Восьмёрка жизни

Глава 23

Присела на табурет, постаралась успокоиться, подумать.

Наверное, он прячет его в определённое место, на тот случай, если напьётся и потеряет. Но куда? Настя оглядела комнату – на стене висел портрет Ленина и какая-то грамота. Заглянула за них. Пусто. Где ты, скотина мордатая, прячешь ключ? Где?

Она стянула с него валенки, сняла с крючка тёплую, почти новую, фуфайку, захватила шапку и рукавицы. В фуфайку Настя помещалась вся, вместе со своей одеждой. В полотенце сложила хлеб, остатки колбасы, баранки, нож. Эх, чаю бы горячего, настоящего, выпить полную чашку, но нельзя, надо уходить. Настя накинула крючок на дверь – если посреди ночи солдаты решат заглянуть к завхозу, пусть подумают, что он закрылся и спит. Потушила лампы. Вылезла через заднее, выходящее на бараки окно, плотно прислонила раму, ещё и ставни закрыла.

Теперь к карцеру, она не могла уйти, не попрощавшись с Матрёшкой.

- Настя…

Из-за угла выглянула подруга, оглядываясь, поманила пальцем. Настя чуть не вскрикнула от радости.

- Тебя отпустили, да? – она обняла трясущуюся от холода Матрёшку.

От подруги пахло чем-то знакомо кислым, неприятным, но Настя не обратила внимание. Главное, что они опять вместе.

- Сказала же – вместе пойдём, - прохрипела та. – Хлеб есть?

Настя достала завхозовы припасы. Матрёшка охнула, схватила баранку, кусок колбасы, давясь, начала быстро жевать.

Настя натянула ей на голову шапку, накинула на плечи фуфайку, отобрала узел с едой.

- Хватит, с голодухи сейчас живот скрутит, - сказала она. – В каптёрке я ключа от склада не нашла, надевай, что есть, и пошли.

У последнего барака кто-то курил. Девушки присели за углом в сугроб, дождались, пока человек уйдёт и, перебежками, пригибаясь, добрались до колючей проволоки. Настя первой толкнула под неё Матрёшку, если застрянет, придётся резать одежду ножом.

Кто-то схватил её за край куртки. Не раздумывая, Настя подалась назад, упала на нападающего и размахнулась для удара.

- Стой, ромашка!

Гога? Настя выронила нож.

Гога ловко подмял её под себя:

- Никак в бега собралась? Не ожидал от тебя. А я курю, смотрю, два дурика к лесу пробираются. Дай, думаю, гляну, кто у нас такой бесстрашный, кому жить надоело.

- Сдашь меня?

- Я вор, а не стукач, - оскорбился Гога. – Иди. Может, повезёт, выживешь. Кто с тобой-то?

- Матрёшка.

- Как она из карцера смылась? – поразился Гога. – Ты выпустила?

- Нет, сама не знаю. Гога, отпусти.

- Беги, ромашка. Жаль, что моей не стала, у нас бы получилось. Хотя, жизнь длинная, если не пропадёшь, может быть ещё и встречу тебя на воле. Тогда точно не отпущу, я таких, рисковых, неожиданных люблю, не зря ты мне сразу понравилась.

Гога поднял нож, сунул Насте в руку.

- Пугалка твоя в лесу без надобности, разве что зайцы нападут, - усмехнулся он.

Он натянул на ладони рукава фуфайки, раздвинул проволоку.

- Лезь, ромашка, и помни Гогу. Выживешь – найду.

Настя торопливо полезла, стараясь не зацепиться. У опушки догнала Матёшку.

Подруга сидела на пне, сосала баранку.

- Всё, отбегались, - устало сказала она. – Сейчас тревогу объявят. Дай хоть колбасу съем, что ли.

- Не объявят, вставай, - приказала Настя. – Пошли, нечего рассиживаться, нам ещё до утра топать.

Матрёшка недоверчиво покачала головой, встала.

Страх придал подругам силы, до расколотой надвое сосны дошли быстро. Повернули направо и пошли вдоль железной дороги. Ветер усилился, но Настя только радовалась непогоде: снега хоть и было ещё немного, но следы оставались глубокие. До утра ветер и снег сделают своё дело и оставят за ними ровную белую целину.

- Будем меняться, - сказала Настя. – Ты в ботинках далеко не уйдёшь, да и я в своей куртейке, на рыбьем меху. Сначала одна в валенках и фуфайке греется, вторая в чём есть бежит, потом наоборот.

У первого километрового столба остановились. В темноте сложно было рассмотреть цифры.

- Чего у завхоза спички не взяла? – проворчала Матрёшка. – Не видно же ничего.

Она сняла рукавицы, дала Насте погреться. Сама засунула руки в карманы.

- О! – обрадовалась Матрёшка.

Достала из кармана спички и пачку папирос.

- Ты ж скотина запасливая, - помянула она добрым словом завхоза.

В дрожащем свети маленького пламени рассмотрели цифру: «1082».

До болота ещё восемь километров. Настя устала и замёрзла, Матрёшка покачивалась от голода, но они шли. Тяжело переставляли ноги, натужно дышали, дав себе слово не останавливаться на отдых раньше, чем у следующего километрового столба.

- Матрёшка, как ты из карцера убежала?

- Самое время поговорить, - хмыкнула подруга, прикрывая лицо от колючего снега. – Потом расскажу.

У столба «1083» Настя напомнила:

- Рассказывай.

Матрёшка тяжело опустилась на рельс. Взяла в горсть снега, растёрла лицо.

- Паук меня выпустил.

- Да ты что? Что же ты ему такое пообещала, чтобы Паук сжалился? Врёшь небось?

- Чего сразу вру? Я ему сделала предложение, от которого он не смог отказаться! Это тебе не завхоза пьяного поленом по голове лупить!

- Сама не знаю, как решилась, - призналась Настя. – До сих пор переживаю, вдруг помрёт.

- Туда ему и дорога. Не, не помрёт, такие сволочи живучие, ему бы, кровососу, кол осиновый в грудь забить, а ещё лучше пулю.

- Серебряную? – вспомнила Настя сказки о кровопийцах.

- Свинцовая тоже подойдёт. Помоги встать, - Матрёшка протянула Насте руку.

Запястье у Матрёшки было измазано чем-то липким, Настя вытерла ладонь о штаны.

К «1090» столбу они почти ползли. Матрёшка уговаривала Настю дать еды, то та боялась, что посидевшая голодом подруга после хлеба и колбасы будет мучиться животом, поэтому выделяла им на каждом привале только по полкуска хлеба. Перед болотом они разделили пополам кружок колбасы.

- До ручья должно быть недалеко, а там и балаган рядом, - поддерживала Матрёшку Настя.