Мать химика

XV глава.

Воскресным днём Мария Дмитриевна вышла из церкви. про себя отмечая красивый живописный вид, окаймлённый лесами, что раскинулся в разные стороны от края до края. После долгих молитв, стоянии на службе в душе рождалось умиротворённое, благодатное чувство и словно сама природа, улыбаясь в ответ, одаривала её лёгкой прохладой сентябрьского ветерка.
- Благодарствую Тебе, Господи, - тихо, про себя прошептала Мария Дмитриевна и, обернувшись к дверям церкви, трижды осенила себя крестным знаменем.
Жизнь её протекала в делах насущных да суетах мирских, однако, дела на заводе шли исправно, много лучше предыдущих, семья жила в достатке, наделённая сполна земными благами и не волновалась о хлебе насущном. Недавно Мария Дмитриевна выкупила у зятя Якова Семёновича просторный старинный дом в Тобольске, к тому же в скором времени она готовилась отдать младших сыновей учиться, а лучшей школы как ни в городе и представить трудно. Все эти мысли: о прошлом. настоящем и будущем пролетели у неё в голове стаей птиц - как те голуби, что кружили над куполом, и не сразу расслышала она некий незнакомый голос из глубины сада, что настойчиво призывал её. Мария Дмитриевна обернулась, приметила на фоне зелёной листвы маленькую сгорбленную фигурку в тёмном плате и быстрыми шагами приблизилась к ней. Незнакомой фигурой оказалась юродивая, старица Анфиса, она и ранее часто ходила-бродила по селу и окрестностям, все воскресные дни проводила на подворье церкви; обладая даром провидения, старица собирала вокруг себя слушателей из ближних и дальних поселений, к ней стекался разношерстный люд со своими скорбями да болезнями и никогда не уходили без ответа. Но чтобы старица Анфиса первая пригласила к себе, то было впервой и Мария Дмитриевна, влекомая больше любопытством, безропотно подчинилась ей.
Поначалу старица долго, пристальным взглядом серых глаз на улыбчивом лице рассматривала её, держа за руку, вдруг черты её изменились, лоб и щёки прорезали глубокие морщины, улыбка сошла с губ и юродивая Анфиса чуть нараспев, жалобным голосом проговорила:
- Ох, милая моя, да за что же тебе испытания сие? Горько пьёшь ты чашу судьбы, а станется ещё горше. Беда неминуемая тучей придёт со стороны заката, наплачешься ты ещё, в скорби горевать будешь и утешаться молитвами. Только помни, через страдания к Богу обратишься, а с Ним и спасение. А теперь ступай, милая, отдохни перед дорогой.
Сама не своя вернулась Мария Дмитриевна домой. Слова юродивой старицы не выходили из головы. Она пыталась углубиться в работу, в семейные заботы, чаще прежнего проводила время с детьми, но ночами, когда дом укрывала ночная тишина, вновь и вновь возвращалась к словам Анфисы, и страх за будущее сковывал её сердце. Ночами её мучили кошмары и она, влекомая душевными терзаниями, просыпалась, вспоминала-прокручивала в голове предсказание старицы, гадала: что за напасть такая прилетит с запада - уж не война ли с иноземными врагами, жаждущих алчной волей топтать русскую землю? Но нет - то не война, а удар судьбы пришёл оттуда, откуда его не ждали - вместе с взволнованным письмом от Корнильева Василия Дмитриевича.
В тот день на протяжении многих часов лил холодный осенний дождь; деревья и цветы в саду пожухли, обесцветились и на последнем издыхании клонились к мокрой земле. Мария Дмитриевна в гордом одиночестве стояла у окна большого, ныне пустого холодного зала, и слёзы застилали ей взор, а душу терзали тяжкие думы о настоящем и будущем, тонкие бледные руки крепко сжимали письмо, а в нём хранилось сообщение о старшем сыне Иване, недавними днями связавшийся с дурной компанией и свершивший столь серьёзный проступок, из-за которого был исключён из Московского пансиона. Иван, писал Василий Дмитриевич, ныне остановился в моём доме, юноша полон страха и тревоги; я, конечно, несколько строго пожурил его, но после, поостыв, отправился в комитет походатайствовать за него, однако, попытки мои не увенчались успехом. Прости нас, моя дорогая сестра, - так окончил своё послание Корнильев, переживая за племянника не меньше её самой.
- Прости нас, моя дорогая сестра, - вслух прочитала ещё раз Мария Дмитриевна и обронила письмо на стол, а сама села в глубокое кресло у окна, задумалась.
