Проклятье оборотня-лиса

Глава 4. СОСНОВЫЕ ИГЛЫ

Руки каждого человека благословлены богами. Они могут растереть лечебный порошок, размять больную мышцу, приготовить пищу, выковать оружие. Прикосновение как успокоение, прохладная вода, или касание как молния, огненная тетива. Замирающая над гуцинем лодочка пальцев или прилегающая к изгибу чужого тела ладонь, кисти, летящие в финальном штрихе танца или уверенно ведущие клинок по влажному точильному камню.

Работая, человек перестает оглядываться на других и становится собой. Мона любила мужские руки - и там, где они направляли ученика, неверно сжимающего рукоять, и когда отводили волосы от ее лица, чтобы оставить внутри теплое дуновение.

Аки затачивал ее меч, сидя на палубе «Лисы» и изредка сдувая падающие на глаза пряди. Так же, как он стирал еле заметные неровности стали, юноша словно счищал с нее ночь Ноара. Пальцы направляют блестящее полотно, и вода и камень снова делают его совершенным.

- Отец говорил, что можно научиться быть прекрасным кузнецом или умелым воином, но вот полировщиком надо родиться. Что это особый талант, - сказала она.

Аки сидел, скрестив ноги и закатав рукава светлой рубашки. Придерживая меч за более толстую спинку, он неторопливо вел острой кромкой по точильному камню. Мона видела в этом чувственность, которая ее смущала.

- До полировки я еще не добрался. Всегда боялся порезать пальцы, ведь сайя это не украсит. Но на счет таланта я не уверен - скорее, важно проделать это множество раз. Ты думаешь, кто точил мечи старшим сайя?

- Лучшие кузнецы города?

- Оборотная сторона роскоши – умение не тратить лишнего. Если что-то можно сделать не заплатив, в квартале так и поступают. А для всего, чем не хочется заниматься сайя, есть ученики.

Аки улыбнулся и снова откинул буйные волосы.

Полуприкрытые веки, на которых искрится кожа, мимолетно закушенная губа. Моне нравился тихий шелест цепочек янтарных бусин в его ушах - звук, находящийся на грани слышимого. Встающее над волнами солнце медленно наполняло бусины сиянием желтой листвы.

Юноша поднял клинок и придирчиво сощурился, высматривая отсутствующие зазубрины. Мона не раз видела, как это делает отец, но хотя у Аки не было точности движений старого кузнеца, мир раздвигался и становился больше, когда она смотрела на реки его загорелых запястий.

Таро и Хидео ожесточенно спорили вдалеке. Ноарским бойцам удалось ранить Таро, и его татуированный торс охватывала тугая повязка, торчащая из-под наброшенной поверх хаори. Широкое ожерелье татуировки стремилось вырваться из плена. Хидео непривычно серьезно убеждал в чем-то своего воинственного друга, опершись о наваленные наспех ящики. За ними темнело море и отдаляющийся порт.

Аки решил, что работа не окончена, и снова перевернул меч. Движения его были монотонны, терпеливы, мягки, но спокойствие Моны улетучилось. Она вспомнила жалобный крик у моста и то, как сильно искалечила неизвестного стрелка. Руки того незнакомца больше никогда не станут так же искусны, как прежде. Воин должен помнить о таких вещах.

Кацу бы лишь усмехнулся. Энцо, узнав о произошедшем, схватился за голову и заставил их бежать немедленно, пока охрана не арестовала судно. Кио, послушав рассказ о предательстве Мичиро, взглянул на Таро так, словно они с Хидео не превосходят умом морского ежа, и ушел в свою каюту.

Они с Энцо до сих пор сидели там, обсуждая план действий. Аки же ничего не сказал и собрался быстрее всех.

- Теперь это снова меч твоего отца.

Юноша удовлетворенно кивнул сам себе и с уважительным поклоном протянул ей клинок.

В передаче меча из рук в руки заключалось нечто торжественное. Строгость обычаев рождала узы. Однажды Таро уже держал эту сталь, но зрелище собственного оружия в ладонях другого не стало от этого менее запретным. Сладкая тревога, будоражащий страх, тонкие нити доверия. Так говорят о важном, не используя ни слова.

- От меня к тебе течет река, которую ты боишься заметить, - процитировал поэта Аки. – Ты вскоре утонешь в ней, если не осмелишься вдохнуть.

Их взгляды встретились так же, как пальцы на мече. Аки легко читал по бледной коже с брызгами веснушек, в паутинке огненных волос, в темных беспокойных глазах. Она призналась ему в любви, но теперь не знала, как продолжать, его же устроило бы любое касание.

Сайя рассмеялся и осторожно отпустил клинок, оставляя его владелице. Он умел ждать.

- Судя по тому, что я слышал, Мичиро был негодяем, дона. Я рад, что уроки Кио снова тебя выручили. Все твои опасения и тревоги написаны на лице. Кое-что о Ноаре, - он посмотрел на ее синяк, - здесь отпечаталось чересчур явно.

Меч был как седой горизонт, цвета сливовых цветов после дождя. Сталь, серая, как сумеречный туман, в середине изгиба которой сияет далекий блик солнца. Она спрятала клинок в ножны и села рядом с Аки. За бортом недовольно шумело море.

- Я почти забыл, - он потянулся во внутренний карман. – Я задержался на ночном рынке Ноара, хотел преподнести тебе подарок.

Он прищурился, и ей захотелось положить жемчужину во впадинку под его горлом. Ладонь Аки вынырнула из-за пазухи, и юноша протянул плоский железный овал с прорезью в середине.

Она ожидала чего угодно, но темная цуба1, осыпанная яркими сосновыми иглами, хотела, чтобы ее разгадали. Хаос латунных игл на простой темноте железа напоминал намытые рекой неровные ряды настоящей сосновой хвои. Длинные хвоинки – и короткие обломки, кружащиеся вокруг рукояти меча, будто течение все еще их уносит. Изысканная простота узора зачаровала Мону.