Ночник

Ночник

–Мама, не выключай свет, – у Робби дрожал голос, он нервничал, больше всего он боясь того, что мама ему откажет и снова придётся оставаться один на один с темнотой. Она страшит, конечно, недолго – Робби много раз обещал себе не спать, чутко вслушиваться в ночь, чтобы не пропустить приход чудища, но каждый раз сон неведомой силой находил на него, опутывал тяжёлой духотой, а потом волшебным образом приходило утро, и всё было как прежде.

Всё было так как всегда! Мама заходила к нему утром, будила его торопливо, отворачивалась, вроде бы поправляя покрывало, но на деле промаргивая невысохшие слёзы.

Робби знал об этом, а мама не догадывалась про его знание. Она думала, что их с Диланом проблемы для Робби ещё непонятны сыну, что он ничего не поймёт, не услышит, не почувствует.

Так бывает – некоторых людей наивность не покидает до самой смерти. Так случилось и с матерью Робби. Дилан часто срывался:

–Нельзя быть такой наивной, Эшли! Надо же включать голову!

Впрочем, он срывался по любому поводу, так что у Эшли не было причины гнать свою наивность. Она была удобна – спрятавшись в неё, можно было не замечать, во что превращается её собственная жизнь и что происходит с её сыном.

–М…сынок, я не думаю, что это хорошая идея. Со светом ты не заснёшь, – Эшли колебалась. Наивность, конечно, была её щитом, но даже этот щит прогибался порою, и веяло реальным миром. И что-то было нехорошее в этом мире, особенно в том, что уже которую ночь подряд Робби просил оставить свет. Она отказывала опять и опять, но каждый раз эта просьба повторялась.

Эшли не понимала страха. Робби раньше не боялся темноты. А что касается её самой, то всё её детство уже стерлось, стало липкой серой массой, и страх, отчётливый страх, был лишь перед одним…

–Мама, пожалуйста, – Робби не плакал. Он вообще редко плакал, Эшли рыдала куда чаще, пуская в ванной воду, чтобы не слышал, и снова не начинал заводиться Дилан – он ненавидел слёзы, а может быть, он просто ненавидел её.

–Хорошо, но пусть это будет нашей тайной, – согласилась Эшли. Она подумала, что ничего дурного не выйдет. Подумаешь – минут двадцать-тридцать погорит ночник, Робби уснёт, а она зайдёт тихонько и выключит свет. Ничего страшного, всего лишь пустяк, верно?

Но даже на этот пустяк она решилась не сразу, всё колебалась, вилась у столика, где как всегда лежали в разброс и фломастеры, и карточки, и фишки…

–Спокойной ночи, – Эшли коснулась губами лба Робби. – Спи крепко.

–Спокойной ночи, – пожелал ей Робби, хотел сказать что-то ещё, но слова, видимо, застряли. Он лёг, послушно накрылся по самый подбородок одеялом, с надеждой взглянул на ночник.

Этот ночник был новым, и он был гораздо лучше прежнего. У прежнего был дурацкий гном на подставке, а сама лампочка была вроде бы в виде его зонтика. Глупая вещь! То ли дело этот, новенький – как домик, чистая сказка! В нём настоящие окошки и даже дверца открывается. Робби нравился этот ночник, но он предпочёл бы его вовсе не иметь и оставить себе тот, уродливый, с гномом, лишь бы забыть как мама ползала среди его обломков, как кровили её ладони, как она рыдала.

Робби увидел это случайно. Накануне той ночи отец зашёл к нему пожелать спокойной ночи, что делал в общем-то редко. Он уже собирался уходить, когда заметил этот ночник, хмыкнул и вырвал его тотчас из розетки, унёс с собой. Робби прислушивался к его шагам, смутно догадываясь, что его нельзя останавливать. И только когда наконец стихло, он решился выйти в коридор, что было ему настрого запрещено.

Мама ползала по полу, собирая кровавыми ладонями осколки уродца-гнома.

–Я уронила его, малыш. Совсем стала неловкой! – Эшли попыталась нелепо рассмеяться. – Не ходи сюда, здесь много кусочков…порежешься. Совсем как твоя мама.

На следующий же день отец принёс Робби новый ночник:

–Тот уродец разбился, будет этот. Этот же лучше? – и, получив согласие, взъерошил волосы сына.

Робби не хотел ему отвечать, не хотел разговаривать, но молчать с отцом было нельзя – Дилана это бесило.

Сейчас Робби лежал, глядя на ночник. В каждом окошке сказочного домика горел свет, тёплый свет, там была жизнь. Робби представлял, что там живёт тоже он, только маленький, и там нет страшной темноты. И папы нет. И мамы тоже.

–Дилан, прошу…– голос матери был приглушён тремя дверьми, но ночь была всегда тише дня, в ночи всё звучит иначе.

Робби прислушивался раньше, потом перестал – слова не менялись, не менялись глухие удары, не менялись рыдания и ничего не менялось. Разве что ночь раньше была мертвее, в ней не было той силы, что заставляла Робби просить маму оставить ночник.

–В кого ты превратилась? Ты посмотри на себя…– и голос отца был знаком, хотя он звучал глуше, Дилан не кричал, он как-то мрачно, с особенным удовольствием выговаривал ей. И выговор этот тоже был Робби знаком. Обычно отец тащил к зеркалу мать и заставлял её смотреть на себя, тыкал в её худые плечи, в несчастную фигуру, дёргал за волосы, заставлял открывать рот, чтобы в очередной раз она могла видеть своё отражение, все свои недостатки, чтобы ещё больше ненавидела себя.

Робби слушал это и другое уже много раз. На людях они были образцовой семьёй – дом, работа у отца, мама сидит дома, занимается сыном и домом, да и днём, в отсутствие гостей и случайных глаз, всё было также. Но приходила темнота, и отец становился кем-то другим, и мать тоже.