Музыка Гебридов

Глава 21

Часть третья. Дьявол и чёрт

После того, как Магдалена и Клодетт раздели Амелию до чулок и сорочки, она попросила их более не беспокоиться и отправляться спать. Несчастная Клодетт, последние два дня едва привыкшая к новой обстановке чужого дома (и подозрительным взглядам его хозяев), уже валилась с ног от усталости, так что Амелия предупредила её не подниматься утром рано, а вволю отоспаться.

— С вами всё будет хорошо, моя дорогая? — спросила Магдалена настороженно, едва Клодетт покинула спальню.

Взглянув на неё через большое овальное зеркало туалетного столика, девушка рассеяно кивнула. Оказавшись, наконец, в одиночестве, она погасила пару лишних свечей возле постели, оставив только канделябр на дальней тумбе. Прошлую ночь, после королевского приёма, она почти не заснула, очень долго ворочалась под большим пуховым одеялом и думала о тех вещах, о которых не стоило бы думать, поскольку она решила притвориться счастливой. Но в мыслях то и дело возникали непрошеные образы… Герцог Камберлендский. Диомар и его треклятые тайны. Даже её отец, чей фантом ей так не хотелось отпускать.

Вернувшись за туалетный столик, Амелия взглянула на своё отражение: бледная, как фарфоровая кукла, такая же неподвижная и холодная. О, как же она устала! Быть притворщицей, лгуньей, неверной. А ещё предательницей, падшей женщиной. От принятия собственной вины легче не становилось, на сердце лежал такой тяжкий груз, что даже теперь казалось — прыжок со скалы был не самым худшим решением в её жизни. Если бы всё получилось, она не сидела бы здесь, в этой прекрасной спальне, в доме своих новых знакомых, и не пыталась жалеть себя. Никаких оправданий, лишь небольшая толика сочувствия. Только какой в этом смысл, если ты сама знаешь, что виновата?

Она действовала механически. После королевского приёма так же интуитивно вернулась вместе с мужем домой, пожелала ему доброй ночи и удалилась в свою комнату. Не в силах заснуть, она глядела на дверь, за которой находилась его спальня и выжидала чего-то. Шороха, скрипа половицы, возможно, стука. Разумеется, он не пришёл. Разве её поцелуй благодарности мог в чём-то его убедить? Томас далеко не дурак, просто он верен себе, в отличие от неё самой, он не бросается в омут с головой, не теряет самоконтроля. Наверняка, принц уважает его именно за эти качества.

День прошёл, словно тумане, и ей не хотелось никого видеть. В одиночестве гораздо легче предаваться самобичеванию, и ей пришлось хорошенько спрятаться, чтобы не попасться на глаза хозяевам или мужу.

Амелия неторопливо расчесала волосы, собрала несколько локонов на висках в тонкие косы и сплела их сзади, на затылке. Любимая причёска её матери. Удивительно, как она смогла запомнить такую мелкую деталь, но при этом позабыть лицо женщины, что её родила. Память оказалась странной штукой. Её снова одолевала бессонница. Чтение тоже опротивело, и теперь Амелия сидела на краю постели, свесив ноги и глядя в узкое окно на мерцающие огни города. Как долго она просидела так, девушка и сама не поняла, но едва в дверь постучали, она мельком взглянула на напольные часы в углу спальни. Такой поздний час, а ведь она предупреждала прислугу не беспокоить её. Стук повторился уже настойчивее. На несколько мгновений Амелия замерла, как и её сердце, затем глубоко вздохнула. Ну конечно, стоило бы сразу догадаться, что он тоже не спал! И как можно было не позволить ему войти на этот раз? То ли от волнения, то ли от страха голос у Амелии ненадолго осип, когда она бросила тихое и неуверенное «войдите».

Томас вошёл в спальню, держа в руке единственную зажжённую свечу на бронзовом подсвечнике, и закрыл за собой дверь. На жену глаза он поднял не сразу, поэтому у девушки была фора разглядеть его получше. Домашние кюлоты и белоснежная рубашка с распахнутым воротом — вот и всё, что было на нём. К тому же он оказался босой. Видимо, пришёл к ней прямиком из спальни. Амелия снова вздохнула.

— Д-доброй ночи, Томас, — произнесла она, запинаясь. — Что-то случилось?

Мужчина просто покачал головой. Его рука с подсвечником чуть приподнялась и замерла ненадолго, словно он пытался осветить комнату, осветить её, сидящую в ожидании на большой постели, чтобы рассмотреть. Затем он приблизился к столику, поставил подсвечник и протянул Амелии сложенный вдвое листочек. Когда она забирала записку из его пальцев, она ощущала, как её собственная рука почему-то дрожала. Пока Амелия вчитывалась в строки, записанные превосходным каллиграфическим почерком, Томас стоял чуть дальше, у окна, отодвигая полупрозрачную тюль и вглядываясь в ночь.

«Амелия! Я бы не посмел побеспокоить тебя или испугать, видит Бог, я меньше всего этого желаю, — гласила его записка. — Я долго шёл к тому, чтобы приблизиться вот так, учитывая мою нелюдимость и твоё горе после потери дяди и сестры. В том, что мы отдалились, я виноват больше всего. Признаю. Я мало общался с женщинами, попросту не понимал их никогда. Ты другая, ты отличаешься и сама это знаешь… Но там, в замке, на приёме, ты была настолько ослепительна и красива, настолько желанна, что иных отговорок и уловок я более не хочу придумывать. Каких именно отговорок, ты спросишь? Протянуть тебе руку, сделать шаг навстречу и не ходить вокруг да около. В моей голове до сих пор жив образ той дерзкой и любопытной маленькой девочки, которую я встретил на берегу Северного моря много лет назад. Возможно, вот одна из причин, почему я сам страшился к тебе прикоснуться. Я хотел этого и испытывал боль, ведь иначе быть не может. Ты страдаешь, когда стремишься к запретному… Я не знаю, что будет дальше… И сожалею, что не могу сказать обо всём, что думаю, но я счастлив уже от того, что имею возможность просто смотреть на тебя».

Поражённая его откровением и смущённая до кончиков покрасневших ушей, Амелия вернула записку мужу, и тот отложил листок на туалетный столик. Когда он подошёл и присел рядом, девушка буквально уцепилась глазами за его взгляд — пристальный, выразительный и притягательный. Всё, что осталось там, за пределами этого взгляда, ей хотелось поскорее отринуть и забыть. И всё-таки, даже когда Томас прикоснулся к её волосам, покрутил в длинных пальцах рыжую прядку и ненадолго поднёс её к губам, Амелия не смогла совладать с собой: образ чёрного рыцаря, словно густой дым, застил разум, и она едва ли не ощущала на себе тяжёлый взгляд безликого пирата. Ей даже показалось, будто его рука в чёрной кожаной перчатке лежит на её плече, и невольно попыталась сбросить эту незримую руку. Получилось это не слишком изящно, скорее, дёргано и резко.