Марионетка для вампира

Глава 4: эпизод 1

Утром желание уехать испарилось вместе с винными парами. И причиной была не вспыхнувшая вдруг за одну ночь любовь к барону Сметане. Отнюдь. В чувстве отвращения к Милану я осталась тверда. Причиной стал стыд. Я не хотела, чтобы Карличек и пан Драксний запомнили меня такой, какой я предстала перед ними за эту череду дурацких ночей. Я сделаю куклу, вложив в нее все имеющееся во мне мастерство, ради них — чтобы они поняли, что я не ничтожный представитель слабого пола, который не умеет ни машину водить, ни пить, ни готовить, ни нормально вести переговоры по бизнесу, а профессионал хоть в каком-то деле. Доказывать что-то Милану я больше не собиралась.

Комнату следовало не то, что проветрить, а выдубить. Карличек снял все постельное белье, а меня отправил наверх в купальню, где я обнаружила натопленный камин и ванну, полную горячей воды. Как свершилось такое чудо? Надеюсь, здесь имеются специальные механизмы и рычажки подъема дров и тяжелых ведер с водой — представить себе карлика или старика таскающими тяжести по чердачной лестнице, я не могла. Вернее, не хотела. Тогда бы мне следовало провалиться от стыда сейчас же на этом самом месте!

Расслабиться не получилось и в ванне. Горячая вода произвела на меня тот же эффект, что и ночная ледяная, которую я добыла в тазике из-под корочки льда, — бодрящий. Я оделась во все чистое, закрепила резинкой волосы на манер кички и спустилась на второй этаж. Нос не выдал присутствие здесь моего завтрака, и я решила проверить мастерскую. Мимо шкафа я шла бочком, чувствуя спиной неприятный холодок, от которого мне, наверное, уже не суждено будет избавиться. Под мышкой альбом, за ухом — карандаш, который я нашла под кроватью. Вот она я, при полном параде и готова к работе. Почти. И это «почти» никаким боком не относилось к пустому желудку.

Я продолжала испытывать страх перед моим ночным кошмаром, который из чего-то непонятно-эфемерного превратился в реальную личность, и страх перед мертвой перекрыл за утренние часы весь мой стыд перед живыми.

Теперь я уверовала, что обязана сделать эту куклу для своего собственного спокойствия. Душевного! Иначе эта моя идея сожрет меня изнутри, замучит в кошмарах и, возможно, даже наяву сотворит со мной что-то ужасное, когда рядом не будет заботливого карлика. И пусть одно наваждение перекроет другое. Я хочу, я требую у своей головы, чтобы любовь к марионетке Милана перешла в любовь к марионетке Элишки. Лучше любить мертвую, чем живого монстра.

Ключ в моей руке почти не дрогнул. Я проверила замок — он захлопывался, потому быстро спрятала ключ в карман джинсов. Генератор находился где-то далеко — я слышала его гул, но не чувствовала запаха бензина. К счастью! Сидеть здесь придется безвылазно не один день! Комната большая и оснащена хоть и не по первому классу, но довольно хорошо. У окна большой стол — на нем можно и рисовать, и кроить, там же стопочкой лежат ткани. Дальше стоит ножная швейная машинка, резная, черная с золотым тиснением, фирмы Зингер. Приноровлюсь, ничего страшного.

У другой стены раковина с краном. С краном! Про горячую воду узнаем потом. Внизу ведро, в нем мокнет солидный кусок глины. Другой, в полиэтиленовом пакете, стоит под столом, деревянная рабочая поверхность которого вся исцарапана, что дает мне волю резать и кромсать на нем без зазрения совести. А вот и инструменты скульптора — стеки-лопатки и штихели-резцы. А там в закрытой бадье гипс, отлично… Рядом стопка газет и крафтовой бумаги. Барон точно знает толк в куклах!

Меня снова передернуло, но я не в силах была полностью отключить голову от предыстории спрятанных в шкафу марионеток. Потом я вздрогнула по новой, услышав стук в дверь. Хорошо, карлик сразу заговорил. Дура, дверь-то захлопнулась и открывается теперь только изнутри — неожиданного появления барона можно не опасаться.

