Мать химика

XIV глава

Андрей Вениаминович не сразу осознал, для чего и почему вдруг Евдокия Петровна решила поговорить с ним в таком укромном месте - впервые за долгие годы. Он наблюдал, как она раздвинула тяжёлые портьеры тёмно-зелёного бархата, в кабинет лёгкой струёй вбежал солнечный свет, за окном в ветвях щебетали птицы, а больше ничего не было слышно. Графиня пригласила учителя садиться в кресло, сама разместилась в другом напротив него, села, вытянувшись как струна. Андрей Вениаминович про себя отметил её тёмное платье, сшитое по последней моде, так отчётливо обволакивающее её хорошо сохранившийся стан. Евдокия Петровна за всю жизнь, что жила в окружении людей старинного благородства, научилась сдерживать свои порывы, искать подходящие слова и - как женщина образованная, начитанная, могла построить фразу в литературном стиле, что, даже высказывая недовольство, она не рождала в душе оппонента негативные чувства. Многие дамы за глаза называли графиню высокомерной и сейчас учитель видел перед собой её именно такой.
- Ну-с, почтенный Андрей Вениаминович, вот и настало время обсудить с вами наиважнейшие вопросы, касающиеся вас и Марии Дмитриевны.
- Неужто, сударыня, вы не довольны мною как преподавателем? - в замешательстве, скрывая порыв, вопросил он и невольно вспомнил последние уроки, когда девушка допускала ошибки в одной и той же сонате.
- К вопросу ваших уроков мы ещё вернёмся, хотя скажу вам я, вы - превосходный учитель и мастер своего дела, в этом случае мне не в чем вас упрекать.
- Тогда простите меня великодушно, - Андрей Вениаминович приложил правую руку к груди в знак почтения, немного помедлив, добавил, - не волнуйтесь, сударыня. мы с Марией Дмитриевной сегодня закончили сонату Гайдна "Соль мажор", в том вы можете убедиться сами, коль позволите Марии исполнить её.
- Боже упаси, Андрей Вениаминович! Никто лучше вас не понимает музыку и потому все занятия я оставляю на ваш суд, ибо не вправе распоряжаться вашему терпению.
- Тогда в чём же причина для столь тайного разговора? Или, быть может, вы желаете мне поведать секрет?
- Вы правы и не правы одновременно, сударь.
- Вы, признаюсь, меня окончательно запутали.
- Ладно, коль скоро мы начали этот диалог, его следует рано или поздно завершить. Послушайте меня, Андрей Вениаминович, - Евдокия Петровна положила руки на колени, немного поддалась вперед, - речь пойдёт вовсе не о ваших занятиях, ибо вам как учителю я всецело доверяю, но здесь очень щекотливое положение - я имею ввиду между вами и Марией Дмитриевной.
- Позвольте, сударыня, объяснить подробнее, - несколько повысив голос, проговорил учитель.
- Я вам желаю напомнить, что Мария - дочь моей покойной племянницы Екатерины Ефимовны, Царствие ей небесное, а я ныне являюсь попечителем девицы вплоть до её замужества и посему не желаю, чтобы вы её как-то скомпрометировали, особенно в глазах света.
- Боде правый! Да как же я могу скомпрометировать Марию Дмитриевну, коль она моя подопечная ученица, почти что дочь!?
- Помилуйте, сударь, мы же ведь взрослые люди и прекрасно всё понимаем, чего не скажешь о юной Марии, чей возраст даёт ей полное право о наивных, возвышенных грёзах, но вы мужчина ещё молодой, интересный, к тому же вы благородного происхождения и не по наслышке знаете, как обращаться с дамами.
- На что это вы намекаете, мадам? Не думаете ли вы оскорблять мою честь, коль скоро я являюсь гостем в вашем доме?
- Отнюдь нет, Андрей Вениаминович, мне не в чем вас упрекнуть, но хоть дом большой и у него толстые стены, однако, мои глаза ещё сохраняют достаточно зоркости, чтобы не заметить ваши с Марией прогулки по саду рука об руку. Она ещё слишком молода, дабы уметь скрывать чувства, но я-то замечаю каждый её взор, обращённый к вам, каждый жест, да и вы, сударь, неравнодушны к Марии - давайте на чистоту.
- Если вы призвали меня сюда, дабы обличать в том, чего не было и быть не может, тогда я готов распрощаться с вами и впредь не приезжать в ваш дом, ибо я дорожу честью выше денег. Но знайте, Евдокия Петровна, - он встал и, собираясь уходить, добавил, - ни словом, ни делом я никогда не обращался с Марией Дмитриевной как то полагается между мужчиной и женщиной, так как она ребёнок, к тому же сирота, а память её родителей я не смею оскорблять, ибо безмерно уважал их не видел от них ничего, кроме добра.
- Постойте, Андрей Вениа... - начала было графиня, встав следом за ним.
- С Богом, сударыня, я желаю вам всего самого наилучшего, но я больше не появлюсь здесь, дабы не скомпрометировать вашу семью в глазах общества. Передайте только Марии Дмитриевне, что она прекрасно играет и у неё всё получится.
Андрей Вениаминович резко отворил дверь и широким шагом, чуть ли ни бегом, пересёк длинную анфиладу, у входа несколько замешкался было, но набравшись сил, вышел из дома. Тяжёлых душевных терзаний стоило ему в последний раз брести этой тропинкой, аккуратно проложенной белым гравием между цветочными клумбами и липовой аллеей. На секунду он замер, невольно поглядев в то окно, из-за которого за ним часто наблюдала Мария, когда он покидал усадьбу, дабы затем вернуться. Но в окне не было знакомого очертания маленькой фигурки, никто даже не приоткрыл широкую занавесу нежной рукой, а из этих вот густорастущих кустов жасмина не выпорхнет словно бабочка та, которая целиком завладела некогда его сознанием.
