На неведомых дорожках

6.3

Дорога шла в гору. Едва заметный поначалу подъем становился все круче, лес редел, раскисшую землю сменил упругий суглинок с вкраплениями мелкого сыпучего щебня. Облака поднимались выше, местами приоткрывая бледно-голубое небо. Ветер налетал порывами: то безостановочно дул в лицо, заставляя пригибать голову, то вдруг стихал совсем, то снова принимался раскачивать сосны, как тростинки.

Подъем выжимал из меня последние силы – плетясь в арьергарде, я еле переставляла ноги и с завистью думала о носилках. Ватажники, напротив, повеселели. Стоян попытался взять меня под локоть и, услышав сердитое шипение вместо благодарности, не обиделся, а расхохотался:

- Эй, Маринка, ласковей гляди! Придем в Дун, пряник тебе куплю!

- Когда придем? – жалобно проныла я.

- Да уж скоро!

Я угрюмо посмотрела на аринийца, не веря ни единому его слову. Скоро, как же! Ватажники, нагруженные собственным скарбом и больным товарищем, лишь слегка запыхались, а я дышу, как загнанная лошадь. Скоро будет впору язык на плечо класть. А ведь пора бы привыкнуть…

Наконец подъем кончился, и мы вышли на холм с плоской, как ладонь, вершиной. На серых растрескавшихся камнях раскинул зеленовато-бурые плети ползучий можжевельник. Дальше был спуск – крутой, почти отвесный, а у самого подножья тянулась полоса сухого кустарника, сверху похожая на облезлую медвежью шкуру.

Воспользовавшись короткой передышкой, я села, с неслышным стоном вытянула гудящие ноги. Стоящий рядом Живят из-под ладони оглядывал сумрачную холмистую долину. Низкие рыхлые облака плыли над пологими возвышенностями, и казалось, подпрыгнув, легко дотянешься до них рукой. Свет и тень, чередуясь, скользили по склонам холмов, то ныряя в мглистые низины, то резко очерчивая взгорья. Лиловая дымка заволакивала горизонт, и чудилось, будто долина накрыта гигантской перевернутой чашей, с краев которой стекало плотное тусклое марево. Над холмом слева призрачно белели семь каменных зубцов в невесомом узоре трещин – словно корона, затянутая паутиной. Справа виднелась сточенная временем гряда и пик, похожий на выпрыгивающую из воды акулу.

- Это Видзан? – с непонятным волнением спросила я Живята.

- Та нет, - ответил тот, поглаживая длинный ус, – то не Видзан.

- А что же?

Бросив на меня загадочный взгляд, чудин подозвал Стояна. Аринийского языка я не понимала, а они, как назло, завели разговор именно на нем. По смуглому лицу горца одно за другим проскользнули недоверие, удивление и растерянность, потом он сердито сдвинул густые брови и принялся бурно втолковывать что-то старому ватажнику. В ответ тот указал на зубцы, потом на пик и несколько раз произнес:

- Мед кусынь, мед кусынь.

Теперь незнание языка перестало иметь какое-либо значение.

- Заблудились, - утвердительно произнесла я, не вдаваясь в тонкости перевода. Оба посмотрели в мою сторону, и Живят с несвойственной ему резкостью бросил:

- Будя тебе каржить! Поди-тка к Лазарю да повышестай ему волося!

- Спасибо, - вежливо отказалась я. – Лучше я здесь посижу.

- А ну, подь, кому сказано!

Обиженно поджав губы, я сползла с камня и без всякого желания поплелась к носилкам.

Седьмой ватажник в полном соответствии с именем на удивление быстро воскресал из мертвых. В сознание пока не приходил, но никаких опасений у целителя Живята не вызывал. Я старалась лишний раз к нему не приближаться: даже бесчувственный, он вызывал во мне страх и еще что-то, чего я не могла объяснить – и не пыталась. К сожалению, за больным требовалось ходить: поить, кормить с ложечки, сигналить, если возникнут иные надобности. К тому же по непонятной причине он всю дорогу норовил забиться туда, где потемней, поэтому одной из главных обязанностей сиделки было следить, чтобы одеяло скрывало болящего с головой. Дело, по понятиям ватажников, женское, до которого они сами не могли или не хотели снизойти. Пришлось, стиснув зубы, приступить к новым обязанностям.

Конечно, недостатки были у всех. Масюта чавкал во время еды, и в его бороде постоянно застревали кусочки пищи. Стоян раздражал своей говорливостью, Вьюн – непоседливостью, Живят – рукоблудием. Про асков вообще молчу! Но даже их можно было понять, учитывая непростые отношения северян с пресмыкающимися. Однако всякий раз, дотрагиваясь до носилок, я буквально обмирала, а, отворачиваясь, невольно переводила дух.

- Что, девица, опечалил тебя Живят? – сочувственно спросил Масюта. – На-ка вон, корочку пососи… Что-то ты бледная, как бы не захворала вовсе.

Я неопределенно пожала плечами, однако корочку взяла. Без мерянина с его заботой я, наверное, совсем пропала бы, а ржаные корочки, которые он подсовывал мне втихомолку, не только чудесным образом придавали сил, но даже утоляли жажду.

- Ты не сердись на него, - понаблюдав за мной, тихо прогудел ватажник. – Живят – ведун знатный, его Вышний благословил. Он в жизни многое повидал, ты его, девица, слушай…

- Хорошо, - не стала я спорить. – Только скажи честно, мы заблудились?

Масюта задумчиво почесал в бороде.

- Места здесь дурные, - в который раз со вздохом произнес он. – Слыхала, небось, о сильно могучем богатыре Святогоре, что и всесильных асов мощью и умом перемогал? Царства Арианского и в помине не было, когда тот езживал по здешним лесам. Холмы эти – ископыть его коня… Вон Стоян в сказках дока, ты у него поспрошай.

- О чем, дядька Масюта? – тут же возник ариниец.

- Да о холмах этих, верно ли, что прежние силы здесь след оставили.

- А то как же! – со значением кивнул горец. – Какие силы, таков и след.

- Причем тут Святогор? – не поняла я.

Стоян подмигнул и принялся перебирать смуглыми пальцами по воображаемой дудке:

- Ай, люли, ай, люли! Девки по грибы пошли! Да по ягоды, да по сладкие… В лес дремучий за рекой, узкой торною тропой! Ай, люли… Из-за леса, из-за гор едет дядька Святогор! Чудо чудное, диво дивное… На коне-то, на могучем, задевает шлемом тучи! Ай, люли!..