Возвращение Богов

Глава 24. Бренди. Апология вечности

ЧАСТЬ V. Пределы пустоты

Он злобен, но не злобой святотатца,

И нежен цвет его атласной кожи.

Он может улыбаться и смеяться,

Но плакать... плакать больше он не может.

Н. Гумилев. «Портрет мужчины»

Глава 24. Бренди. Апология вечности

Заржавевшее солнце лежало в высокой траве. Хочешь – подойди, пни его, словно мяч…

Когда я впервые увидел этого мальчика, я сразу понял, что он должен стать моим. Ребенок, оставленный без присмотра, – легкая добыча, но не одно это привлекло меня. Глядя, как этот мальчик сидит на качелях, болтает ногами и часами разглядывает облака, я видел, каким он вырастет. Его глаза были прекрасного карего цвета, волосы были послушными и блестящими, овал лица, линии скул и нижней челюсти были очень красивыми, а подбородок маленьким, чуть женственным – все это было именно тем, чего мне хотелось. А еще он будет стройным, с красивыми плечами и чуткими руками. У него будут красивые длинные ноги, узкие бедра, нагловатая походка, требующая дорогой обуви. Ему будут к лицу пиджаки песочного цвета и белые рубашки с незастегнутыми воротничками. В жаркие летние дни он будет ходить в тонких голубых джинсах, пряча от мира свои прекрасные глаза коньячного цвета за большими стеклами солнцезащитных очков…

От этих мыслей замирало все мое существо. Это было именно то, чего я хотел. А если отец мальчика не наделает глупостей, то у меня к совершеннолетию будет весьма приличное состояние. Поймав себя на этой мысли, я понял, что уже все для себя решил. В этот момент я сам загнал себя в ловушку – я добровольно лишал себя свободы, снова брал на себя массу обязательств. Но иначе нельзя, если ты хочешь жить.

Когда ты дух, ты видишь и знаешь гораздо больше, чем ты видишь и знаешь, когда ты человек. Но при этом ты видишь все и знаешь иначе – например, прозреваешь тайные, глубинные закономерности, в ритме которых живет мир, однако не замечаешь очевидных вещей. Переход между двумя этими состояниями – процесс неприятный, иногда и весьма болезненный. Но результат того стоит, право же.

Люди так бездарно тратят свои жизни и так далеко готовы зайти, чтобы сохранить их. Это поразительно. Даже зрелые, глубоко верующие люди нет-нет да и теряют покой, предчувствуя приближение смерти. Редкие счастливцы уходят из жизни с миром. Но ведь никто из людей доподлинно не знает, что там будет хуже, чем здесь. Просто человек так устроен, что ему не нравится терять то, что принадлежит ему, досталось ли это ему благодаря его собственным усилиям или просто так. Жизнь принадлежит человеку, и, хотя он ничего не сделал, чтобы обрести ее, он считает ее своей и не захочет расставаться с ней без веской на то причины. Не жертвовать жизнью ради чего-то, защищая и утверждая то, что тебе дорого, а просто так – нет, это никуда не годиться. Смерть обидна и унизительна. Как далеко вы готовы зайти, чтобы избежать смерти, если доподлинно узнаете, что это возможно? Мы – заходим очень далеко.

Мы заходим так далеко, чтобы жить простой человеческой жизнью, что просто не имеем права тосковать или хотя бы грустить. Поэтому в нашем существовании есть нечто противоестественное, а в наших характерах есть что-то истерическое. Мы многим отличаемся от людей. Например, что бы ни случилось, люди умеют надеяться на будущее. Мы же, что бы мы ни делали, стремимся лишь вернуть однажды утраченное. Или люди, если они болеют, то сначала им плохо, потом им становится легче, после чего они умирают. Если болеем мы, то сначала нам плохо, потом мы совершаем какую-нибудь глупость, после чего умираем, мы уходим и возвращаемся – и только после этого нам становится легче. Так мы существуем. Снова и снова.

В чужом мире, в чужом теле. С целью, о которой существуют весьма смутные представления. Страшно? Жутко? Ничего подобного. Для нас это привычно. Потому что мы – дайверы ада.

Город, который мы выбираем для обитания, становится нашим. Он больше не принадлежит людям, которые живут в нем, не властным или криминальным структурам. Город отныне – наш. Мы обретаемся в нем, дышим его воздухом, говорим с ним. Мы не пытаемся им управлять. Просто пользуемся теми его возможностями, которые никому, кроме нас, в сущности, не доступны. И город понимает нас с полуслова и защищает нас. Кто мы такие? Бастарды господа, пасынки дьявола, посланники преисподней в мире людей… Да какая разница? Никого не интересуем реальные мы. Интересны мифы о нас. Причем тогда, когда мы уже кормим червей.

Мы приходим в этот мир незваными и уходим непонятыми. Под подошвами хрустят перья и птичьи кости, камни, стекла и мелкие монеты, осколки разбитых зеркал, сухие листья деревьев и мятые листы бумаги – у каждого под ногами свое прошлое. Но кто может сказать, какая часть моего прошлого все еще реальна? Я разжимаю ладонь, и в темноту улетают желтые бабочки. Это не попытка самоутвердиться и не каприз. Это мой способ сказать «до свидания» этому миру.

Каждый человек рано или поздно задумывается о зле. Не о тех трагических и неизбежных неурядицах этого мира вроде войн, болезней и голода, преступности и несправедливости, которых выдает за зло общественное мнение. Не о них, сопровождающих род людской с младых ногтей, – а об ином, глубинном, истинном, безотносительном зле, чистой разрушительной силе, эхо которой звучит повсюду, но зыбкий образ неуловим и противоречив, чтобы уверенно утверждать хотя бы его существование. С добром все немного проще: даже если этой абсолютной силы нет, хочется, чтобы она была – нужно, чтобы она была, – в нее верится несмотря ни на что. А вот существование зла – если допустить его существование – не имеет никакого оправдания. И не нужно говорить о том, что зло оттеняет добро и без одного мы не познали бы другого – это лишь жалкая попытка человеческого разума заполнить пробел в системе смыслов этого мироздания. Много и других сил, на фоне которых добро, благо будет обозначено четко и ясно. Зло для этого не нужно. Зло вообще не нужно. И именно это зачаровывает меня: если зло существует, то оно существует без каких бы то ни было причин, целей и смыслов – по крайней мере, тех причин, целей и смыслов, которые доступны человеческому сознанию. И когда я думаю обо всем этом, я ненароком улыбаюсь. И – знаете, что? – я оскорбляю мир этой своей улыбкой.