Мать химика

XIII глава.

Минуло пять дней. Корнильев большую часть времени проводил в доме Менделеевых. Княгиня Павликовская, дабы не докучать Марии Дмитриевне, оставалась дома: пробуждалась к обеду, днём гуляла по саду, а вечерами читала книги на французском языке. Василий Дмитриевич был благодарен им обеим: Маргарите Александровне за спокойствие, сестре же - тёплый приём и безграничную любовь, что открыла для него через столько лет разлуки. Он в благодарность за это ещё сильнее привязался к племянникам, вёл затяжные дружеские беседы с Иваном Павловичем, а иной раз, беря за руку их младших детей, сбегал с ними в сад, где в тени высоких лип они предавались простым незатейливым забавам. Маленький Митя - большеглазый, с пушком светлых волос, крепкий телом проявлял лидерские качества; избалованный семьёй, залюбленный матерью, мальчик часто капризничал, если ему не удавалось получить, что хочется, старался ни в чём не уступать старшему брату и тот, искренне любя его, то и дело поддавался, чтобы только видеть на лице младшего восторженную, безудержную радость.
Василий Дмитриевич порой украдкой наблюдал за отношениями между членами семьи Менделеевых, замечал, с какой безграничной, жертвенной любовью относятся отец и мать к своим многочисленным наследникам и с каким почтением вторые обращаются к ним; поистине, благословенное семейство под чертогами тихого дома, познавшие все тяготы, горечи и лишения в жизни, дабы затем обрести лёгкое незаметное счастье вдали от мирской суеты и чопорных обычаев знатного света. Так рассуждал про себя Корнильев, оставаясь один в пустующем отцовом доме. Подолгу лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, на который отбрасывали свои тени ветви деревьев; и, борясь с бессонницей, то и дело сравнивал свою и сестринскую семьи, разочаровано думал, что его семья не такая сплочённая, не столь лёгкая в общении и оттого начинал в тайне завидовать Марии Дмитриевне, но на следующий день, принимая её тёплые объятия, раскаивался в своих греховных чувствах и вновь радовался за её женское счастье.
Минула неделя. Корнильев с сестрой и княгиней Павликовской отправились в гости к чете Озвенцовским - в назначенный день Наталья Дмитриевна готовилась встречать гостей с распростёртыми объятиями.
Тарантас подъехал к воротам старинного поместья, Василий Дмитриевич помог дамам спуститься на землю после продолжительного пути. Мария Дмитриевна на сей раз облачилась в светло-голубое платье, более пышное и нарядное, нежели предыдущие, голову её покрывал белый чепец, обрамлённый полупрозрачными шёлковыми лентами. Об руку с ней мягкой поступью шла Маргарита Александровна: на сей раз княгиня оставила дома нарядные платья, выбрав заместо них простое, изумрудного цвета, без лент и вышивки; оставила она и драгоценности, выбрав из всех сокровищ своих лишь небольшие серьги белого золота и фамильный перстень, перешедший по наследству от бабушки - матери отца. Но даже в таком столь непримечательном наряде она выделялась своей благородной красотой, стройным телом, и лицо её в обрамлении высоких каштановых кос стало ещё прекраснее.
Корнильев, шагая чуть позади них, с гордостью любовался ими, зная, что одна из них сестра, другая любимая. Наталья Дмитриевна в роскошном платье малинового цвета встретила долгожданных гостей у террасы. После приветствий и поцелуев княгиня Озвенцовская пригласила всех к столу. Пить чай вышли на закрытую веранду, украшенную вьющимися растениями, с которой открывался живописный вид на ухоженный сад, разбитый на английский манер. Наталья Дмитриевна оказалась хорошей хозяйкой и, обладая врождённым безупречным вкусом ко всему, что касалось обстановки в родовом гнезде, довела усадьбу до совершенства, не жалея на это ни денег, ни сил. и ныне труды её не прошли даром, а часто съезжавшиеся гости восторженного хвалили хозяйку.
- Ах, сударыня, у вас поистине прекрасное имение. Редко, когда встречаешь нечто подобное, - молвила Маргарита Александровна, сидя на мягкой софе лицом к большому окну.
- Что вы, Маргарита Александровна? Вам ли, столичной барыне, по душе сие захолустье, вдалеке от больших дорог?Это всего-навсего наша старая усадьба; мне, малость, даже стыдно перед вами, что вынуждена принимать вас в сим месте, - с наигранной иронией ответила Наталья Дмитриевна, ожидая опровержения сказанным словам.