Многое делала она для семьи своей, все силы отдавала до последней капли ради счастья детей, а взамен получала лишь терзания, но ни единого слова благодарности. Её искренне поддерживали Иван Павлович да средняя дочь Екатерина, живущая счастливо со своим мужем. Но Иван Павлович в последнее время чаще и чаще хворал, оставаясь целыми днями в постели, а Екатерина была хоть далеко, но духовно ближе и, взявшись за перо, Мария Дмитриевна написала письмо Капустиным в Омск: "Я до сего времени в состоянии бесчувственности, но стараюсь заглушить вопль души. Мне суждено пить из чаши горечи во всю жизнь мою, и потому я уже сроднилась давно с ударами судьбы. С последним прощальным поцелуем, когда тарантас потерялся из виду, я облегчила грудь свою горячими слезами и молитвою перед иконой Владычицы. Почтенийший и добрейший Яков Семёнович! Милая дочь! Я теперь не буду говорить вам о чувствах сердца, о моей любви ко всем, о разлуке с вами. Душевная буря свирепствует и убийственная горесть Ивана Павловича терзает сердце. Нравственная болезнь сына терзает мою душу, и я не могу спешить к нему на помощь! Не могу уврачевать болезнь деши его моими слезами, моими советами, моим примером! Тяжко, тяжко сердцу моему, милые добрые дети мои! Но при всех ударах судьбы я уже привыкла быть твёрже камня".
Мария Дмитриевна оставила перо, перечитала несколько раз письмо, а слёзы горечи падали с подбородка на лист бумаги, оставляя на нём тёмные следы. Через посыльного она отправила послание в Омск, а через неделю послала им другое сообщение: "Я нежно люблю всех детей моих, но строгая к правилам чести и добродетели, я всегда требовала и буду требовать от них безусловной покорности обстоятельствам и безусловного повиновения законам чести и добродетели.
О! Если бы я знала о его поступках, то для спасения его от бесславия я тогда же бы приняла свои меры и свойственную мне решимость. Поведение его было бы исправлено строгостью власти родительской, строгостью матери, поставляющей благородство чувств выше всех сокровищ и почестей света!"
Письма, одно горше предыдущего, разрывали сердце Екатерины от жалости к несчастной матери. Испросив разрешения супруга на временный отъезд, молодая женщина наняла экипаж и отправилась в Тобольск, а оттуда в село Аремзяны - тот маленький земной край, где в радости прошла её светлая юность. Какая радостная встреча была уготована ей по приезду в отчий дом! Мать, сёстры и братья, даже больной отец высыпали навстречу только ради того, чтобы принять её в объятия у ворот имения. Екатерина каждого прижала к груди, каждого одарила словом ласковым и, немного в смущении прикрывая чуть выпирающий живот мантильей, пошла с ними в сторону дома.
После завтрака, спроводив остальных по делам домашним, Мария Дмитриевна осталась с Екатериной наедине: многое хотелось ей поведать, ещё больше услышать и, расспросив дочь о жизни в Омске, убедившись, что у них с Яковом Семёновичем всё благополучно, она рассказала, открыла все тайны души своей, излила накопившийся груз, что вот уж сколько недель давить на неё непосильной ношей.
- Дочь моя любимая, Екатерина Ивановна, - мать взяла ту за руку, с искренней нежностью сжала дорогие пальцы в своих ладонях, - братец мой в письмах своих утешает нас тем, что Ванечка, поступив в Межевой институт, через три года сделается офицером и получит место с хорошим жалованьем, но я решительно как мать не могу на сие согласиться, ибо и так пожертвовала слишком многим. Я умоляла Василия возвратить нам погибающего сына, которого офицерство без нравственности лишь только увеличит позор наш. Пусть здесь останется Иван простым писарем в каком-нибудь суде, если он не будет учиться, чтобы кончить гимназический курс, преподавания наук; пусть разделит с нами всю горесть нашего положения.
- Но, маменька! Для чего такие жертвы? Или может дядя не похлопочет о нём, ведь он как никто из нас имеет столько связей в Москве и Санкт-Петербурге?
Мария Дмитриевна вскинула взор на дочь, грустно улыбнулась и тонкие длинные морщинки прорезали её лицо.
- Увы, Катенька, жизнь не так проста, как кажется. А истинное достоинство человека - честь, добродетель, любовь к ближнему. Пусть Иван пробудет ещё три года в гимназии и четыре в университете, ему будет 23 года и страсти будут подавлены, или он погибнет, не вступая в свет. Жестока нравственная болезнь и врачевание должно быть продолжительно. пускай потеряет он по службе годы, но зато приобретёт нравственное спокойствие совести. Ежели Ванечке суждено погибнуть и сделаться дурным человеком, ч приму это за правосудное наказание Божие родителей, не пекущихся о воспитании детей своих, и он будет примером для других, не заботящихся о нравственности детей своих.
Екатерина через несколько дней уехала в Омск, унося с собой противоречивые чувства: мудрая мать вновь преподала ей урок, указа путь праведный, укутанный добродетелью, но, с другой стороны, сердце её сжималось от тоски, когда она прощалась с родными, с милым привычным домом. ей стало тоскливо даже не из-за разлуки, ибо знала она, что будет часто возвращаться в Тобольск, а больно ей становилась от жалости к матери, особенно в те минуты их мирных бесед, в которых Мария Дмитриевна винила в случившемся лишь себя саму одну и тогда-то у неё зародилась крохотная новая мысль, чтобы оставить, наконец, фабрику на попечении управляющего, переехать навсегда в город, а там уже подрастающие Павел да Митя - ради них стоило бросить всё.