Послушная одноклассница

72.

Денис помог мне выбраться из машины и сразу же прибавил шаг, чтобы прийти к первому уроку без опозданий. Это так странно, Денису Соломонову никогда особо не было важно успеть до звонка. Может, стало важно Денису Юманову? А может… Нет, вряд ли. Вряд ли!

Но зайти во двор мы не успели. Меня, словно самый раскатистый гром, окликнул родной голос. Ноги приросли к земле, вообще было ощущение, будто я спрыгнула солдатиком с высоты… ну, не меньше метра, да. Болезненная вибрация прошла по всему телу.

Денис остановился, обернулся. Потом перевел свой взгляд на меня, пристально посмотрел, развернулся и ушёл. Оставил!

— Мия, дочка! — Голос раздается совсем близко, по правую руку от меня.

Медленно оборачиваюсь и вижу маму. Красивую, безукоризненно красивую. Серьёзную, но не сердитую, не разгневанную. Это хорошо, что она не возмущена так, как я боялась. Значит можно будет поговорить не в сердцах. Наверное…

— Доброе утро! — Здороваюсь, а у самой все трясется от напряжения, страха и много от чего ещё.

Мама осматривает меня, но вижу, что старается делать это незаметно, как бы разглядывая фон позади меня. Макияж у неё сегодня особенно удачный, глаза, горящие добрым волнением, подведены бесподобно. Сердце моё ёкает, мне становится стыдно, что я так себя повела. Не позвонила, вообще на вечер хотела забыть, что я Багирова. Забыться, да.

— Вы… — Всё-таки нервничает, голос дрожит. — У вас получилось?

Не понимаю, о чём она. Что должно было получится?

— Наверное… — Отвечаю уклончиво, впервые пожалев, что не расспросила Дениса поподробнее про то, как он меня «отпросил».

— Значит Амир больше не будет тебя допекать? — Улыбается сначала нервозно-широко, но быстро берет себя в руки и убирает с лица эту улыбку.

— Почему вы отпустили меня к Денису? — Не понимая, как мне себя вести и что отвечать маме — что можно и нельзя ей отвечать, выбираю ответить вопросом на вопрос.

— Он сказал, что мы тебя потеряем. — Взгляд мечется по моему лицу, впитывая каждую мою эмоцию, мама очень волнуется. Очень! — Что если вы не найдете подтверждение недостойного поведения Амира, то тебя могут исключить за нападение на него.

— Ты знаешь, что я хотела его придушить? — Перехожу на шёпот. Я тоже еле-еле контролирую свои эмоции, лихорадит чуть поменьше маминого.

— Да. Я знаю про сообщение, которое якобы отправила ты, про объявившегося Виктора, про коробку с фотографиями, про нечестную игру в пейнтбол… — Мама берет мои руки в свои, крепко сжимает. — Про то, как ты ушла из лицея и про то… про то, как попала в Канатоходец.

Руки мои непроизвольно дёргаются. Что всё это значит? Он докладывал на меня? Доложил? Следил вот для этого?!

— Он позвонил так внезапно, мы тебя потеряли. Марсель места себе не находил, думал, что ты его не дождалась, это потом руководство лицея посмотрело по камерам, как ты уходила. Голос серьезный, даже строгий, отчитывающий. Я почему-то подумала, что звонит его властный отец.

Мне хотелось услышать больше, узнать побольше, но мама замолчала.

— Мия, он сказал, что мы ничему не научились. — Спустя какое-то время она всё-таки продолжила, но таким продолжением только запутала меня.

Мама опустила голову, осунулась, как-то сразу стала просто красивой, а не безукоризненно-отстраненно.

— О чём это он? Почему он так сказал? К чему, мама?

— Мия, я должна была быть внимательнее, прости меня. Этот мальчик… Этот парень знает то, что должна знать я. Что должна была заметить я. И он по-своему сделал всё, чтобы я обратила внимание, стала бдительнее.

Догадка озарила меня так внезапно, что я пошатнулась. Хорошо, что руки по-прежнему были в мамином крепком захвате, иначе полетела бы на грязный затоптанный снег.

— Он рассказал о своих подвигах, чтобы привлечь внимание…

Не заметила, как сказала это вслух. Мама резко подняла голову и покаянно посмотрела на меня. В глазах читалось сожаление, боль, нерастраченное вовремя сочувствие. Но не жалость. Мама, спасибо, что не жалость!

— Мама, мамочка! Не изводи себя. Пожалуйста, не кори. Я… я во многом виновата сама. Только я! Спасибо, что отпустила меня к Денису, спасибо! — Вырвала руки и крепко обняла маму.

Насколько человек может быть близоруким, насколько мы все погружены в себя, в жалость к себе. Уму непостижимо! Не знаю, как это можно исправить, выправить, вытравить из себя. Но нужно, обязательно нужно вылечить, иначе так и будем видеть лишь размытые очертания, смутные силуэты, за которыми пустота и в которых бездна.

Не знаю, сколько мы так простояли, но очнулись как будто одновременно. Не отпрянули, нет, — просто ослабили объятия.

Мама полезла в карман, но нервозность её ещё так быстро не прошла, поэтому мешала быть аккуратной и спокойно достать то, что она хотела.

— Давай я?

— Да, пожалуй, сейчас я ограниченно дееспособна. — Улыбнулась, но кривовато, а в глазах застыло извинение.

Пожалуйста, хоть бы не навсегда! Не нужно так смотреть, нет. Стена становится только толще, выпуклее, мутнее. Если попрошу, она же не поймет? Нет, наверное, не поймет. Поэтому я лишь молча достаю из кармана мамы свой телефон.