Я вышла и попросила карлика подтолкнуть кресло к двери, чтобы не пришлось лезть за ключом. Теперь, удовлетворенная, я могла спуститься к завтраку, но завтрак мне принесли, оказывается, прямо сюда. Я поблагодарила и села во второе кресло. Шкаф с куклами оказался перед моим лицом. Хорошо, не за спиной. Во время работы дверь стоит закрыть, а то я постоянно буду оглядываться, точно девочки могут заглянуть на огонек узнать, кто будет их новой подружкой.

Быстро справившись с овсянкой и чаем со вчерашним сливовым коржиком, я решила расправиться заодно и со своим страхом. Распахнула створки шкафа и уставилась на неподвижных кукол. Они мертвые, их может оживить только рука кукловода. Марионетки не ходят сами. Никогда.

Я вытащила на свет Жизель, осторожно расправив нити. Вага классическая, с одним рычажком. Другой и не нужен — рот у марионетки не открывается. Барон не специалист по скрытым в голове механизмам, он просто ребенок, возящийся с газетами и клейстером. Он просто ребенок, нездоровый на голову. Его слишком часто запирали в кладовке с ножницами и бусинками, вот он и увлекся шитьем нарядов для кукол. Может, у него был не только брат, но и сестра?

К черту семью баронов! К черту самого барона! Я выполняю заказ, который не имеет с заказчиком ничего общего, ничего…

Я тронула прическу Жизель и отдернула руку — волосы настоящие. К горлу подкатила овсянка, но свободного тазика рядом не было, и пришлось проглотить ее обратно. Все, все… Надо успокоиться. Кроме волос, ничего настоящего в кукле быть не может.

И все равно я с непонятным трепетом подняла ее пышную юбку — тело не из поролона, и здорово, что так, иначе бы тот уже давно превратился в труху. Чехол тела набит гречкой — кило, а то и все два — и лоскутками. Марионетка потому такая тяжелая. Но она и не обязана быть легкой: кукла не предназначена для театра, так что о руках кукловода художнику заботиться не приходится. Но зачем тогда нити и вага? Барон, видимо, играет с ними, как с живыми девушками. Они скрашивают его одиночество. Весь этот цветастый гарем. Воспоминания очень бурной молодости…

Я затрясла головой, и марионетка затряслась вместе со мной.

— Прости, Жизель, — сказала я отчего-то по-чешски и поспешила вернуть куклу на законное место.

Все — закрыть шкаф и больше не открывать. Ни за что и никогда! Я узнала все, что мне следовало знать про манеру работы барона. Я сошью такой же тюфяк и набью крупой. Одного я знать точно не хочу — откуда барон возьмет волосы? Рука непроизвольно потянулась к макушке. Нет, их я ему не отдам! И не продам! Но факт остается фактом, он может их попросить — другой причины в расчесывании моих волос и заботе о них я теперь не видела.

В мастерской оказалось достаточно дневного света, идущего от окон, и я не включила ни одной лампы. Хотела снять кольцо, чтобы не запачкать, но передумала — здесь слишком легко его потерять. Впрочем, я привыкла к кольцу за эти несколько дней. Срослась с ним, как с родным.

Пора действовать. Время не ждет. Барон потерял сон… Тьфу ты… Я повязала себе фартук, придвинула к рабочему столу табуретку и поставила перед собой кусок глины. Милан прав — рисовать пустое, я теперь точно знаю, как выглядит Элишка, и сумею сделать из этой скользкой болотного цвета массы шедевр, от которого запищала бы половина академии! Я сделаю это, сделаю, сделаю!

Я произносила эти слова вслух, как заклинание, или песню бурлаков на Волге! Работалось легко. Глина отлично вымокла, и хватало одного нажатия, чтобы оформить нос, подбородок, уши, шею… Короткую, длину я придам ей уже в папье-маше. Глаза я оставила впадинами, как у призрака, только не такими глубокими — чтобы было, что потом расписывать. Барон вряд ли согласится вставить в глаза лампочки. Это она, она, она…

Я сбрызнула глиняную голову Элишки водой и закутала в полиэтилен. Как только барон даст добро, я разрежу ее жестяными пластинами и залью гипсовой массой. А пока раскрою тело. Это быстро — пять овалов. А теперь самое сложное: во-первых, не оборачиваться на глиняную модель, а, во-вторых, совладать с машинкой. В таких случаях помогает только полный запас матерных выражений, но мне криворукой и они не помогли! Я уже чуть ли не волком выла, распарывая очередной петляющий шов. А потом просто в слезах и нецензурных выражениях швырнула ткань на стол.

