Последний глоток сказки

Глава 57 "В болоте безверия"

Ночное весеннее небо все еще оставалось высоким. Звезды ярким бисером рассыпались на его тёмном покрывале. Сочная молодая трава напилась живительной ночной росы и с нетерпением ожидала пробуждения дневного светила. Чёрная вода пруда походила на блестящий обсидиан и манила обманчивым покоем. Только графа Заполье обмануть не могла: ему она напоминала теперь болото отчаяния, в которое навеки погрузилась душа бездушного вампира. Надежда, подаренная живой девушкой, попавшей, как и многие до неё, в мохнатые лапы его неутолимой жажды, разбилась сегодня в дребезги о весеннюю сочную траву.

Александр приподнял тело за голову и усадил рядом словно живую девушку, только сонную. С грустной улыбкой начал нежно перебирать тонкие пальцы, подкрашенные зеленью крапивы.

— Ты победила меня, моя маленькая вилья, — сказал он тихо и ровно, словно все эмоции в нем затихли, как плач убаюканного младенца. — Ты сумела упорхнуть от меня в раскрытое окно, ведь крылья нельзя отобрать и нельзя спрятать: они либо даны человеку, чтобы парить, либо он обречён вечно пресмыкаться. Увы, у меня нет крыльев, хотя я и умею летать…

Граф осторожно отвёл короткие пряди от лица Валентины и коснулся её ледяных губ лёгким поцелуем, а затем, словно не соглашаясь с самим собой, затряс неистово головой.

— Нет, Рождество закончилось давно, и Воскресения тоже не будет. Я поверил в сказку, а в сказке лебедь улетел. Оставил сына смертному отцу и улетел. Я знал это, хотя и надеялся победить проклятие смерти…

Александр замолчал, а потом резко вскочил на ноги, и тело Валентины повисло в его руках тряпичной куклой.

— Я не подарю смерти этот танец! Слышишь? — Александр приподнял мертвую голову, чтобы вновь коснуться сомкнутых губ. — Он — мой, самый прекрасный танец, который я мог, но не успел подарить тебе… Ты обещала мне его, помнишь? И ты не сможешь уйти от меня, не сдержав обещания…

Он тряхнул тело, словно ожидал ответа, и сам коротко рассмеялся такому своему безумному жесту.

— Впервые ты не станешь сопротивляться, — сказал он со смешком. — Вечная борьба… Отчего же тебе было просто не отдаться мне? Для чего было всё это разрушительное противоборство? Я ведь хотел так мало: чтобы ты разделила со мной мечту…

Теперь граф поддерживая безвольную голову веером из своих пальцев, как ещё недавно держал головку новорожденной дочери. Второй рукой он расправил руки мёртвой у себя на плечах и притянул тонкое, теперь совершенно невесомое, тело к себе за талию. Ноги его оторвались от земли, и он начал медленно, словно пробираясь сквозь вязкое желе, подниматься ввысь.

— Это мой танец, Бог! Слышишь? Мой! — кричал Александр Заполье, задрав голову, во мглу небес, распугивая звезды.

Шпили замка колыхались внизу, беззвучно подмигивая, начищенные за зиму снегом до безумного блеска. Короткие, как прежде, волосы Валентины раскачивались перед глазами графа, словно прибрежный камыш, заставляя жмуриться от подступивших к глазам слёз.

— Я любил тебя, Тина, любил… — прошептал он почти беззвучно, склоняясь к уху Валентины, словно пробуя на вкус кожу её шеи. — Как же мне теперь возненавидеть тебя?

Он замолчал и распахнул глаза, но слезы, будто мыльные пузыри, надулись между веками, заставляя смотреть на мир, словно через стекло калейдоскопа. Звезды сделались мутными, похожими на мокрые снежинки… Они блестели в волосах Валентины, точно присыпали их снегом. Граф беззвучно сглатывал слезы и продолжал медленно кружить мёртвую в танце.

— Нет, — вдруг выкрикнул Александр и дико расхохотался. Но смех его оборвался так же неожиданно, как и начался. — Я верил, что ты полюбила меня. Верил, что ты вернёшь мне ключи… Иначе бы я их не отдавал!

Он снова зажмурился. И замолчал, остановив свой танец вместе с голосом. Рубашка колыхалась от лёгкого ночного ветра, в котором растворились запахи возрождающейся природы: ароматы сочной травы, первых цветов и сладковатой прошлогодней листвы. Светлые волосы то захватывали в свой плен тонкое мёртвое лицо, то выпускали обратно на свободу. Граф смотрел в это лицо: спокойное и умиротворённое. Оно было таким, каким он видел его лишь, когда Валентина спала. Сон убивает все дневные тревоги, и только во сне можно увидеть красоту человеческого лица нетронутой страхом непостижимости бытия.

— Как же я люблю смотреть на тебя спящую! — вырвалось у графа.

И сильный порыв ветра швырнул в его объятия тонкое безвольное тело. Он сжал его ещё сильнее.

— Если бы я мог вечность смотреть на тебя… И думать, что ты просто спишь. Нет! — голос эхом разнёсся в безмолвной ночи. — Я хочу, чтобы ты проснулась и сказала, что тебе хорошо со мной в вечной ночи, среди холодных звёзд, ведь ты… Ты — дитя звёзд, они горят в твоих глазах! Ты — мертворождённое дитя! Ты — принадлежишь ночи! Как, как ты посмела сопротивляться своему предназначению! Как?! Как?! Как?!

Теперь Александр держал тело лишь за плечи и тряс с такой силой, что, казалось, голова тряпичной куклы не выдержит и осколком луны полетит вниз, в чёрный пруд безверия… Но тут что-то случилось… То ли ветер сменил направление, то ли руки графа дрогнули, только голова мёртвой девушки вдруг приподнялась, и граф увидел широко распахнутые серые глаза — пустые и холодные, как две луны.

— Среди звёзд мне холодно и страшно. И этот страх не даёт мне поверить в сказку. Пожалуйста, Александр, опустите меня наконец на землю…

Голова вновь безвольно откинулась назад, и шея чуть не переломилась через твёрдое запястье вампира, но тот стиснул мёртвую в объятьях и прошептал, зарываясь губами в льняные волосы:

— Конечно, Тина, я не имею права на этот танец…

И граф падающей звездой ринулся вниз, но у самой воды замер и мягко опустился ногами в вязкий ил, недалеко от берега. Он разжал руки, и безвольное тело скользнуло под воду и легло на дно, словно на ложе.

— Спи, — прошептал он и закусил дрожащую губу. — Спи, Тина. Это твой дом теперь. Ты бы не согласилась на хрустальный гроб, а так… — граф вновь замолчал и затряс головой, оскалившись в пустое небо. — Так я смогу любоваться тобой, пока ты мне это позволишь…