Беги, не оглядывайся

Глава 3

Та ночь была сложной.

На воде, в лодке всегда спится хорошо и сначала Евграф заснул как обычно – крепко и без сновидений. А проснулся от толчка. Сначала решил, что это Ванька его толкнул. Но Ванька спал, свернувшись клубочком на дне лодки и просыпаться даже не думал. Тишина. И комары не звенят, а ведь они стоят близко от берега и ветерка нет. Вода и та не плещет в борт лодки, словно нет здесь никакого течения. На берегу тьма, хоть глаз коли. Все заволокло тучами, луны не видно, но все же пики елей угадываются ровным темным рядом на фоне темного же неба.

Евграф сел в лодке. Донасмехался: щука подплывет, тоже трястись будешь? Ванька спит, а он, Евграф, слушает черный лес, а в нем нет ни звука! И такая вязкая тишина, словно несколько пуховых подушек давят на уши.

Чего бояться? Но страх вползал медленно, словно пробуя Евграфову душу на вкус, и не сдавался перед рациональными выкладками.

А они рассыпались в прах, и свербила мысль: до берега вообще-то близко, совсем близко. Ванька на середину реки просился, а он над ним смеялся. Теперь же думается, что зря он так лодку поставил, в хорошем прыжке и перемахнуть можно узкую полоску воды между берегом и лодкой. Сейчас середина реки мнилась единственно безопасным местом. Вот что Ванька имел в виду, говоря, что вода – другая? «Даже, если глаза открыть не сможем, к нам не подойдут…»

Тьфу ты!

Спать. Надо спать. Евграф снова лег и закрыл глаза.

А кто может подойти?

От же дурак.

В Окрисполкоме скажи кому – засмеют. Евграф открыл глаза. Чернота словно еще ближе подступила к лодке, точно кто-то невидимый сжимал кольцо. Пушкин же спал, словно не трясся днем, не падал в обморок… от чего, кстати? Кто смотрел им в спину?

Себя Евграф поймал за руку уже когда от колышка лодку отвязал. Но не остановился. Погреб на середину, не таясь, а Ванька даже не шевельнулся. Он жив вообще?

Выдернув запасной шест из лодки, и вогнав его почти на всю длину, Евграф привязал лодку на новом месте. И даже не разогнувшись, услышал страшный гулкий треск. И от звука этого его словно острым колом пронзило: от макушки до пяток. Кто-то большой шел с той стороны реки, оттуда, где днем он заметил камыши. Они и не подплывали, так издалека посмотрели: хороший камыш стоит.

Чернота ночи, треск, тяжелое хлопанье по воде чьих-то шагов – все это заставило Евграфа пригнуться к борту, низко. Страх затаился черной кошкой. Только бы Ванька сейчас не проснулся и не зашумел.

Кто бы это ни был, он издавал вполне физические звуки. Приклад дробовика сам лег в руку. Тайгу Евграф знал. Кто может так идти? Какой зверь настолько тяжел и настолько высок? От этой мысли снова бросило в холодный пот. Но зарядом незванного гостя Евграф угостит знатно.

Луна выкатилась из-за туч внезапно: большая, круглая, желтая, залила округу изменчивым светом, и у Евграфа волосы на голове зашевелились. Тень была огромной. Медведь? Не бывает таких! Разве медведи ходят на задних лапах по камышам?

Человек? Не может быть…

Тень вскинула руки ли… лапы ли, став еще больше, еще массивнее. Мощный рев прокатился над водой, заставляя пригнуться к бортам. Боже!

– Господи, помилуй! – раздалось отчаянное со дна лодки. Ванька дернул Евграфа за штанину и заряд дроби ушел в бок. Тень скачками, со страшным топотом понеслась по берегу, прямо в темный ельник, туда, где Замор. Но …мимо? Топот стихал вдалеке, а лодка вдруг закачалась на волнах и ветер зашумел в деревьях, пригибая кроны.

– Господи, – с ужасом прошептал Евграф, неосознанно повторяя за Ванькой. – Господи!

Откуда-то из глубины подсознания толчками всплывало слышанное в детстве от прабабки-покойницы: «Не остави мене, Господи Боже мой, не отступи от мене». В холодном ознобе он и не понял, что именно шепчет своими губами, свалился в лодку рядом с Ванькой.

…Но стоит ли это рассказывать милой комсомолочке, которая в то время под стол пешком ходила?

Вслух же Евграф Трофимович сказал:

– Вряд ли, Лидушка, там кто живой остался. Я их записал, как мне в голову взбрело. Они, веришь ли, имен своих не имели… Темный люд, старый, полудикий.

Зря он тете Поле сболтнул, что на перепись ездил до войны. Не готов он делиться подробностями той поездки. Да и что именно рассказывать? …Что они с Ванькой не спали больше? Видели потом такое… Ладно бы один… Так ведь нет, оба.

Ночь была еще глубока, когда Евграф различил в небе церковный колокол и вгляделся – какой огромный, во все небо. А главное, сразу понял, что колокол – церковный. Не имел он дел ни с церквями, ни с колоколами. С ними до него разобрались. А тут сразу осознал, что он, Евграф, под колоколом лежит. И язык, массивный, тяжелый, раскачивается от края до края.

Война идет. Откуда пришло это понимание? Евграф и сейчас не знал.

Ванькина рука была ледяной:

– Видишь?

– Да, – на выдохе шепнули непослушные губы.

Сквозь прозрачные бока колокола светила яркая Луна и еще более яркие звезды. Сам же он, отстучав беззвучный набат, медленно исчезал, истаивал дымкой, поднимаясь к звездам.

– Война будет, – просто сказал комсомолец Иван Пушкин. – Меня убьют.