Малефик

Глава 2

- Дементьева, вы меня слышите? Лукерья!

Услышав свое имя девушка на больничной койке невольно вздрогнула и еле заметно кивнула головой. Открывать глаза ей совсем не хотелось, но профессор был сегодня настойчив как никогда:

- Лукерья, глаза откройте…

Девушка упрямо покачала головой, только сильнее зажмуриваясь. Ее рыжие волосы разметались по подушке, а вытянутая вдоль койки рука, с введенной в вену иглой капельницы, невольно сжалась в кулак.

- Лукерья… - голос врача звучал тихо и требовательно. - Откройте глаза!

Девушка находилась здесь, в психиатрической клинике, уже несколько месяцев и сейчас она совершенно точно знала, что врач стоит и смотрит на нее и, раз уж пришел, не отстанет, пока она не выполнит его просьбу – не откроет глаза. Казалось бы, что такого ужасного – просто взять и открыть глаза, но Луша, как ее в детстве называла мама, категорически не хотела этого делать. Она отлично знала, что увидит перед собой, а здесь в темноте сомкнутых век она чувствовала себя в безопасности и защищенности. Зачем открывать глаза, если каждый раз, когда в палату входит этот профессор она только лишний раз убеждается в собственном сумасшествии?

              Когда она в первый раз увидела этого невысокого лысоватого, гладко выбритого и улыбчивого мужчину в медицинском халате, все было хорошо. Но потом реальность в ее глазах привычно покачнулась. Воздух стал вязким и горячим, начал плавиться, как на солнце, а очертания доктора изменились за несколько секунд и приобрели совершенно другие формы. На голове вместо лысины появился железный шлем, похожий на тот, что советские художники рисовали на головах рыцарей и богатырей из русских сказок, а его лицо оказалось окаймленным густой и длинной седой бородой. Врач будто бы стал еще ниже ростом и коренастее, а из пол распахнутого белого халата выглядывала рукоять огромного молота, украшенного какой-то непонятной вязью и драгоценными камнями. Лукерья тогда долго пялилась на психиатра, она даже не кричала от страха – только издала полный отчаянья стон и потеряв сознание с грохотом свалилась на больничный пол с ужасом осознав, что даже в стенах психиатрической клиники ее видения не намерены были оставлять девушку в покое.

За свои 19 лет она много что повидала: и гоблинов, разгуливающих по улицам города; и драконов, в ночных сумерках обвивающих башни Города Столиц; и говорящих собак… Когда же три месяца назад в магазине продавец вежливо улыбнулся ей и вместо обычных зубов Луша увидела у него клыки, как у вампира, она окончательно убедилась в том, что выжила из ума. А что еще можно подумать, когда все, кому ты рассказываешь об увиденном, просто крутят пальцем у виска? Больше всего на свете Лукерья хотела никогда больше не видеть всевозможную нечисть, которую ее взгляд то и дело выхватывал в толпе на улицах города, в метро или даже в институте – каково это осознавать, что на одном курсе с тобой учится невесть кто? Что самая красивая девушка курса на самом деле больше всего походит на русалку с бледно-голубой кожей, бездонными темными глазами и длинными серебряными волосами…

Мать, иногда заходящая навестить ее, каждый раз начинала причитать и крыть самыми последними словами отца Лукерьи, который, собственно, и предложил назвать девочку в честь своей собственной прабабки – ведуньи из глухой деревушки откуда-то из Сибири. Откуда именно мать не помнила, но сейчас была уверена в том, что именно порченные отцовские гены навлекли на ее дочь такое несчастье.

Когда Луша была маленькой, ей нравилось думать, что ее прапрабабушка была не кем-то, а колдуньей и что дар ее перешел по наследству к ней. Отец всегда с удовольствием рассказывал маленькой Луше истории, которые когда-то давно ему рассказывала его бабушка. Все эти истории больше всего походили на Сибирские сказки, в которых добрая колдунья помогала тем, кому нужна была помощь – к ней приводили людей, в которых якобы вселялись злые духи и бабка Лукерья охотно изгоняла нечисть… Отец никогда не удивлялся, когда Лукерья рассказывала ему об увиденном, говоря, что если она так видит, значит так оно и есть, но потом они с матерью окончательно разругались и Сергей Николаевич, поцеловав на прощанье дочку, ушел из дома. А Луша осталась. Всем своим видом – и ярко-рыжими волосами, и зелеными, как изумруды, глазами, и веснушками круглый год рассыпанными по ее детскому личику с курносым носиком и пухлыми губками, напоминая матери об отце – об ее главной ошибке молодости. Об этом ненормальном, верящем в сказки, колдовство и ворожбу…

Спустя четыре года мама Луши снова вышла замуж. На этот раз за человека серьезного, занятого в бизнесе и не любящего всяких легенд и историй. У Лукерьи родились брат и сестра, а она сама так и осталась для матери девочкой с испорченными генами, от которой не приходилось ждать ничего хорошего.

- Лукерья! – голос профессора выдернул девушку из грустных раздумий, она сильнее зажмурилась, приготовившись упорно отстаивать свое право провести остаток жизни с закрытыми глазами, чтобы не видеть всего этого безумия, творящегося вокруг, как вдруг в дверь палаты постучали.

Это было так неожиданно, что Луша чуть не села на кровати, разом перестав изображать умирающего лебедя.

- Дор… В смысле Даниил Владимирович, можно? – тихо спросил мужской голос, в котором слышались какие-то ярко-выраженные шипящие нотки.

Лукерья приоткрыла один глаз, наблюдая за тем, как профессор обернулся к двери и восторженно всплеснул руками.

- Вот он ты! А я-то все жду, жду…

- В смысле, ждешь? – спросил шипящий голос. Из-за двери показалась всклокоченная голова молодого мужчины, который уставился на Лушу и тихо спросил. – Она что ли?

Профессор обернулся, бросив быстрый взгляд на Лукерью, продолжающую изображать на лице выражение полной обреченности и безысходности, тихо что-то пробормотал и вытолкнул посетителя из палаты в некое подобие крохотного холла. Этот же профессор пару месяцев назад добился того, чтобы его пациентку перевели в отдельный двухкомнатный бокс. Собственно, от второй комнаты тут было только название – она больше походила на тамбур размером полтора метра на полтора, где с трудом умещалось кресло и крохотный столик, но именно в этом тамбуре сейчас находился врач и его посетитель. Лукерья бы и не проявила к ним никакого интереса, если бы не странная фраза гостя, имеющая к ней самое непосредственное отношение.