Превенция

Часть II. Грешники. Глава 10. Кот и фермер

Всё, что не окрашено любовью, остаётся бесцветным.
Герхарт Гауптман

Карканье ворон доносилось со всех сторон; они сидели на деревьях, чьи тонкие голые ветви еле заметно качались на осеннем ветру. Недалеко от низкого железного забора с облупившейся бордовой краской жёг опавшие листья старый фермер в сером замшевом пиджаке поверх клетчатой зелёной рубашки. Длинными граблями он собирал засохшее топливо по всему саду, а затем ржавыми вилами подбрасывал его в огонь. В прохладном воздухе витал дерущий горло запах гари.

Близился вечер; солнце садилось, покрывая бледно-розовым налётом небольшой участок серого неба поверх линии горизонта, и пряталось за полем, усыпанным сухими остатками пшеницы.

Внезапный лай одинокой фермерской собаки вывел Глеба Николаевича из раздумий. Он сидел на лавочке неподалёку от костра, укутавшись в своё длинное коричневое пальто, и изредка прятал нос за воротник, когда ветер предательски гнал в его сторону горький дым. Глеб приподнялся с лавочки, помахал рукой фермеру, прощаясь, и, запахнув пальто, побрёл в сторону плотины.

Над прудом, что был по его левую руку, стелился пушистый туман, белой дымкой скользя по спокойной воде. По правую руку друг за другом вдоль всей дороги строились скрипящие от ветра высокие тополя. Запах гари проиграл свежести, несущейся со стороны пруда, и отступил, ибо не было ему места в этом влажном воздухе.

Плотина осталась позади, и Глеб свернул на просёлочную дорогу, что ровной линией тянулась вдоль ряда старых деревянных заборов с покосившимися калитками, за которыми прятались ветхие деревянные дома с грязными окнами и неказистыми ободранными дверями. Напротив заборов, по другую сторону дороги, раскинулось огромное пустое поле, наводящее жуть своим простором.

Но Глеба не пугает поле, это человек больше вообще ничего не боится. Изо дня в день он с ненавистью ко всем открывает слипшиеся глаза и, освободившись от беспокойного сна, полного изматывающих безосновательных ночных пробуждений, обнаруживает себя рано утром в холодной комнате со скрипучей кроватью; одевается, идёт вдоль улицы, заворачивает на плотину, с ненавистью глядя на приевшийся пушистый туман; садится на скамейку рядом с домом фермера и грустно глядит на низкий железный забор с облупившейся бордовой краской, ограждающий деревенское кладбище.

Он одинок. Лишь старый фермер всегда с радостью подсаживается рядом, и они вместе любуются широким полем, усыпанным сухими остатками пшеницы. Изредка фермер смотрит своими зелёными глазами, кажется, в самую душу Глеба, а тот неловко улыбается, стыдливо отводя взгляд, и глядит вдаль, скрывая тёплые слёзы. И нет в его жизни большей радости, чем подобные посиделки. Душещипательные истории из прошлого, которые некому рассказать, копятся пыльными кипами и не приносят ему ничего кроме жгучей горечи. И как бы он хотел излить душу, поведать о той невыносимой тоске, пожирающей изнутри, поделиться со старым фермером всей болью, всеми переживаниями, что словно якорь тащат на его дно. Но старый фермер, увы, глухонемой.

— Самое страшное, — говорил местный сплетник Альберт, что среди местных жителей снискал себе славу умного человека, благодаря своему умению высокопарно высказываться, — так это то, что большинство из нас в конечном итоге окажутся на месте Глеба Николаевича. Поэтому всё отведённое нам время, милые мои, нужно прожить так, чтобы никогда на этом месте не оказаться.

В один из дней, когда Глеб в очередной раз сидел неподалёку от дома фермера, хозяин притащил ему со двора маленького котёнка пепельного цвета. Улыбаясь, он протянул мрачному другу жилистые худощавые руки с мирно сидящим в них милым пушистым комочком. Глеб взял котёнка, тяжело вздохнул, поднял глаза на фермера и вопросительно кивнул, мол, что же мне с ним делать. Старик улыбался во весь рот и махал пальцами в сторону плотины, намекая, что котёнка было бы неплохо определить домой. Растрогался тогда Глеб, обнял фермера, и твёрдым шагом пошёл домой, крепко прижимая к сердцу маленькое беззащитное существо. И ничего в этот раз не заботило вечно злого на весь мир человека: ни подозрительные взгляды соседей, что словно мыши трусливо выглядывали из своих нор, спрятавшись за покосившимися заборами, ни ненастная погода, сопровождаемая холодным ветром, ни застревающий в горле запах горелых листьев, тянущийся с поля.

В беспамятстве Глеб влетел в дом, громко захлопнув дверь, и рухнул на колени. Захлёбываясь слезами, он гладил котёнка дрожащими грязными руками, тихо причитая: «мой хороший, мой хороший»; а тот ласкался к жёстким пальцам нового хозяина, водя мокреньким носиком по каждой складке грубой кожи.

Миновала неделя. Каждый вечер эти двое — питомец и его хозяин — сидели на тёмной веранде; Глеб открывал дверь, подпирая её старым деревянным стулом, сам садился на потёртый дырявый диван с выцветшей красной обивкой, а котёнка (имя ему он так и не придумал) сажал рядом, чесал ему за ушком, ласкал двумя пальцами маленькие лапки и нежно гладил питомца по пушистой спинке, а тот всё не мог усесться, то и дело запрыгивая на замызганные коричневые брюки хозяина и ласково цепляясь коготками за его старый серый свитер.

В один из дней Глеб всё-таки решился заговорить с новым другом.

— Любишь меня, котёнок? — спросил он, заглядывая мокрым взглядом в сонные зелёные глазки питомца.

Тот не ответил, лишь потёрся ушком о ладонь хозяина.

— Я и сам себя не люблю, — признался Глеб. — Всю жизнь потратил: всё ставил какие-то тараканьи цели, обижался на всех по глупости, гнался за мнимым успехом, покорял ненужные мне высоты, в надежде сделать себе имя и завоевать чужое уважение, а по итогу проиграл в этой нечестной игре, бросил всё… А как решил пожить для себя, так понял, что жизнь-то уже и прошла. — Он вдруг испуганно сглотнул слюну. Настолько страшно ему стало от осознания всего своего положения, что слёзы безысходности вновь заблестели на усталых глазах. — Душа плачет, котёнок, видишь? — добавил он, после небольшой паузы.