День Суркова

Глава 5

Время двинулось вперед и остановилось. Прошла секунда или прошел год? Оно (время) колыхнулось, словно ветер пошевелил и перевернул страницу. Снова тишина. Пауза, в которой очень тяжело определить промежуток. Там, где находился Сурков, не было ни времени, ни пространства, не было и его самого. Бледная пустота казалась ровной и тихой. Прошел еще один год, еще одну страницу перевернула вечность. В бесцветном порыве что-то встрепенулось, колыхнулось, поднялось, опустилось и замерло. Суркову ничего не казалось, он не мог фантазировать и не мог думать. Он понял, что очередной толчок пересек серую мякоть пространства, что из координатной сетки выступила пена материи и снова исчезла беззвучно, бесхитростно, бесцельно, глупо. Квантовый переход закончился — и снова по орбитам тупо летели электроны, пугая пространство геометрической правильностью своих орбит. Сурков почувствовал, как край его сознания улавливает серое пятно, как где-то боковым зрением он видит неоднородность, слабый изгиб времени и геометрической погрешности. Ему даже удалось сконцентрировать внимание и направить остывающую мысль в ту сторону, но, наверное, через неделю он понял, что больше не выдержит, чувствуя себя размякшим, отяжелевшим и ужасно неуклюжим. Сурков выпустил себя из рук и тут же полетел спиной вперед, как если бы оттолкнулся от самолета в затяжной прыжок. Падение было мягким, приятным и долгим. Месяцы сменяли друг друга. Зимой снизу поднимались мягкие белые крупинки, с завидной проворностью уносившиеся в серую мглу. Летом появлялся ровный рыжий свет, припекавший Суркову грудь и покрывавший ее приятной коричневой корочкой. Осенью шел листопад, гремела гроза весной, но все было схематичным, черно-белым и ненастоящим. Совершенно неожиданно Сурков вспомнил о пятне, и острая боль пронзила его шею и затылок.
Он увидел ровный пол, угол, свою руку, подрагивающие кончики пальцев. Сознание вновь окружила серая мгла, но Сурков уже знал, что не даст ей завладеть собой. Он уловил серое пятно и направился к нему, пробираясь через дебри серой мглы, прилипавшей к рукам и ногам. Это были его руки и ноги. Суркову это знание далось немалыми усилиями. Как только их контуры обозначили себя, он попытался пошевелиться, и — о чудо! — тут же появились шея и голова. Рука уже нащупала серое пятно, оно уже приобрело очертания, он мог его ощутить. Руки вновь подчинялись ему, еще робко и плохо слушаясь, но они уже тянулись, брали и поднимали то, что несколько месяцев назад выглядело как серый комок.
Это была злополучная авторучка, хищно блеснувшая в полумраке и обнажившая перо. Золотой отблеск распорол пространство, как хорошо отточенный нож. Сурков поднес сигарообразное тело к носу, который жадно вдохнул запах чернил. Он подействовал как нашатырный спирт, сбросивший с сознания остатки пелены.

* * *

Сурков провел по стене пером, послушно оставившим за собой ровную черную полоску. Он еще минуту наслаждался сочетанием черного и серого, затем как можно разборчивее написал:
«1. Концепция Ада.»
Поразмыслив пару минут, он продолжил:
«Ад не может существовать без Рая. Это так же верно, как то, что белое не может существовать без черного, а горячее — без холодного. Следовательно, это не может являться исправительным учреждением, учреждением наказания. Исправительное учреждение подразумевает коррекцию и наказание. Как, например, тюрьма. В тюрьму попадают антиобщественные типы, а выходят оттуда люди, осознавшие тяжесть содеянного, после чего они принимаются за социально-полезный труд, так как иначе жить уже не могут. Ад не похож на тюремное заведение хотя бы потому, что грешник, попавший сюда, подвергается наказанию вечно и лишен возможности раскаяться и осознать содеянное. Более того, чем больше он получает наказаний, тем больше сожалеет, что мало грешил при жизни.
