Сверхъестественное

20

После моего достопамятного выступления с лопнувшей рюмкой Серёга ко мне больше не цеплялся, даже перестал повышать голос. А наши сцены с Морозовым стали какими-то напряжёнными и скованными. Это то бесило Серёгу, то приводило его в неописуемый восторг, в зависимости от сценария Васи-Феди. Я не понимала, что творится с Морозовым: ведь после потери сознания у него на руках я ничего не помнила. А когда очнулась, рядом со мной была Юлька, помреж Катька с нашатырём и белая рожа Верки с поджатыми губами. Как только я пришла в себя, она ехидно заметила:

- Ну как же, как же! Прима! Звезда сцены! Всегда умеешь привлекать к себе внимание! Всё вокруг тебя вертится!

В ответ я выматерилась и сказала ей:

- Знаешь, Вер, такого таланта везде и всюду лезть в камеру, как у тебя, у меня нету. Так стараться, менять парики и раскрашивать свою рожу, выискивать одёжу и реквизит – куда мне до тебя! И вообще, на твоём месте я бы по врачам бегала, а не следила за моим здоровьем. Ведь в этом случае ты упустишь своё. Сколько раз повторять: слушай врача!

Слегка порозовев, Верка, сжав кулаки, с воплями удрала от меня. Я была только рада. Но вот Морозов… Какого чёрта ему опять надо? Играет так, как будто палку проглотил. И мне приходилось из этого положения как-то выкручиваться, чтобы не получилось ещё хуже. Своё недовольство нашими сценами Серёга вываливал исключительно на Морозова и по возможности тогда, когда меня не было поблизости. Видать, сильно я его напугала. Разок я подслушала, как он распекает его. В другой раз он ныл, чтобы Морозов тактично мне объяснил мои ошибки. Я ждала вспышки недовольства или хотя бы ядовитых комментариев подобным наперсничеством. Но нет. Морозов куда-то растерял своё пошлое чувство юмора и улыбался своей потрясающей улыбкой только в кадре. Ещё бы свою кудлатую бородёнку сбрил… Пару-тройку раз мы целовались с ним по указке режиссёра. Что доставляло мне удовлетворение: как ни старался он держаться холодно вне площадки, держать себя в руках во время таких интимных сцен в кадре ему удавалось плохо. Я чувствовала его затаённую страсть и удивлялась, с чего бы это. Казалось, ещё чуть-чуть, и он накинется на меня и завалит на ближайшую кровать (или что там бы оказалось поблизости). Сплетни о нас не заставили себя ждать. И теперь, когда Юлькина тошнота по утрам пошла на убыль, она с новой силой стала доставать меня. Как будто одного ехидного Гарика мне было мало. Этот гад теперь появлялся с самодовольной рожей и улыбкой до ушей. Он понимающе кивал мне и многозначительно закатывал глаза, когда видел нас рядом. А я всякий раз желала ему лопнуть, сдохнуть второй раз и провалиться. Иногда мне удавалось добиться удивления на его морде, когда он исчезал. Но чаще меня отвлекала Юлька со своим любопытством. Вот уж на ком беременность отыгралась по полной: она начала путать текст и стала рассеянной. Однако её оговорки оживили Серёгу, и он оставил всё, как есть, повторяя, как попугай, что как раз комедийной нотки в сериале и не хватало. А я только скрипела зубами - мистическая линия получила новый виток: Серёге втемяшилось, что я должна читать мысли преступников и силой мысли принуждать их к признанию. Я ему ещё посоветовала заиметь личный призрак, чтобы за Морозова расследования проводил. Серёга задумался. Не дай бог, подаст идею Васе-Феде! И вот что тот тогда понапишет – я боялась даже думать. Словом, чем дальше, тем больше наш сериал напоминал записки сумасшедшего.

Слава богу, что перед новым годом позвонил Николай Павлович, мой питерский продюсер. Сердечно благодарил меня за предупреждение. Не успел он сказать и пары фраз, как трубку перехватила его жена. Ещё более сердечно и с дрожью в голосе она благодарила меня за то, что я настояла на проверке врачей и анестезии. Оказалось, у Николая Павловича была аллергия на то, что они хотели применить. В придачу тромб таки оторвался после операции. Но, благодаря своевременно поднятой тревоге жены, которая не оставляла мужа ни на секунду и хотела даже при операции присутствовать, врачи что-то там такое смогли сделать, что Николаю Павловичу это не повредило серьёзно. Как я поняла, звонил он мне из больницы, что меня удивило: ведь мог бы и позже отзвониться. Да и вообще забыть обо мне. Но после всплеска эмоций его жены он снова взял слово и сказал, что дрыща, дальнего родственника его знакомого или кого там, который подкатывал ко мне в Питере и оболгал перед тамошней группой, таки поколотили какие-то молодчики. Уж что там было причиной, я не стала выяснять. Просто убедилась в очередной раз, что моё «предвидение» работает. Николай Павлович шутливо спросил, ничего ли нового мне не являлось, на что стоило бы обратить внимание. Я его заверила, что ничего плохого я не вижу, и пожелала удачно закончить фильм и счастливо встретить новый год дома. На взаимных благодарностях мы распрощались. Правда, его жена всё ещё пыталась что-то сказать. Но Николай Павлович уже отключился. Ну хоть одна хорошая новость за всё время. Вернее, две: наказание дрыща тоже доставило мне удовольствие.

Однако Юлька решила вытрясти из меня душу. Или окончательно свести с ума своими расспросами. Когда в очередной раз выдалась минута передышки, она вцепилась в меня.

- Слушай, - тараторила она. – Я знаю, ты никогда и ни за что не скажешь. Но теперь я от тебя не отстану: колись, чо у тя с Морозовым?

Я была дома, чтобы хоть немного поспать и отдохнуть от суматохи площадки и как раз перекусывала бутербродами с чаем, когда ворвавшаяся Юлька прервала моё блаженное ничегонеделание. Дикий и прямолинейный вопрос Юльки застал меня врасплох: я чуть не поперхнулась. С Морозовым?

- С твоим милым Володей? – Я подозрительно посмотрела на неё: я ещё помнила её восторженные высказывания на его счёт. А в последнее время они трое – она, Ёжик и этот Морозов – как-то сдружились. Видимо, на почве беременности Юльки. – Ничего у меня с ним нет. Абсолютно. Да и что у меня может быть с этим снеговиком?