Поющий меч Покрова

Полезные рекомендации: десятый день третьего зимнего месяца

С утра к нам началось паломничество.

Сначала постучали в дверь, и я подождала, пока Страшила проснётся сам, не решаясь звенеть или, тем паче, говорить. Это был явно не Августинчик, он-то стучал нормально: несколько раз и потом терпеливо ждал. А тут стучались негромко, методично, явно оказывая на находившегося в комнате психологическое воздействие, потому что этот монотонный стук так и хотелось прервать. Я, грешным делом, подумала, что мой любимый Катаракта просто всех переиграл: усыпил вчера нашу бдительность, а сейчас нас пришли забирать.

Страшила, проснувшись, не сказал мне ни слова, но не избегал меня взглядом, как вчера; и я для собственного душевного комфорта решила считать, что это он шифруется на случай, если за дверью подслушивают. Он чуть закинул голову, застёгивая верхнюю пуговицу, и мне вдруг с неожиданной ясностью представилось, что будет, если ему в горло попадёт стрела, как когда-то остерегал нас Цифра, не желавший, чтобы мы отправлялись на границу. Я увидела эту картинку с такой раздражающей чёткостью, что даже растерялась. Я не верила в предчувствия и так называемые видения, объясняя их переутомлением, впечатлительностью, моральной готовностью человека «увидеть» что-то подобное; но ведь я отчётливо чувствовала в лесу приближение Мефодьки и Воронихи, так что уже не знала, как расценивать эти мои «флэшфорварды»…

«Хотя мои ощущения в лесу вполне объяснимы, — указала я себе. — Скажем, птицы закричали… или стали кричать иначе; или я услышала далёкие шаги, ещё не распознав человеческую походку в отдалённом хрусте палых листьев. А разум уже «считал» это, сделал выводы и отреагировал смутной тревогой. К тому же у меня сейчас из-за вынужденной неподвижности и отсутствия обоняния обострились все чувства, в первую очередь — слух и зрение. Да… всё объяснимо. И всё-таки я предпочла бы не соваться в места, где можно схлопотать стрелу в горло. Из простой рациональности».

Страшила на всякий случай пробежался пальцами по планке, закрывавшей пуговицы, затянул ремень и пошёл открывать.

За дверью оказался какой-то пожилой воин с почти полностью белыми волосами и такими сумасшедшими раскосыми глазами, что блеск их белков было видно даже мне из держателя.

— Святой брат Страшила, позволь пожать твою руку! — завопил он, и мой бедный боец поспешно отпрянул, потому что старик немилосердно брызгал слюной.

— Не позволю, — сказал Страшила мрачно и убрал руки за спину.

— А я на тебя не обижаюсь… ты единственный достойный воин в этой своре чёрных псов, заботящихся только о своём насущном благе…

— Орден военного монашества — не свора псов, святой отец, — возразил Страшила ещё мрачнее. — Очень жаль, что ты не уяснил это к своему возрасту.

И он закрыл дверь. В неё сразу же снова забарабанили.

— А у нас один монашеский орден прямо называл себя собачками божьими, — сообщила я лицемерно-смиренным шёпотом. — Domini cani, ничего не попишешь…

— Дина, раз ты велела мне туда пойти, ответь, как теперь избавиться вот от этого?

Мой боец зло ткнул большим пальцем в сторону двери.

— Да ты что, с ума сошёл — избавляться? Это же безумные поклонники, лавры, фанаты, паблисити! Пусть пока фанат только один — но зато подлинно безумный! Вели ему принести тебе лавровый венок и сыграть на балалайке. Фанфары — музыка — туш! Маэстро, урежьте марш!

— Да ну тебя, — с досадой отмахнулся Страшила.

— А некоторым нравится, — мечтательно заметила я. — Популярность, я имею в виду. Как избавиться — да скажи, что тебя недавно водили на допрос, и спроси, какой у дедушки номер. Побоится связываться: не ровен час, и его тоже заметут.

Это я вспомнила, как булгаковская Маргарита ошарашила встречным вопросом некоего человека, спросившего: «Алоизий, ты дома?»

Страшила скривился:

— Да у нас почти все совершеннолетние бывали на допросах.

— Почти все?! — переспросила я. — И что, всех пытали?

— Да нет же, — с досадой отозвался Страшила. — Это только в случае необходимости.

Стук — монотонный, негромкий, частый — выводил из себя. Этакое Гуантанамо.

— Они тебя не оставят в покое, — ехидно предупредила я Страшилу. — Лучше иди. Тяжела ты, шапка Мономаха! Или, как говорил мамин профессор Вишневский, ох и давишь ты, Рюрикова фуражка… Стой! Ты что сказать собираешься?

— Предупредить, что меня недавно вызывали на допрос.

— Не-не-не, зачем вот так кидаться с места в карьер? Ты не ферзь, ей-богу, ты какой-то белопольный слон! Лучше доверительно скажи, что за твоей комнатой установлено наблюдение с момента последнего допроса. Говори так, будто боишься, что тебя подслушают: мол, члены трибунала что-то такое обсуждали между собой.

Стучать начали в две руки, и Страшила, окончательно разозлившись, рывком распахнул дверь. «Ого, да там этот дедок не один, — восхитилась я. — Сколько тут, однако, инакомыслящих товарищей! Благодатная почва для того, чтобы сеять разумное, доброе, вечное…»

Впрочем, как выяснилось, инакомыслие их было, что называется, до первой встряски в самолёте.

Со стороны Страшилы это был очень некрасивый поступок — говорить на латыни. И, кажется, он не договорил — в коридоре сразу возникло какое-то странное движение. Дедок быстро потряс моему бойцу руку, поднял вверх сжатый кулак, гортанно проорал что-то (я разобрала только слово «республика») и резво кинулся прочь. Остальные же незаметно исчезли, словно бы слившись с паркетом в лучших традициях терминатора T-1000.