Посюстороннее

Грехи наши тяжкие...

Тетя Люда сильно переживала из-за Маши, своей дочки. Маша совсем отбилась от рук — перевелась на заочное, устроилась на работу официанткой, а потом — о горе бедной матери! — сошлась с каким-то, и уже полгода живут они вдвоем на съемной квартире, не расписаны, не венчаны. У тети Люды разрывалось сердце: она изо всех сил стремилась приобщить дочь к вере, водила в храм — и каков результат? Ох, тяжело воспитывать ребенка почти в одиночку — муж тети Люды по полгода проводил вне дома, на заработках. В Москве чего-то там строил. Привозил, правда, хорошие деньги, ремонт на них справили, купили дочери компьютер, в общем, все было неплохо. Только сурового отцовского контроля не хватало — и девочка совсем распустилась.

Тетя Люда слышала, что где-то в пригороде живет старец, святой человек, который ошеломлял тех, кто к нему приходил, неожиданными советами — как будто откуда-то знал о человек все: кто он, откуда и какая беда привела его сюда.

Тетя Люда решила съездить к старцу и пожаловаться на свою беду, то есть на Машу. Может, святой человек ей скажет, как вразумить негодницу. Может, чем-то поможет. А хоть бы выслушал просто и пожалел ее — и то было бы неплохо.

Собралась тетя Люда к чудо-старцу. Знала она, что так просто к нему не попасть — не один час придется стоять в очереди, среди таких же, как она сама, несчастных. Да и долго беседовать со старцем нельзя — другие ждут. Не так-то много святых людей в наше время, на каждого много страждущих приходится.

Ждать и верно пришлось долго. Святой человек жил в небольшом деревянном домике, народу в крошечную прихожую набилось немерено, в основном, конечно, женщины, многие с детьми, среди детей всякие — и хныкли, и тихони, и большие, и совсем младенцы. Много больных, с первого взгляда видно. Тете Люде какая-то женщина в темном платочке (возможно, здешняя служительница) принесла табуреточку — видимо, пожалела: тетя Люда большая, грузная, ей стоять очень тяжело.

— Вы не сердечница? — заботливо поинтересовалась служительница. — Вам не плохо?

Тетя Люда, наверно, раскраснелась вся.

В некотором роде она, конечно, считала себя сердечницей, но лишь в переносном смысле. Но говорить об этом не стала, только покачала головой отрицательно. Внимательно еще раз поглядела по сторонам. Тут, наверно, все сердечники в переносном смысле. А кто-то еще и в прямом.

Некоторые посетители задерживались у старца очень долго, до получаса, а кто-то быстро выскакивал, словно ошпаренный, многие были в слезах.

До тети Люды очередь дошла часа через три, когда жесткое сиденье табуретки острыми углами изрядно измучило ее зад.

Честно говоря, она уже не знала, что будет говорить старцу. Все ее внутренние монологи были столь пространными, что когда она мысленно ставила в них точку, то уже не могла вспомнить, какими словами планировала начать.

Но произнести хоть слово ей не удалось. Едва она показалась на пороге, старец бросил ей:

— А ты зачем сюда приехала? Тебе в Москву надо ехать, мужа забирать!

Тетя Люда попятилась. Она даже не успела старца разглядеть — и тут такое. У нее и Маша из головы вылетела. Стоит, глазами хлопает. А старец говорит:

— Что стала, поезжай мужа спасать!

Ну, она и развернулась, да и пошла прочь. Билет до Москвы взяла в тот же день. Мужа нашла. Он там, оказывается, вторую семью завел. Да, жил с какой-то местной потаскухой, у нее еще было двое детей, но вроде не от него: уже большие. Ну теть Люда закатила ему истерику по полной программе, схватила в охапку и поволокла домой.

Больше он в Москву ни ногой.

Уже десять лет прошло. Правда, в нашем городе он работы не нашел. Так до пенсии и промаялся.

Самое главное-то что — года через два после всего этого друг его один из Москвы позвонил. Рассказал: померла та его баба. Вместе с детьми при пожаре погибла: курила в постели и заснула. Так все и погибли.

Теть Люда этот рассказ слышала.

— Вот, вот! — закричала. — Вот почему мне старец сказал: спасай мужа! Видишь теперь, видишь!

— Что вижу?!! — вдруг рявкнул муж. — Что ты дура толстая, черт бы тебя побрал?! И чего я тогда с ней не остался? — топнул ногой в ярости и ушел на балкон курить.

Так и живут они до сих пор — он сам по себе, она сама по себе — она больше по церквям, он выпивает в одиночку. Дом уже не тот — денег стало куда меньше, едва концы с концами сводят.

А дочка Маша так и живет со своим — не венчанная, не расписанная. Уже десять лет как.

Старец по-прежнему принимает просителей. Говорят, даже не постарел за это время. Святые люди — они такие. Хрен убьешь, хрен поймешь.