Если гипотетически предусмотреть возможность реинкарнации, то возникает видимость осмысленности Ада, которая теряет всякий смысл, если учесть, что информация о потустороннем мире блокирована в реальном. Возможно, Высший разум имел более тонкий план и не собирался уговаривать души ублажать его при жизни. А наказание грешников выглядит весьма справедливым. Ведь если обнародовать информацию об Аде, абсолютное большинство грешников перестанут прелюбодействовать и воровать. Катастрофические последствия этого тяжело представить. Мир станет приторно-слащавым. Исчезнут войны, богатство и предательство. Любовь станет такой доступной, что непременно обесценится, как неизбежно обесценилось бы золото в результате его перепроизводства. Доброта перейдет качественный порядок, и жить не греша станет недостаточно. Технический прогресс при этом неминуемо затормозится. Люди перестанут накапливать материальные блага и проведут жизнь в уединении и молитвах. Такие последствия сделали бы смерть совершенно бессмысленной. Подавляющее большинство душ попадали бы в Рай, ничего не меняя, кроме своей оболочки.
Да. Очевидно, что Создателя не устраивал такой исход, поэтому система Ада выстроена таким образом, каким она выстроена сейчас».
Сурков почесал за ухом авторучкой, хмыкнул и продолжил:
«2. Ад как система.
Определенно, Ад является управляемой системой, такой, например, как армия. В ней существует порядок и иерархия. Отсутствие законов и правил неминуемо привело бы к хаосу, однако этого не происходит, значит законы есть, они существуют на всем пространстве Ада, как в реальном мире существуют законы, которые я привык называть законами физики. Однако законы, управляющие Адом, в корне отличаются от законов физики хотя бы потому, что возникли по разным причинам. Не секрет, что законы и правила направлены на обуздание хаоса. Порядок, существующий в Аду, является подсистемой взаимоотношения более крупной системы Ад — Рай. Возможно, Бог контролирует саму систему, а более мелкие подразделения управляют подсистемами. Ведь подразделения чертей, ангелов и ангелов-хранителей существуют. Но никто не контролирует соблюдение законов физики, их просто невозможно нарушить, хотя и те, и другие являются законами одного порядка. А раз никто...»
— Стоп! — воскликнул Сурков. — Как же никто не контролирует? Ведь меня засадило как раз такое подразделение. Комитет по защите Времени, если не ошибаюсь. Значит, и законы физики можно нарушать. И за соблюдением этих законов кто-то наблюдает.
Сурков стал усиленно вспоминать свой приговор и все, что происходило на суде:
«За нарушение законов физики, преступление против времени и потомков, создание парадоксов третьего уровня, властью, данной мне Вселенной и Богом, а также по ходатайству Комитета по защите времени...»
«Преступление против времени и потомков. Забавная ситуация. Я совершил преступление с помощью своих собственных потомков, но детей у меня нет и теперь уже быть не может, ведь я же умер? Или нет?»
Сурков осмотрел свои руки, ноги и туловище.
«Нет, похоже, умер. А раз умер, какая может быть праправнучка? А если нет праправнучки, какое может быть преступление? Я чего-то не понимаю».
Такой простой и такой очевидный вывод привел Суркова в состояние сильного возбуждения.
«У меня есть сообщник, и раз он является моей праправнучкой, значит у меня должны быть дети. А может, они есть, но я этого не знаю?»
Сурков стал оценивать вероятность последствий своих внебрачных связей. Вероятность показалась ему крайне незначительной, тем не менее исключить ее Сурков не смог.
«Это уже совсем скверно. Мало того, что у меня, возможно, есть внебрачные дети, так они еще и под монастырь подвели. Насчет детей, это понятно, — я тут и сам виноват, а насчет приговора... Что это за беспредел? Суд, как пародия: ни адвокатов, ни доказательств. Где Вселенская справедливость?»
— А судьи кто?! — закричал Сурков.