Княгиня Павликовская чувствовала её игру, смеялась над ними всеми в душе, однако, приличия ради решила довести начатое до конца; обвела пристальным взором широкую террасу за окном, увенчанную рядом колонн, от которых вниз вели две лестницы, покрытые свежей краской, сказала:
- У вас, Наталья Дмитриевна, должно быть, не менее тысячи душ крестьян. Проезжая по поместью, я видела обширные поля и леса, а Василий Дмитриевич отвечал, что всё это принадлежит вам.
- Душенька. помилуйте!Откуда у нас тысяча душ? Может, и было ранее, да только зимой мор ходил, столько крестьян умерло, я даже не успела всех усопших переписать в отдельную книгу.
- Да, нелегко сейчас приходится, и один неурожайный год сменяется другим. Холопы ропщут, кто-то ударяется в бега, а весь груз забот ложится на наши плечи.
- Вы правы, сударыня, тысячу раз правы! Благословлены времена наших дедов и прадедов, добывающих славу и почёт в боях и держащих холопов своих в жёстком повиновении. Поистине, прав был мой ныне покойный свёкр, сказавший как-то, что холоп не помнит добра, но понимает лишь силу. Сие он осознал на своём горьком опыте, когда дал вольную крепостным, а те в благодарность вконец разорили его.
- Мой отец однажды сказал те же слова моему брату, когда тот получил земельный надел по наследству. Естественно, помнить добро и забывать зло свойственно лишь возвышенным, благородным натурам.
- Золотые слова, Маргарита Александровна!
Всё то время Мария Дмитриевна сидела тихо, особо не встревала в беседу княгинь, по сравнению с которыми считала себя серой простолюдинкой, не взирая на свои незаурядные деяния и глубокую силу, способную было поднять обнищавную семью, дать ей возможность жить достойно, не думая о хлебе насущном. И вот, внимательно вслушиваясь в каждое их слово, она испытывала невыносимую горечь, переплетавшуюся с обидой, когда они - знатных родов, благородные, наделённые сполна широким богатством, жаловались на трудности, которые она, Мария Дмитриевна, не считала за тяготы. В душе у неё вопреки возвышенным чувствам долга перед людьми, продиктованных воспитанием и впитанных с молоком матери, родился немой вопрос, оставленный без ответа: сударыни, ведаете ли вы истинные жизненные трудности и преграды, когда, не имея ни гроша в кармане, приходится и в дождь и в снег искать пропитание? Знаете ли вы, что такое тяжкий труд, вставать раньше всех и идти почивать позже остальных, а в одиночных часах покоя украдкой плакать от бессилия и желания когда-нибудь обрести долгожданный покой? Но вместо этого Мария Дмитриевна вынужденно восхищалась красотой хозяйского поместья, несколько льстиво указывала Наталье Дмитриевне о том, как она расцвела и похорошела за последнее время, презирая саму себя за сие вынужденное лицемерие.
В десятом часу вечера гости засобирались домой. Прощаясь с Маргаритой Александровной, княгиня Озвенцовская ещё раз было окинула её стройную фигуру, поражаясь в душе, как та могла выглядеть столь величественно даже в простом платье. Корнильев приметил этот завистливый взгляд, но сделал вид, будто ничего не видела.
- Благодарю за радушный приём, Наталья Дмитриевна. Если когда изволите посетить Москву, я буду счастлива видеть вас у себя, - проговорила княгиня Павликовская, уже собираясь усаживаться в экипаж.
- Ах, душенька! Какая это честь для нас! Если отправимся в Москву, то только ради вас и Василия Дмитриевича, - ответила княгиня Озвенцовская с наигранным-льстивым лицемерием.
Экипаж тронулся по длинной дороге, по обочинам разрослись зелёным цветением деревья, прикрывая путников своей тенью. Маргарита Александровна сидела молча, задумчивым взором посматривая в окно, а на самом деле про себя смеясь и над наивностью Корнильева, и над скромностью Менделеевой, но пуще - над неискренним радушием Натальи Дмитриевны, и они - обе княгини из древних родов тайно ненавидели друг друга.
Корнильев в это время дремал, покачиваясь на мягком сиденье. За проведённые дни в Тобольске он крайне устал, а ныне желал одного - скорее вернуться в Москву. Подле него сидела Мария Дмитриевна; всякий раз, завидев вдалеке знакомые с детства места, она отворачивалась от окна, а сердце острой колкой болью начинало щемить в груди по утерянному. проданному счастью, где прошло её детство, где она жила легко и свободно, не ведая ни горя, ни тяжб, под крылом заботливой длани бабушки.