Лучший друг, любовь, девчонка

3

*

Классу к четвертому перестать слушать музыку из соседской квартиры стало невозможно. С Шадриным словно с рождения в комплекте шло все, что нужно пианисту: слух, техника, музыкальность, идеальная постановка рук, даже умение элегантно собирать цветочки со сцены.

Варя догадывалась, что этот год — последний год его свободы. Тот самый, которого она боялась и который почему-то наступил так быстро. Но в душе все еще царила приятная детская безмятежность — они с Шадриным должны были остаться вместе, в одной школе, ибо тетушка Эмма постоянно страдальчески заверяла всех вокруг: «Нет, мы приняли решение: больше никаких артистов в нашей семье!». И уже кончилось лето, опали листья, пришел холод, а она все еще сокрушалась о пропадающем Женином таланте — «Грех на душу берем, отлучая его от музыки!». Ну куда правдоподобнее?

В ноябре они вдруг засуетились, гастролировали по конкурсам и концертам, показывали Женю профессорам. Выяснилось, что любимая Марина Ивановна, преподаватель фортепиано в «музыкалке», уже не актуальна. Женя все еще у нее учится, но с прошлой весны его периодически «смотрит» новый педагог, из ставшей уже ненавистной Варе спецшколы.

Родители, зная Женину свободолюбивую душеньку, теперь кружили над ним коршунами. Больше он не оставался один дома. Если не мать занималась с ним, то отец, если не отец, то бабушка, если не бабушка, то еще кто-нибудь, Варе теперь казалось, что даже их золотистый кокер-спаниель умеет неплохо играть на фортепиано.

Под Новый Год произошло чудо: Варя увидела в телевизоре знакомую мордашку на конкурсе «Щелкунчик». Это был божественный Олимп — оказаться среди совершенных телевизионных детей, которые существуют раз в год на телеканале Культура.

Женя что-то там играл. Строил очаровательные рожицы, старался, ибо, как позже выяснилось, родители обещали, что в случае выигрыша можно будет заниматься на час меньше. На час! Меньше!

Тот огромный список произведений, рассчитанный на несколько туров конкурса, у Вари не получалось даже просто запомнить, не то чтобы выучить и сыграть наизусть. Каждый раз, когда Женя выходил на сцену, она впадала в прединфарктное состояние — потели руки, билось сердце, тяжело было дышать — ей казалось, будто это она выходит, это ей все это играть под прицелом судей и камер. Но Женя спокойно подходил к роялю, выжидал пару секунд и начинал — и там не было ни одной оплошности. Ни одной.

Однажды в то конкурсное время Варя даже наткнулась на друга в музыкалке — они с Мариной Ивановной готовились в самом любимом тридцать втором классе с видом на заснеженный двор.

Марина Ивановна ушла к завучу на несколько минут и Женя, конечно же, перестал играть, скрестил руки и откинулся на спинку стула. Даже крышку рояля зачем-то захлопнул.

- Вот это ты даешь! Я тебя вчера по телеку видела! - тут же воодушевленно заорала Варя. — Я чуть не сдохла от волнения! Расскажи, как все было!

Шадрин равнодушно вскинул брови:

- Да так, нормально.

- «Нормально»?!

- Ну да. Пришел, сыграл, пошел домой, че там еще... а, вечером еще уроки делал.

- И это все?!

- Ну да, вроде бы...

- Жень, ты чего?! Ты же это, в телеке! В те-ле-ке!

- Ну в телеке, и, что дальше-то... - пожал плечиками Шадрин и уставился в пол.

Это был какой-то другой Женя, словно на знаменитом телеканале «Культура» его незаметно для всех подменили. Женю обыкновенного, которого они все знали — невыносимого, вечно веселого, вечно во все лезущего — похитили, подсунув вместо него этого «Ну и Что Дальше-то».

Шадрин прошел в финал, даже сыграл с оркестром, Варя была уверена в том, что друг — будущий обладатель первой премии.

Он получил только третью. Сделал вид, что совсем не расстроился, улыбался, принимая цветы и поздравления, общался с другими детьми в фойе, даже поучаствовал в съемке какого-то репортажа о конкурсе, оттарабанив стандартное «я так рад, что получил премию, для меня это большая честь, бла-бла».

И только когда всем своим семейством Шадриных-Поляковых они оказались в трамвае, чтобы ехать домой, Варя поняла все, что произошло на самом деле. Женя, совершенно неожиданно уткнувшись лбом в заледеневшее стекло, смотрел на летящий за окном город и молчал. Так бесстрастно, так мрачно — вместо того, чтобы по своему обыкновению разносить к чертям весь трамвай, доводить до белого каления всех окружающих, веселиться, показывать Варе рожицы и придумывать небылицы...

Почему-то казалось, что его глаза более голубые, чем обычно, даже какие-то почти синие. Или это лицо было более бледным, уставшим?... Варе хотелось сказать что-нибудь, способное привести Шадрина в его обычное состояние, чтобы он наконец оторвался от окна, засмеялся и они вместе принялись бы валять дурака. Она даже пыталась свистеть (вдруг откликнется), заинтересованно смотрела в окно, нарочно спросив пару раз «Ой, а что это там такое виднеется? А не инопланетяне ли это прилетели?» или «Ой, кажется там полиция кого-то задерживает! Точно, это же бандитов поймали!!!». Даже «вызывающе» махала ногами, пару раз почти специально попав Жене по коленке, но тот даже не удосужился отряхнуть от грязи свое запачканное концертное одеяние. Все было напрасно — Шадрин упорно не желал веселиться, зато Варя получила замечание от матери и ее коронное: «Будешь себя так вести, никуда больше не пойдешь, поняла?».

Дальше они ехали молча и спокойно, лишь Эмма Карловна щебетала об увиденном на конкурсе: «А вот та какая чудесная была девочка», «Жене есть на кого равняться», «ребята просто потрясающие, уровень на высоте, мы, конечно, сильно отстаем». Ехать было странно и тяжко, грызло жгучее чувство вины, будто она может и должна помочь другу, но почему-то этого не делает. Наконец, Владимир Михайлович, не прерывая словесного потока своей супруги, наклонился к Жене и что-то прошептал ему на ухо, отчего Женя поднял голову, с надеждой глядя на отца. Владимир Михайлович чмокнул сына в золотоволосую макушку, приобняв, Женя положил голову на отцовское плечо, и только тогда Варя наконец почувствовала облегчение.