Олег. Путь к себе

Глава 24. Святейший Синод

Через неделю после похорон отца Окимия за нами: отцом Ануфрием, отцом Фивием и мной, прилетел везделёт и доставил нас в Элизиум на заседание Синода.

Везделёт приземлился во внутреннем дворе Башни Мира Элизиума, где нас встретил улыбчивый молодой человек. Я удивился, что одет он был в рясу, хотя и не чёрную, какие носили монахи, а белую. Никогда раньше не доводилось мне видеть в Элизии священнослужителей, и я думал, что здесь они ходят в обычной для горожан одежде. Хотя, возможно, так оно и было, а исключение делалось для участия в Святейшем Синоде.

Получив благословение у отца Ануфрия, и почтительно обменявшись поклонами с отцом Фивием, он дружески кивнул мне и представился:

— Феодор — викарий, личный помощник предстоятеля Климентия.

И обращаясь ко всем, добавил:

— Очень рад вас видеть. Прошу пройти с дороги отдохнуть. Заседание начнётся через час.

Лифт почти мгновенно поднял нас на восьмой этаж — этаж религиозных учреждений христианства, и по голубой ковровой дорожке мы пошли по светлому коридору, на стенах которого висели освещённые мягкой подсветкой картины с изображениями религиозных сюжетов. У двери с надписью «Святейший Синод» Феодор остановился, но открыл не её, а приложил браслет к окошку двери напротив. Дверь открылась, и Феодор жестом пригласил нас войти.

Комната, куда мы попали, была небольшая, но уютная. По-домашнему потрескивали поленницы на голограмме камина с элементом погружения. Свечи, горевшие в высоких напольных подсвечниках, были расставлены так, что ими освещался каждый уголок комнаты. У камина и вокруг стола в центре комнаты стояли глубокие трансиды. На столе в широких вазах лежали фрукты, и стоял пузатый хрустальный графин, видимо, с только что налитой холодной водой: стенки его запотели, и бусинки пузырьков ещё цеплялись за них. Вдоль стен — пара мягких диванов с высокими подушками манили отдохнуть после утомительной дороги. Пушистый светло-коричневый ковёр на полу, тёмно-золотистая драпировка стен и панорамное окно, с плотно задёрнутыми тяжёлыми шторами цвета тёмного янтаря, ниспадающими мягкими складками, делали комнату располагающей к отдыху и покою.

Спросив, не нужно ли нам чего с дороги и указав на дверь за гобеленом, где можно умыться с дороги, Феодор ушёл. Отец Ануфрий отправился с ним, ссылаясь на то, что ему нужно срочно увидеться с отцом Климентием.

Мы с Фивием остались вдвоем. Он тяжёлым взглядом проводил отца Ануфрия и, подойдя к камину, привалился к стене, смотря на огонь. Мне тоже захотелось устроиться рядом с камином, приятно было смотреть на огонь, пусть и на его имитацию, но сделанную так искусно, что об этом забывалось. Я сел на трансид и прикрыл глаза.

Звякнула крышка графина, и послышался звук льющейся в стакан воды. Через несколько мгновений тишины послышался довольный голос Фивия:

— Какая вкусная вода. Всегда удивлялся, откуда в большом городе такая вкусная вода. Прям, как у нас в горах. Хотя нет, всё-таки у нас вкуснее будет.

Я удивлённо взглянул на ставшее вдруг добродушным лицо отца Фивия. Он увидел мой взгляд и спросил:

— Вам налить?

— Нет, спасибо, я не хочу пить.

Отец Фивий закивал:

— А я вот водохлёб, — и улыбнулся, — люблю чистую воду.

«И не только воду, ты вообще выпить не дурак», — подумал я, вспоминая своё трапезничание с ним в первый мой приезд в монастырь. Видимо, эта мысль отразилась у меня на лице, потому что Фивий вдруг засмеялся и уселся в трансид недалеко от меня.

— Я рад, что нам выпала минутка откровенно поговорить. И хотел бы объясниться. Вы не против?

Я ничего не ответил, только пожал плечами.

— Вот и ладненько, — он потёр ладони и, сложив пальцы в замок, положил их на толстый живот. — Нам давно пора разъяснить и уладить наши, — он запнулся, подбирая слово, — недоразумения, которые между нами возникали. Да вот всё не приводилось побыть наедине. То вы заняты в обсерватории научными изысканиями, то я никак не мог оставить своё попечение о нашей братии и поселенцах.

«Вот ведь гад, даже тут не может, чтобы не подчеркнуть ненужность моей работы и свою значимость», — подумал я, но ничего не ответил.

Фивий помолчал и, не дождавшись ответа, продолжал:

— Я понимаю вас, Олег. Вы не думайте, что я настолько бесчувственный, что не в состоянии понять другого человека.

Я вздрогнул, когда Фивий назвал моё имя. Посмотрел на него и негромко сказал:

— Я попрошу вас называть меня моим теперешним именем — Олафом.

Фивий удивлённо посмотрел на меня:

— Олафом? Извольте! Но мне думалось, что вам родное имя ближе, и его приятнее будет услышать в приватной беседе. Ведь, согласитесь, вы далеки от монастырской жизни и продолжаете жить той же жизнью, что и раньше, вне стен монастыря, занимаясь исключительно интересами своей научной деятельности. Ну, серьёзно! Какой из вас монах, брат Олаф? — насмешка читалась в том, как он произнёс это имя.

— Это имя дал отец Окимий. Это он посоветовал отцу Ануфрию при постриге наречь меня им, и вы должны с уважением относиться к воле и памяти настоятеля.

— Да ради Бога! Я с уважением отношусь к воле и памяти настоятеля, — он помолчал и вкрадчиво продолжил, — но согласитесь, его решение о назначении вас настоятелем, мягко говоря, странно. Я понимаю и готов всячески вас поддержать в вашей работе в обсерватории. Думаю, что пора подумать о возможности расширения её штата, в чём надеюсь получить поддержку Синода. Но представить вас управляющим монастырём, хоть убейте, не могу! Посудите сами! Как вы — человек далёкий от религии, который не только ни знает основ теософии, но и даже простой последовательности действий в ритуальных таинствах ведения службы, как вы сможете управлять всем? Ну, что если я приду к вам в обсерваторию и буду там крутить ручки всяких неизвестных мне приборов, телескопов и составлять план работы лаборатории. Что из этого может получиться? — он повернулся ко мне и в упор посмотрел мне в глаза.