* * *

Сурков сам оценивал время, проведенное в карцере, как невероятно долгое. Год это был или столетие — он не мог определить, но то, что это было долго, он мог поклясться. Он дописал концепцию Ада и перешел к смыслу жизни, затем к смыслу смерти, потом к жизни, к смерти и, наконец, к самому смыслу. Выяснилось, что никакого смысла в смысле нет, даже если не подразумевать смысловой нагрузки в самих смыслах. Подсмыслов нашлось невероятное множество, и, разбирая оттенки, Сурков понял, что у него закончились чернила. Он пару раз заправлял ручку кровью, всаживая перо в вену, и обнаружил, что все, на чем можно писать, закончилось. Сурков стер ладонью концепцию Ада, которая теперь казалась ему полной околесицей. Философский уровень, на который он поднялся, требовал все больше места на стенах. Сначала он писал через строчку, затем, расписав свои руки и ноги, Сурков обнаружил, что может составлять сложные алгоритмы, сочетая слова и буквы, заполняющие стены по вертикали, горизонтали и диагонали. Такой алгоритм сильно сжимал информацию, хотя и требовал долгого составления. Суркову некуда было спешить. В ближайшие несколько лет он составил труд, который назвал «Концепция Всего Живого». Для экономии места он сократил название до КВЖ. Книгу записал на ногте левой ноги в составленном им коде. Большую часть труда занимало название, так как к нему очень тяжело было подобрать индексы. Работа наверняка разместилась бы на полутора тысячах страниц обычного печатного текста. Сводилась она к тому, что в мире существует общая концепция развития, которая направлена от простого к сложному. О том, что эта концепция необратима, и то, что она не может быть повернута вспять, как, например, живая материя не может эволюционировать в неживую, а нематериальный мир в материальный.
Когда Сурков поставил точку на край ногтя, дверь камеры открылась. Черт Паркер возник на пороге так буднично, как будто оставил Суркова минуту назад.
— Пойдемте, Сурков, — сообщил он. — Вам пора вариться.
— Скажите, Паркер, — спросил Сурков, — а вам не дали повышения?
— С вами дождешься, — удивил Паркер панибратской репликой Суркова.
— Вы ведь не за этим пришли?
Паркер брезгливо посмотрел на Суркова и нехотя произнес:
—Вы становитесь опасны, Сурков. Вялый от вас пострадал, но от меня этого не дождетесь.
Диалог Суркову показался странным. Он решил, что обязательно узнает, почему Паркер перестал дистанцироваться с грешником, но это выяснилось гораздо быстрее. В Аду его ждал полный лысеющий мужчина на вид лет пятидесяти, с коричневым портфелем из крокодиловой кожи.
— Меня зовут Михалай, — сообщил он.
— Гоша, — Сурков пожал протянутую ладонь, поймав себя на мысли, что впервые делает это в Аду.
— Я провожу расследование катастрофы.
— Ах, это, — разочарованно пожал плечами Сурков.
— Не только, — сообщил Михалай, очевидно, перехватив разочарованные мысли. — В данный момент дело касается непосредственно вас. Вернее, вашего осуждения. Есть информация, что вы незаконно были осуждены на пребывание в Аду, и ваше дело может быть пересмотрено.
— Хорошие новости, — обрадовался Сурков.
— Для вас — хорошие новости, а для меня — большие хлопоты.
— Я же понимаю, это ваша работа, — медленно ответил Сурков, понимая, что Михалай клонит в сторону авторучки.
— Я, разумеется, выполню работу, но это может занять весьма продолжительное время.
— А в чем она заключается? И к чему это может привести?
— Вам могут снизить жесткость наказания или даже перевести повыше.
— Не смешите меня, Михалай. Мне уже рассказали, что здесь почем.
Небрежность Суркова была такой искренней, что Михалай купился на нехитрую уловку и, достав из кожаного портфеля скоросшиватель и стопку серых листов:
— Пишите, — предложил он, — заявление в Оправдательный комитет.
— Форма есть?
