Ветер в кронах

Глава 18

«Творческие вечера. Встречи с читателями. Курсы писательского мастерства. Что может быть лучше, когда набивается полный зал молоденьких студенток, и каждая вожделеет тебя. После «Поющей» они считают меня необузданным романтиком. И толпами приходят обслюнявить глазами. И я на сцене, чувствуя себя петухом в курятнике, небрежно выбираю ту, что буду сегодня топтать.

Для того и устраиваю это показушничество, и пока они прилежно конспектируют «экспозиция-завязка-кульминация», всю ту ерунду, что придумали ещё древние греки, я осматриваю зал в поисках той, что осчастливит сегодня моё либидо.

ОНА не пишет. И эта жёлтая кофточка совершенно ей не идёт. Бледный оттенок желтка магазинного яйца придаёт ей вид студенистый и сырой, в противовес упругим локонам каштановых волос и яркому взгляду. Цвета её глаз я не вижу, но ловлю себя на мысли, что хочу его узнать. ОНА смотрит не на меня. На свои колени, на которых стиснут в руках томик в киноварной обложке. Моя «Поющая сердцем». Как жаль! А ведь мне показалась, что ОНА особенная. Что выберет «Грань», пронзительную и тонкую. Но, нет — так нет.

Подумаешь! Вон, как ёрзает пергидрольная блондинка, словно обесцвечивала волосы не на макушке, а на лобке. Я бы на это посмотрел. Или не посмотрел. Скучно.

Я вспоминаю про НЕЁ, когда в глазах уже рябит от красного. «Галочке, Аллочке, Маргарите». Я подписываю книги дольше, чем идёт лекция. И, толкаясь локтями, они все ко мне жмутся. Блондинки, брюнетки, шатенки, рыженькие. Словно я могу дать им то, о чём они прочитали в книге — Любовь. Вечную. Непостижимую. На разрыв. Я не могу. Я — всего лишь буквы на клавишах. Я — паяц в балагане. А она протягивает мне «Грань».

— Кому подписать? — я спрашиваю, искусственно улыбаясь, и натыкаюсь на её спокойный взгляд, как на холодную сталь.

— Василию, — проворачивает она клинок. И я не понимаю, отчего больно.

— Муж?

— Нет, кот. Любит сафьяновые обложки…»

— Будешь яичницу? — Андрей пошевелился и отвлёк Катю. Она, лёжа на его плече, читала отцовский дневник.

— Наверное, буду, — она отложила тетрадь и сладко потянулась.

Два дня в постели, не считая коротких перерывов на еду и сон. Сладостная истома. Райская благодать. Блаженная усталость.

Андрей погладил её напряжённый живот и опять завёлся.

«А ведь только что спрашивал про еду, — усмехнулась Катя. — Какой ненасытный!»

И голодный мозг упрямо подкидывал кулинарные ассоциации, а её тело откликнулось на ласку.

Всю ночь его жарили, жарили, а оно снова подалось, как жареная утка на белом блюде простыни. И просило приправы из лёгких поцелуев и нежного соуса с ароматом прованских трав.

И получило всё, чего просило в придачу с пряным коктейлем лёгких признаний.

— Я с ума схожу от твоей близости, — прошептал Андрей.

— Я с ума сходила без твоей.

Он откинулся на подушки и тяжело вздохнул.

— Я не знаю, поймёшь ли ты.

— А ты попробуй, — так хорошо, что не хочется открывать глаза.

— Я хотел. Я так тебя хотел! С самой первой нашей встречи. Но это неправильно. Понимаешь, для меня неправильно. Понравилась девушка и сразу в койку. На чистых рефлексах. На животных инстинктах. Для меня это — ответственность. Серьёзный шаг.

— Мне сейчас, наверное, должно быть стыдно, — усмехнулась Катя, даже не шелохнувшись. — Представляю, что ты подумал обо мне.

— Я подумал, что ты будешь страдать, если окажешься для меня мимолётным увлечением. И я буду переживать, если поступлю непорядочно.

Кровать заскрипела. Даже сквозь закрытые веки Катя чувствовала его взгляд.

— Я догадываюсь, что ты думала обо мне, — Андрей провёл пальцем по её бедру. — Что я, как минимум, не современен.

— На самом деле я думала ещё хуже, — открыла она один глаз. — Но что там насчёт яичницы?

— Сейчас, — он поцеловал её в живот и встал с кровати.

А Катя снова закрыла глаза, наслаждаясь безмятежным покоем. На самом деле всё это было для неё уже неважно. Какие бы не были у него причины — он здесь, он рядом. И самое главное сейчас — не загадывать наперёд, чтобы всё не испортить. И не вспоминать прошлое, что, кажется, наконец отпустило.

Весь стратегический запас яиц был съеден. И выходные подошли к концу.

И, провожая Андрея утром на работу, Катя даже радовалась, что сможет до вечера побыть одна. Помыть затоптанные Гастоном и засыпанные перьями полы — надоело переступать по грязи на цыпочках. Перемыть посуду, до которой руки так и не дошли. Перестирать одежду. Сделать маникюр-педикюр. Сварить что-нибудь жидкое — измученный сухомяткой желудок настойчиво просил горячего и свежего. И сесть, наконец, за дневники отца, которые с каждой страницей становились всё интереснее.