Как управлять поместьем: пособие для попаданки

24. Весна

Март выдается холодным, и повсюду еще снег, но зато это дает нам возможность вывезти на поля те самые органические удобрения, про которые Захар Егорович в моем присутствии стесняется даже говорить.

– Это не для ваших ушей, ваше сиятельство.

Честное слово, он краснеет!

Его удивляет мой интерес к сельскохозяйственным делам. Он полагает, что благородным дамам не пристало марать свои ножки ходьбой по лугам да пашням.

– Ваш покойный супруг, Анна Николаевна, и то никогда дальше заднего двора не бывал. А потому как ни к чему это – на это у вас я есть. Ничего там любопытного и нет вовсе. Одна грязь кругом. Это уж когда травы в лугах зацветут, да ягоды с фруктами в садах появятся – дело другое. Да и то – не свои же вам ручки утруждать. Девки вон чего хотите наберут – и яблок, и малины, и кислицы.

Но я велю закладывать экипаж, и Сухарев, хоть и демонстрирует всем своим видом осуждение, идет насчет этого распорядиться.

– Так его, Аннушка! – хвалит Глафира Дементьевна. – Ишь как округлился на хозяйских харчах. Пускай-ка теперь рысью побегает.

Но рысью бегать Сухарев не желает, да, наверно, и не способен. Хотя на козлы садится сам – не хочет, должно быть, чтобы кучер наши разговоры слышал.

Мы неспешно проезжаем по деревне. Во дворах хлопочут только старики да совсем малые дети. Остальные уже на полевых работах.

У местных крестьян хозяйство небогатое – избушки ветхие, темные. Новые постройки редко где видны. Так же неказисто выглядят и их наделы за деревней – местность там неровная, овражистая.

– Долго ли вода тут по весне стоит?

В нашем времени вдоль этого оврага (ага, куда ж он денется?) идет линия электропередач, под которой, понятное дело, никто ничего не строит и не садит. Здесь же с этих полей, должно быть, вся деревня кормится.

– Стоит иной раз, – нехотя признает он.

Так же неохотно он отвечает и на другие мои вопросы. Нет, крестьяне не жалуются. На что им жаловаться-то? Другие-то помещики со своими куда как строже обращаются. Но чрезмерную доброту старого графа Данилова Сухарев не одобряет.

– Им, Анна Николаевна, только палец в рот положи – всю руку откусят. Им и без того нынче вольности много дают. Как газеты почитаешь, страшно становится. А у нас, чай, не Европа, нашим кнут нужен.

Интересно, как он воспримет отмену крепостного права, которая произойдет уже через два года? Сможет ли смириться с тем, что другие крестьяне станут такими же вольными, как и он сейчас?

Впрочем, эти мысли улетучиваются у меня из головы, стоит нам заговорить о той системе земледелия, что применяется в Даниловке. Я полагала, что к середине девятнадцатого века трехполье считалось отсталым даже в России. Но нет, Сухарев защищает его с пеной у рта.

– Да как же, Анна Николаевна? – дивится он, когда я осмеливаюсь это покритиковать. – Да испокон веков так сеяли. Одна часть – озимые, другая – яровые, а третья под паром стоит.

Сумею ли я его переубедить? Я понимаю, что могу приказать, и ослушаться он не посмеет. Но мне не хочется, чтобы он работал из-под палки, не веря в результат того, что ему придется делать. А то еще и вредить станет, чтобы доказать свою правоту.

Наверно, стоит еще полистать «Земледельческую газету» - быть может, там есть статьи с более передовым опытом. Хотя для таких, как Сухарев, главные авторитеты – это деды и прадеды. И никакие ученые, тем более европейские, не заставят его признать то, что не признавали предки.

Но я всё-таки попробую рассказать ему и о четырехполье, и о более прогрессивных системах. А еще нам нужно будет съездить на сельскохозяйственную ярмарку, которая, по словам самого Захара Егоровича, вот-вот должна была состояться в столице губернии. Думаю, мы сможем позволить себе хотя бы частично обновить плуги и сеялки – потому что с теми орудиями, что мне показали в большом сарае за фермой, много не наработаешь.

Расспрашиваю я Сухарева и об урожайности зерновых, и его ответ меня ничуть не удивляет. Перевожу на привычные мне единицы измерения, и выходит совсем мелочь – около пяти центнеров с гектара – в четыре раза меньше, чем в нашем акционерном обществе. А ведь местность-то та же!

Похоже, придется привезти в хозяйство настоящего агронома – надеюсь, в городе такой отыщется. Если я сама вдруг начну проявлять недюжинные познания в этом вопросе, боюсь, Захар Егорович примет меня за сумасшедшую.

Обратно мы едем заметно погрустневшие. Я мысленно пытаюсь прикинуть, какую прибыль недополучает хозяйство из-за такого нерационального использования ресурсов, а Сухарев, наверно, чувствует мое скрытое недовольство, и уже лишнее слово сказать не решается.

Уже у самой деревни мы нагоняем возвращающихся с полей мужиков. Они дружно сдергивают с голов шапки, кланяются. Все, кроме одного.

Нет, Кузнецов тоже обнажает голову и даже изображает нечто, похожее на поклон. Но делает это словно нехотя, продолжая с вызовом смотреть на меня и на Сухарева.

Захар Егорович встряхивает вожжами, заставляя лошадь перейти на рысь.

– Вот уж кому кнут бы не помешал, – цедит он сквозь зубы, когда мужики остаются далеко позади. – Избаловал его старый барин – сызмала с ним возился, читать-писать научил. Только я так скажу – простому мужику эти учености ни к чему. Ежели все учеными станут, работать некому будет.