В сердце зимы

Глава 8. Картина мира

Таял последний январский день. В университетском кафе было шумно и людно. Очередь, как всегда, протянулась на километр, и пока мы её выстаивали, нас заметил и пригласил за свой столик органист и вокалист Макс Волков. Его рассказы о встрече и выступлении с самой Монсеррат Кабалье поражали воображение. Оказалось, он даже играл на органе в самом Соборе Парижской Богоматери!

А вот я под шумок что-то расклеилась… Голова заболела, да ещё и в носу захлюпало. На сольфеджио прозябала в одиночестве, обложившись салфетками, пока в середине занятия не объявился Зима. Пришлось срочно взбодриться. Кроме того мы писали двухголосный диктант, а это ох как бодрит. Ну, на положительную оценку я там кое-что нацарапала. Честно, у меня и с одой мелодией-то не слишком хорошо получалось, а тут ещё и бас.

– Алиночка, что с тобой? – окликнул меня Зима после урока.

– Фырх, дасморк, – протрубила я с заложенным носом.

– Поправляйся, – мягко коснулся он моего плеча, прикрыв глаза и умильно улыбаясь, и продолжил уже с иным выражением лица – а я как огня боюсь предстоящего хора…

– Почему?

– Я ж партии тогда так и не пересдал. Васнецов мне четвёрку просто нарисовал…

– Не волнуйся ты так! При таком обилии свидетелей он не посмеет тебя убивать, – пошутила я.

Гроза действительно прошла стороной. Исакич был чем-то сильно занят. Лишь в самом начале урока отметил «отсутствие присутствия» некоторых ребят и исчез, возложив всю ответственность на дирижёров-учеников.

А после хора Алекс понёсся готовиться к чему-то страшному с Ниной Янкауской и Никки Авотиней, по дороге выкрикивая, что у него уже истерика. Мы ему поверили…

***

На другой день я встретила некое измождённое созданьице, уверявшее, что его всё ещё зовут Алексом. Узнать его было нелегко. Должно быть, проучился всю ночь, потому что напоминал теперь умирающего графа Дракулу. Но стоило ему заметить на моей шее кулончик в виде бутылочки с минералами (его подарок), и жизнь вернулась в обессиленное тельце. На радостях он осыпал меня таким ворохом комплиментов, что я чуть было не засахарилась, но вовремя спохватилась.

Начался урок гармонии, и учительница позвала нас к фортепиано, чтобы снова играть какие-то аккорды. Я позволила Алексу отнести мой стул к инструменту, от чего он засиял, как начищенная кастрюлька. Забыв снять очки, в которых списывал ноты с доски, он походил на молодого учёного, а новая причёска уже как-то незаметно улеглась и не выглядела такой революционной, да и в сочетании с чёрным свитером придавала ему вполне серьёзный и мужественный вид. В последнее время Зима стал меньше сутулиться, что несомненно добавило ему солидности.

После уроков за мной увязалась Царькова и беспрестанно трещала об Алексе. Но её своеобразная, немного мяукающая речь обволакивала сознание, как густой кисель, так что очень скоро я перестала воспринимать сказанное целиком и лишь выхватывала какие-то отдельные кусочки:

«… и когда мы с Санечкой встречались, я, вообще-то, ничего к нему не испытывала…» – И зачем она об этом так часто говорит, если ничего не испытывала?

«Мне просто надо было забывать того парня, старшеклассника, который мне так нравился…» – я мысленно закатила глаза и совсем потерялась в высказываниях Царьковой…

В канцелярском магазине, куда мы ненароком забрели, Вероника продолжила что-то весело щебетать, а я многозначительно хмыкала в ответ, но внезапно заметила на полке крошечный мольбертик и такой же малюсенький холстик. Загадочно игнорируя вопросы Царьковой, приобрела обе вещицы. И теперь я уже наверняка знала, какой подарок от меня получит Зима на свой день рождения.

***

Всю следующую неделю Зима болел. А я продолжала учиться, как и прежде, но без искорок во взгляде. Даже Мина Янсоне заметила перемену во мне. Она оказалась очень проницательной девушкой и без труда разгадала мои чувства к Алексу (намного раньше, чем заговорила об этом со мной):

– Ты, часом, не ревновала ли Алекса к девчонкам в «Чиллике»? – спросила Мина со своим любимым скептическим прищуром.

– Я ревную его, кажется, ко всем девушкам... Ведь для меня он недостижим. Не вписываюсь, наверно, в его картину мира, – ответила я неожиданно прямо.

– Ха, ну не думаю, что есть вообще повод ревновать. На моей памяти у него серьёзных отношений ещё не было. А что ты имеешь в виду под «картиной мира»? То, что он не представляет тебя рядом с собой?

– Да. То есть, вначале мне казалось, что представляет, потом – что нет, потом – снова и снова наоборот. В общем, я запуталась.

– Мне он тоже непонятен в отношении к тебе, – нахмурилась альтистка.

– Это кажется какой-то игрой, в которой я не знаю правил, – вздохнула я.

– Не усложняй. Скорее всего, он не хочет играть, – с какой-то жалостью глянула на меня подруга.

– Думаешь?

– Обидно и не хочется тебе говорить это, но он мне просто давно всё рассказал. В самом начале, когда ты ему призналась. И я видела его реакцию…

– Но я же… не признавалась, – тупое лезвие досады начало медленно пилить душу, а по коже пробежал неприятный холодок.

– Стихи. Он рассказал о стихах. Точнее, показал. – Объяснила Мина. – Раньше всё удивлялся, когда я говорила, что отношения мне не особо нужны, и одной мне неплохо, но после того случая от него прозвучала фраза вроде: «теперь я, кажется, тебя понимаю».