Дневники потерянной души

Глава 1 - Детские дни

- Бан, домой, быстро! Обед готов!

Услышав материнский зов, я примчался со двора, где лепил себе из глины фигурку буйвола. Я уткнулся чумазым лицом в светлые складки платья, чувствуя под ними твердый выступающий живот. Рук еле хватало его обнять. Матушка моя, Саха́н из рода Гальбасси́, снова носила ребенка, уже седьмого по счету, и я знал, что совсем скоро у меня появится младший брат или сестра, и ожидал этого события с любопытством и волнением. Пока что я был самым младшим и единственным, кто еще оставался жить при родителях, а не был передан в услужение; поэтому мои дни были заняты в основном детскими забавами, едой и прогулками, на что я, впрочем, не жаловался.

Теплые пухлые руки сжали меня в объятиях; мать склонилась надо мной, потрепав по пыльным волосам, и подтолкнула к ветхой деревянной двери. Изнутри уже доносился стук посуды и благоухало густой овощной похлебкой.

Счастливыми были минуты, проведенные на коленях у матушки, когда она после обеда играла со мной, напевая веселые песенки:

Бегают у норки

Маленькие мышки,

В норку хлеба корки 

Тащат шалунишки...

На словах «маленькие мышки» она щекотала мой живот и голые пятки, отчего я неизменно заливался радостным хохотом. Мамин запах казался мне самым восхитительным ароматом на свете – смесь только что испеченного горячего хлеба, крепкого дрожжевого кваса и легкой нотки свежего пота.

Жили мы в крошечной деревянной хибарке рядом с большим хозяйским имением. Я учился помогать пожилому отцу в домашних делах и ремеслах, готовясь прислуживать нашему господину, достопочтенному Ильба́ из рода Лабинги́, владельцу большого участка с плодоносными деревьями, целой пашни с урожайной землей и нескольких лошадей. Ильба, промышлявший в основном торговлей, был склонен к поучительству, а также любил рассказывать длинные и красочные истории о своих былых странствиях. Когда кто-то из соседей приходил к нему занять мешок зерна, то застревал надолго, становясь вынужденным слушателем. А так как язык у нашего хозяина был подвешен хорошо, то иной раз пришедший забывал напрочь, зачем приходил, и отправлялся обратно без зерна, но с кучей добрых напутствий. Это было весьма на руку господину Лабинги, который, при всех прочих его достоинствах, щедростью не отличался.

Что в его рассказах было правдиво, а что сильно приукрашено, никто не знал и узнать не пытался. Большинство жителей нашей огромной деревни Суза́тт ни разу не бывало за ее пределами, чужие края и обычаи их не интересовали, так что богато разодетого господина в летах слушали вполуха, за его спиной посмеиваясь и крутя пальцем у виска.

Лишь меня эти байки завораживали, и я, делая вид, что целиком увлечен своей возней с деревянными игрушками или помощью по хозяйству, тайком вслушивался в описания далеких стран и неведомых народов, которые жили по каким-то своим законам, одевались не так, как мы, готовили другие кушанья и сочиняли другие песни.

В нашей же простой жизни вовсе не было места сложным размышлениям. Поутру радостно щебетали птицы, сияло ярко-голубое небо, в единственное крошечное оконце нашего жилища задувал легкий ветерок с примесью дыма очагов. А на пыльной площади посреди деревни с восходом солнца начинался товарообмен. Бабы торговались, скандалили, не поделив самые крупные плоды и отрезы ткани, обвиняли друг друга в краже, скупердяйстве и еще во многих грехах, пока не вмешивались их мужья, не скупясь на тумаки. Для более серьезных споров и судьбоносных решений имелся совет старейшин, а без крайней нужды беспокоить их не смели.

Хорошо было съесть краюху хлеба, запивая парным молоком, и затем играть на широком дворе имения, строя домики из прутьев и поселяя туда вылепленных человечков. В жаркий полдень можно было искупаться в чистой прохладной реке, что текла прямо за околицей.

* * *

- То-стый! То-стый!

Я чуть не плакал от досады, когда знакомый мальчишка, тыча пальцем, дразнил меня с противным смехом. Это был Яки́л, четырехлетний сын соседских рабов, мой ровесник и известный задира. Он был поджарым, выше меня ростом, но в результате то ли драки, то ли падения у него были выбиты практически все передние молочные зубы, из-за которых даже слово «толстый» ему выговорить не удавалось. Я мог бы в ответ заорать «шепелявый!», но лишь насупленно молчал, ожидая, пока ему надоест и он отстанет. Но такая реакция его явно не устраивала.

Зачерпнув пригоршню глины на мелководье, он с силой швырнул ее, попав мне прямо в лицо. На миг я почти ослеп – глаза, залепленные коричневатой жижей, дико защипало. Кое-как проморгавшись и размазав грязь по щекам, я взглянул на своего обидчика. Он захохотал так, что едва удержался на ногах.

Волна ярости во мне достигла предела и перелилась через край. Уже не помня себя, я тоже ухватил грязи, сколько поместилось в ладони, и, подойдя вплотную, втер ее прямо в открытый, ухмыляющийся беззубый рот. Соперник подавился и закашлялся, и я, воспользовавшись его замешательством, щедро испачкал ему все лицо и темные жесткие волосы.

Тут он, выплюнув грязь, завопил, и так истошно, что на крик сбежались находившиеся неподалеку рыбаки, до этого не обращающие на нас никакого внимания. Молодой чернобородый мужик оттащил меня в сторону, в то время как еще один принялся утешать пострадавшего, уводя его к берегу и умывая речной водой.

- Чего руки распустил, щенок? – огрел тяжелой ладонью по затылку, а затем гневно тряхнул меня мужик, по-видимому, родственник задиры. – Хворостина по тебе плачет, недоумок!

В ужасе я уставился на него снизу вверх, и по моему покрытому глиной лицу потекли слезы.

- И не жалься тут! – презрительно скривился он, отпуская меня. – Родичам твоим все расскажу, мало не покажется!

- Клюет у тебя, Ба́гри! – окликнули из-за зарослей ивняка его товарищи.

Сразу забыв про меня, тот бросился к своим удочкам и исчез из виду.