— Я вам продиктую. Пишите: О, Боже, от раба твоего. ФИО. Дальше — незаслуженно осужденного в грешники номер такой-то, от такого-то числа. Дальше: Прошу рассмотреть мою просьбу о пересмотре дела номер такой-то. Номер спишите со скоросшивателя. От такого-то числа. Дальше.
Михалай продиктовал Суркову короткое заявление, после чего дважды перечитал его и, облизнувшись на авторучку, спрятал в портфель.
Спустя десять суток Суркова вытащили из кипящего масла посреди наказания. В раздевалке его ждал довольный Михалай, помахавший перед носом Суркова голубой бумагой.
— Вот решение о пересмотре.
— Шутите?
— Не шучу. Одевайтесь и едем. До суда вы переводитесь в изолятор. Будете на легких работах, почти как на химии.
Сурков смыл с себя масло и, взглянув на ящик с номером тринадцать, зашагал вслед за Михалаем.
— Если бы не подрыв, — заметил Михалай, — вариться бы вам вечность.
— При чем здесь подрыв?
— Начальство требует соблюдать элементарные меры безопасности, после каждого такого случая проводится расследование. А у вас в деле написано, что вы осуждены за преступление против времени. Это даже не смертный грех, вам вообще могли дать приведение, гремели бы сейчас цепями где-нибудь в Румынии.
Михалай снисходительно похлопал Суркова по плечу.
— Вы же понимаете, что не все души делятся на отъявленных мерзавцев и святых.
— Понимаю, — кивнул Сурков.
— Есть еще градации серого и, если вы успели заметить, нижние уровни ада более строги, а верхние — менее. Под вами, Сурков, находятся биллионы уровней, забитых грешниками, как сельдь в бочке, а температура достигает нескольких тысяч градусов. Там и жарить никого не надо. Вы же находились в относительно комфортных условиях. Но есть и верхние уровни, где работают такие как я, допустившие незначительные грехи.
— Что вы сделали?
— Я хохол, — ответил Михалай.
— Работали адвокатом?
— Следователем. А вы, Сурков?
— Программист. А разве этого нет в деле?
— Это к делу не имеет отношения.
— Странно. Я-то полагал, что все имеет отношение.
— Ад переполнен. Если заносить в базу данных биографию каждого грешника, придется содержать огромный штат сотрудников.
— А как же всевидящее око?
— Вы вроде бы взрослый человек, даже умерли, а в сказки верить продолжаете.
— Но я... — попытался возразить Сурков.
— Не верьте. Сами все увидите.
Сурков с Михалаем миновали большой грот и вышли к станции метро. Они сели в подошедший поезд и, проехав семьдесят шесть остановок, вышли на станции «Лифтовая». Там находился огромный, по мнению Суркова, терминал для транспортировки грешников и чертей вниз и вверх, а проще говоря, лифты. К ним выстроилась немаленькая очередь, и два часа Суркову и Михалаю пришлось ожидать посадки в квадратную кабину. Кабина заполнялась моментально, и Сурков очень опасался, что Михалай потеряется в толпе. Михалай ловко прижал черта своим животом, створки прижали его спину, кабина дернулась и понеслась вверх. Сурков почувствовал, как у него закружилась голова, что-то упало внизу живота, тошнота подступила к горлу. Когда на очередном уровне кабина наполовину опустела, тело Суркова соскользнуло вниз и распласталось на полу.

* * *

— Отравление,— сообщил Доктор в сером халате.
— Чем же он отравился? — спросил Михалай.
— Смотрите сюда, — предложил Доктор. — Он очертил окружность на спине Суркова, который был буквально распят над большой газовой горелкой.
Доктор покрутил регулятор газа, и пещера наполнилась запахом паленого.
— Предмет почти правильной кубической формы.
— Вы так его не спалите?
— Да, — согласился Доктор, — рентген у нас ни к черту. Можно сделать УЗИ, но уже сейчас могу определенно сказать, что потребуется хирургическое вмешательство.
