Оазис человечности. Часть1. Горькие корни

Глава XI РОСКОШЬ – МАТЬ БЕДНОСТИ

«Удивительно устроен человек: он огорчается,

когда теряет богатство, но равнодушен к тому,

что безвозвратно уходят дни жизни»

Абу-ль-Фарадж

 Что-то массивное просвистело в воздухе, перелетело по дуге узкий переулок и где-то вдали шлепнулось оземь. Вслед за этим раздались радостные крики, шум, гам, и это местечко заразилось весельем – даже рамы кривых окон и обветшалых стен покрылись радужными красками.

 Небольшая стайка уличных мальчишек, подобно задорным воробьям, пронеслась мимо, едва не задев в азарте от своих игр угрюмого старика преклонного возраста. Тот лишь невнятно пробормотал им вдогонку – это все, что было в его силах. Опираясь на посох из орехового дерева, шел он, согбенный нелегкой жизнью, волоча усталые ноги. Какая-то базарная торговка чуть не сбила его с ног, нисколечко не обратив на это внимания. Одни прохожие провожали сочувственными взглядами его, волочащего свое жалкое тело по улице, бредущего навстречу нищенской судьбе, втайне уповая на то, что они-то не повторят этой тяжкой доли.

 Изнемогая от жары и голода, непоколебимо, как скала, двигался он вперед, гонимый бурями и пронзительными ветрами своей жизни. Другие же лишь воротили голову, будто не замечая его. Но их выдавало то недовольство, как тень, вдруг наползавшее на глаза, то презрительность, что проскакивала в уголках губ и находила выход в движениях рук, в осанке, в шагах, что ненароком убыстрялись, как при виде прокаженного. Кому приятно было брать участие в судьбе безнадежно дряхлого старика, что давно отжил свое? У таких, как он, не было иной надежды, кроме как на родню.

 Молодые, зрелые, неопытные, искушенные, наполненные дыханием жизни – все они проносились мимо один за другим, уносили с собой вдаль бесплодные жертвы прожорливым богам бытия, которые, подобно Кроносу поступали с ними. Как и он, проглатывали они намного более драгоценное, чем достаток или свобода – самое сокровенное, но они об этом еще не знали.

 Старик провожал их невидящим взглядом – на скорбь у него не хватало сил. Не успел перевести дух, как миновал несколько улиц, заполненных людьми, попросту не видя их. Впрочем, как и они его. Или лишь делали вид, что не замечали. Некоторые из них пребывали в радостном настроении и сверкали лучезарными глазами. Но седой путник слишком надолго задержался на этой земле и, если и был он некогда сотворен из глины, то она слишком потрескалась под палящими лучами беспощадного светила: он знал, что все проходит со временем. Безвозвратно, раз и навсегда уходит из жизни; незаметно, так, что этот горестный миг едва приметен – какая-нибудь мелочь, что переломит весь дальнейший путь. Но эта мелочь, может статься, и была тем самым важным и значимым, что было у человека за жизнь. И на склоне лет он вспомнит ее, как самое радостное событие, как миг, который, оказывается, глубоко врезался в память, запечатлелся навеки, будто высеченный в горной скале штрих. И он будет молить о том, чтобы этот миг пришел еще раз, чтобы повторился, но ничего не случается дважды. И останется тогда одна память – все остальное заберет бессердечное время, бессмертное время, непобедимое именно потому, что своими истоками уходит в вечность. Унесет оно и эти лучики, и эту радость, сожжет все, обратит в прах, оставив лишь одно – то, что человек скрывает за всем напускным – пустоту. Пустоту и бессилие.

 Яркое зимнее солнце со слезами взирало со своих печальных и недостижимых высот. Оно не грело – лишь слепило глаза. И так одиноко смотрелось среди траурного безжизненного неба, полного невыразимой тоски и неразделенной грусти, невысказанной, заполонившей его от края до края, насколько хватало глаз. И так больно было смотреть на него. Эта боль отражалась от той пустоты, что огромной дырой зияла внутри, отражалась и влекла за собой, как может манить лишь одна смерть, выжидающе, испытующе: когда же в человеке оборвется та струна жизни, и когда она сможет застлать глаза своим мертвенным покрывалом.

 Небосвод был, словно неживой в этот дневной час: серо-тусклый и унылый, он не радовал глаз своим грустным однообразием. Сплошная бледная пелена ничего радостного не выражала, и вкупе со всем остальным от этого становилось еще хуже. Далекие легкие тучки, чуть более живые, чем все прочее, могли внести жизнь в этот край бездушия, но из-за крохотного размера приметить их было нелегко, а плелись они так медленно, если вообще плелись, что опередить их мог даже этот старик, кутающийся от холода в остатки своего жалкого тряпья. Тонкий слой снега, что выпал за последние несколько часов, устилал все кругом.

 Вот, наконец, и знакомые очертания улицы: те мелкие пустячки, что врезаются в память сильней всего. Можно забыть контуры и грани домов и строений, но как забыть милую сердцу дорожку, по которой исходил не один десяток лет? Можно забыть названия и номера, но как забыть памятную надпись на стене или на заборе, которую сам когда-то – неужели были эти времена? – так старательно выводил, заботливо вычерчивал каждый штришок, каждый изгиб линии, каждую точечку? Можно забыть узкие места, которым тень от домов услужливо давала опасный полумрак, так что даже в дневную пору, не говоря уже о ночи, там было боязливо появляться, но как забыть потаенные уголки детства, где в играх коротались часы, казавшиеся вечными?

 В бездонном хранилище памяти теряется, тускнеет много главного и значимого, но мелочи остаются яркими осколками давно канувших в Лету дней. Их краски не потускнели, а лишь стали тоньше, неприметней от времени. Но стоит разглядеть их, как из самой глубины всплывало чувство. И захватывая целиком, без жалости заставляло переживать по-новому все то, что когда-то было так ярко, так живо, так обыденно и привычно, что тому не придавалось никакого значения. И, как выдержанное вино, что наполняется полным букетом ароматов и запахов не сразу, так и эти обрывки минувшего становятся милее и желаннее. Их видишь, почти вдыхаешь. Кажется: можешь ощутить их вкус на кончике языка, попробовать, закрыв глаза от наслаждения, чувствовать, как медленно они проникают вовнутрь, растекаются, заполняют каждый уголок, каждую клеточку; становится тепло, приятно – и блаженство накрывает с головы до пят. Все замирает, и начинаешь верить, что время пошло на попятную. Но нет: это обман! Изо всех сил тянешься утомленными руками, но натыкаешься на все ту же пустоту. И в бессилии опуская руки, понимаешь, что и в очередной раз не удалось обмануть время. Впрочем, это еще ни у кого не выходило.