Проклятое призвание

19. ОН БЫЛ СТАРШЕ ЕЕ

Хочу я мужика, но сорок плюс,

А на малолетку я больше не поведусь.

Хочу я мужика, чтоб решал мои проблемы,

Надоело быть мамочкой, хочу быть королевой.

Nodahsa

Небольшой отрыв от реальности, который я себе организовала, явно способствовал не только увеличению продуктивности творческой деятельности, но и стабилизации моей нервной системы. Иногда ей требовались такие паузы.

Вообще мир имеет свойство слишком сильно на меня влиять. Во время учебы в академии я, например, старалась реже появляться в библиотеке, потому что одна из сотрудниц как-то пренебрежительно, с неприязнью общалась со студентами. Авторитарные, строгие преподаватели нагоняли на меня страх. От стука каблуков одной из доцентш я даже вздрагивала.

И как это ни парадоксально, легко обижаясь, я не менее легко обижала сама. Возбудимая нервная система подразумевала вспыльчивость. В дискуссиях я легко впадала в раж, а в ссоре – в ярость. И многие, менее энергичные сверстники, очевидно, боялись уже меня – потому что неизвестно было, чего ожидать. Под настроение я могла быть милой и сладкой, как сахарная вата, и также едкой, как щелочь, и неприятной, как пробуждение по будильнику.

К примеру, если во время коллективного проекта кто-то из участников халтурил и не выполнял свою часть работы как должно, в выражениях я не стеснялась (а руководить подобными проектами почему-то приходилось мне, наряду с другими активными и «подающими надежды» студентами). Меня саму даже сравнивали с известными академическими ведьмами. Причем происходило это неоднократно, так что, вероятно, в подобных сравнениях была своя правда. И многие меня откровенно не любили – отчасти из зависти, отчасти из-за характера.

Может быть, пойди я по преподавательской стезе, со временем, лет через двадцать, я сама бы сделалась похожей на одну из тех, кто в восемнадцать наводил на меня ужас. Однако, к добру или к худу, такая дорога никогда меня не влекла. Прежде всего, потому что писать самой было гораздо интереснее, чем учить этому других.

Доделав сувенирные деревяшки, я сдала их в магазин (где моим изделиям были очень рады) и впервые за эти дни вышла в сеть. Там меня ждало около тридцати чатов с новыми сообщениями. Но при этом ничего важного – просто людям было интересно, куда я пропала. Ни Вик, ни Дэн ни писали. Я автоматически отметила отсутствие каких-либо действий с их стороны – и удивилась тому, что, оказывается, все это время бессознательно ждала, что тот или другой проявится.

С выставки и кофе прошло уже много времени, и тело напоминало об отсутствии ласки. Проклятое тело, как я порой ненавидела эту зависимость от чужих рук. И мечтала о том, чтобы все это просто выключить – и не нуждаться ни в ком. Быть совсем независимой, свободной, свободной…

Тем не менее давать знать о себе бывшим я не стала. Потому что я действительно не хотела их видеть. И не желала усложнять то, что и так было бесконечно сложным.

Зато написал Рустам. Один из поклонников, давно добивавшихся внимания. Я холодно отвечала на его знаки внимания, прежде всего из-за того, что он был намного старше, да и общих интересов у нас просто не было. Вообще я старалась не ввязываться в отношения с большой разницей в возрасте, они меня пугали.

Исключением была опять-таки случившаяся в годы учебы влюбленность в одного из профессоров. Артемий Викторович преподавал художникам социологию. Ему было что-то за сорок, и, кажется, он был женат и с детьми. Тем не менее он так хорошо, увлеченно читал лекции, что его на его занятиях я сидела исключительно за первой партой, слушала, открыв рот, и самозабвенно конспектировала каждое слово, включая междометия. А в те десять минут, что в конце пары он отводил на вопросы, просто засыпала его ими – и так делала, надо признаться, почти я одна. Многие студенты считали его странным, из-за неряшливого, совершенно не модного свитера, нечищенных ботинок, порезов от неаккуратного бритья. Все это вызывало косые взгляды и даже смешки, я же, признаться, вовсе не замечала подобных мелочей, они полностью перекрывались в моих глазах обаянием личности и каким-то нереальным, нечеловеческим интеллектом. Артемий Викторович определенно был одним из самых умных людей, встреченных мной в жизни.

Только после выпуска, уже с дипломом на руках, я вдруг как-то осознала, что интерес был взаимным, потому что лекции Артемий Викторович читал, глядя мне в глаза (больше он ни на кого так не смотрел) и даже стоя у моей парты. Заметно это было не мне одной (я в своем угаре почти не придавала этому значения). Одна из ленивых и бестолковых однокурсниц даже отказывалась со мной сидеть на социологии, мотивируя это тем, что «ты его манишь»…

А однажды после лекции профессор предложил мне взять в библиотеке какую-то книжку (убей не помню, что это было) и на следующем занятии спросил, прислушалась ли я к его совету. Я же, замученная текущей работой, совсем забыла про его слова, в чем со стыдом и призналась. Помню это обжигающее чувство неловкости, муки из-за неоправданных ожиданий. Просто сквозь землю провалиться хотелось.

«Ну ничего, ничего», – как будто утешая, сказал преподаватель, но его слова имели на меня мало действия. Я не любила подводить своих учителей. Наверно, причиной был природный перфекционизм, если я что-то делала, то отдавалась этому целиком, учеба не была исключением.

А может быть, если бы тогда я взяла ту книжку, мы стали бы общаться и…