Дар Божий

Глава 2

Палаты Колыванова стояли на Ильинке, рядом с Троицкими воротами, тесно прижавшись садом и огородом к Китай-городской стене. Целый день мимо купеческого подворья ходили и ездили люди, стучали посохами в ворота нищие, прося подаяния, бегали за святочными угощениями дети, переодетые ряженными, посему новость, что бездетный гость ни с того, ни с сего обзавелся потомством, со скоростью пожара облетела Китай-город. Утром второго дня, когда на колокольне Ильи Пророка не успел отзвенеть благовест, первым в дом Колывановых нагрянул, проведать брата, Василий Федорович, не на шутку обеспокоенный слухами, разлетевшимися по Торжищу. Василий в жизни не бедствовал, (разве что пару лет назад потерпел от пожара), жил, пусть не на широкую ногу, но вполне прилично, ни в чем не испытывая недостатка. Но в силу своего нрава всегда находил причины для недовольства собственным существованием. Владел парой лавок в сурожском ряду(1) на Старом гостином дворе, домом в Зарядье двумя десятками подневольных душ, но размаха, с которым вел дело его старший брат, у Василия не имелось в помине. Зато к тридцати пяти годам успел нажить семерых детей, судьба которых, в свете сложившихся обстоятельств, не могла его не беспокоить. Еще вчера Василию Федоровичу мнилось, что в жизни все схвачено, что к их, с Лукерье, первенцу Ивану, после смерти дядьки, перейдет дело, а со временем, когда не станет Марфы, и остальное имущество. Но ныне, стоя на подворье брата, напоминавшем разворошенный муравейник, хмуро глядя на суетящихся холопов, таскавших из подполов гостевой избы деревянные ящики, чтобы погрузить их на сани, бегающих с ведрами и ушатами от колодца к конюшне и сараям, думал, что на свете нет справедливости. Взять хотя бы хозяйский дом. Окинув его беглым взглядом, Василий едва не заскрежетал зубами от зависти. Трехярусный, каменный, покрытый новенькой дранкой, оштукатуренный и побеленный свежей известью. (Со слов самого Антипа, он подглядел его у ливонцев). Тех, кто владел такими палатами в Москве, можно было перечесть по пальцам. Когда горела вся Москва(2), в пепел превращались боярские хоромы, избы ремесленников, курные лачуги бедноты, храмы Господни, дом Антипа беда обнесла боком. Вспыхнула лишь крыша деревянного терема верхнего яруса, но ее быстро залили водой, не позволив пламени перекинуться на стены и хозяйственные постройки на подворье. А дом Василия на Варварке сгорел дотла, как и лавки в торговых рядах с товаром. Хорошо, что склады уцелели и сами остались живы, вовремя унеся ноги за Неглинную. Пришлось на пепелище ставить новый дом, а это заняло силы, время, средства, и все в ущерб торговле. С женой брату тоже несказанно повезло. Красавица, толковая хозяйка, везде у нее был порядок и чистота, не то, что у его квашни Лукерьи. Василию порой и домой возвращаться охота отпадала, чтобы не глядеть лишний раз на загаженные полы, паутину по закуткам, на сопливые носы детей, на обленившихся холопов и неизменную кислую капусту на столе в посты и будни, потому что хозяйка вечно торчала в церкви, одному Богу ведомо, какие грехи замаливая. Василий ее и словами наставлял, и плетью поучал уму-разуму, как надобно вести хозяйство, и со священником разговаривал, чтобы тот вложил правильные мысли в дурную Лушкину голову, но все без толку. Какой родилась недотепой, такой и осталась.

Постояв немного на подворье, собравшись с мыслями, Василий двинулся дальше, в сторону сенцев. На ходу поймал за руку холопа, чтобы узнать, дома ли Антип.

- Так нету его. Еще затемно в съезжую избу поехал, - услышал Василий ответ на вопрос. Что ж, худо, что брата нет, решил он, с Марфой он никогда не мог найти общего языка, но ныне, видно, придется.

Едва Марфе Семеновне доложили, что пришел деверь, та сразу догадалась о причине его появления. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Василий, который в их доме являлся не частым гостем, приплелся, чтобы проверить слухи, которые домашняя чадь за минувший день разнесла по миру.

Спустившись с девочкой на руках из женской половины в трапезную, она на миг задержалась в дверях, глядя на тучного, с окладистой медной бородой человека, сидевшего в шубе и шапке вразвалку на лавке у длинного обеденного стола. В пальцах он теребил, задумчиво разглядывая, новую атласную скатерть цвета киновари, украшенную вышитыми серебряными цветами, что едва успела закончить к Рождеству Марфа. Она напряглась, пытаясь вспомнить, когда же в последний раз видела Василия. На минувшую Пасху или на Вербницу? Да какая разница. Он месяцами мог не показываться на Ильинке, а тут вдруг принесла нелегкая. К добру ли?

- Утра доброго, Марфа Семеновна. С праздником великим, Рождеством Христовым! – заметив невестку, Василий поднялся с лавки, стянул с головы шапку в поклоне. Еще только помыслив наведаться к брату, он дал себе зарок, что, в какую бы сторону разговор меж ним и родней ни повернул, он постарается держать себя в руках, ничем не выдавая свои чувства. (А говорить Василий пришел о своих детях, вернее, прощупать почву, что родичи думают, что собираются делать с найденышем и не повредит ли это его многочисленному племени). Но, судя воинственно задранному подбородку Марфы, замершей на пороге трапезной, по мрачному блеску голубых глаз и недовольно поджатым губам, данное обещание Василию представлялось ныне трудновыполнимым. Несмотря на ангельский лик, жена Антипа была стервой, какую еще поискать.

- И тебе добрейшего, Василий Федорович, - Марфа, коротко кивнув, неторопливо преодолела разделявшее их расстояние, присев у стола напротив нежданного и, не слишком для нее желанного, гостя. Следом за хозяйкой тенью скользнула сенная девка, и Марфа, склонившись к ней, велела, чтобы холопы накрыли на стол. Василий, прислушиваясь к женскому говору, довольно хмыкнул. Что ж, на счет меда и доброй закуски после поста меньший Колыванов ничего не имел против.