— Доктор, я не могу его везти в таком виде.
— Вот что, помогите мне, — Доктор расстелил на камнях серый лист газетной бумаги, забросал его кусками старой копировки и при помощи Михалая уложил Суркова животом вниз. Он достал со стеллажа кувалдочку и от души принялся молотить Суркова по спине. Некоторое время спустя он перевернул Суркова и с любопытством стал рассматривать отпечатки на бумаге.
— Это сухарик, — констатировал он.
— О, черт! — Михалай всплеснул руками. — Что же делать?
— Пусть полежит у меня пару дней. Если улучшений не будет, сделаем операцию.
— А если будет?
— Возможно значительное улучшение. У меня были случаи, когда души с посторонними предметами внутри поднимались почти до поверхности. Правда, долго там не задерживались.
Михалай ушел, а Сурков провалялся на камнях до вечера. Два санитара отнесли его в хорошо освещенную пещеру и положили на металлические нары. Через два дня он открыл глаза и долго крутил головой, вспоминая, что с ним произошло.
«Что может произойти с душой, если она бессмертна? — думал Сурков. Еще одна нестыковка, от которой было особенно тошно. — Я могу понять, что душа страдает, может быть черной, серой и всякой там другой, но то, что с ней может происходить такое...»
Сурков попытался встать и увидел Вялого, вернее то, что когда-то было Вялым. Черт, лежащий на соседней кровати, был плоским как блин и сильно напоминал ската.
— Что смотришь? — спросил он плоским ртом.
— Вялый! — сказал Сурков.
— Теперь Плоский, — ответил Вялый.
Суркову стало нехорошо, и он снова лег на кровать.
— У тебя есть повод бояться, — прошипел сосед.
Сурков помнил, что самая страшная угроза в Аду — это ее отсутствие. Вялый угрожал Суркову, значит опасаться было нечего, и Сурков спокойно лежал на кровати, переживая тошноту. Вялый, очень похожий на туристический коврик, пытался подползти к Суркову. Он шевелил плоскими губами что-то вроде «я отомщу, я отомщу». В конце концов Суркову это надоело, и, скатав Вялого в трубочку, он засунул его между кроватью и стеной. Утром пришел Доктор и осмотрел Суркова. Он назначил ультразвук, предположив, что сухарик может раскрошиться и выйти из души по частям. Вялого доктор не нашел, зато его нашли два санитара, пришедшие позже и объявившие процедуры. Вялого надували, как мячик. С Сурковым разговаривали на высоких тонах. Положительного результата процедуры не приносили. Как выяснил Сурков у других грешников, Доктор при жизни был военным и никаких средств лечения, кроме зеленки, не применял. Его методы казались ему весьма действенными и логичными. Если болел живот, он мазал зеленкой живот, если голова — голову. Но в Аду зеленки не было и зеленого цвета тоже. Тогда Доктор стал расспрашивать больных, как их лечили при жизни и от чего они умерли. Доктор узнал много нового, он никогда не боялся экспериментировать и импровизировать, за что был переведен из фельдшеров в доктора. Предыдущий доктор стал жалеть больных. О его выходках узнали особисты и за подрывную деятельность отправили к ядру. Может, и не к самому ядру, но известия о нем стихли на нижних уровнях.
Через два дня пришел Михалай. Он рассказал, что Суркова опустили на его уровень после того, как у него обострился сухарик. Если Сурков согласится на операцию, то, возможно, он успеет на слушание своего дела, если нет — то может провести в больнице остаток вечности вместе с Вялым.
— А как выглядит операция? — спросил Сурков.
Михалай объяснил, что операция ничем не отличается от тех, которые производят в реальной жизни. В душе Суркова имеется посторонний предмет — его необходимо удалить. Если этого не сделать, может развиться заражение души. На нижних уровнях этого не происходит, но стоит только подняться ближе к поверхности, и сухарик воспалится. Что и произошло в лифте.
