Восход стоит мессы

Глава 59.1 Память сердца

Благодарность — память сердца.

Французская пословица

В сентябре 1575 года двор постиг новый удар. Сбежал герцог Алансонский, чтобы присоединиться к Конде и Дамвилю.

Теперь во главе мятежа встал брат короля и единственный наследник трона. А с востока к ним на помощь уже спешили полки немецких рейтар. Ситуация стала критической. Королева-мать сама выехала в Дре, чтобы встретиться с младшим сыном и попробовать договориться о мире.

Прочитав письмо Екатерины Медичи, в котором та излагала ему новые требования повстанцев и заклинала пойти на уступки, король впал в ярость. Он открыто обвинял мать, будто бы она сама уже запуталась в своих интригах, и что ее советы ведут его лишь к позору и бесчестию.

Вспышка бешенства, как это всегда бывало с Генрихом III, сменилась глубоким унынием. Несколько дней король не выходил из своих покоев, не принимая никого, кроме самых близких дворян, и вырезая из бумаги фигурки херувимов.

– Побудь со мною, Наварра, – попросил он в один из таких вечеров, – раздели мою печаль, ведь кому, как не тебе, знать горечь поражения.

– Я здесь, мой государь, – ответил Генрих, присаживаясь на банкетку возле стола и  наблюдая, как король угрюмо бродит по кабинету. – Я знаю, сегодня жизнь кажется вам пустой и бессмысленной, но знаю и то, что впереди у вас много побед. Поверьте мне, это правда.

Король посмотрел на зятя с внезапной надеждой, но тут же снова сник и отвернулся.

Генрих молчал, ожидая, что он скажет. Взгляд его скользнул по столу и вдруг выхватил из-под вороха резных ангелов краешек дешевой желтой бумаги. Той самой, на которой обычно печатались канцелярские бланки допросов и донесений. И рапорты с прошениями к королю об аресте подозреваемых. Генрих отлично помнил такие листы. Он насмотрелся на них достаточно в Венсенском замке. Что делает в этом уютном кабинете зловещее послание из прошлого? Чью жизнь оно разрушит сегодня?

Король смотрел в окно, погрузившись в мрачные думы, и Генрих решился. Он быстро приподнял стопку бумаг и тут же вернул на место, успев увидеть лишь подпись государя и еще имя… Очередное знакомое имя.

– Вот уж никогда не думал, что моя собственная мать покинет меня, чтобы переметнуться во вражеский лагерь, – продолжал меж тем жаловаться король. – И кому же мне верить теперь? Кому?

Генрих встал и отошел от стола.

– Некому, сир, – согласился он, поправляя дрова в камине, – но вы несправедливы к ее величеству. Вспомните, разве не она всегда была рядом с вами, неустанно помня лишь о ваших интересах? Разве не она сберегала для вас корону после смерти вашего старшего брата? Как можно отказывать ей в доверии после всего того, что она сделала для вас? Если она советует вам принять мир, значит, именно в том видит лучшее для вас решение.

Генрих не стал говорить, что такое решение казалось единственно возможным и ему самому. Его тревожило лишь то, что мир этот, говоря о котором король в отчаянии мечется по кабинету, вряд ли продержится долго. Но лучше уж так, чем никак.

– Ты и правда так думаешь? – с сомнением спросил король. – Впрочем, как же еще ты можешь говорить, ведь ты всегда был на стороне д’Алансона! – он вдруг снова разозлился. – И к чему я тебя только позвал?! Ах, зачем нужна эта треклятая власть, когда кругом лишь враги?!

– Я не враг вам, сир, – печально ответил Генрих, – а герцог Алансонский мне не союзник. Подумайте сами, зачем бы мне желать ему победы, когда он занял то место, что раньше было моим. Нет, на юг мне путь заказан, и нет для меня теперь несчастья большего, чем ваша немилость.

Король внимательно посмотрел на собеседника. Такие аргументы были ему понятны. Сам он, окажись на месте Наварры, и вправду не желал бы успеха мятежникам. Король тяжело вздохнул и снова взялся за ножницы. Вот оно, занятие для уставшей души – вырезать херувимов.

***

Выйдя из кабинета короля, Генрих задумался. Имя графа де Бюсси на бланке подписанного королем рапорта об аресте не давало ему покоя.

Бюсси, дворянин из свиты д’Алансона, был известен своими поэтическими дарованиями и успехами у дам. Теперь, после побега герцога, он ходил по тонкому льду: вероятно, король подозревал его в помощи своему мятежному брату.

Генриху, откровенно говоря, было плевать на Бюсси. Точнее, было бы плевать, если бы не одно обстоятельство… Сейчас, год спустя после краха заговора «недовольных», этот красавец и вертопрах занял место казненного ля Моля в сердце королевы Наваррской. Или во всяком случае в ее постели.

Черт! Неужели Марго не может выбирать более подходящих ухажеров?! Тех, кто хотя бы не имеет отношения к д’Алансону с его интригами?

Генрих поймал себя на том, что начинает злиться. Какое ему дело до всего этого? Почему он должен заботиться об очередном любовнике своей жены? Он вспомнил последнюю встречу с ней: тогда она назвала его предателем и трусом. Эта женщина давно была ему чужой, отчего же ему так тяжело вспоминать ее слезы?

Генрих не обманывал себя: он помнил, что много должен ей, но давно не надеялся вернуть этот долг. Он даже не знал, действительно ли Бюсси ей так дорог, как был когда-то ля Моль, при упоминании о котором она до сих пор менялась в лице. Генрих не хотел разбираться в этом, просто не мог допустить повторения того, что случилось год назад. Менее всего он желал ей новой потери.