Дорога в Рай

Глава двадцать седьмая. Врачевание.

Очнулся. Тело было обмыто. Не беспокоило. Одна исподняя белая рубаха была на нем. Голова была ясной, как после продолжительного и глубокого сна. Левая нога с перебинтованным запястьем покоилась на подушечке, набитой какой-то древесной шелухой, пахнувшей смолой. Боли не чувствовалось. Проверяя, осторожно пошевелил пальцами. Хоть бы что. Сравнил с правой, которая была прикрыта тонким покрывалом. Тоже самое. Подумал, не встать ли? Но испугался. То ли от какого-то внушения, что натружать ногу еще рано и только по разрешению того, кто его сейчас лечил; или же от своего внутреннего чувства, которое подстерегало, что болезнь только затаилась, была притуплена каким-то лекарством и ждет своего часа. Стоит ему натрудить ногу, как она разъярится, вырвется наружу черной гнилью и вновь  будет терзать его невыносимой болью. Взяв себя в руки, огляделся.

Лежал в чуланчике. Все стены были обвешены пучками трав, какими-то кореньями. На широко подоконники стояли горшочки с растеньями, явно не с цветами.  За окном, на пологом лугу у реки, раскинулась большая пасека. Медовый запах лился в открытое окно.

Рядом, ни костылей, ни инвалидной коляски. Но возле ног сучковатая клюка из сухой коряги, прислонённая к кровати.

Все стало ясно. Но не совсем: «Сколько же я здесь пролежал, мешая людям жить? Судя по всему, не мало». Все в нем напряглось. Вспомнил, что только что задавал этот вопрос, но как в полусне и во время перевязки, после которой и очнулся окончательно. И Фаина Петровна, уходя, спокойно пояснила, как само собой происшедшее и с ним, и с ней:

- Вы приехали, когда начали садить сад, весной. А сейчас середина лета… Скоро и липа рассцветет….

- Я был без сознания? – пошевелился он, не веря ушам.

- Нет вы спали, - ответила она, успокаивая, - Сон - это тоже лечение.

- И не был вам в тягость. У вас такая пасека и вы одна справляетесь. А тут еще я навязался со своей болячкой. И все это время вы были и санитаркой, и медсестрой, и врачом? – спросил он, затаив дыхание.

- Врачом, громко сказано. А в остальном, как для няньки, обычное дело.

- Но ко всему вы же лечите. Нога моя цела…

- Я не лечу и не имею право. У меня нет диплома, я исцелительница от бога. Как он подсказывает, так я и делаю.

Исцеление ее было своеобразным.  В него трудно было поверить тем более ему. Но оно было на лицо. И скорее походило на колдовство. Вскоре он, уже находясь в полном сознании, вполне убедился.

Прикосновение ее пальцев были нежными. Николаю Фотийвичу казалось, что они, как пиявки кровь, высасывали из него боль. Лицо ее при этом бледнело. Глаза были отрешенными. Наливались страданием. Его страданием. Она ровно впадала в транс, который он не воспринимал, но боялся нарушить. И чувствовал, что сам проникается им. А она в каком-то своем исступлении молила:

- Во имя Отца и Сына, и Святого духа, Божья матерь, животворящим крестом своим, живую рану у раба Божьего Николая в ноге его срасти, кровяное русло восстанови.

И каждое слово, как густая капля чудодействующего лекарства, западало в его   душу и изгоняла из нее неверие в исцеление.

По утрам, когда он еще был натощак, она поила его горьковатым отваром.  Потом, достав, из берестяной коробочки пчелку, левой рукой поглаживала его ногу от колена и ниже. И, словно нащупав что-то в жилках чуткими подушечками своих пальцев, подносила к этому месту пчелку, нашептывая ей какое-то свое напутствие. Пчелка мгновенно вонзало жало. Но после глубокого укуса, не выдергивала его, а вырывала из своего желудочка и оставляла вместе с ядом, который был ее целебной силой, данной ей Природой и давал ей возможность жить на благо другому существу, жертвуя собой. Но делала она это безропотно только в руках человека и для его пользы. А в остальном  держала яд для защиты своего улья и погибала смертью храбрых.

Фаина Петровна осторожно вытаскивала из коробочка другую, и помогала ей проделывать то же самое.  И с каждой она словно прощалась, как с дорогим ей существом, зная, что оно обречено ею.  Заставляя себя это делать, она, будто набираясь каких-то духовных сил перед ответственной работой по излечению, выпавшей на ее долю свыше, напрягалась при этом как при любой нагрузки на тело и на душу. настолько, что все сосредоточенное лицо ее становилось влажным. И не только. А проявляло  такое чувство, будто вся ее душа тоже отдавала что-то лечебное для других, которым Природа одарила и ее. И проявлять это было непросто. А не проявишь, то один яд пчелки принесёт только боль.

Николай Фотийвич чувствовал это. И сам он, чтобы как-то помочь ей, старался показать, что каждый укус пчелки  ему в пользу.. И при этом ему казалось, что так оно и было.

Потом, облегченно вздохнув, безболезненно очистив ранку меховой кисточкой, смоченной каким-то раствором, смазывала язву густой мазью своего изготовления. Наложив бинт, обвязывала щиколотку красной шерстяной ниткой. Закончив перевязку, складывала погибших пчелок в коробочку и причитала как за их упокой:

Постническое и равно ангельское житие ваше,

Преподобные отцы Зосима и Савватие, вселе

Познаны сотвори вас: чудодеянии различными,

Богоноснии, просвещаете верою призывающие вы

И чтущие честную память вашу.