Недостойная невеста

8

Дорога казалась бесконечной, а ужасающая тряска сводила с ума. Луиза все время вспоминала плавное движение экипажа герцогини, и от этого становилось еще невыносимее. Порой даже подкатывала тошнота, а лицо словно кололи тысячи невидимых иголок. Но от стоянки до стоянки, от ночлега до ночлега все начиналось заново и казалось воистину кошмарным. Старый Пьер берег лошадей и карету, и порой можно было бы просто неспешно идти пешком — выходило бы едва ли не быстрее.

Чем ближе оказывалось к столице, особенно у оживленных трактов, тем сложнее было сговориться о комнате на ночь. Требовалась всего одна, и Луиза не была привередливой, но трактирщики неизменно разводили руками и поджимали губы. А потом начинали вытягивать деньги, которые и без того утекали на глазах. Скромная сумма, выделенная в дорогу бароном де Монсо, оказалась совершенно ничтожной. Он давно не выезжал дальше Бреза, Мулена или Монлюсона и понятия не имел, каковы цены на подступах к столице. Луиза подозревала, что отец и сам догадывался. Это объясняло его довольно странное и рискованное решение не сопровождать дочь. Иначе поездка вышла бы почти в два раза дороже, потому что в их положении селиться вдвоем в одной комнате было недопустимо. А если прибавить к этому обратную дорогу… Отец поступил разумно.

К вечеру шестого дня, когда на горизонте показались яблоневые сады и черепичные крыши Баньё, в распоряжении Луизы оставался всего один ливр, семь су и девять денье… Теперь оставалось лишь молиться о том, чтобы этого хватило на ночлег. Безденежье и чудовищная дорожная усталость окончательно стерли следы былого восторга, и за эту неделю Луиза будто даже повзрослела. Пути назад попросту не было, а вся надежда оставалась лишь на обещанную благосклонность мадам де Ларош-Гийон. И именно сейчас она почему-то казалась как никогда призрачной.

Этой ночью просто необходимо было хорошо выспаться, чтобы был здоровый цвет лица и ясный взгляд, причесаться и переодеться в платье получше. Луиза не должна предстать перед мадам жалкой деревенщиной. Она до смерти боялась, что та может отказаться от своих слов.

Когда карета покатила по широкой центральной улице Баньё, уже смеркалось. Постоялый двор нашелся без труда. Здесь это было добротное каменное здание в два этажа. Яркий фонарь щедро освещал вывеску, на которой была намалевана дородная краснощекая бабища с огромной связкой золотых ключей. Корявая надпись гласила: «Ключница королевы». Для безграмотных на цепях под вывеской покачивалось традиционное изображение снопа на посеревшей от дождей деревяшке.

Карета остановилась у двери, старый Пьер, считавшийся старшим слугой, с трудом сполз с козел и какое-то время стоял на полусогнутых. Зря отец отрядил его — старику этот путь оказался почти не по силам. Но из всех четверых один только Пьер знал, как положено вести себя слуге приличного дома. Наконец, он выпрямился, одернул сюртук, поправил шляпу.

Зарешеченное оконце в окованной двери открылось прежде, чем Пьер успел взяться за дверной молоток. В светлом квадрате показалось круглое лицо, до странности похожее на лицо дородной бабищи с вывески:

— Что угодно господам в такой час?

Старик приосанился:

— Моя благородная госпожа желает остановиться здесь на ночлег.

Бабища перевела взгляд, цепко оглядела Луизу, стоящую у кареты, завернувшись в плащ. Посмотрела по сторонам, пересчитала всех визитеров и для верности поглазела на герб на дверце экипажа. Наконец, раздался скрежет отпираемого засова, и дверь открылась. Женщина занимала тучной фигурой весь проем. Волосы прикрывал белый чепец, передник заткнут углами за пояс, на котором позвякивала внушительная связка ключей. Из суконного корсажа буквально вырывалась необъятная грудь, на которую без зазрения совести таращились парни-провожатые. Из дома потянуло жареным луком и мясом, и Луиза невольно сглотнула моментально проступившую слюну. Есть хотелось смертельно.

Хозяйка заведения вновь бесцеремонно уставилась на Луизу, но, все же, поклонилась:

— Прошу, сударыня. Только не обессудьте — у нас по-простому. Я мадам Триголе, хозяйка.

Луиза кивнула, проходя в помещение:

— Мадемуазель де Монсо. Мне нужна чистая комната и легкий ужин. И горничная, которая поможет раздеться и привести в порядок платье.

Общий зал был совершенно безлюден и мрачен в свете единственного фонаря. Похоже, все постояльцы разбрелись по комнатам. Луиза развязала тесемки плаща, наслаждаясь влажным дымным теплом. Заметила настороженный взгляд хозяйки. Скромность туалета ту совсем не обрадовала. Брови трактирщицы поползли вверх:

— Разве мадемуазель путешествует без горничной?

Этот вопрос уже не удивлял. После первой же остановки Луиза сочинила вполне пригодную версию, которую рассказывала уже без всякого смущения:

— Увы, сударыня, моя горничная серьезно заболела в дороге, и два дня назад пришлось оставить ее на попечение кармелиток. — Для особой достоверности она старалась произносить это с легкостью, присущей мадам де Ларош-Гийон, но внутри вся горела от этой лжи, боясь быть пойманной. — Надеюсь, Господь сжалится над ней. Но неотложные дела не позволили мне задержаться.

Мадам Триголе все еще елозила взглядом по платью Луизы, и становилось совсем неловко. В провинции люди были гораздо проще, а здесь создавалось ощущение, что эта бабища способна запросто вышвырнуть за порог. Трактирщица невпопад кивнула, видно, собственным мыслям:

— Комната имеется. Во втором этаже. Со свечой, чистыми простынями и окном. За ночь будет стоить семнадцать су.

Луиза лишь сцепила зубы от ужаса. Хозяйка даже еще не окончила расчет.

— Ужин, полагаю, только для вас?

Луиза сглотнула:

— Мои слуги тоже голодны. Обговорите это с Пьером.

Триголе пару мгновений постояла в задумчивости, прикидывая сумму:

— Ужин, услуги горничной, которые окажет вам моя дочь, место в конюшне и овес для лошадей. За все один ливр и пять су, мадемуазель. Если прибавить завтрак…