Ящер.
Я притворяюсь, будто эта его фраза меня отрезвила, и замолкаю. Горло саднит. В возникшей тишине слышатся вздохи облегчения. Я тоже его испытываю - мы едем в Дом Искупления без Дэя. Но радость от этого успеха моментально рассеивается. Чудовищность происходящего придавливает плитой, я сгибаюсь под ней пополам, лбом к коленям.
Мои бедные родители снова потеряют ребенка. На сколько меня упекут? Десять лет, двадцать? Нашей соседке дали восемь за то, что она украла пачку соли весом в двести грамм. А я присвоила часы, в которых одного золота столько же, не говоря уж о камнях. Моя жизнь стремительно превращается в кромешный ад. Я сижу, согнувшись, пытаясь совладать с собой. Иногда чувствую легкие прикосновения по плечам. Или мне мерещится?
Вдруг меня толкает вперед, и я стукаюсь макушкой о спинку водительского сиденья. Распрямляюсь. Больное место не потереть, руки-то закованы.
- Приехали! - объявляет командир.