— Как же вы любите ругаться, Вера! Даже на безответную ткань!

Я не вскочила со стула, потому что сразу заметила на столе тень от его высокой фигуры. За окном еще день. Я только-только включила вторую лампу и потому не закрыла дверь. Куска глины под рукой нет… Швырнуть в незваного гостя нечем!

— Я не умею пользоваться ножным Зингером, — проговорила я, хотя хотела кричать: что вы тут делаете, на дворе день, днем вампиры спят в гробу и не пьют ничьей крови!

— Задерните, пожалуйста, занавеску, Вера, — проговорил барон тихо. — Мне свет глаза режет.

Я задернула.

— Спасибо. А теперь уступите мне, пожалуйста, место.

Я встала. Он сел. А я осталась стоять по его левую руку. Не отходить же на его манер за стул и дышать в затылок.

— Почему вы не спите? — спросила я, чтобы избежать невыносимой паузы, и краем глаза сразу поймала его улыбку.

— Я же сказал еще вчера, все из-за вас, Вера. Не ем, не сплю, все думаю… О вас же, Вера.

Барон поправил нити и опустил ногу на педаль.

— Я думала, вы думаете о кукле, — пробормотала я, проклиная горящие уши.

— Так я о ней и думаю, Вера, — отозвался барон, пропуская ткань под лопатку. — Вы же сами сказали, что вы — это ваши куклы, вы их очень любите. Выходит, они часть вас. Вот эта часть и лишает меня сна.

Я проглотила кислый ком. Хорошо, что я еще не обедала.

— Кстати, почему вы голодаете? — теперь барон смотрел на меня вполоборота. — Карличек сказал, что дважды поднимался к вам с предложениями поесть. Вы плохо себя чувствуете после вчерашнего?

Теперь у меня пылало все лицо.

— Нет, со мной все хорошо. Это просто привычка такая. Не есть во время работы и вообще днем не есть. Студенческая привычка.

Под внимательным взглядом Милана я превратилась в пани Райче, то есть помидор!

— Пан барон, прекратите так на меня смотреть! Вы правы, я женщина и не способна хладнокровно воспринимать подобные рассказы. Лучше бы вы вчера молчали!

Он тотчас вернулся к шитью. Швы выходили ровные-ровные, и я, чтобы не стоять истуканом, присела у его ног и завязывала нити, пока барон строчил новые овалы.

— Вера, — Милан нагнулся ко мне и замер. Наши носы вновь оказались рядом. — Я не рассказал вам ничего страшного и боюсь спросить, что вы там себе нафантазировали, — по его лицу прошла злобная ухмылка, отозвавшаяся в моем теле дрожью. — И вообще вы ведете себя непростительно брезгливо для женщины, которая согласилась лечь в гроб живьем на потеху толпе.

— Что?

Я отшатнулась от барона и оказалась в позе краба и, если честно, с удовольствием бы поднялась сейчас на руки и ноги, чтобы отползти от Зингера еще дальше. И тут только до меня дошло, о чем говорит барон!

— Неправда! Я ничего не знала про гробы и свою роль, поверьте мне. Я соглашалась делать куклы, не более того. И вообще смутно понимала, что может представлять из себя подобный музей… Я просто хотела делать свою работу, — повторила я уже шепотом.

Лицо барона стало серьезным, и шрамы вновь сделались намного заметнее.

— Выходит, и в этом Ян мне солгал. Ладно уж лгать про любовь с первого взгляда, это ожидаемо для мужчины, но с гробами не шутят, как и с вольерами для волков. Вы понимаете?

— Я понимаю, — кивнула я, вновь ничего не понимая. — Но это действительно практикуется в мире. Так что Ян не оригинален, и оригинальность здесь ни к чему. Надо соответствовать запросам целевой аудитории…

Под тяжелым взглядом барона я наконец смолкла.

