Тот, что держит за руку

21 глава

Глава 21.

Не знаю, как долго, почти оглушенная, стою я посреди комнаты: по правую руку от меня останки искромсанного Мелиссой именинного торта, по левую – захлопнувшаяся за дочерью дверь, а в голове – мысли, одна оглушительнее другой... Их не закинуть в шредер и не изрезать на мелкие кусочки, за ними не захлопнуть, уходя, метафорическую дверь, – они здесь, прямо в моей голове, подобно рою растревоженных ос.

Слышу бряцанье ключей за дверью – знакомый до боли звук, прежде заставляющий сердце сладко замирать в предвкушении встречи – должно быть, это Маттиас... Даже через стену я словно вижу, как он отпирает замок, входит в прихожую, скидывает обувь, вслушиваясь в странную, оглушающую тишину, так не вяжущуюся с намеченным праздником, – и вот он уже заглядывает в комнату...

– А где все? - замечает он мою окаменевшую фигуру.

– Ушли, - отвечаю иссушенным, неживым голосом.

– Так я опоздал? - Маттиас с любопытством рассматривает следы неслучившегося праздника, как будто не замечая моего странного голоса.

– Ты опоздал, – подтверждаю его догадку, и фраза эта кажется мне более многозначительной, нежели будничное «ты опоздал к празднику, дорогой»… Ты опоздал на целую жизнь, не это ли стоит за моими словами?

Вот бы он сейчас подошел ко мне близко-близко, продолжают метаться мои мысли, обнял за округлившуюся талию, заглянул в глаза и поинтересовался «что случилось, любовь моя?» Я бы выложила ему все как на духу: про Голос и волшебных бабочек, про страхи о влюбленности дочери в молодого доктора и про испорченный праздник, про то, как мне не хватает его, Маттиаса, ласки и внимания, и о том, какой одинокой я себя ощущаю... Я бы рассказала ему обо всем.

Только он не подходит...

И вопросов не задает тоже.

Почему? Почему он молчит? Ведь не может же, в самом деле, человек, который теперь так много молчит, быть тем, кто когда-то говорил со мной столь о многом? Так много слов, которые я, должно быть, себе просто придумала...

Сжимаю голову руками и спрашиваю:

– Это правда, ты не хотел бороться за нашего ребенка? Ты был готов отступиться от него... Мелисса сказала мне об этом.

Внушительная фигура мужа, сотканная из мускулов и стесанных углов, вдруг как будто сдувается, делается меньше и неприметнее – и это для меня красноречивее любых слов.

– Ты должна понять, Ханна, - говорит он виноватым голосом, - речь шла о твоем благополучии. Доктор Хоффманн сказал, что ребенок может существенно повлиять на твое выздоровление... И потом, все ведь обошлось, посмотри, все просто отлично! Ты здорова, малыш тоже здоров... Не глупи. Не забивай голову ненужной ерундой.

Ерундой... Ну да, может, действительно, было бы лучше выбросить все эти мысли из головы, забыть о них, но, как я уже и сказала, мысли не тот «товар», от которого легко избавиться, выбросив его в измельчитель для бумаг, и я снова спрашиваю:

– Ты вообще хотел этого ребенка? Я должна это знать.

– Конечно, - горячо восклицает Маттиас. - Это ведь наш маленький кроха, просто.., - тут весь его пыл угасает и он добавляет : - Просто мы ведь не планировали его, знаешь? Он просто взял и появился, а ты ни слова мне не сказала. А между тем у нас уже есть двое детей...

В этот самый момент я отчетливо понимаю, что подобный разговор уже был между нами прежде, что я приводила свои доводы «за», а Маттиас вот точно так же приводил свои доводы «против», и что я примерно догадываюсь, чем все это между нами закончилось.

Наверное, все-таки даже одна-единственная неделя, внезапно выпавшая из памяти, может значит решительно много, с тоской понимаю я в этот момент... Кто знает, что еще я могла позабыть, списав со счетов семь полновесных дней своей жизни, посчитав их недостаточно значимыми для себя? Порой и секунда многое решает в нашей судьбе, особенно если речь идет об автомобильной аварии.

– Мне надо выйти подышать воздухом, - произношу, скользя взглядом мимо Маттиаса, похожего на побитого пса. - Ёнас, сынок, хочешь пойти прогуляться?

Мой маленький мальчик, которого наша ссора с дочерью загнала в самый угол дивана, осторожно спускает с него ноги и подходит ко мне. Я крепко стискиваю его крохотную ладошку, словно он мой спасительный круг в бушующем море, обступившем меня со всех сторон...

– Ханна, - пытается достучаться до меня мужчина, с которым я прожила бок о бок последние пятнадцать лет. Но я больше не слышу его...

– Мне надо подышать воздухом, - повторяю с нажимом, и мы с Ёнасом выходим за дверь.

Мягкий сентябрьский вечер укутывает своим неспешным уютным покоем, так что мы бредем по улицам молчаливые и немного опьяневшие, даже Ёнас, улавливая мое настроение, не забрасывает обычными «как» да «почему», просто крутит головой во все стороны, словно флюгер, а потом издает неопределенные звуки, вроде «бжик», «пфф» и «та-там». Что бы эти звуки ни означали, они меня успокаивают...

Только раз он прерывает нашу прогулку словами «а вот здесь живет дядя Марк», указывая на окно второго этажа в красивом, старом здании с несколько вычурной лепниной, и я невольно задираю голову, всматриваясь в черный проем пустого окна.

– Дядя Марк хороший, - добавляет мой сын, - он меня вылечил, когда я болел.

После этого наша прогулка продолжается в полной тишине, и я с трудом переставляю ноги. Словно столетняя старуха… Именно таковой я себя и ощущаю: древней, иссохшейся мумией с дырой вместо сердца. И страшнее всего то, что я не помню, кто и когда лишил меня этого жизненно важного органа... Похоже, моя амнезия тяжелее, чем я могла себе только вообразить!