Затишье

Затишье

Маара к зимнему сезону затихает: закрывает безумные свои ярмарки, выгоняет часть уличных музыкантов, шутов и поэтов прочь из своей столицы, на новый заработок, и готовится к снежному сну. Конечно, будят её зимние праздники, их зимою аж два: день явления Луала и день Шестого Ангела Его. В оба эти праздника жители Маары веселятся, угощают друг друга сладкими пирогами, слушают проповеди жрецов и стараются провести этот день на площадях и улицах, а не сидеть дома, да и погода, повинуясь празднику, потворствует этому.

В день же Шестого Ангела Его добавляется ещё одна традиция – жители Маары обмениваются друг с другом мелкими дарами: ленточками, кусочком пирога или банкой засоленных яблок Маары, которые, как известно, так кислят, что есть их в первозданном виде можно только в голодном отчаянии. Хозяйки, конечно, приноровились быстро – и сушат яблоки, и перемалывают их до кашицы, и солью засыпают – словом, исхитряются, как умеют исхитряться только хозяйки, лучше других знающих цену каждой монете.

Каждый зимний сезон затихает Маара, чтобы на пару деньков встряхнуться смехом, оторваться от будней – так было с года её основания, так будет до самого её падения, и ни один переворот не изменит этого.

О той ночи ещё не говорят, а если и решаются – то шёпотом. Потому что брат короля – принц Мирас, хоть и сплёл свой заговор против брата, руководствуясь благом народным, пока дальше эфемерности этого блага не зашёл. Конечно, братоубийство – грех, страшный грех, и отмывать его теперь уже королю Мирасу (да будут дни его долги) перед Луалом, но знает история Маары и преступления пострашнее, как, например, кровопролитную войну королевы Элеоноры со своей дочерью – Бруаной. Бруана взошла на престол с твёрдым намерением избавиться от опеки матери, а Элеонора, прознав об этом, начала переговоры со своим племянником, который не имел права на престол при жизни Бруаны...

Это было давно. А бойня, устроенная Мирасом против верных людей своего брата, отгремела совсем недавно. Официально была лишь одна ночь, но по факту – сторонников павшего короля, ровно как и соратников Мираса, которые видели весь его путь от ничтожества до короля, понемногу истребляли, арестовывали, карали – и Маара молчала, усиленно не замечая происходящего.

Этот переход к зимнему сезону на слух не отличался от других переходов, когда не звучали перевороты, пока не менялся король, и только тот, кто жил в Мааре с самого рождения, мог услышать по слишком уж ласковому тону соседей, или по излишнему заискиванию аристократов, что понемногу возвращались из своих имений припасть к рукам нового короля, что что-то всё-таки не так давно случилось.

Пожалуй, в последний раз Маара оживилась перед своим зимним сном на похоронах своего павшего короля. Новоставленный король Мирас (да будут дни его долги), объявил, что похоронит своего брата с почестями, ибо:

–Я покарал правление, а не убил человека, – таков был политический курс нового короля. И тут бы всем привычно промолчать, принять новую власть, или униженно и льстиво соглашаться, забыв про своё мнение, но нет, нашёлся один остряк…

Уличного поэта Грингуара знала вся Маара. Пожалуй, он был таким же королём, как и тот король, что восседал на троне, так как власть его над народом была оглушительной. Грингуар отзывался на все события, не умея молчать, и запамятовав, что история имеет два порока: изменчивость и очень хорошую память. В любой момент можно ожидать от неё перемен, и в любой момент можно ожидать, что история вытащит из своих глубин всё сказанное, сделанное и вскользь брошенное, и припомнит это всему роду неудачно высунувшемуся.

Грингуар был безумцем. А ещё гордецом. Он полагал, что народ, если что, вступится за него, и потому забыл древнюю шутку Маары, гласившую, что в дни великих потрясений умный льстит, чтобы поправить своё положение, самый умный осторожно подбирает слова, а мудрый молчит.

Грингуар забыл всё это или же слишком поверил в себя? Маара не знала, знала лишь, что тут же, при похоронах короля, а значит при похоронах старого мира, Грингуар позволил себе сказать:

–Да, только жаль, что правление и человек сошлись в одном человеческом смертном существе!

Кто-то неосторожно не сдержал улыбки, кто-то испуганно заозирался, кто-то же остался каменным. Сам король Мирас, да будут дни его долги, сделал вид, что не услышал и позволил жрецам провести церемонию прощания.

А ночью Грингуара взяли и доставили в Трибунал, пришедший на смену Секции Закона, в свою очередь состоявшую из трёх Коллегий: бюрократизированная насквозь – Судейства; страшная и неотступная – Дознания; малочисленная и презираемая – Палачей. Но переворот смял три Коллегии, сведя до одного быстро реагирующего органа – Трибунала. Если раньше от ареста до разрешения о дознавательстве и пыток могло пройти до двух месяцев, то теперь арест, дознание, пытки, вынесение приговора и, если приговор был смертным или подразумевал иное физическое наказание – всё укладывалось в сутки-двое.

В Трибунале знали толк в работе. Уже через час Грингуар признался, что замышлял заговор против короля Мираса, а через два умолял его покарать жестоким образом. Просьбу поэта удовлетворили к рассвету: так шутка сгубила Грингуара быстрее, чем любимое им вино.

Маара тогда оживилась в последний раз перед зимним сном, забурлила, поражённая такой дерзостью, но…

Напрасно король Мирас, да будут дни его долги, опасался бунта: толпа побурлила, вспомнила об истории, и о том, что пока рано делать выводы о правлении Мираса, и успокоилась, как успокаивалась всегда перед приходом тяжёлого зимнего сна, погрузилась в свои обязательства, вспомнила о работе, которой было больше, чем всегда из-за нехватки рук, и затихла.

***

Берит из рода Стигов на самом деле не мог сказать ничего про свой род, кроме того, что род его был крестьянским от самого своего появления в Мааре, и на самом деле едва ли имел право называть себя «родом Стигов». Дело в том, что Стиг – это деревня на северном отшибе Маары, и все бедные семьи, не имеющие капитала, чтобы заявить о том, что имеют род, называли себя по своей деревне. Так было и с Беритом.