И в горе и в радости

Глава 3

Лето постепенно и неумолимо близилось к концу, но его долгие дни были всё такие же знойные, а короткие ночи такие же душные. Знатные и богатые горожане, кто ещё не уехал в начале жаркого сезона, покидали Париж, стремясь к морскому побережью. Благо Французское королевство омывалось водами Атлантического океана и двух морей: Северного и Средиземного. В столице же королевства остались лишь те, у кого не было средств отправиться на морской отдых, и те, кто не владел поместьями, расположенными на побережье. А также те, кого из Парижа не отпускали важные государственные дела.

В то лето в Париж из Италии пришли вести о благополучном переходе французских войск через Аржантьерский перевал и блестящих победах короля Франсуа, который завладел Савойским герцогством и был признан сюзереном Генуэзской республики. Хотя в армии короля было достаточное число солдат (включая венецианцев и немецких наёмников), он отправил своим чиновникам в Париже приказ о наборе новобранцев. Франсуа, чрезвычайно честолюбивый и безрассудно храбрый «король-рыцарь» (как он сам себя называл), теперь тщательно готовился к завоеванию Миланского герцогства.

Граф Арман де Лаваль, служивший в департаменте военных дел, всё лето хлопотал, бегал, носил письма короля главному казначею, а от него – придворным чиновникам. Граф был уже немолод; сутулый, костлявый, с тщательно уложенными чёрными с проседью волосами, он отличался тяжёлой, точно медвежьей, поступью, и никогда, даже в юности, не был проворным. Сейчас, когда граф переступил семидесятилетний рубеж, королевскую службу нести было особенно тягостно, однако оставлять свой высокий пост он не собирался. Арман де Лаваль привык находиться у самых вершин власти, избалованный её дарами: всяческими привилегиями и возможностью отдавать приказания от имени короля. Сознавая своё высокое положение, на людях граф нарочито подчёркивал своё величие, но в кругу родных и друзей эта маска слетала с него, показывая дружелюбного человека. Тем не менее близкие де Лавалю и хорошо знавшие его люди считали, что у него много масок, которые надевались соответственно случаю. И что граф – отменный лицемер.

Удерживая в своей большой костлявой ладони крепкую широкую руку гостя, Арман де Лаваль пожимал её с сердечной приветливостью.

Гостем был Филипп, граф де Монфор-л’Армори, единственный сын друга молодости Армана де Лаваля. Филипп являл собой идеал французского дворянина и мечту всех девиц на выданье: подтянутый, в меру мускулистый, чрезвычайно обходительный в общении, одетый по последней моде. Внешность его была очень привлекательна, если не сказать: поразительна. О такой говорили: один раз увидишь – больше никогда не забудешь. Пепельно-серый дублет со шнуровкой и белоснежный кружевной воротник, покрывающий плечи, подчёркивали ровный бронзовый загар его сильного тела. Скульптурную, крепко посаженную голову украшала копна иссиня-чёрных волос; волевой подбородок и решительно сжатые губы выдавали суровый характер, хотя в выражении его лица и позах сквозила какая-то мечтательность, присущая увлекающимся натурам. Гордое благородное лицо подтверждало знатность происхождения; открытым и смелым был взгляд его дымчато-серых глаз, обрамлённых чёрными ресницами. Таким взглядом он смотрел сейчас на хозяина дома, который не переставал при встрече с ним проявлять свою бурную радость.

- Филипп, если бы вы только знали, как я ждал этой встречи! – восклицал де Лаваль, впившись в гостя сверлящими глазами. – Если не ошибаюсь, за последние полгода я лишь второй раз имею удовольствие видеть вас в своём доме?

- Да, мессир, так и есть, - учтиво поклонился Филипп, - но я могу поздравить себя с тем, что среди всех моих старых знакомых в Париже нашёл такой дом, как ваш. Я очень признателен вам за ваше искреннее радушие.

- Вы всегда можете чувствовать себя здесь как у себя дома. Вы, как когда-то ваш отец, уже не раз показали себя как настоящий друг моей семьи.

- О, я всегда был вашим другом, только – увы! – не получил признания.

- Да что вы такое говорите, Филипп! – де Лаваль наконец выпустил руку гостя из своей цепкой ладони. – В этом доме уже все оценили ваши достоинства.

Граф де Монфор, галантно поклонившись, поблагодарил, но не удержался и прибавил:

- К моему прискорбию, не все.

- Как не все? – Арман де Лаваль в неподдельном изумлении вскинул широкие, сросшиеся у переносицы, седые брови. – Кто же их не оценил?

- Мадемуазель Шарлотта, например, - с притворной грустью пожаловался Филипп. И, усмехнувшись одними лишь кончиками рта, скосил глаза в сторону высокого окна.

Он с самого начала, как только вошёл в вестибюль дома семейства Лавалей, заметил, что кто-то прячется за портьерой из тяжёлого синего бархата. Едва он произнёс последние слова, как его догадка подтвердилась: из-за портьеры вышла девушка, которая тут же словно застыла, устремив восхищённый взгляд на блестевший в тени шамшир. Эта изогнутая лёгкая персидская сабля, подвешенная на двух ремнях к поясу, красовалась на левом бедре Филиппа, придавая всему его облику непривычный для европейцев, экзотический и немного разбойничий вид. Сам же Филипп чрезвычайно гордился своим оружием: его клинок, выкованный из дамасской стали, ценился не меньше боевого коня; а эфес, богато украшенный резьбой и эмалью, являл собой чудо ювелирного искусства.

Пока девушка с нескрываемым восхищением рассматривала саблю, Филипп без смущения любовался девушкой. Несмотря на излишнюю худощавость, она была очень изящной; недавно вошедший в придворную моду корсет придавал талии умопомрачительную тонкость, а небольшой груди – соблазнительную упругость. Крупная розоватого оттенка жемчужина в глубоком вырезе чёрного платья на матово-белой коже точно магнитом притягивала взор мужчины, который метался между нею и такими же розовыми пухлыми губами.

Но вот эти губы приоткрылись, и прозвучал мелодичный голос:

- Мессир де Монфор, какая честь снова видеть вас в нашем доме!

- Мадемуазель Шарлотта. – Филипп склонил голову в знак приветствия и затем приложился долгим поцелуем к протянутой ему руке девушки, белой и гладкой, как атлас.