Явье сердце, навья душа

Глава двадцать пятая. Чудь

У кудесника были длинные седые волосы, борода – еще длинней. Баюн обмолвился, что другими волхвы не бывают.

– Традиция, – шепнул он.

Просьбе Иринки волхв совсем не удивился. Казалось, она была далеко не первой, кто пришел к нему из мертвого города, чтобы отголоски прошлого отыскать.

Пока Иринка расспрашивала про родителей, Яснорада оглядывалась по сторонам. Убранство избы было куда скромней, нежели в их с Ягой тереме. Спал волхв на выкрашенной белилами печи – там осталось забытое одеяло. Кособокий табурет с двух сторон подпирали аккуратные, ровные собратья, на столе – щербатая пустая миска. Ни трав, развешанных всюду, ни колдовских оберегов…

«Я в городе Нави, у волхва», – вдруг пронзила мысль.

О чем шепталась с ним Иринка, Яснорада не слышала. Но от кудесника исходила спокойная уверенность – без чванства и надменности, что подкупало.

Они тепло попрощались с бывшей невестой Полоза. Напутствовали друг другу: Яснорада – чтобы дорога легкой была и чтобы Иринка отыскала свою родню. Иринка – чтобы Яснорада нашла в Нави свое место.

Когда Иринка скрылась за порогом, Яснорада рассказала волхву то немногое, что о себе знала – о том, что Ягая неподалеку от Чуди ее, перемазанную в земле, нашла. Но, казалось, куда больше волхва волновало то, что с Яснорадой случилось в Нави. Она охотно рассказывала, Баюн помогал, и историям, что из кошачьих уст лились, позавидовал бы и бродячий сказитель.

– Каждый из духов навьих, говоришь, в тебе свою признавал?

Яснорада вздохнула.

– И да, и нет. Видели свою поначалу, но кровью я не вышла, – неуклюже пошутила она.

– А ну дай-ка.

И в третий раз ее руку полоснули чем-то острым. На сей раз хотя бы не ногтем.

– Немудрено, что запутались, – проронил волхв, рассматривая кончик пальца с каплей ее крови. – Хотя полевик и мог бы признать.

– Злой он был на нас, – настороженно отозвалась Яснорада. – А вот луговички и впрямь не отставали.

– Немудрено, – повторил волхв. – Родную чуяли. В крови твоей – земля.

– Значит, полевая я нечисть? – ахнула она. – Луговичка или… полуденница?

Волхв отчего-то разулыбался. От выцветших, словно часто стираное платье, глаз в разные стороны разбежались лучики морщин.

– Да куда ж тебе полуденницей быть. Нрав другой – спокойный, терпеливый, безмятежный. Истинная дочь ты матери своей. Той, что многое дает и многое прощает.

Яснорада от волнения охрипла, а потому главный вопрос задал верный Баюн:

– И кто ж она, родительница Яснорадушки, такая?

Она подалась вперед. Дышать перестала на мгновение.

– Мать Сыра Земля. Владычица всех земных просторов, источник жизни и мать всего живого. Тебя, Баюн, лес породил, лесавок и боровиков – Леший, мавок и русалок – Водяной или сама водная стихия. Но леса Нави, Лешего и Водяного, как и иных навьих созданий она, Мать Сыра Земля, породила.

Яснорада кусала губы, силясь не расплакаться. Силясь понять, как отозвались в ней слова волхва. Значит, мать свою она никогда не обнимет, как, пусть и не часто, но обнимала Ягую. Никогда не услышит от нее историй и сказаний, как слышала от Баюна. Не будет блуждать с нею по Нави, не будет вести беседы, как с кикиморой, лесавками, русалками и полевиками.

Но все они – ее сводные братья и сестры. И вся Навь и есть ее мать.

– Когда соскучишься по матери, помни – она всюду, она рядом. И, куда бы ты ни пошла – всегда сопровождает тебя, – положив лапу на ее ладонь, тихо сказал Баюн.

Яснорада с усилием кивнула. Вскинула голову, с надеждой глядя в лицо волхва.

– Но кто же я такая?

– А ты – истинное дитя Матери Сырой Земли, взращенное ею в недрах – ее утробе.

Баюн ахнул, будто что-то поняв. Прошептал ошеломленно:

– Помнишь, я говорил – сотни историй, но твоей среди них нет?

Яснорада переводила растерянный взгляд с кота на волхва. Улыбнувшись в бороду, кудесник объяснил:

– Появившись на свет, ты была вольна выбрать свой дом и свою стихию. Выбрать, чьим быть духом-покровителем, что оберегать: леса, поля или воды Нави. Полуденницей стать, лесавкой или бродницей.

– Но не успела – Ягая меня забрала, – выдавила Яснорада.

– Каждому из нас порой бывает слишком одиноко… – Волхв поморщился. Словно корил себя за то, что влез в чужие дела. – Ты должна была выбрать стихию, чтобы сила Матери Сырой Земли воплотилась в ней. Чтобы кровь твоя стала водой или древесным соком… или осталась бы землей. Но исчезли бы занозы и сучки, что прячутся у тебя под кожей, из костяшек пальцев – готовые распуститься почки, из волос – птичьи перья, с изнанки кожи – рыбья чешуя. Ты не видишь их. Я вижу. Потому ты и на людей так похожа, что навья суть в тебе спрятана. В тебе – по капле каждой из стихий, в тебе – сила Матери Сырой Земли, но рассеянная, развоплощенная.

Яснорада вдумчиво кивнула. Не вышло так, как она надеялась. Иринка найдет своих родителей, поселится в их избе… С ней такого, увы, не будет. Но правда есть правда. Родителей – маму – Яснорада тоже нашла. И себя нашла, свою сущность.

Из избы волхв вышел вместе с ними – больная девочка из Чуди ждала колдовской обряд. Вышел и замер, во все глаза глядя на стоящую в сторонке Мару. Пусть Яснорада и приглушила ее зимнюю природу, от волхва та, верно, не укрылась. Но чем дольше тянулось молчание, чем сильней вытягивалось лицо волхва, тем больше Яснорада сомневалось, что дело в сущности царевны.

– Что ты наделала, Мара? – подозревая неладное, охрипшим от волнения голосом спросила Яснорада.

Ответила не она.

– Тропу проложила морозную, – хрипло, будто неверяще, сказал волхв. – В саму Явь.

– Как вы узнали? – спросила Мара.

Интонация лишь слегка изменилась, но этого было достаточно, чтобы в статуэтке – бесчувственном когда-то камне – явственно проявилась жизнь.

– Неужели ты никогда не слышала про волхвов?

Мара скривилась – едва заметное движение мышц, однако резанувшее по глазам некой своей неправильностью.