Сожрите наши души 

XXVI. Я не хочу жить постоянной тревогой о тебе

Нет, Ленор провела ночь перед свадьбой отнюдь не в слезах. Она стояла в беседке посреди опустевшего сада со страхом, что её пропажу обнаружат, застывшем на дрожащих губах, и с измятым письмом в потрескавшихся от мороза руках. Пара жалких строк, а Регон до боли ясно дал ей понять: он не будет более ставить под риск её честь, обязан пресечь на корню их отношения.

После возвращения Ленор в столицу их встречи участились — это было трудно отрицать. Иногда Ленор начинала забывать, что у всего есть предел, а её сиюминутное счастье с Регоном оборвется совсем скоро под натиском неизбежных событий, внесённых в череду дней их жизней чей-то чужой рукой. Быть может, рукой злопыхателя или самого Творца. То было не важно. Она молила себя не привязываться к ощущению спокойствия и тихой любви, теплящейся в груди день ото дня, но не сумела совладать с собой. Она ясно видела, что цепляться за Регона не стоит, да и удержать его рядом она не сможет. Не посмеет. Однако в то утро, когда его нежданное письмо легло в руки, она почему-то не сумела представить себе жизнь без господина Триаля. Такого, с первого взгляда, заурядного, скупого на эмоции и абсолютно бесстрастного человека, умудренного годами, но столь тонко видящего мир и саму Ленор. И это "но" пронзило всю её жизнь. Оно, казалось, сопутствовало ей всегда, не оставляя ничего однозначного и ясного.

А жила ли она без Регона? Да, но...

А чувствовала ли она без него? Точно да, но...

А почувствует ли вновь? Очевидно, что да, но...

Она уверяла себя, что не проронит по его душу ни одной слезинки, хотя они так и наворачивались на глаза. А она всё стояла и стояла в беседке в слепой надежде, что он явится, обнимет её с прежней теплотой, и Ленор наконец забудет о суматохе дней. Забудет саму себя, столь ненавистную теперь. Забудет, кто она есть и кем должна быть.

Она вернулась в опочивальню далеко за полночь, заснула без сил под причитания дуэньи, которая успела пустить клич по всему дворцу, заметив пропажу цесаревны. Она помнила осуждающий взгляд сидящего у постели Августа, от которого ей стало невыносимо стыдно и горько. Он явился к ней и следующим утром, с присущей ему строгостью и въедливостью наблюдал за приготовлениями.

— Прикажешь вновь приставить к тебе охрану? — улыбка слабо тронула его губы и щеки, глаза же остались безмерно тоскливыми.

— Изволишь глумиться?! Что ж... Твое право, — отозвалась она, расправляя подол подвенечного платья, пока служанки вплетали в её волосы ленты фаты.

— Ты можешь злиться на меня, сколько того душа пожелает!

— Я просто хочу понять одно, Август: тебе ничего не стоило убедить отца в том, что этот брак — сущая нелепица и он никому не будет выгоден... Ну, кроме господина Тайфера, само собой разумеющееся... Но ты не сделал этого! Скажи, за что ты меня так ненавидишь?

Август ответил не сразу, долго вглядывался в силуэт Ленор, точно в нём и таился ответ на вопрос.

— Я не ненавижу тебя. — Его карие глаза прожгли её насквозь, заставляя всё внутри сжаться от горечи. — Это в твоей жизни всё кардинально: любовь или ненависть, красота или уродство, жизнь или смерть. Но если ты мыслишь столь максималистски, так не переноси свои взгляды на меня. Я... Ничего не чувствую к тебе. Что есть ты — что нет тебя. Мне всё одинаково.

— Вот как... — Она невольно дрогнула, до хруста стиснула пальцы. — И что же мне нужно сделать, чтобы ты любил меня?

— Заставь меня уважать себя. — Отрезал он, не думая ни минуты. — Перестань быть до слепоты упрямой. Строптивость никого не красит.

Он оставил её наедине с мыслями, им же на растерзание. Она без сил взирала на сад, раскинувшийся под окном, что в те минуты обличил её собственную душу, теперь уж вывернутую наизнанку, брошенную всем напоказ и порицание. Опустошённую, словно никогда не знавшую счастья прихода весны, истерзанную морозами непонимания душу. И вдруг средь её просторов забрезжил знакомый силуэт, подобный одинокому паруснику средь диких вод. Регон, как и прежде, сидел на скамье, погруженный в размышления, курил трубку, точно в его жизни всё осталось неизменно до самой незначительной детали. И Ленор хотелось верить в это ежесекундное постоянство.

Она рванулась что есть мочи навстречу прошлому, не слыша ни окликов служанок, ни страха, ни стыда. В будущем её ничего не ждало и не радовало; смело ринуться к нему означало смириться с горечью потери, отрезав себе путь к отступлению. Она стремилась всем телом и душой обратно, пусть и знала, что это невозможно.

Она летела по ступеням, не чувствуя ни ног, ни твёрдой поверхности под ними. Пышные юбки платья отягощали её, не давая погрузиться в лёгкость полностью, ощутив её от головы до кончиков пальцев.

Регон поднялся, завидев её силуэт, опешил, когда она в слезах бросилась ему на шею.

— Мне казалось, я достаточно ясно выразился в письме к Вам, – он испуганно отпрянул, видя череду гвардейцев, спустивших следом за Ленор.

Его тёмные глаза, оттененные бессонницей, взирали на неё из-под тяжёлых век с трепетом и дрожью, точно не хотели отпускать её от себя, но кроме в них читалось осознание главного — так больше не может продолжаться.

— Не губите мою душу! Своими словами Вы убиваете её! — взмолилась она, вновь ступая ему навстречу. — Не приговаривайте меня к гибели в одиночестве, прошу! — взмолилась она, чувствуя, как горячие слезы обжигают щёки.

Она и не думала, что можно хотеть чего-то с такой силой, рваться к огню, не щадя крыльев и точно зная: больше ты не полетишь. Это последний твой полёт, а дальше будут лишь боль, жар, пепел и... Она застыла, осознавая свою оплошность. Здесь и сейчас она приговаривала к гибели их обоих, эгоизмом и себялюбием тушила пламя его жизни, даже не замечая того.

Она отпрянула, испуганно оглядываясь, внезапно узрела в глубине сада Августа, стоявшего подле беседки и взиравшего на них с нескрываемым интересом. И читалась в его выражении скрытая насмешка с куда более явным торжеством; он точно говорил ей, будучи неслышимым для всех: «Я вижу тебя насквозь, Ленор. Я владею каждой клеточкой твоей души».