Над закатом в поднебесье

Глава 20

Когда я открыл глаза, все мое тело вздрогнуло, потому что сквозь рассеивающийся черный туман, что был перед моими глазами последние полтора года, я увидел незнакомое лицо, заслонившее солнце. Густые серебряные пряди, свисавшие надо мной, наталкивали на мысль, будто я оказался под тем самым дубом с испанской бородой в Зимнем парке.

— Господи, Ной, ты в порядке? Ничего не болит? — взволнованно спросил знакомый голос.

Ариадна — а я очень надеялся, что это была она, несмотря на то, что описывала себя кареглазой брюнеткой — смотрела на меня большими изумрудными глазами, в которых я был счастлив увидеть свое глупое отражение.

— Ты так странно смотришь на меня, Ной…, будто бы… все видишь…, — неспешно произнесла она.

Ариадна не сумела скрыть слепящее смятение и растерянность. Я впервые видел ее переливающиеся зеленью глаза. Она была штормовым морем, а я кораблем, потерпевшим крушение. И вроде бы с того дня я стал считать берег безопаснее, но что-то все равно тянуло меня в воду.

— Я… и представить не мог, что ты… такая, — бессильно проговорил я, чем окончательно подтвердил ее догадку.

Ариадна заглядывала в мои глаза, будто бы что-то в них искала. Время в этот момент замедлилось так, что я начал ощущать каждую пролетавшую тысячную секунды. В каком-то научном журнале я прочитал, что возникновению чувства влюбленности требуется пятая часть секунды.

— Какая такая? — по-доброму нахмурив густые брови, спросила она.

Я внимательно смотрел на Ариадну: на безупречный разрез ее ярких глаз, напоминающий хищный взгляд гепарда, густые черные ресницы, которые то смыкались, то размыкались, на мрачные брови и на ровные осветленные русые волосы, похожие на парик. Она улыбалась со стыдливостью в глазах. Отчетливо виднелись два точеных слегка выдвинутых вперед зуба, совершенно белых, как свежевыпавший снег. Сочный фруктовый аромат ее кожи показался мне настолько родным, что в этот момент я окончательно убедился, что люблю Ариадну де ла Крус.

— Живая и… красивая.

На мгновенье ее охватила безраздельная радость, которая быстро сменилась глубокими раздумьями. Никогда еще между мной и Ариадной не было столь смущенных чувств.

— Красота — наш тайный враг, — нежно сказала она. — Ею нужно уметь правильно пользоваться, иначе все плохо кончается.

Ариадна на мгновение осмотрелась, точно хотела убедиться, что Эм с Геварой не слышат нас (они стояли неподалеку, возле машины, и совсем не пытались мешать), а затем проницательно взглянула на меня.

— Ты правда хотела уйти? — спросил я, переполненный волнением.

Ариадна виновато выдохнула и с трудом проговорила:

— Не знаю, чего я хотела…

Я решил не прерывать ее монолог и смотрел выжидающе.

— Ну, не смотри на меня так. Знаю, я сделала тебе больно. Прости.

Она ненадолго притихла, а потом продолжила:

— Я соврала тогда на счет того, что ты мне не интересен…, — призналась Ариадна, робко поджимая алые губы. — Не знаю, зачем я так долго притворялась, что мне все равно. Наверное, боялась… именно этого… Чувств… Боли….

На ее глазах выступили крохотные росинки и уже готовы были скатится по щекам, но она держалась из последних сил, как одинокая звезда, увязающая в черной дыре.

— Ты сейчас видишь меня, и от этого мне становится не по себе. Мой язык заплетается. Но должна признаться… я… я… неизлечимо в тебя влю…

— Тише, — прервал я, — а то все испортишь.

Ариадна послушалась. И, как мне показалось, произошло это впервые со дня нашего знакомства.

Какое утешение — знать, что все страшное осталось позади. Ничто не может потревожить чувства истинной свободы, когда в сердце не остается ни капли беспокойства.

Не знаю, почему, но в эти мгновения мои глаза игнорировали все, за исключением Ариадны. Лишь спустя какое-то время я обнаружил на себе свежие ссадины и царапины. Все это еще раз подтверждало мою теорию о том, что боль приходит, когда о ней вспоминаешь.

Темно-лиловые сумерки опускались на город. Когда мы неспешно подошли к машине, Гевара (было странно видеть смуглого черноволосого высокого азиата-кубинца вживую), улыбавшийся во все тридцать два зуба, заявил, что мы неплохо смотримся, чем сразу вызвал театральное презрение со стороны Ариадны. Сверкнув янтарем сквозь стеклышки модных очков, Эмма лишь спросила, все ли в порядке. А я, довольный, признался, что лучше не бывает.

На обратном пути я рассказал о случившемся. Мои друзья не сразу поверили, что зрение вернулось, и закидали меня вопросами: «А какого цвета вон тот припаркованный Крайслер?», «Какой сигнал у светофора?», «Как я выгляжу?» и все в таком роде.

Пока по дороге решался спор о том, куда нам лучше завалиться, к Геваре или Эмме, я незаметно для себя переключился на открывшуюся перед лобовым стеклом перспективу. Когда я прищурился, картина перед глазами стала напоминать импрессионистскую мазню. Свет от фар испускал раздвоенные лучи, которые старательно вырисовывали букву «х». Автомобили тянулись по улице нескончаемой цепью елочной гирлянды. Изредка встречались одинокие фигуры людей. Мне на секунду показалось, что мир вокруг нас отчего-то загрустил. Может быть, потому, что нехотя готовился к ночи.