Дом, в котором горит свет

3.2

Судя по словам и действиям Виктории, я догадывалась, что привыкать она не собирается, поэтому решила поговорить с мамой и спросить ее совета. Правда, я с подросткового возраста не прислушивалась к ее словам, считая их слишком слабыми, особенно вкупе с библейскими аргументами. Но и держать ее на расстоянии я не могла, чувствуя, что мы и так достаточно отдалились друг от друга. Хоть и живем на соседних улицах, и видимся частенько, но каждая из нас свои переживания держит при себе. Мама делится своими мыслями со священником в церкви, а я исповедоваться не умею и в храм не хожу принципиально. До дрожи боюсь стать такой, как мама – безропотной, слабовольной, без всяких чувств поддержки к собственному ребенку. Ведь когда я рассказала маме о том, что мы с Никитой снова вместе, она не поддержала меня, а ведь именно ее помощь мне была необходима больше всего. Наоборот, этой новостью мама осталась довольна, хотя никогда не испытывала к нему неприязни.

-Нехорошо поступаешь, дочь, - даже покивала в знак отрицания мама после того, как я рассказала ей о нашем примирении с Ником. – Семью без мужика оставила.

-Это мой мужик! У меня его забрали, а теперь он вернулся.

-Вернулся, да. А твой ли он теперь?

Вопрос философский, а значит, бессмысленный. Мой, конечно, чей же еще? С нашей самой первой встречи много лет назад я поняла, что это мой человек.

Только этот человек, испытывая глубочайшее чувство вины, срывался от меня после каждого звонка его изворотливой женушки.

Мне нужен был совет Ленки, но она была чем-то слишком занята и обещала мне все рассказать позже. Когда наступит это «позже» – одному Богу известно. Я пыталась разузнать у общих знакомых, что случилось с подругой, вдруг у нее какие-то проблемы, но все только плечами пожимали.

На работе написала заявление на отпуск. Хотела побыть дома и максимально проконтролировать ситуацию с Викой, но быстро об этом пожалела. Находиться в четырех стенах двадцать четыре часа в сутки, как оказалось, жутко напрягает. Пыталась работать, но мысли не складывались в предложения. В книгах буквы начинали плыть через пару минут чтения, а сюжет фильма я и вовсе не пыталась запомнить.

-Никит, останься, пообедай хотя бы! – едва ли не умоляла я. – Там наверняка очередной пустяк, и смысла ехать нет!

-Кир, моя дочь – не пустяк. Я и так виноват, что оставил их, поэтому должен оказывать всю необходимую поддержку.

-А нас с Тошкой ты когда-то не оставил? – ругаться не хотелось, но и терпение подошло к финалу. – Ты и сейчас нас оставляешь! Уезжаешь в другую семью!

-Я всегда был рядом с вами! – вот, начались предсказуемые в подобных ссорах оправдания.

-Да, но я не звонила тебе каждый день и не требовала приехать!

Тот аргумент, который бы каждый посчитал за шах и мат, на Ника не оказал ровным счетом никакого воздействия.

-Потому что я приезжал сам, когда у меня была возможность. И согласись, Кира, эта возможность у меня была всегда!

Я до боли прикусила губу. Говорить что-либо дальше было бессмысленно. Да и кто я такая, чтобы запрещать ему ездить к дочери? Знаю ведь, как важно присутствие отца в жизни ребенка. Я не должна лишать девочку ее законного права. Уж она точно ни в чем не виновата.

Мама наблюдала за нашей перебранкой с такой жалостью, что мне тут же захотелось сквозь землю провалиться от стыда. Ведь пока Ленка гасится от общения со мной, мама – единственный человек, который видит, насколько мне тяжело. Только она заметила мои тщательно скрываемые слезы и опухшие глаза, которые я спрятала под толстым слоем макияжа. Мне было нечем оправдываться кроме своих чувств к Нику. Сама кашу заварила, вот теперь расхлебываю. Больно, обидно. Обидно из-за того, что Никита этих очевидных вещей не замечает. Или не хочет замечать. По его мнению, все в порядке. Обед приготовлен, пол вымыт, все улыбаются, и не важно, что улыбка – это слабо натянутая маска.

-Кира, я ухожу, - вдруг заявила мне мама.

-Домой? Хочешь, я тебе в дорогу бутербродов положу? – я спросила спокойно, не чувствуя за услышанным неожиданного решения, которое повергло меня в состояние катарсиса.

-В монастырь. Меня туда отец Гавриил благословил поехать.

-И… когда ожидать твоего возвращения? – воздух неожиданно стал напряженным, предчувствуя потерю.

-Никогда, Кира, - у меня даже руки задрожали. – Я ухожу туда насовсем. И не отговаривай, я так решила.

Я посмотрела на нее и в глубине ее серых, подернутых легкой поволокой глаз увидела все причины, которые подтолкнули маму к этому решению. Первой причиной всегда был отец. «Он мой муж перед Богом, я должна его любить» - так она всегда о нем говорила. Вторая причина, и последняя – я. Единственная дочь, которая не может никак наладить личную жизнь. «Кому-то ведь нужно отмаливать твой грех» - услышала я, но не придала значения. В самом-то деле – какой грех? В чем я согрешила, вернув мужчину в семью? Вернув отца сыну?... Я увела Никиту? Серьезно?! Но ведь и у меня его когда-то увели. Все возвращается на круги своя, разве нет? Но моя мама, живущая по иным, религиозным законам, считала совсем иначе.

Под ее взглядом, в котором отражалась только я, и больше никто, вдруг почувствовала себя виноватой. Не перед Никитой или его женой, а перед женщиной, которая вырастила меня. В ее взгляде не было укора или упрека. В нем было разочарование. Да, она разочаровалась во мне как в дочери. До безумия больное ощущение, заставляющее испытывать чувство вины на пустом месте.