Плохая пьеса для хороших актёров

Глава 11

В последний день рабочей недели голова Владимира Викторовича занята лишь одной мыслью – мыслью о прошедшем занятии. Вернуться к делу, которое по-настоящему любил когда-то, почти то же самое, что и спустя долгие годы отказа от сладкого вновь попробовать сахар. Рецепторы обостряются, становятся сверхчувствительными, из-за чего вкус приобретает по-настоящему удивительный оттенок.

Пятница проходит по лозунгом: "Я занят саморефлексией. Пожалуйста, меня не трогайте!". Даже на парах некоторые из студентов замечают преображение преподавателя, чем не мало обеспокоиваются. Он их успокаивает, говоря, что всего лишь излишне погрузился в собственные размышления. О чём конкретно – конечно же не уточняет.

Вечер приближается неумолимо, и вместе с ним во Владимире Викторовиче нарастает удивительный подъём сил. Он буквально отсчитывает минуты до того момента, когда вновь сможет поделиться собственным театральным опытом. Пусть и всего лишь с одной студенткой. Зато какой...

– Володя, ты что-то весь день в облаках прям летаешь сегодня. Не заболел? – шепелявый голосок Елены Алексеевны пробирается сквозь ворох мыслей Седова. – А то ты ведь знаешь: чуть какой чих, я сразу недели на две ложусь.

– Не переживайте, – отстранённо отвечает Владимир Викторович, – со мной всё в порядке. Просто... задумался.

– О чём же, если не секрет?

– Да так, о погоде, о ростах цен, о литературе. В общем, о смысле жизни.

– Вот как раз-таки из-за таких философствований хандра и нападает, а за ней сразу – ОРВИ, гриппы и прочая зараза. – Елена Алексеевна грозно потряхивает пальцем. – Ты бы меньше думал, а больше времени с женой проводил. У тебя же занятия уже как полчаса закончились. Чего сидишь?

От внимания дотошной старушки не скроется ни единого факта. Нужно придумать что-то, чтобы запудрить ей мозги.

– А я решил статью написать, вот. – Владимир Викторович кивает в сторону рабочего компьютера. – Сейчас только с темой разберусь. "Речь повествователя как способ субъектной организации художественного текста" – как вам? Звучит?

– Вот только не нужно надо мной смеяться, – как-то неожиданно надувается Елена Алексеевна. – Я же тебя не пытаю. Не хочешь говорить – пожалуйста.

– Что вы! – Владимир Викторович наконец поворачивается к старушке. Та сидит, как обычно выпятив над нижней губой два пожелтевших от курения зуба. Интересно, удобно ли ей держать сигарету? – Я сама серьёзность. Это ведь только черновой вариант названия. Может быть, потом поменяю.

– Ладно уж... – отмахивается пожилая женщина. – Пойду скоро.

Владимир Викторович вновь погружается в собственные размышления. Часовая стрелка подходит к шести часам вечера.

В начале седьмого на кафедру входит Беликов. Он выглядит раздражённым, почти уязвлённым чем-то. Лицо покрасневшее. Кажется от злости.

– Студенты обидели? – больше для виду интересуется Владимир.

Степан гневливо глядит другу в глаза, подходит к шкафу и достаёт из ящика книгу Станиславского.

– Вот! – машет он "Работой актёра над собой". – Вот этот труд эти бездари элементарно не знают. Половина! Половина из них даже имени такого не слышали. Как тебе?

Беликов бросает книгу на стол. Та с хлопком падает, раскрываясь на главе про "внимание".

– Набрал курс бухгалтеров, понимаешь ли! Никакого понятия творчества.

– Может, ты подходишь к ним слишком критично? – пытается остудить его Седов. – Всё-таки они первогодки, что ты от них хочешь? Если бы в театральный шли одни таланты, от наших кино и театра невозможно было оторваться.

– Всё равно! – срезает Беликов. – В человеке сразу видно: способный он или нет. Вот, к примеру, есть у меня одна – Князева.

– Лина? – заинтересовано спрашивает Седов, услышав знакомую фамилию. – Розоволосая такая?

– Она, кто же ещё-то! – с каждым словом Степан распаляется всё больше и больше. – Наглая, капризная девчонка, не читавшая ни Достоевского, ни Станиславского. Гнёт какую-то совершенно идиотскую линию о "свободном" театре. Насмотрелась Виктюка и теперь думает, что это – истинное искусство!

– А разве Виктюк плох?

– Нет, конечно. В своём жанре он талант, но на нём театр не заканчивается! Он многообразен! Да поди ж объясни этим школьникам. Сил моих нет.

– Неужели тебя разозлило мнение какой-то девчонки? Думаешь, от её слов ты вдруг начнёшь по другому смотреть на театр?

– Упаси Боже, нет, конечно! Просто...

Седов, видимо, подколупывает реальную причину злости Степана, которую, тот, впрочем, не спешит озвучивать.

– ...Ай, ну их! Что-то сам не знаю, что на меня нашло.

– Ну вот, молодец. – одобрительно кивает Седов. И только сейчас замечает, что краснота на лице Степана не рассасывается даже после того, как тот успокаивается. Точнее, рассасывается, но частично. Но он тактично не обращает на это внимания.

– Ладно. А ты чего тут сидишь? – Беликов смотрит на время. Часы показывают 19:17. – Ты же минут тридцать как дома должен быть. Неужели Кристина выгнала, наконец?

Слово "наконец" неприятно отдаётся в сердце Седова. Ему кажется на секунду, что вопрос был задан с некоей долей надежды.

– Нет, решил статью тут написать, – врать второй раз то же самое, наверное, не лучшая идея, но это первое, что приходит в голову.

– Что пишешь?

Видимо, Степан поверил.

– Одну темку по литературе.

– Ну понятно. Домой, то есть, не планируешь ехать?

– Нет, часов до девяти-полдесятого задержусь точно. А что?

– Часа на два-два с половиной, значит, да?... Да так, думал, подбросишь может.

– Извини, сегодня на своих. Как-нибудь в другой раз.

– Ничего страшного. – Беликов встаёт. – Ладно, пойду я, пожалуй, домой. Приду в себя.

Он берёт книгу со стола, убирает обратно в ящик. На лице чётко виднеются продолговатые порозовевшие линии, которые особенно хорошо различимы на его гладком, чистом лице. Несколько длинных пятен, протянувшихся от виска к скуле.