Борджиа. "Секс. Власть. Убийство. Аминь."

Как мне не хватало этих глаз. Часть Восемьдесят Вторая.

В ясный, по-зимнему холодный день французская армия достигла стен Рима. Не встретив на своем пути ни сопротивления, не приветствий, Карл прошел северные ворота города в гнетущей тишине. Вероятно, монарх ожидал почестей и салютов, лепестков белых роз, сыплющихся на его голову с балконов, триумфальных арок и шествий - но Рим встретил французов холодным, мертвенным молчанием. Почти все жители - от бедных крестьян до богатых вельмож - покинули город, а те несчастные, которым некуда было бежать, упрятались в своих домах, плотно затворив все двери и ставни.

Остался в Риме и молодой кардинал Борджиа. Он вместе с Микелетто наблюдал за приближением королевского эскорта с высоты стрелковой башни, выстроенной наспех в ожидании французов. Башня была бесполезной перед лицом двадцати тысячной армии, зато отсюда просматривались все главные улицы и площади до самой Саларийской дороги, что вела на север.

Под стенами папского дворца гладкой зеленоватой лентой мерцал Тибр: за время засушливого лета его воды измельчали и берега поблекли. Старый мост через реку, в другой день полный паломников, бродяг и крестьян, нынче пустовал - лишь бездомные собаки рыскали туда-сюда в поисках еды.
Каждая черепичная крыша, каждый дворик под густой сенью виноградной лозы, и бронзовые купола церквей в округе были отлично знакомы Чезаре. Но в этот день и кривые переулки, и узкие улицы, и величественные дворцы, и широкие площади сиротливо мерзли под холодным ветром приближающейся зимы. Не было ни торговцев, ни ремесленников, ни зевак: казалось, всех жителей напрочь выкосила чума. За всю свою жизнь Чезаре не доводилось видеть обычно шумный и праздный Рим в таком унылом запустении.
А тем временем колонна во главе с Карлом медленно приближалась: уже можно было различить синие флаги с желтыми лилиями, серебром отливающие шлемы и кольчугу солдат. Отдаленный стук копыт о мостовую эхом разносился по пустому городу. С тревогой Чезаре всматривался вдаль, в ряды конницы. Он искал, рыскал взглядом, пока, наконец, не нашел.
Сердце было готово вырваться вон из груди, стоило высмотреть знакомый хрупкий силуэт.

Лукреция!

Дыхание перехватило, пол ушел из под ног, а тело утратило вес, и он весь превратился в один летящий, стремительный и жадный взгляд.
Прямая, словно струна, тонкая, будто видение, сестра чинно шествовала верхом по правую руку от короля. В солнечной, пыльной дымке дня выражения ее лица Чезаре не мог разглядеть. Но очертания столь любимого им облика угадывались в прелестной призрачности. Он бы ни с кем не спутал эту своеобразную, гибкую грацию, эту прирожденную, повелительную легкость, с которой Лукреция держалась в седле.
С трудом оторвав глаза от сестры, Чезаре быстро пробежался взглядом по горстке королевского конвоя. Все были здесь. Он успел заметить и кардинала делла Ровере, и любовницу отца - Джулию Фарнезе.

Когда ему доложили, что Лукреция попала в заложницы к французам, Чезаре чуть не сошел с ума от отчаяния. Он снова не уберег ее. Сначала сестра угодила в лапы к предателю Сфорца, а теперь в плен к французской армии, а он, ее верный и любящий брат, по-прежнему оставался сторонним наблюдателем. В тот день сотни безумных идей и мыслей об вызволении Лукреции хлынули в голову одна шальнее другой. Но они рассыпались прахом, стоило на миг прийти в себя и взглянуть правде в глаза: все, что он мог делать - это терпеливо ждать. По-счастью, Хуан заверил брата, что Лукреция выглядела гораздо лучше, чем он сам, когда они встретились на поле битвы.

Еще вчера герцог Гандийский вернулся в Рим во главе отступающих отрядов папской армии, а сегодня, казалось, и следа не осталось от защитников Вечного города. Лишь малочисленная стража, состоящая из испанских наемников, верных Борджиа, все еще охраняла Ватикан и залы Апостольского дворца. По приказу отца Хуан тем же вечером направился в Остию вместе с матушкой, Джоффре и Санчей. Оттуда, в случае крайней необходимости, семья Борджиа могла бежать морем в Испанию. Великолепная венецианская галера с полной провизией на борту была подготовлена заранее, и уже в течение двух недель колыхалась на волнах в новом порту Чивитавеккьи.

Сам же Родриго Борджиа не только напрочь отказался покидать Ватикан, но и даже укрыться в замке Святого Ангела не посчитал необходимым. А Чезаре твердо решил оставаться рядом с отцом, что бы ни случилось.
В эту самую минуту, пока Карл Французский шествовал улицами Рима с видом победителя, понтифик возносил молитвы перед алтарем в соборе Святого Петра. По некой странной блажи Родриго уже второй день к ряду одевался в грубый холщовый балахон вместо роскошной сутаны и все твердил о крестьянских сандалиях, что явились ему в одном из снов. Чезаре едва ли мог понять витиеватый замысел отца, но идея встретить короля в обличье благочестивого монаха не была столь уж безумной. Грубый фарс, сыгранный таким талантливым лицедеем, как Родриго Борджиа, вполне мог сойти за правду.

Между тем, конвой приближался к воротам собора Святого Петра, и Чезаре, позабыв обо всем на свете, внимал каждому движению маленькой фигурки в темно-синем дорожном плаще. Вот Лукреция медленно повернула голову вправо, будто силясь рассмотреть что-то в пустом переулке, вот непринужденно откинула выбившуюся из прически белокурую прядь, вот что-то быстро сказала Джулии, а та лишь кивнула в ответ.
До чего же ему хотелось прямо сейчас оказаться рядом и покрепче обнять этот тонкий стан, заглянуть в любимые глаза - прочитать в них все, о чем слова никогда не могли сказать.
Чезаре тосковал по Лукреции в разлуке, но не позволял унынию завладеть собою всецело. Днем дела церкви и Рима поглощали его разум, ночами он забывался в сладких объятиях Фиаметты, и жизнь продолжалась. Шла своим чередом.
Но лишь сейчас, глядя на Лукрецию, он понимал, что едва выжил в разлуке. Сердце его безумно тосковало втайне от разума, а тело Чезаре лишь существовало в причудливой напрасности дней: он ел, пил, говорил, слушал и предавался усладам с куртизанками, но дух его при этом оставался полумертв. Словно Чезаре бежал и бежал в каком-то бессмысленном колесе времени.
Но стоило ему увидать настоящую Лукрецию - не плод сновидения или фантазии, - и необъяснимый, пьянящий восторг пронзил все его существо сверху донизу. Он смотрел и не мог насмотреться, дышал и не мог надышаться. Будто жизнь вдруг началась заново, с чистого листа.
Его верный слуга уже некоторое время что-то говорил, но Чезаре не разобрал ни единого слова, полностью поглощенный созерцанием любимой сестры.