— Жестокая вы, однако, женщина, Вера. Сама лечь в гроб отказываетесь, но другую кладете туда с закрытыми глазами. Жестоко, очень жестоко.

Я вскочила с пола и бросила на стол законченную деталь.

— О какой жестокости вы говорите! — мой голос дрожал, но не терял громкости. — Это театр! Просто театр! Какая разница актрисе, что делать?! А это просто кусок глины, — я махнула рукой в сторону спрятанной в полиэтилен головы Элишки. — Это кукла… Просто кукла… И куклы должны играть, а не пылится в шкафу. Именно играя в них, мы дарим им жизнь и никак иначе. Пусть они танцуют для публики, пусть красуются своими нарядами, и вот тогда вы точно снова увидите их живыми…

Я даже руками размахивала, не понимая причины такой своей тирады. Абсолютно глупой. Подобное мог сказать только ребенок. Но ведь именно в неразумного младенца я и превращаюсь подле барона Сметаны.

Милан демонстративно снял с педали ногу и развернулся ко мне всем корпусом.

— Сначала я хочу увидеть вас мертвой, а уж потом их живыми.

Я с трудом закрыла рот, ища в груди испуганное сердце. В устах барона такое звучало пугающе.

— В гробу, — тут же исправился он, явно увидев на моем лице испуг. — В том белом, который заботливо приготовил для вас ваш жених. И если после этого вы скажете мне, что все это шутки, я может еще и соглашусь на то, чтобы устроить из своего дома балаган, а из культа смерти — цирк!

Барон шумно поднялся, и я так же шумно отступила к двери.

— Ну же, Вера, соглашайтесь. Вы же любите театр больше всего на свете, а любить — это не брать, это отдавать себя кому-то, а в вашем случае, чему-то, до последнего вздоха. Но что я говорю с вами о любви! — он качнул головой, точно китайский болванчик. — Вы ничего в ней не смыслите! Может, я и ошибся, и вы с Яном на самом деле прекрасная пара. Два безжалостных чудовища.

Это я-то чудовище? Но вслух возражать я не стала, чтобы не нарваться на что-то более страшное, и отступила еще на пару шагов, но барон продолжал стоять на месте.

— Я все равно не собирался участвовать в этом цирке лично. Этот дом давно мне не дом, — барон махнул рукой. — Просто стены. А вы в них, гляжу, в первый же день прекрасно освоились. Давайте, что уж там, делайте из него театр, пугайте людей, сколько вам влезет. Только для начала поймите, во что ввязываете других. Проделайте над собой этот эксперимент с гробом. Давайте же! Или страшно?

Я глянула в окно. Вечерело, но светло будет еще целый час, потому склеп не будет казаться таким уж страшным. И если мне всего-то надо лечь в гроб, чтобы пан Ондржей получил желаемое и отпустил меня домой, я это сделаю с улыбкой.

— Хорошо, я согласна на эксперимент. Только позвольте сходить за курткой.

Барон окинул меня недовольным взглядом.

— В таком виде в гроб не ложатся. Экспериментировать, так до конца. Вживаться в роль, так в костюме. Вы же любите театр больше всего на свете, а, Вера?! Что у вас с лицом? То краснеете, то бледнеете. Как девочка, право слово! Вспомните, что вы взрослая женщина, профессионал своего дела… Бессердечное создание, для которого даже собственные творения — так, пустяки… Просто куклы на потеху толпе.

Я прикрыла глаза. Барона понесло не в ту степь. Ему вредно не спать. Надо попросить Карличека подсыпать в питье барона снотворное.

— Давайте вы не будете меня обсуждать, — уже тоже рычала я. — Вы меня не знаете.

— А я вас и не желаю знать!

Барон резко шагнул в мою сторону и протянул руку.

— Хватит жаться… Идемте скорее, а то всю решимость растеряете по дороге, пани вампирша.

Когда я не взяла протянутой руки, барон сжал губы и направился к двери размашистым шагом. Я поспешила за ним, обернувшись на пороге на глиняную голову покойной баронессы, но решила не извиняться ни перед ней, ни, тем более, перед живым бароном.