На грани безумия

Глава 3

Я помню тебя другой, милая, маленькой, звонкой, доверчивой. Тебе еще семь, но ты вечно  норовишь увязаться за нами, умоляюще заглядывая в глаза и уже в то время зная, как вить из нас веревки. Ни Дэвид, ни я не можем отказать тебе, поэтому ты с радостью запрыгиваешь в машину и мчишься с нами как неизменная наша составляющая. Поздний ребенок в семье, немного избалованный и капризный, ты с восхищением заходишь в пропахший машинным маслом гараж и, устроившись на высоком стуле, наблюдаешь за тем, как мы возимся со старенькой машиной, купленной мною на заработанные за лето деньги. Иногда ты срываешься с места, желая угодить: подать нужный инструмент или вовремя налить воды, а потом возвращаешься обратно и, болтая ногами, подпеваешь грохочущей песне.

Я помню тебя повзрослевшей, еще несформировавшейся девчонкой с густыми льняными волосами, которые ты тщательно зачесывала в хвостик; с худенькими угловатыми плечами и голубой сеткой вен на хрупких запястьях.  Я помню твой заливистый смех и детскую непосредственность, когда ты усаживалась рядом и, заговорщически оглянувшись по сторонам, обнимала меня за шею, чтобы утопить в карамельном запахе и своих по-детски наивных секретах. Я помню, что считал тебя и своей сестрой тоже, пока тебе не исполнилось пятнадцать и во мне что-то не надломилось.

С треском рухнуло к ногам и не оставило во мне ничего из той бескорыстной платонической любви, что я испытывал к тебе раньше. Меня засасывало и, чем больше я боялся нового чувства, тем сильнее оно становилось, будто издеваясь надо мной. И теперь я не смотрел на тебя как на маленькую сестренку друга — я смотрел на взрослеющую девушку, которая, в отличие от меня, относилась ко мне как к другу, почти как к брату. Знаешь, Шэрон, что больше всего я боялся увидеть в твоих глазах?

Осуждение.

За то, что я своей неуместной неправильной любовью предаю твое доверие.

Мне было двадцать пять, я подрабатывал в автомастерской и считал, что простой парень с  Бейкер-стрит, не может иметь шансов на любимую дочку мэра. Я мог быть другом твоему брату, потому что меня уважали на улице и я частенько прикрывал его задницу, но не имел права быть твоим парнем, потому что не мог тебе дать: ни большого дома, ни дорогой машины, ни фирменных шмоток. Только сердце, которое без жалости вырвал бы из груди и бросил к твоим ногам, девочка-солнце. Но тебе было всего пятнадцать, ты любила шоколадное мороженое, диетическую колу и историческую литературу. Ты любила ездить на переднем сиденье и закидывать ноги на панель, ты боялась американских горок и терпеть не могла наставления матери, которая не позволяла тебе по полной почувствовать свободу.

Через несколько лет чета Хартинов уедет, вернее, сбежит в Канаду, а ты, только поступившая в университет, останешься под присмотром брата и, наконец, станешь чуть-чуть свободной. Чуть-чуть — это встречи с с подругами, без алкоголя, конечно; редкие вечеринки, чаще всего не позже одиннадцати; хорошие парни, каждый из которых знакомился с твоим братом, либо дающим, либо не дающим добро на отношения.

И в этот раз Дэвид его дал, едва узнав, что твой новый знакомый — подающий большие надежды игрок, в будущем член команды  "Pittsburgh Penguins".

Прости, теперь уже нет.

Я прохожу в свою бывшую комнату, пустую, лишь с оставленным посередине остовом кровати, и оглядываюсь по сторонам. Я жил здесь не так давно, а по ощущениям целую вечность, и квартира, покинутая нашей семьей, кажется отголоском уже не моей жизни. Лишь оставленные на стенах плакаты и надписи указывают на то, что этот дом был когда-то моим миром. Сейчас он находится на грани разрушения и пойдет под снос как только до него дойдет очередь.

Ни жалости, ни сожалений. Все осталось в прошлом, когда я уезжал отсюда с одной лишь целью — вернуться, но уже не парнем, обслуживающим тачки района, а человеком, достойным тебя, моя маленькая. И смотри, стал все же. Вот только ты выбрала не меня, а какого-то юнца с озабоченным взглядом. Он откровенно лапал тебя, а ты... блядь, ты позволяла ему это делать.

Мне становится дурно от одной лишь мысли, как далеко он мог зайти и как далеко зашел я. Впрочем, если сравнивать расстояния, то я его переплюнул в подлости, и скоро, может, через день или два, ты узнаешь об этом. Сквозь морок вязких мыслей проникает звонок телефона и, не смотря на экран, я отвечаю на вызов. Где-то за горизонтом увядают алые всполохи заката, а во мне разгорается привычное пламя раздражения, потому что вместо того, чтобы сидеть дома, ты решила провести этот вечер в шумном и не подходящем для тебя месте. Обычно хорошие девочки избегают таких заведений, но ты, Шэрон, ты будто назло проверяешь меня на выдержку. И я напоминаю сплошной оголенный нерв, когда захожу в набитый людьми ночной клуб, о котором полчаса назад доложил мне Мартинес.

Нахожу тебя. Не сразу. Уже успев сгореть от переживания и вновь воскреснуть.

— О! Калеб, — ты пьяно улыбаешься, когда я подхожу к вашему столику и обеспокоенно смотрю на тебя. Ты сидишь в компании своих друзей: подружки и, по-видимому, ее парня, который, заметив меня, неловко опускает глаза. Судя по всему ему уже далеко за девятнадцать и тут даже гадать не надо, кто обеспечил тебя алкоголем. — Какими судьбами? — подпираешь подбородок кулачком и вонзаешь в меня блестящий от выпитого и одновременно грустный, наполненный обидой взгляд. Я готов порвать каждого, кто обидел тебя, моя солнечная девочка, но... я сделал это ради нас, понимаешь?

— Проходил мимо. Что ты здесь делаешь? — мне приходится  нагнуться, чтобы перекричать музыку, и я сам не замечаю, как испаряются дюймы между нами, как наши лица оказываются катастрофически близко и аромат лайма и мартини наполняют легкие.

Ты всегда вкусно пахнешь, милая.

— Не поверишь, тоже проходила мимо. Посиди с нами, Калеб, отметим очередной мой провал, — ты резко выпрямляешься и берешь шот с алкоголем, чтобы тут же, не дожидаясь никого, закинуть его в рот. Морщишься и машешь ладошкой перед лицом, явно не ожидая, что напиток окажется настолько крепким. — Это Джесс и ее парень. Билли-ли.