Танцы на быках

Глава IX

Прощание было коротким – слезы, объятия и пожелания доброго пути. Серое осеннее утро еще только занималось над Роренброком, а караван уже отправился в дорогу. Пятнадцать груженых лошадей, десять конных рыцарей, двадцать челядинцев, не считая оруженосцев, грума и пажей, да еще две кареты – такого великолепного выезда в Вудшире не было последние лет пятьдесят.

Бранвен открыла дверцу кареты и высунула голову, чтобы смотреть на замок до тех пор, пока он не исчезнет за лесом. После поворота дороги у Эн Фиор замок можно было увидеть еще раз, между двумя старыми дубами. На стене возле Южной башни белела фигурка, размахивавшая красным шарфом. Бранвен была уверена, что это Тигриша прощалась с ней. Глаза немилосердно защипало, и молодая герцогиня спряталась в полумраке кареты, чтобы никто не увидел ее слез.

Однако спустя милю или две хандра ее прошла, и девушка опустила ставень, с любопытством поглядывая в окно.

Рыцари ехали по обе стороны кареты, и лорд Освальд был с ними. В седле он держался с такой непринужденностью, словно и родился в нем. Жеребец грыз мундштук и рвался помчаться галопом или принимался играть, вскидывая задние копыта, но всадник сдерживал его без видимых усилий. Бранвен смотрела на мужа и думала, что у него тонкий профиль и прекрасные манеры. Он обещал праздник на две недели по приезду в Аллемаду, и был добр. Чего еще требовать благовоспитанной девице? Она перевела взгляд на Эфриэла, валявшегося на противоположном сидении. Глаза его были закрыты, и когда он не болтал вздор, общество его можно было даже посчитать приятным. На встроенной полочке лежала доска для игры в шатрандж. Сиденья, обтянутые бархатом, были мягки, как перины, а плотные занавеси на окнах защищали от последнего яркого осеннего солнца. Лес за окном был таким ярким, что это казалось колдовским наваждением – красный, золотой, пурпурный и багряный, с небольшими вкраплениями зеленого. Бранвен ловила ладошкой солнечные лучи, пробивавшиеся через кроны деревьев, и думала, что до смерти будет помнить пышную листву, запах мха в перелеске и шум волн Эн Фиор, стремительно бегущей к границе.

Несколько раз они останавливались на постоялых дворах, когда проезжали большие города, но чаще всего ночевать приходилось на вольном воздухе. Для Бранвен и лорда Освальда ставили шатры, остальные располагались в повозках или у костра, завернувшись в стеганные одеяла. Бранвен впервые оказалась в переносном доме и была очень обрадована, обнаружив, что жить в нем легко и приятно. Шатер был не шелковый и не шерстяной, а из какой-то странной плотной ткани с ярким рисунком. Ткань не продувалась ветром и не промокала, если шел дождь. Лорд Освальд объяснил, что такую ткань изготавливают женщины из кочевых племен, живущих на краю Трассерской пустыни. Внутрь шатра бросали лапник, сверху клали доски и покрывали все коврами с пушистым и мягким ворсом. Места хватало и для госпожи и для трех ее служанок. Хватало места и для Эфриэла, который неизменно располагался за постелью Бранвен. В еде тоже не было недостатка - кормили путешественников разнообразно и сытно. Лорд Освальд прихватил с собой ловчих и хищных птиц, и устраивал охоту, пока караван двигался на юго-запад. В котелок попадали бекасы, вальдшнепы, а порой и куропатки, у которых было такое нежное, пахнущее можжевеловыми ягодами, мясо.

Но после радости первых дней пути Бранвен загрустила. Лорд Освальд три раза в день осведомлялся о ее самочувствии и настроении, спрашивал, не желает ли она чего, и вкусен ли был обед, но дальше этих вежливых расспросов разговор не шел. Как образцовая жена, каждое утро она приходила к его шатру, чтобы приветствовать своего мужа и господина, а когда он возвращался с охоты, подавала полотенце, чтобы он вытерся после умывания. И вечером она не ложилась спать, пока не прощалась с мужем, желая ему спокойной ночи и приятных снов. Она была бы с ним дольше и чаще, но все больше убеждалась, что в замке лорд Освальд вынужден был проявлять внимание, изображая внимательного жениха, а теперь избавился от всяких условностей. Он разговаривал с ней, но смотрел так равнодушно, что она испытывала угрызения совести за то, что осмеливалась задерживать его возле своей персоны.

Зато возвращаясь с охоты лорд был весел, шутил с товарищами и ловчими, и даже смеялся. Слыша его смех, Бранвен страдала еще больше. С ней он и улыбался-то редко, что уж говорить о смехе.

Самое плохое, что ей не с кем было поделиться горем. Разговаривать с Эфриэлом она не смела, опасаясь насмешек с его стороны, а изливать душу перед служанками, которых она едва знала, ей не позволяло благоразумие.

Из кареты ей были видны все три ее камеристки. Обычно они сидели на тюках в повозке, грызли орехи и распевали веселые песни. Девицы были расторопны и проворны, но совсем не нравились Бранвен. Все три – высокие, крепкие, черноволосые и смуглые, как цыганки. Их звали Тония, Адончия и Чикита. Они прекрасно говорили на эстландском наречии, но то ли в насмешку, то ли по недомыслию, предпочитали общаться между собой на своем языке даже в присутствии госпожи.

Бранвен чувствовала себя неуютно, когда все трое начинали трещать, как сороки, о чем-то ей неведомом, убирая постель и накрывая на стол. Один раз она приказала перестать говорить при ней на ином языке, но приказ ее был больше похож на просьбу – высказан тихо, со смущением и многочисленными «прошу вас». Служанки опешили, потом обидно рассмеялись и все равно продолжали чесать языками по-своему.

Вдобавок ко всему, едва выехали из Роренброка, служанки поснимали привычные Бранвен платья и обрядились в наряды, принятые в Аллемаде – черные укороченные юбки, заложенные глубокими круговыми складками, еще больше подчеркивающими крутость бедер, и открывающие почти до колен крепкие икры в красных чулках с черными стрелками; белые рубашки с короткими рукавами и вырезами такой глубины, что золотистые ядра грудей едва не вываливались из корсажа. Волосы девицы густо намасливали и гладко расчесывали, так что головы у всех трех блестели, словно полированные деревянные шарики, а на щеки укладывали круто завитые локоны.