Моя навсегда

11

Изо дня в день мать неустанно вдалбливала Ромке, какой он, оказывается, беспробудный идиот. Неистовствовала, угрожала, выдвигала ультиматумы, а то, наоборот, пыталась повлиять на него скорбным молчанием. Но вскоре сама же срывалась.

«Из-за какой-то дуры ты гробишь свою жизнь, своё будущее, вообще всё! – негодовала она. – Ты столько лет учился, был лучшим! Столько побед на олимпиадах! И что? Всё это коту под хвост? Таких, как ты, с такой головой… в Москве… за границей… да хоть где… с руками отрывают! Ты можешь учиться в самых лучших вузах, можешь достичь высот, а ты вознамерился похоронить себя в нашем затрапезном педе? Это даже не полноценный вуз, а всего лишь филиал! Кто и чему там тебя научит?».

Иногда, устав от тщетных попыток достучаться до своего ошалевшего от любви сына, она просила по-хорошему. Со слезами в голосе.

«Ромка, ну пойми же ты, господи… перед тобой все дороги открыты, а ты выбрал глухой тупик, трясину… Ты же сам потом жалеть будешь, да будет поздно. Ведь только сейчас, пока молодой, и можно к чему-то стремиться… чего-то достичь в жизни…»

Именно в такие моменты он почти готов был дрогнуть, но тут же вспоминал Олю, её несчастное личико, её глаза, блестящие от подступивших слез, её горячий шепот: «Ромка, я не смогу без тебя. Я умру без тебя…». И тут же, словно спохватываясь, она торопливо говорила: «Нет, ты не слушай меня. Ты делай, как мама велит. Ты должен уехать. Тебе надо учиться». Замолкала, а затем в ней будто что-то надламывалось, и она снова всхлипывала: «Я не смогу без тебя, Ромка…».

От её слёз в душе всё переворачивалось. Да и сам он не мыслил – как можно им расстаться на целый год, когда он в те редкие дни, что они не виделись, буквально изнемогал? И могут ли сравниться какие-то «перспективы» с возможностью быть счастливым здесь и сейчас?

Мать до последнего билась, а потом вдруг как отрезало. Вряд ли она смирилась, конечно. Просто поняла – всё бесполезно. Это как со стеной говорить. Ромка её попросту не слышит. Он отупел от своей любви. Наплевал на всё ради своей Оли.

С тяжелым сердцем пришлось признать, что она бессильна перед этой дурочкой. Она перестала днями напролет его терроризировать, да вообще старалась больше не затрагивать больную тему, но Олю возненавидела.

Пару раз Ромка вскользь упоминал её имя, и тут же замолкал, видя, как на глазах страшно каменело лицо матери. Но вообще был рад, что она наконец оставила его в покое. И, несмотря на все пренебрежительные высказывания матери, учиться ему нравилось. Отсеялись предметы, которые Ромку мало интересовали, вроде этики и биологии. Зато на математику делался упор. Да и вообще сама атмосфера в институте отличалась от школьной. Единственное, что плохо – с Олей они стали видеться реже. На неделе – лишь вечерами и урывками. Но всё-таки выходные принадлежали им.

Первый курс Стрелецкий закончил блестяще, перешёл на второй. Оля тоже не подкачала. Поступила на тот же факультет – физико-математический. Может, ей и сложновато давалась высшая математика, но Ромка в случае чего подсказывал и разъяснял. Заодно передал ей по наследству все свои конспекты, сохранившиеся с прошлого года.

Зимнюю сессию она сдала без труда, а вот на летней пришлось изрядно попотеть. Это Ромке снова выставили все предметы автоматом. Даже по матанализ, который вёл въедливый и бескомпромиссный доцент Чупров, а он сроду никому ни делал таких «подарков».

И в конце мая Стрелецкий уже был свободен как ветер, но продолжал каждый день приходить в институт.

В тот день он ждал её после пар. Потом они вместе бродили по улицам. Оля взахлёб рассказывала, как её одногруппница попалась со шпорами на зачёте.

– Михеев такой злой был! Галку сразу выгнал из аудитории. И с нас потом не слезал. Валил прямо нарочно. Я, между прочим, одна-единственная получила у него четверку. Всем остальным он вообще уд или вообще неуд. Но это спасибо тебе, конечно. – Она нежно улыбнулась Ромке и прильнула к его боку.

– Да при чем тут я? Ты – молодец, – он наклонился, поцеловал ее в макушку.

– Ты всё объяснил. Даже лучше, чем сам Михеев. Да! Я его не всегда понимаю, а тебя – всегда.

Оля вся лучилась от радости, а Ромка и вовсе млел, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.

Они как раз гуляли неподалеку от его дома, когда вдруг хлынул дождь. Настоящий ливень. Обрушился внезапно и с такой силой, что оба в считанные секунды промокли насквозь. По дорогам неслись даже не ручьи, а целые потоки воды.

Держась за руки и хохоча, они добежали до ближайшего подъезда и юркнули под козырек. Ромка прижал к себе Олю.

– Вот так влипли, – смеясь, сказал он.

– Да уж. Но он скоро закончится. Видишь, какие пузыри на лужах.

Ливень и правда оборвался так же внезапно, как и начался. И снова выглянуло солнце.

– Пойдем ко мне, посушимся? – предложил Ромка.

– А как же… Маргарита Сергеевна? – как-то сразу сжалась Оля.

– Она в командировке. В Москве. На совещании. Завтра только вернется. Идем? А то ты вся дрожишь.

Хоть матери дома и не было, Оля ступала по их квартире так же, как в первый раз – осторожно и тихо, как по минному полю. Ромка сразу поставил чайник, потом взял чистое полотенце из шкафа, повернулся к Оле и замер. В глаза вдруг бросилось то, как облепило её тело намокшее, почти прозрачное теперь платье. Оно как будто вовсе не скрывало, а, наоборот, подчеркивало стройные бедра, плоский живот, небольшую, упругую грудь. Под мокрой тканью крохотными твердыми бугорками отчетливо выделялись соски.

Ромка сглотнул, облизнул вмиг пересохшие губы. В голову резко и мощно ударила кровь, горячая, бурлящая. Стало нестерпимо душно.

Он отвел глаза, но поздно.

Его и раньше, конечно, возбуждали какие-то моменты. Особенно когда они целовались. Но тогда это нарастало постепенно и до критической точки не доходило. Они вовремя останавливались, никогда не переходили черту, и напряжение спадало довольно быстро. Но сейчас было по-другому.