Оазис человечности. Часть1. Горькие корни

Глава XII НЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ

«Как басня, так и жизнь ценится

не за длину, но за содержание»

Сенека

 Пока шли по небольшому, чуть темноватому коридору, Глабрион еще раз услышал слова своего спутника:

 – А старец, кто бы они ни был, – достойный человек. Не всякий в силах совладать со своим умом и понять, что ум – это еще не он сам. Он же, хоть и в старости, приблизился к краешку порога мудрости. Люди создали собственный храм, где на алтарь воздвигли рассудок, и стали ему поклоняться. А его кора, непроницаемая для света истины, породила предрассудки, в которых костенеет человек: сначала сердце, а затем и ум. Но он! Ему удалось разжечь огонь сердца и растопить ум! Ты видел его глаза и ту жизнь, что мелькала в них? А ум? Не сразу и найдешь такой ты ум, что способен признать собственные ошибки – чужие с готовностью, а вот свои – какой же ум признает свою глупость?

 Глабрион усмехнулся скептически:

 – Глупый ум?! Вот это здорово!

 – Но будем откровенны хоть немного: ведь все мы таковы! Мозг – лукав, а язык – лжив. Но, впрочем, довольно об этом: мы подходим.

 И они вошли в широкое помещение, где глазам хватало простора, хотя снаружи о таком трудно помыслить: начинка оказалась приятней формы.

 На кровати, у самой стены, возле окна, наполовину заколоченного ставнями, лежал человек, покрытый легкой простыней. Он казался спящим, но через минуту пошевелился, открыл глаза и с удивлением осмотрелся. Не заметив вошедших, он, словно у самого себя, тихо, с непониманием, спросил:

 – Где я?

 Вопрос вырвался невольно, вопреки воле задавшего его. И все самообладание сейчас не помогло ему. Его глазам представилось изумительное зрелище хоть и простой, но уютно и со вкусом обставленной комнаты. Здесь имелось все необходимое для жизни человека, не привыкшего к роскоши: небольшой стол посередине, невысокие стулья с отличительными чертами. Желание рассмотреть их разжигалось, как заря поутру: где-то красивые завитушки изображали морских богов и рыб, где-то спинка чуть меняла свои контуры и становилась похожей на полотнище римского легиона, где-то на сиденье красовался загадочный узор. Две кровати почти напротив занимали место так, что казалось, будто иначе и быть не должно – настолько они вписывались в обстановку. Статуя возле ближней стены символизировала какого-то бога – покровителя домашнего очага, с распростертыми руками и гордо вскинутой головой, увенчанной венком из мирта; с улыбкой на лице взирал он на все кругом. Предметы обихода, вазы и кувшины – все было на своих местах. Попробуй переставить хоть одну из частиц этой затейливой мозаики – и очарование комнаты пропало б. А так – в тебя внутрь будто проникал кусочек чьей-то души, капелька любви, которую отдал другой человек.

 «И создать красоту среди простоты – одно из величайших искусств», – думал пробудившийся. «Когда глаз любуется золотыми дворцами и храмами, блеском и кричащей вычурностью всего – это не та красота, это даже постыдно, это зрелище недостойное утонченной натуры. А в этой простоте есть некий ключ к тайне. Душа и сердце радуются, вдыхая в себя плоды трудов, и чувство прекрасного возвышается в безудержной тяге к беспредельным высотам познания жизни». И только теперь он заметил двоих людей, застывших на месте возле двери. Они смотрели на него и улыбались. Так показалось. Просто улыбка одного из них затмевала собой все вокруг. Но вот они подошли к нему.

 – Глабрион?! Ты? – лежащий на кровати попытался было приподняться, но это ему не удалось, и с изумлением он начал осматривать себя. – Что со мной произошло?

 – Спокойно, друг, теперь уж поздно сокрушаться: все, что должно было быть –успело с нами вдруг случиться! Едва ли мы в силах это изменить!

 Глабрион попытался укрыть простыней того, но он не мог сохранять такую же стойкость, когда непонятная беда случилась с ним самим, а не с кем-то другим.

 – Что беспокоит так тебя? – с изумлением спросил суровый человек.

 – Вот спросил! Я не могу постигнуть, что со мной: не чувствую я сил хотя б подняться на ноги, и где моя одежда, и что это за место? Ничего не понимаю! И вообще: что я здесь делаю? Что произошло? Скажи же, Глабрион! Ты верен одежде своей, смотри ж – не покидай своих друзей!

 – Ты зря бранишься на меня! Ни в чем не виноват я пред тобою. О, Квинт! Скорей приди в себя! Вспомни: как сражался ты, а что потом? Не знаешь. Так я скажу: от раны жгучей потерял ты силы, упал там прямо на мостовую, а вынесли тебя из битвы два друга твои – Клиний и Тулл. Лично я встретил вас уж вскоре и помог добраться до этого дома. Здесь знакомые мои живут – они мне многое должны, по старой памяти дружны. И в силу этого чувства простил я многие долги. Сами они… люди простые, ненавязчивы и несуетливы. Здесь ты будешь выздоравливать. А пока лежи – и смотри: уж лучше слушайся! Приводил я врача, он перематывал тебя. Сказал, что тебе нужны будут покой и тишина! Так что кипятишься-то ты зря!

 Во время этой речи Глабрион успел успокоить и уложить обратно в кровать Квинта, накрыв того простыней. Но перед тем Квинт все же успел осмотреть свое ранение и, хотя и не пришел в восторг, но согласился на покой. Весь бок был перемотан, но рана была скорей болезненной, чем опасной: предстояло набираться сил.

 – Но что за шум я слышу в этих стенах? Не иначе, как мир стал клониться на один бок и эта кровля, покрытая дерном, грозится обрушиться на наши головы?