Дерево в доме

18. ЯННИКЕ

Наконец-то! Наконец-то я увижу свою кровать! Наяву, самую настоящую! Смогу потрогать ее и даже попрыгать на воздушной перине, которую мама мне обещала!

И неважно, что я видела ее уже раз сто на маминых эскизах и выучила все линии и углы наизусть. Вместе они складываются в большого белоснежного лебедя, который спит, спрятав клюв под крыло. Изголовье - это его изогнутая шея, крылья - бортики, а у самых ног кровать заканчивается пушистым птичьим хвостом. Я знаю, что он только кажется пушистым и на самом деле покрыт белой эмалью. Но каждое перо, благодаря маме, выглядит настоящим, невесомым, как нежный птичий пух.

Я врываюсь в свою комнату, заливисто смеясь, и описываю круг вокруг больших громоздких деталей, которые, видимо, еще не скоро станут моей кроватью. Но я не унываю. Во мне столько радости, что я не могу остановиться. И сдерживаться тоже не могу, даже несмотря на то, что знаю, мама не любит, когда эмоций так много. Но сейчас она внезапно широко улыбается. Я начинаю пританцовывать, и она провожает меня светящимся взглядом, и ее улыбка так никуда не исчезает.

Как всегда, после разгрузки рабочих отпустили домой, и сборкой занимаются уже мама с Самуэлем. Они любят это дело, а я люблю наблюдать за ними. Это же как большой конструктор, только с огромными деталями.

- Это хвост, да? – восторженно восклицаю я. – А это клюв! Он покрашен в черный, как надо, посмотри, мам! Даже если его и совсем не видно!

Мама довольно кивает и щурится, прямо как кошка.

- Конечно. Я позаботилась о том, чтобы никто не посмел мухлевать.

Я улыбаюсь и сажусь рядом с ней, а она гладит меня по волосам, просматривая инструкцию, которую наверняка знает наизусть. Она же сама придумала дизайн этой кровати!

Я зажмуриваюсь в удовольствии. Мне так хорошо и спокойно... Мамина ладонь такая нежная и мягкая, что я утыкаюсь лицом в ее бок и вдыхаю аромат ее вкусных духов. Открываю глаза и наблюдаю за тем, как свет из открытого окна скользит по половицам, выкрашенным в молочный цвет. Смотрю, как Самуэль возится с винтами и гайками, рассматриваю наши отражения в зеркале на потолке...

И только сейчас вдруг замечаю на своем прозрачном круглом столике два бокала с одинаковой красной жидкостью внутри. Я хмурюсь и, не успевая даже подумать, спрашиваю:

- А что это?

Я показываю пальцем. Мама оборачивается и улыбается, уже по-новому.

- «Мази-Шамбертен Гран Крю», 2000-го года.

Она не смеется, но улыбка растет вширь, и я все равно слышу ее скрытый смех. Ведь сейчас она, ясное дело, посмеивается надо мной, так как я не понимаю, что это значит. Я невольно хмурю лоб, пытаясь догадаться. А она добавляет:

- Я считаю, что Самуэль заслужил. Он уже достаточно взрослый.

В ответ я почему-то рассеянно улыбаюсь и смотрю на нее, не зная, что сказать.

Вино? Наверное, это вино, вино ведь кажется красного цвета... В голове у меня тут же мелькает мысль, что Мире это не понравится. Очень не понравится.

Мама подмигивает мне и возвращается обратно к инструкции, а я украдкой кидаю взгляд на Самуэля. Так вот почему у него такие раскрасневшиеся щеки...

Когда готов каркас, и пора стелить матрас, мама объявляет перерыв и уходит курить. Я все еще жду свою белую перину и, пока мне нельзя на кровать, нежно провожу пальцем по изящной шее лебедя.

Сзади вдруг слышится голос Самуэля.

- Эй.

Я оборачиваюсь, и он зовет меня к себе и треплет по волосам. Улыбка у него немного странная, и я замираю, следя за его губами.

- Держи, - он достает из кармана толстовки перья, много перьев, длинных, иссиня-черных, и протягивает мне.

Я беру их в руки и тут же аккуратно разглаживаю и выпрямляю.

- Спасибо, - шепчу я. - Вороньи?

Самуэль уже приносил мне такие. Очень красивые. Жаль, что мама не разрешает использовать черный цвет в интерьере моей комнаты...

- Других нет, - Самуэль пожимает плечами, и я не понимаю, это потому что в лесу больше нет других птиц, или же они не роняют перья, или Самуэль просто ни разу их не встречал.

Я спрашиваю, но Самуэль уже разговаривает с мамой, которая вернулась, и громко смеется. Тогда я сажусь на пол и аккуратно раскладываю перья в ряд, чтобы пересчитать.

Вороны.

Кроме них я больше не видела здесь других птиц. Точнее, нет, вру. Я и воронов-то не видела, только их тени, большие и темные. Они перепрыгивают с дерева на дерево, и ветки раскачиваются, как качели, под их весом. Я знаю, что это они, а не древесные эльфы, как говорит, Аманда, лишь по их громкому хриплому карканью. Оно меня каждый раз пугает. Только вот Аманда говорит, что она его не слышит. Но я знаю, она может притворяться, чтобы я поверила в ее историю.

Мне нравятся эти перья, но есть в них что-то... Жуткое. Зловещее. Как будто их хозяева совсем не добрые существа. Я не знаю, верить этому или нет, но Аманда говорила, что вороны могут выколоть человеку глаза, если очень разозлятся. Я вспоминаю их большие крепкие клювы, которые видела в книжках, и мне становится жутко. Я бы, наверное, даже не стала хранить их перья, но они слишком красивые и завораживают. Кто знает, а, может быть, если я сделаю амулет на шею, то тогда стану одной из их стаи, и тогда ко мне вороны будут добры?