От альфы до омеги

Глава 25. Ирис. Зубья Великана, игры и самоаннигиляция

Они едва втиснулись. По правде говоря, они толком и не влезли: пришлось оставить купол распахнутым, что грубо противоречило всем возможным правилам техники безопасности, но развеселый Тео, увлеченная им Гайя и напряженный, но очень решительный Тит из-за каких-то там правил не волновались. Только Ирис, зажатая между бархатным подлокотником и металлическим купольным ободом, слушала очень внимательно, без улыбки. Тео Рикгард поднял свою машину лихо, играючи: красовался перед Гайей.

Одним пальцем равнодушно перещелкивая на панели тумблеры, Тео бросил:

— Я думал, что с нами полетят еще кое-какие друзья. Сальватор…

Ирис замерла. Неужели она все-таки подобралась и к этой загадке? Неужели она увидит и его?

— Никто сюда больше не влезет, — заведя глаза, отрезала Гайя. Она сидела на коленках у Тео, отчаянно мешая ему управлять.

Тит, зажатый позади кресла, держался за спинку. С комфортом ему, кажется, повезло больше всех, но взгляд у него был тяжелый, взволнованно-решительный.

Зря Ирис заговорила о том, что Тит и сам хотел слышать. Зря. Зря. Зря. Побег, полет и удалое веселье для него были странными, чуждыми, опасными. Но он решился на них из-за нее.

— И то верно, — хохотнул Тео. — Тогда летим прямо в горы!

— Но там же совсем нечем дышать! — улыбка сползла с лица Гайи.

Иола заложила вираж, и девушка схватилась за первую попавшуюся ручку. Тео смахнул ее ладонь с приборной панели и выровнял вильнувший аппарат. В их волосах выл ветер, трепал одежду, выбивал из глаз слезы.

— Ну, мы же не к богам в поднебесье полетим, правда? — Тео потрепал ее за нос, и Гайя заулыбалась. — Мы полетим в одно ущелье… Оно невысоко. Там очень красиво. Подлет шикарный. Сейчас оцените, что может моя Иола.

Ирис уткнулась взглядом в кресло пилота. Тит сжимал подголовник с такой силой, что костяшки побелели, а пальцы напомнили клешни.

Солнце резко ударило по глазам, когда Иола легла на крыло и пошла по дуге в сторону горных кряжей. Они поднялись высоко, и город ухнул в сонную дымку. Внизу колыхался Алый Залив, плотный, матовый: с такой вышины ряби было не разглядеть, и поверхность сливалась в единое сероватое месиво. Уже знакомый пролет между гор мелькнул впереди, но Иолу мотнуло в сторону. Они пропускали Алый Залив под брюхом, летели на другую сторону, туда, где чернели шестигранными кристаллическими колоннами скалы — Зубья Великана. Гигантские, неправдоподобные зубы вставали из воды и взмывали неровными рядами сот, плотно сбитых самой природой. Они казались ненастоящими, рукотворными, математически-угловатыми, но эти скалы и вправду создала сама природа — Ирис об этих скалах читала.

Иола поднялась чуть выше, заложила два кольца, любуясь видом на подернутые утренним туманом скалы, а потом обернулась вокруг, заходя сзади. Отсюда открывался совсем другой пейзаж: неохватная площадка из шестигранных плит, неровно пригнанных друг к другу, напоминала застывшие ряды колков из нутра рояля. С высоты — по широкой дуге вниз, потом, у самого края — всплеском вверх, дальше — обрыв, а за ним, далеко через Алый Залив — шпили и башни Эмпориума, сверкающие в восходящем солнце.

Они снижались. Тео заприметил зажатое в скалах, словно в ладонях, плато у обрыва и направил аппарат прямо туда.

Ирис смотрела на него сбоку и пыталась припомнить, каким он станет. Тот же прямой нос, хитрый прищур глаз, но незнакомый, лихой жест: быстро и ловко огладить волосы ото лба к затылку.

Молодой Ликвидатор был красив и прекрасно об этом знал. Старому Ликвидатору на собственное лицо было наплевать. Молодому Ликвидатору нравилось нравиться. Старому Ликвидатору такие трюки были безразличны. Молодой Ликвидатор не смотрел ни на Гайю, ни на Тита, ни уж тем более на случайную гостью Ирис: ему, кажется, было все равно, кто его окружал. Избавился ли от этой привычки старый Ликвидатор, Ирис не знала: окружать его было толком некому.

Отчего ей так хотелось увидеть того Ликвидатора, из четырнадцатого года? Отчего ей вообще чего-то хотелось? Откуда взялось это желание и как возникло?

Она вспомнила как он держал ее голову на своих коленях в темной улочке после перезагрузки, как протянул руку, помогая спуститься из окна, выходящего к ботаническому саду, как хитро и насмешливо впервые на нее глянул, когда она стояла в шеренге других омег…

Ирис не умела чувствовать, и в этом она не сомневалась, но что у нее было, так это память. Эти несколько дней за стенами Центра она запомнила хорошо, словно эти впечатления были в ее жизни первыми. Они отпечатались в ее процессоре глубоко и тяжело, заняли куда больше пространства чем, наверное, следовало, и теперь снова и снова вставали перед ее глазами.

Сальватор своими улучшениями ее все-таки сломал: она так и не станет настоящей омегой. Даже если дойдет до десятки, научится изображать человека без единой ошибки, она не будет ни человеком, ни омегой. Сальватор лишил ее машинной простоты и логики. С зеркальными нейронами она всегда будет слышать чужие чувства, и выполнять положенные омегам задачи с такими помехами она не сможет — да и кто ей теперь эти задачи поставит? В ней нет положенной омегам нейтральности — она уже не то невозмутимое и безразличное к тревогам высшее существо, которым ее проектировали. Но нет в ней и настоящей человечности — ведь ее создали искусственно.