Королева, не любившая розы

Глава 11 ДЕНЬ ОДУРАЧЕННЫХ

Если в семь утра 30 сентября 1630 года Людовик практически умирал, то уже в десять вечера в присутствии обеих королев сам встал с постели, с аппетитом поел и прошёлся по комнате. Видя, что он пошёл на поправку, жена и мать решили напомнить ему об обещании, данном во время болезни.

-Я слушаю вас, - сказал король, который был ещё довольно слаб.

Обе женщины единодушно потребовали изгнания Ришельё.

-Это он поссорил нас, - заявила Анна Австрийская.

Её свекровь проявила ещё большую категоричность:

-Мы больше не хотим видеть этого Ришельё!

Пойманный на слове, Людовик вынужден был обещать, что избавится от первого министра. Но, желая выиграть время, добавил:

-Мы сделаем это, как только будет заключён мир с Испанией.

Обе королевы удалились, радуясь одержанной победе.

Что же касается Людовика ХIII, то он проклинал себя за то, что угодил в западню.

-В течение нескольких часов, - рассказывает очевидец, - он в раздражении рвал простыни.

-Неожиданно ему пришла в голову спасительная мысль, - добавляет Ги Бретон, - что он сможет отказаться от своего обещания под предлогом, что дал его, когда тяжело болел… На душе у короля полегчало. Более того, он испытал даже нечто вроде злорадства, что способствовало его быстрейшему выздоровлению…

2 октября король велел перенести себя в особняк Шапоне в квартале Белькур, и там принял решение отблагодарить Богоматерь за своё выздоровление. Тем более, что его собственная мать не столь трепетно заботилась о его здоровье, и вновь подступила к нему с обвинительной речью против Ришельё, который, дескать, затеял поход в Италию лишь ради собственной славы, подвергая опасности жизнь короля в крае, где бушевала эпидемия. Но Людовик уже давно не был мальчиком, боящимся порки.

-Кардинал не Господь Бог, а лишь один Бог мог предотвратить то, что произошло, - резко заявил он матери. – Но даже если бы он был ангелом, он и тогда не смог бы позаботиться обо всём с большей предусмотрительностью, и я должен признать, что это величайший слуга Франции, какой у неё только был!

Но чёрствая эгоистка Мария Медичи опять перешла в наступление и потребовала прогнать Ришельё. Не имея сил возражать, Людовик устало ответил:

-Вернёмся в Париж – посмотрим.

Однажды утром он потребовал гитару и велел всем оставить его одного. Заинтригованная Анна Австрийская спряталась за дверью и стала слушать. В течение нескольких минут король просто перебирал струны, а потом из-под его пальцев полилась красивая мелодия, под которую он стал негромко напевать. Тогда королеве стало ясно, что её муж сочиняет любовную песенку в честь Марии де Отфор.

-Конечно, Анна Австрийская сразу же поняла, что муж увлёкся этой фрейлиной, - утверждает Ги Бретон, - но, зная более чем прохладный темперамент и крайнюю стеснительность супруга, она не опустилась до ревности.

Наоборот, как сообщает госпожа де Мотвиль, «королева, увидевшая, что в холодном сердце безразличного к дамам короля зарождается чувство в одной из них, и желая восстановить добрые отношения и добиться его благосклонности, попыталась скорее раздуть этот слабый огонёк, чем погасить его».

Уже 6 октября король начал собираться в дорогу, предвкушая охоту в лесах Иль-де-Франс – проверенное средство, чтобы отвлечься, забыться и восстановить душевное равновесие. Компанию ему должен был составить Клод де Рувруа, назначенный губернатором Блэ, капитаном Сент-Жермена и Версаля. Что же касается Ришельё, то он делал вид, будто не знает об обещании, практически вырванном Марией Медичи у сына.

19 октября кардинал с королём въехали в Роанн и на следующий день узнали, что отец Жозеф, напуганный известием о тяжёлом состоянии Людовика, заключил в Регенсбурге мир с императором, по которому Франция отказалась поддерживать своих союзников в Италии. Ришельё рвал и метал, в то время как король велел ему подождать членов Совета в Роанне, а сам уехал охотиться.

26 октября, наконец, прибыла Мария Медичи, возглавившая Совет в отсутствие сына. Неожиданно произошло ещё одно маленькое чудо: флорентийка, не колеблясь, согласилась, что позорный договор нужно отменить. Приятно удивлённый Ришельё предложил королеве-матери сопровождать её в пути и получил согласие. К счастью, французская армия не приняла в расчёт Регенсбургский договор. А Джулио Мазарини расписал в красках маркизу де Санта-Крус, представлявшему Испанию на переговорах, насколько сильны французы. Когда под Казале уже завязалась перестрелка, на дороге показался скачущий галопом всадник, размахивающий над головой белым шарфом:

-Мир! Мир!

Новый текст договора, привезённый Мазарини, удовлетворил французов: они обязывались возвратить Савойю, оставив за собой Пиньероль и долину Перозы, кроме того, Карл Гонзага снова становился герцогом Мантуанским: испанцы выводили войска из Монферрата и снимали осаду Казале. Когда 29 октября Людовик добрался до своего охотничьего домика в Версале, Франция уже могла торжествовать победу.

Тем временем на протяжении всего пути в Париж по воде и по суше Ришельё вёл себя с королевой-матерью предупредительно и услужливо. Но, как отмечал в своих мемуарах статс-секретарь Бриенн, Мария Медичи была флорентийкой, а в Италии искусство притворства, которому в других местах обучаются специально, впитывают с молоком матери.