Упускать возможность пересмотра своего дела Сурков не хотел, тем более что Михалай объяснил ему о сроках пересмотра. Грешники ждут суда годами, а не явившегося на заседание по неуважительной причине — считают беспечным. Уважительных причин Михалай не знал, поэтому быстро убедил Суркова.
— А что будет с душой после операции? — спросил Сурков.
— Ничего хорошего, — ответил Михалай. — Душа с рубцом — это уже не душа, но душа с сухариком — еще хуже.
— Рубец не заживает?
— Как на теле, — ответил Михалай.
Он продемонстрировал на груди кривой шрам и поведал историю о том, как его сосед построил дом на два этажа выше, чем был у Михалая.
— Так это шрам из жизни? — удивился Сурков.
— Разумеется. Душевные раны не лечатся. Затягиваются со временем, но след никогда не исчезает. Здесь, где душа ничем не защищена, это видно отчетливо.
Суркова такая перспектива пугала. Он нервничал и при появлении Доктора спросил его об этом.
Доктор не стеснялся в выражениях. Он ярко рисовал покалеченные души и даже указал на беднягу Вялого, пострадавшего от рук какого-то нерадивого грешника, пренебрегшего правилами техники безопасности.
— Доктор, если я не решусь сейчас, то не решусь никогда. Вы можете начать операцию немедленно?
Доктор почесал нос, посмотрел на Михалая и, размяв пальцы, выдохнул:
— Почему бы и нет?!
Михалай не захотел присутствовать при извлечении сухарика. Он сообщил, что придет через неделю. К этому времени Суркова уже могут выписать. И, пожелав ни пуха ни пера, удалился. Доктор пригласил санитаров, которые привязали Суркова к панцирной сетке, там, где ранее проводился рентген. Один санитар встал у изголовья с кувалдой. Второй включил газовую горелку и не спеша прокалил лезвие топора.
— Приступим, — сообщил Доктор.
Он появился с поднятыми вверх руками в строительных перчатках и хоккейном шлеме.
— А где ваши инструменты? — спросил Сурков.
Доктор посмотрел на санитара, занятого топором, и сообщил:
— Обеззараживаются. Здесь, понимаете ли, нужна стерильность. Душа — вещь тонкая.
Сурков забился в конвульсиях. Он попытался вырваться, но санитары сделали свое дело качественно, и шансов на это не оставалось.
— Что вы так волнуетесь, больной? Мы не в больнице, не умрете.
— А-а! — закричал Сурков. — Неужели нельзя ничего сделать?
— Сейчас сделаю, — пообещал Доктор.
— Я не хочу.
— А вы думаете, я хочу? Впрочем, есть еще один способ, я его, правда, не пробовал. Тоже хирургический, но безоперационный.
— Какой?! Какой?! — закричал Сурков.
— Мне рассказала одна грешница, что при жизни ей удаляли камень из почки через мочеток. Вводили зонд в почку, петлей захватывали камень и доставали.
— Так почему бы вам не попробовать?
Доктор поднял с пола кусок арматуры, посмотрел через него на Суркова и зашвырнул в угол.
— Мы же не звери, — констатировал он.
Доктор сел на панцирную кровать рядом с Сурковым, попрыгал на ней и через минуту отцепил проржавевшую пружину. С большими усилиями он разогнул проволоку, оставив на одном конце крючок, а на другом — кольцо.
— Что вы задумали, Доктор? — изумился Сурков.
Но Доктор был полностью поглощен своей работой. Он отдал санитару прокаливать только что произведенный инструмент, а сам принялся измерять Суркова.
— Должно хватить, — наконец решил он. — Инструмент готов?
— Готов, — послушно ответил санитар.
— Тогда начнем.
— Доктор! — взвился Сурков. — Вы через что собираетесь его доставать? Если через то, о чем я подумал, то не смейте! Слышите, Доктор? Лучше топор!
— Обезболивающее, — приказал Доктор.
Санитар, стоящий у изголовья, размахнулся и ухнул Суркова кувалдой в район темечка.