Покачиваясь в бричке и перекручивая то и дело в памяти неприятный разговор, где графиня обвинила его в якобы постыдном поступке, Андрей Вениаминович в гневе начинал сжимать и разжимать кулаки, про себя возражал Евдокии Петровне, подчас решаясь воротиться к ней и высказать всё, что накопилось в его душе, но стоило ему только решиться на подобный шаг, как гнев начинал медленным шагом отступать, давая место благоразумию.
Бричка свернула с главной дороги и далее запрыгала по узкой неровной тропе, ведущей между небольших домишек и старых дач, чьи палисадники густо поросли дикими кустами ягод и высокой травой. Андрей Вениаминович с грустью глядел в окружающий знакомый мир, прежде такой родной, милый сердцу, а ныне раздражающий своей убогостью бытия, от которого сквозило непоправимой ветхостью. "Грязное, ненавистное место! - в сердцах думал он, ругая самого себя, что так низко пал после былого. - прав был отец, твердя, будто здесь нет мне ничего хорошего. Всё, что нужно человеку, находится в Санкт-Петербурге либо в Москве, а не в этом захолустье, среди диких лесов и такого же дикого народа, не ведающего ни о каких правилах высшего света". Мысленно злясь на весь тобольский люд, он, тем не менее, обращал своё негодование лишь на одного человека - Евдокию Петровну, но, вопреки всему. отдалял ото всех остальных образ Марии, ради которой претерпевал ныне муки душевных порывов, и именно то одно пока что давало ему внутренние силы держаться, не упасть в грязь лицом, сохраняя при всём том истинную благородную честь.
Бричка остановилась у старинных деревянных ворот, украшенных причудливой резьбой истинного русского зодчества. Заплатив кучеру, Андрей Вениаминович отправился домой, его единственным желанием теперь стало - остаться в тишине наедине с самим собой. Отдав скорое приказание старой служанке на счёт ужина, он заперся у себя в комнате - слишком простой, скромно обставленной: из мебели тут находились лишь узкая кровать, письменный стол у окна, заваленный бумагами да сундук для хранения вещей. Какое-то время Андрей Вениаминович столя как истукан посреди комнаты, собираясь с мыслями, что роем кружились у него в голове, не давая сосредоточиться на чём-то одном. В конце концов, он уселся за письменный стол, принялся копаться в бывших стопках, он был поглощён поиском чего-то важного, несколько позабытого - на время. Наконец поиски увенчались успехом и под стопкой толстых книг он достал свёрнутый лист бумаги, немного помедлил, развернул и глазами так и впился в слова, написанные красивым почерком твёрдой руки. Это было его послание, сочинённое специально для Марии Дмитриевны, которое он намеревался послать ей инкогнито, излив всю тайну души своей, что долгие годы лелеял и ждал их порыва. Мысленно Андрей Вениаминович, трепеща сердцем, полюбил свою ученицу, но попервой боялся признаться в том даже самому себе, доверив сокровенную тайну маленькому листу бумаги.
"Моя дорогая Машенька, - читали его глаза, - долгое время я не решался сказать, рассказать о своих чувствах, что питаю к тебе с тех самых пор, как увидел однажды тебя повзрослевшей, очаровательной. Ты так прекрасна, особенно пленительны твои ясные глаза - такие кроткие и в то же время манящие и пленительные. В тихом саду, где часто проводишь свободные часы, ты похожа на райскую бабочку - воздушную, далёкую ото всех невзгод. Днями и ночами я берегу твой дивный образ в сердце, оберегаю его как зеницу ока, дабы никто не посмел нарушить неземное очарование, что одариваешь ты всякого, кто хотя бы немного знает тебя. Что до меня, то мне иной раз кажется, будто я знаком с тобою всю жизнь, ты одна у меня, которую люблю пуще всего на свете, но которую боюсь потерять внезапным отказом. Так пусть же сие дивное проявление откровения останется между мной и тобой". Внизу мелким шрифтом стояла подпись: "Тайный поклонник".
Рука вдруг обмякла и сама собой уронила послание на стол. Андрей Вениаминович, не читая, смотрел на этот листок, в коем заключалось величайшее терзание сердца, но вот что делать с ним, того еще не знал. Сжечь или порвать не мог, ибо тогда признает своё поражение; оставить и время от времени перечитывать, увлекаясь сладостно-зовущим вспоминанием - но это принесёт ещё больше страданий? Он раздумывал: оставлять рядом нельзя, уничтожить тоже. Но должен оставаться третий вариант, а какой именно? Он посмотрел в окно, невольно залюбовавшись тёплым вечером, ещё светлым и солнечным. Неподалёку росла рябина, её ветви разрослись так, что образовали подобие купола между деревом и домом - дикая, нетронутая рукой человеческой арка. Андрей Вениаминович часто видел эту рябину, но никогда прежде она не манила его так, в ней жила-существовала непонятная разуму сила - дикая, вольная, та, которой лишился он сегодняшним днём, по глупости потеряв ищущий взор любимой девицы и возвращение к дому, где она живёт. Рябина не ведала людского языка, она всегда хранила молчание, лишь ветер иной раз пригибал её ветви, но покорности от неё не ждал. Человек у окна и рябина у дома: что роднило их, притягивало друг к другу? Ища пути успокоения после того, как лишился всего, Андрей Вениаминович свернул листок с посланием и вышел из дома, направившись к рябине - единственному свидетелю его грустной тайны и потому хранившее её глубоко, внутри своей коры. Присев на корточки перед деревом, он ловким движением вырыл ямку у его корней и положил туда свёрнутый листок. Вот и всё. Секрет остался храниться под землей, у корней немого сильного друга.