Смерть и прочие неприятности. Opus 1

Глава 9. Fieramente

(*прим.: Fieramente - бурно, гордо, дико, живо, надменно, отважно (муз.)

Следующие дни прошли по расписанию, к которому Ева успела привыкнуть. Утром — тренировка с Гербертом, потом урок с Эльеном, следом — свободное время, которое Ева распределяла между досугом и обучением. К этому прибавились вечерние визиты в гостиную, где Герберт чинил Дерозе: теперь — по паре осколков, как и обещал. Но поскольку сильнее всего пострадала восстановленная верхняя дека, Ева не жаловалась.

По самым пессимистичным прогнозам виолончель должна была вернуться к ней в ближайшую пару недель. Это её вполне устраивало.

К разговорам по душам они больше не возвращались. Да Еве и не хотелось. Общение исключительно на деловые темы её даже радовало, — как и прогресс на уроках. Когда её не обливали презрением, они с Гербертом работали куда продуктивнее: теперь Ева могла почти мгновенно сотворить простой защитный купол (не впускавший и не выпускавший заклятия и предметы) и чуть медленнее — барьер Берроля (заклятия не впускавший, но успешно выпускавший). Атакующие заклинания давались хуже: достать Герберта ей не удалось ни разу, но Ева не унывала. В конце концов, для атаки у неё всегда оставался смычок, и им порой получалось обезвредить сразу три тени, атакующие с разных сторон…

На самом деле Ева не понимала, как минимальный набор заклинаний, смычок и будущий меч, функции которого явно сведутся к бутафорским, помогут ей победить самую могущественную чародейку страны. Но полагала, что у Герберта есть некий хитрый план. Пару раз пробовала невзначай расспросить об этом, однако некромант столь убедительно изобразил бессловесный камень, что его расколол бы только допрос с пристрастием — и то не факт.

В общем и целом нежизнь налаживалась. Эльен взялся учить её танцам («Столь прелестное создание, избранное невестой будущего монарха, просто обязано блистать на балах!»), так что надоедавшее порой конспектирование сменилось заучиванием па и поворотов. Да и Мэт заскучать не давал — в своей манере.

— Опять эти треклятые бабочки в животе, — тоскливо проговорила Ева как-то вечером, по дороге в гостиную вглядываясь в экран смартфона.

Герберт, шествовавший впереди, обратил на неё непонимающий взгляд.

— Я читаю. Роман. Любовный, — устало пояснила Ева. Памятуя о скором расставании, заряд телефона она теперь тратила без опаски. — Вот почему в книжках у влюблённых девушек вечно селятся бабочки в животе? Никогда подобного не испытывала. — Она на ходу глотала строки очередного тома популярной саги о юных борцах с нечистью: герой и героиня танцевали в ночном клубе, и героиня сражалась с пресловутыми бабочками в брюшной полости, пока обнимавший её герой и вовсе «был в агонии», борясь с романтическим искушением. — Даже интересно, что имеется в виду.

Сзади прошелестел голос того, о чьём незримом присутствии Ева, конечно, успела забыть:

— Если хочешь узнать, могу помочь…

Вообще Ева очень не хотела выказывать перед демоном свою слабость. Но тогда всё-таки закричала. И кричала ещё какое-то время после того, как иллюзия исчезла, а Герберт, проявив чуждую ему человечность, обнял её за плечи и настойчиво напомнил, что это не по-настоящему.

Когда ты чувствуешь, как нечто чужеродное мечется по твоему желудку, а потом опускаешь взгляд и видишь, как из живота, едва прикрытого разодранной в клочья рубашкой, вылезают здоровенные мотыльки со слипшимися от крови крыльями — не закричать трудно.

Хоть больно не было. Мэт очень старался не нарушить условий контракта.

Об этом Ева и вспоминала вечером третьего дня: недобро глядя на демона, по-хозяйски развалившегося в кресле, пока они с Гербертом сидели на полу гостиной, сращивая воедино пару мелких боковых щепок.

— Значит, своих любовников ты не любила? — неожиданно уточнил некромант, точно не возвращаясь к оборванному дни назад разговору.

Немного ошалев от вопроса, Ева проследила, как Герберт откладывает кусок лакированного дерева, минуту назад бывший двумя кусками.

— С чего такой вывод?

— Твой амант выдаёт, что первый… опыт у тебя уже состоялся. Но ты сказала, что никогда не любила, — в голосе некроманта скользнула едкость, необычная даже для него. — Твои обожатели об этом знали?

Ах, да. Амант… Местные книги утверждали, что эта часть ауры меняется после потери девственности. Вернее, менялся тип энергии, наполняющий «любовный резерв», и влёк за собой изменение ауры.

Естественно, для Герберта незамеченным это не осталось. Для его больной мозоли, натёртой предательством любимой — видимо, тоже.

— Я сказала, что не испытывала глупых ощущений вроде бабочек в животе. К любви это не относилось. — Ева сердито дёрнула прядь светлых волос, выбившуюся из-за уха. — А моя личная жизнь — не твоё дело.

«Обожателей» у неё было двое. Один в девятом, последнем для неё классе общеобразовательной школы. Другой в колледже, на втором курсе. С обоими Ева порвала сама, когда осознала, что чужие претензии и истерики успели выжечь чувство дотла, и потому особо не страдала. Первый никак не мог понять, почему его девушка предпочитает его обществу виолончель; все объяснения, что такова её судьба — большую часть своей жизни проводить за инструментом, ради занятий отказываясь от кино, развлечений, свиданий, прогулок с друзьями — не помогали. Второму — пианисту, с которым Ева играла в камерном ансамбле — не терпелось от платонических отношений перейти к другим, и Ева уступила. Потом, вспоминая неловкий торопливый секс в классе, где они репетировали, немного жалела: о том, что поддалась любопытству, желанию попробовать, что это, а результат ожиданий не оправдал. Впечатления от нескольких «репетиций» у Евы колебались от «противно» до «забавно», так и не добравшись до отметки «приятно».

Разошлись они не поэтому. В какой-то момент Ева устала чувствовать себя рыцарем рядом с капризной принцессой — по части истерик и тонкости душевной организации мальчики-музыканты могли дать девочкам фору. А ей самой не хватало рыцаря, к которому можно забраться на ручки, чтобы забыть о проблемах и холоде.