Уроки французского

2 глава

Я еще в седьмом классе решила, что стану учителем французского языка: тем летом мы отдыхали во Франции, в Мирамаре у друга отца. Теплые бризы Средиземного моря, ласковый, нежный песок восхитительных пляжей и воркующий говор мадам Жюстин, урожденной бретонки, – все одинаково очаровало меня и заставило грезить о том, как однажды и я поселюсь точно так, как чета Дюбуа, в одном из крохотных городков, расположенных на побережье, и построю свое тихое счастье.

Ни тихого счастья, ни тем более Франции в моей жизни пока не случилось – был только французский язык, который я с энтузиазмом преподавала, и делала это, как мне казалось, на совесть. Правда, именно требовательное отношение к предмету и неумение закрывать глаза на халатность учеников и делало меня непопулярной в их же среде. Я видела, как они недовольно косились, когда получали работы с плохими отметками, как кривились их губы, шепча, должно быть, нечто обидное в адрес ненавистной «училки» и как они вылетали из класса, не удостоив меня даже взглядом. Я почти привыкла к такому...

Но Эрик, он всегда казался другим. Я даже симпатизировала ему: видела, как парень старается, как изо дня в день прилагает усилия ради хороших оценок, и не его в том вина, что на отлично не выходило: нельзя во всем быть на высоте. Языки просто были той сферой, которая ему не давалась... И ему следовало это признать. Но он, привыкнув быть лучшим во всем: в силу ли собственных убеждений или повинуясь диктату отца, который, как мне говорили, был «тем еще типом», постоянно стремился вперед. Я могла лишь похвалить такое упорство и отчасти позавидовать…

Но, став свидетельницей, той жуткой сцены, я не сдержалась... Была слишком шокирована увиденным, разочарована так, что поплыло перед глазами. Я даже голоса своего толком не слышала: сердце стучало, как оглашенное. Было тошно и больно... Еще особенно потому, что эти парни каким-то образом прознали про Томаса – мы с ним по негласному соглашению не афишировали наше родство. Сын почти год проучился в нашей гимназии, и никто из моих учеников ни разу меня о нём не спросил, а от них мало что скроется. Я даже решила, что неудобных вопросов и взглядов, подсчитывающих в уме, удалось избежать, ан-нет, эти трое как-то прознали.

Но как? Впрочем, не это самое главное: мало узнать, эти парни ещё и решили отыграться на Томасе. Словно ребенок в ответе за их же плохие оценки... И это казалось самым ужасным!

– Расскажи, как все было, – потребовала у сына, когда мы сели в машину. – И почему, в конце-то концов, ты стоял на остановке, а не ждал меня у машины, как мы договаривались?

Голос звучал истерически, я сама слышала это, но поделать ничего не могла: меня буквально трясло, пальцы дрожали. В таком состоянии выезжать на дорогу было бы опрометчиво... И потому, вцепившись в руль, как в спасательный круг, я сорвалась на сыне.

Томас, к слову, был совершенно спокоен, и хоть это радовало меня.

– Я просто проводил друга, который сел на автобус, – ответил он, глядя на свои руки. – А потом эти парни, увидев меня... начали обзываться. Сначала кричали разное про меня, а потом перешли на тебя... и я не сдержался. Схватил камень и... – Голос Томаса дрогнул, и сердце мое вместе с ним. Я порывисто обняла сына одною рукой и притянула к себе, ощущая, как слезы увлажнили ресницы.

«Не хватало еще разреветься», – зло подумала я, стараясь взять себя в руки.

– Ты больше такого не делай, договорились? – попросила я сына. – Они большие и сильные, ты же совсем еще кроха...

Томас недовольно заерзал, высвобождаясь. Лицо его было насупленным, взгляд больших, карих глаз непреклонным.

– Я не кроха, – произнес он четко и твердо. – И, если придется, с каждым из этих, – кивок головы в сторону остановки, – сумею разделаться.

Его сжатые кулаки и недетская сталь в тоненьком голоске поразили меня с особенной силой. В тот момент я без сомнения поняла, что Томас действительно может подраться с парнями в два раза старше себя. Он не спасует, не пойдет на попятную – и мне сделалось по-настоящему страшно. Если этот конфликт не замять, мало ли что может случиться... Парни выглядели рассерженными и злыми, особенно Эрик, они не забудут того, что сегодня случилось. И могут решить отыграться...

Я с трудом, но протолкнула застопорившееся в горле дыхание. Что делать? Как быть?

Весь этот день я провела, словно в горячке: все думала, думала, думала. Поделилась случившимся с матерью, и она поспешила меня успокоить:

– Мало ли что эти дети говорят о тебе. Любить тебя они не обязаны: ты учитель – не мать. И оценки ставишь по справедливости! Не кори себя в том, в чем нисколько не виновата... А Томас всего лишь заступился за твою честь, в этом есть что-то рыцарское. Я им горжусь!

О стали в голосе и глазах десятилетнего мальчика я матери не сказала ни слова. Подспудно пыталась себя убедить, что мне показалось от нервов, что то, что я тогда ощутила – его кипящую злость, ярость, отчаяние и боль, – я просто-напросто напридумывала себе. Преувеличила в агонии собственных чувств, затмевающих разум...

И сегодня, стоя перед отцом Эрика Тайца, пыталась осмыслить случившееся вчера не через призму собственных чувств, а холодным и трезвым разумом. Тем более, что мужчина, стоявший сейчас предо мной, не казался ни кротким, ни добрым – с таким держи ухо востро. Четко очерченный подбородок, который сын унаследовал от него, казался острым как бритва, такими же колкими и холодными выглядели глаза, а голос, стоило Девиду Тайцу сказать первое слово, обволакивая, потек вдоль моего позвонка.

– Фрау Линднер, позвольте в первую очередь извиниться за недостойное поведение моего сына, мне, честное слово, неловко за то, что они учинили с друзьями. Я очень разочарован, и смею уверить, Эрик будет наказан... Каким бы взрослым он ни был, отвечать за собственные слова и поступки мальчик, особенно в девятнадцать, просто обязан.

Я кивнула, поскольку подумала вдруг, а каким может быть наказание от руки этого человека. Его вкрадчивый, четко поставленный голос вряд ли способен был обмануть: Девид Тайц не признавал полумер.