Боги, дороги и рыжие неприятности

Глава 6

О плохом проводнике говорят: от ворот до караванного двора не дойдет. Я себя плохим проводником никогда не считала, да только в этой дыре сам Хвати Первопроходец заблудился бы. Даже рыночная площадь тут была не в центре, а возле северных ворот, если эту лужу подмерзшей грязи вообще можно назвать площадью.

Трижды я пыталась спросить дорогу и трижды получала в ответ неприличные жесты и невнятные проклятия. Но караванный двор я все-таки нашла. Сначала знакомые звуки услышала, а потом и запах учуяла. Он-то меня и вывел куда надо.

За распахнутыми настежь воротами в клубах серой пыли суетились и кричали люди, нервно ржали лошади, скрипели колеса и заходились лаем собаки. По всему было видно, что караван вот-вот тронется в путь. Я привычно нырнула в эту толчею, стараясь не попасть никому под ноги и не наткнуться раньше времени на охрану.

Проводника я нашла почти сразу.

Крепкая еще старуха стояла в сторонке и разглядывала карту с явным отвращением на широком обветренном лице. Выслушала она меня внимательно, не перебила ни разу, и взгляд у нее при этом был такой, что солгать, глядя в эти бледно-голубые глаза, у меня язык не повернулся. Лишнего я, понятное дело, болтать не стала, но с самого выхода из Забредней подробностей не жалела. Даже о тумане сказала, о стуке копыт и о том, как перепугалась и наугад прыгнула.

Потом старуха долго молчала, хмуря брови, а я стояла рядом, дура дурой, и ждала, что вот сейчас на меня накричат и с глаз долой прогонят. И поделом! Нечего было так глупо рисковать.

Но услышала я совсем другое:

— Ты, девочка, себя не вини. При таком раскладе больше ничего и не оставалось. Оно ведь время теперь такое, что дороги быстрее меняются, чем карты рисуются. Дожили! — она вздохнула и добавила, совсем тихо и очень печально: — Вчера из Обережника вместе с нами еще три каравана выходило. Проводники там хорошие были, молодые. Все смеялись: ты-де, Ярндис, совсем старая стала, уже и карты не видишь, куда уж тебе на дороги. И где они теперь? У меня-то глаза не те уже, это верно, но чутье только лучше стало, а уж оно-то завсегда выведет. Да что я тебе говорю, ты вон сюда без всяких карт дошла. Значит, и чуешь как надо, и удача тебя любит. Вот что я скажу тебе, девочка: если с нами идти надумаешь, ни о чем не волнуйся. С хозяином я сама поговорю. Ха, да с такой удачей он еще и приплатит, чтоб тебя в попутчицы заполучить.

От моих благодарностей бабка Ярндис отмахнулась. Предупредила только:

— Караван уйдет в полдень, с тобой или без тебя. Плохое время и дальше будет только хуже. Чуешь, что-то собирается в воздухе? Успеть бы проскочить...

Очень мне не понравилось то, как она это сказала. Не то, чтобы я и впрямь что-то особенное чуяла в воздухе, но только с этим караваном и можно доехать до столицы в безопасности, а два проводника всегда лучше, чем один.

До сих пор не понимаю, почему не сообразила тогда спросить, как называется этот городок и сколько в нем трактиров. Пришлось отчаянно вертеть головой, чтобы не пропустить ненароком какую-нибудь вывеску. О том, чтобы найти трактир звуку или запаху можно было забыть — после шумного караванного двора в ушах противно звенело, а в носу прочно засел «аромат» навоза и конского пота.

Время шло, где-то там без меня уходил караван, а я металась по опустевшим в честь обеденного времени улицам, будто сорвавшаяся с привязи шальная коза. И вот, когда я уже готова была разреветься, переулок вывел меня прямо к приличному на вид двухэтажному зданию с яркой вывеской. На вывеске кривобокая, но очень веселая девица тискала громадную усатую рыбину с похабной ухмылкой во всю рыбью пасть. Называлось заведение, если верить большим красным буквам, «Постушка и Карас».

Крепкий мужик в синем мундире городской стражи небрежно отпихнул меня с дороги и я, опомнившись, шмыгнула следом за ним в еще не успевшую закрыться дверь. Укрывшись за широкой спиной, я высмотрела в углу столик, за которым тихо дремал в лужице пива неприятный худой старикашка, метнулась туда чуть не ползком, плюхнулась на низкую лавку и сделала вид, что сижу тут со вчерашнего вечера, не меньше. Только тогда решилась осторожно оглядеться по сторонам... и тут же почувствовала себя полной и беспросветной дурой. Да хоть бы и въехала через окно верхом на дикой свинье, трубя в рог и вопя «Здрассти!» — и тогда никто бы меня не заметил.

Насколько добротным и чистым выглядел трактир снаружи, настолько же гадко было внутри: полутемный зал с закопченным низким потолком, чадящий очаг и выщербленная рухлядь, покрытая толстым слоем жирной грязи, которую здесь пытались выдать за столы и лавки. Мужик, под прикрытием которого я сюда пробралась, уже восседал за самым дальним от двери столом, в компании пяти хмурых парней в синих мундирах. На столе одиноко стояла солонка.

Трактирщик, щуплый и вертлявый, будто луговой суслик, то и дело бросал в ту сторону полные страдания взоры, но подойти не решался. А в центре зала, сдвинув вместе целых четыре стола, пировало самое странное сборище, которое мне доводилось видеть.

Здоровяк с полным ртом золотых зубов размахивал полной кружкой и орал что-то о рогах. Краснолицый толстяк в засаленном кожаном фартуке дернул его за полу куртки, пытаясь усадить на место, тот не глядя отмахнулся, то, что было в кружке, щедро плеснуло на смазливого юнца с нездоровым румянцем во все щеки. Юнец взвизгнул, будто девица, и кинулся отнимать кружку. Какое-то время золотозубый молча сопротивлялся, а потом вдруг с криком «На, подавись!» разжал руку и румяный юноша, не удержав равновесие, перелетел через лавку и брякнулся на пол. Пара крепких парней, неотличимых друг от дружки, слаженно гыкнули и снова уткнулись в тарелки.

Одноглазый старик в черной шляпе и хмурый верзила, до самых глаз заросший рыжей бородищей, даже не обернулись, продолжая о чем-то спорить вполголоса. А между рыжим бородачом и толстяком в фартуке пристроилась Избранная, лениво ковыряющая в блюде с вареной рыбой. Одеяло мое она куда-то дела и теперь радовала соседей по столу зрелищем тощего бледного тельца, едва прикрытого парой жалких лоскутов. Впрочем, почтеннейшая публика, как будто, была не в обиде.