Отбор для дракона

2

Неужели герцогиня полагала, будто от этих слов я взбеленюсь настолько, что накинусь на нее с проклятьями? Подобные подколки скорее подходили базарной торговке, нежели образованной знатной даме. Я привыкла к другому. Мой дядя или преподаватели университета умели выразить свое недовольство безукоризненно вежливо, но так, что объекту их насмешек хотелось провалиться сквозь землю.

Или в своем кругу герцогиня и ей подобные пользуются более изощренными формулировками, а меня сочли простушкой, что понимает только откровенные грубости?

Формально все претендентки на отборе находились в равных условиях: одинаковые комнаты на троих, одинаковые туалеты, созданные дворцовыми мастерицами, общий стол, запрет на собственную прислугу. На деле же некоторые к дворцовым платьям и не прикоснулись, достав собственные, вроде бы такие же — не поленились подкупить швей и вызнать фасон, — только сатин, из которого были пошиты собственные туалеты, оказался шелковым, а не хлопковым. Как и чулки. Да и драгоценности никто не запрещал. Так что определить состояние претенденток труда не составляло, и мое эти дамы вычислили безошибочно. Да и трудно не вычислить, если последние драгоценности матери, что удалось уберечь от отца, я заложила, чтобы оплатить первый год учебы в университете. Сейчас лишь одно скромное колечко украшало мои пальцы.

Но слова герцогини вовсе меня не задели. Во-первых, на правду не обижаются. Лицо у меня и в самом деле длинновато, и походка подкачала — преподавательница этикета, нанятая дядей, то и дело выговаривала мне за манеру носиться вприпрыжку, а не шествовать павой, как полагается благородной даме.

Впрочем, и страшненькой меня нельзя было назвать. Обычная. Густые светлые волосы, фигура со всеми полагающимися выпуклостями и вогнутостями. Может, будь я страшненькой, граф Дейнарский и не захотел бы на мне жениться, наплевав даже на отсутствие приданого. Но все же едва ли найдется девушка, всерьез жалеющая, что не родилась откровенно некрасивой, и уж точно это не я.

Во-вторых, я не намеревалась опускаться до их уровня. Одно дело — состязаться в остроумии за беседой, когда каждое слово имеет двойное, а то и тройное дно. И совсем другое — примитивные грубости. «Если на тебя лает дворовая шавка, ты же не опускаешься на четвереньки, чтобы облаять ее в ответ», — любил говаривать дядя.

Поправив сползшее с плеча платье — мода этого года снова была несуразной, — я рассеяла щит и двинулась дальше.

Чтобы через пару мгновений услышать:

— Нет, это не дворец, а хлев какой-то. То кобыла, то корова…

Я оглянулась. Девушку, остановившуюся перед лужей, трудно было назвать толстой. Просто ей достался тот тип фигуры, который лишится округлостей, только дойдя до полного истощения. Яркий румянец на щеках, не скрываемый никакими белилами: похоже, краснела девушка легко и быстро, вот как сейчас например. Густые каштановые локоны. На мой взгляд, она была очаровательной, но сейчас в моду вошла бледная томность, которую незнакомка не смогла бы изобразить, даже если бы очень захотела.

Я даже пытаться не стала припомнить ее имя. Приглашения на отбор рассылались всем семьям, в жилах которых текла хоть капля благородной крови, и сейчас во дворце было слишком много незнакомых лиц и имен. Нас даже не представили друг другу толком.

Я не особо об этом жалела. Все равно с каждым испытанием конкурсанток будет становится все меньше, а там потихоньку и перезнакомимся. Кто-то запомнится достоинствами, кто-то — как Абето и полдюжины девиц из ее свиты. А может, я сама вскоре покину дворец, и проблема толпы незнакомых барышень решится сама собой.

Темноволосая девушка сверкнула глазами в сторону титулованного серпентария, прикусила губу. Лужа задымилась. Заклинание для сушки белья, то же самое, каким воспользовался красавчик в беседке. Я прогнала воспоминание о перекатывающихся под кожей мышцах, стерла с лица глупую улыбку. И уже начала было разворачиваться, чтобы идти себе дальше, когда услышала:

— Цветочки-то в чем виноваты? Им вода нужна.

Колыхнулась магия. Даже не поняв, а скорее почувствовав, что произойдет в следующий миг, я сотворила вокруг незнакомки щит. Отражающий — просто потому что совсем недавно создавала такой же, он и всплыл в голове.

В паре ярдов над головой девушки возник огромный водяной шар, обрушился вниз и, вместо того чтобы стечь по щиту, разлившись лужей, отскочил, подобно каучуковому мячу. Вот только отскочил он не прямо вверх, а под углом. То ли потому, что щит я выставила классической сферой, то ли потому, что из-за силы удара — обрушившиеся с высоты больше человеческого роста несколько ведер воды явно обладали немалой энергией — я его не удержала и, распадаясь, щит исказился. Расплющенный водяной шар устремился прямиком в беседку.

Честное слово, я этого не хотела! Онемев, я наблюдала, как сгусток воды сметает дам к дальнему бортику.

Всплеск показался мне оглушительным — даже последовавший за ним многоголосый визг звучал тише. Даже высокий, потерявший всякое подобие человеческого голоса вопль:

— Стража! Помогите! Убивают!

— Бежим! — дернула меня за руку темноволосая.

Я не двинулась с места, уперлась в землю каблуками, словно и в самом деле была норовистой лошадкой, не желающей сдвинуться с места. Бежать — значит признать себя виновной, а я не сделала ничего, в чем могла бы себя упрекнуть. Да и лучше сразу оказаться вовлеченной в разбирательство и говорить самой за себя, чем потом опровергать возведенную напраслину.

Выпустив мою руку, девушка сделала несколько шагов, остановилась, тяжело вздохнув.

— Ладно…

Договорить она не успела, подбежавшие стражники вежливо, но крепко взяли нас под локти. Еще двое суетились у беседки.

— Эти… Эти… — всхлипнула герцогиня.

Но ее голос перекрыл другой — властный и сильный баритон:

— Что здесь происходит?

Признаться, я не сразу его узнала. Голос, который в полумраке беседки словно бархатом скользил по коже, стал звучным и повелительным. Исчезла открытая и мягкая улыбка — сейчас лицо незнакомца казалось отлитым из бронзы. Такое лицо только на монетах чеканить. Теплый взгляд темных глаз стал острым, пронизывающим.