Не делай мне больно

Глава 3

[Маша]

Мне отказывают в переводе в другой класс.

После следующего урока русского языка, который проходит не менее напряжённо, чем алгебра, я нахожу Юлию Николаевну и, запинаясь, спрашиваю о переводе. Её идеальные брови удивлённо взлетают:

— Что? Маша, это так не работает. А что случилось? Тебе не понравилось в нашем классе? Кто-то обидел? Расскажи мне, кто это, и я обязательно с ним поговорю. Может, вы просто недопоняли друг друга? Такое часто случается, когда люди ещё не успели узнать друг друга получше. Пожалуйста, дай нашим ребятам шанс, уверена, они приятно удивят тебя. Но, если тебя всё же кто-то обидел — просто назови мне имя.

Я не называю, да и не обижал меня никто, но от расспросов учительницы и её искреннего беспокойства мне становится настолько неловко и стыдно, что я, пролепетав извинения, сбегаю. На следующий урок по физкультуре я не иду, провожу его в женском туалете, сидя на подоконнике и размышляя, как быть дальше.

Трудности должны закалять характер, верно? Вот только со мной это правило никак не хочет работать. Зато жалеть о чём-либо я мастер. И именно об этом меня предупредил Илья. Выходит, в новой школе меня ждут всё те же «старые и добрые» издевательства. Я, конечно, надеялась на изменения, но не забывала, что страдания — мой крест. От судьбы не убежишь, как ни старайся. Поэтому пусть всё будет так, как будет.

В памяти совсем не к месту всплывают слова мамы, сказанные одним ранним утром:

— Машунь, рыбка моя, хочется плакать — плачь, ты имеешь право на те чувства, что испытываешь здесь и сейчас, но, помни, что так же ты имеешь право отстаивать саму себя. Это страшно, знаю, и, если ты понимаешь, что не справишься сама — попроси помощи. Это не зазорно. Расскажи мне, кто тебя так расстроил, рыбка, и я постараюсь помочь.

На тот момент мы уже около трёх лет не были так близки, как раньше. Мама работала едва ли не круглосуточно, чтобы обеспечить нам мало-мальски достойную жизнь, и я не могла, не имела права, беспокоить её своими проблемами. Особенно теми, от которых напрямую завесило наше с ней проживание в квартире тёти Вали. В чём отчасти, где-то на краю сознания, я винила маму. И поэтому ответила ей тогда не позволительно грубо:

— Попросить помощи, как ты, смертельно уставая на работе, просишь помощи у папы?

Мой ответ заставил её побледнеть и сказать, что это не одно и то же, и я, кивнув, не стала спорить, просто заперлась в ванной комнате, зная, что она ляжет спать после суточной смены.

Отстаивать саму себя.

Моя мама была невозможно гордой. Как я догадывалась, они с папой не очень хорошо расстались, и она категорично отказывалась от его помощи. И то, что я, в своё время, больше не захотела гостить у него, лишь усугубило их отношения. Ей не нравилось делить квартиру со своей сестрой, не нравилось работать сутками напролёт, но выбора у неё не было — ей нужно было заботиться обо мне. О той, кто не заслуживал её заботы.

Господи, как же больно осознавать, что она теперь не просто пропадает на работе, а что её нет. Нигде. Она исчезла насовсем. Мне больше никогда — никогда в жизни! — не услышать её голоса. Ни-ког-да...

Чувство безысходности сдавливает всё внутри так сильно, что не вдохнуть. Кружится голова, звон в ушах нарастает с геометрической прогрессией, а пространство вокруг, пульсируя, начинает уменьшаться.

Пожалуйста, только не это!

В глазах появляются мушки, всё внутри вибрирует гулким эхо, а я сама никак не могу сделать полноценный вдох. Пытаюсь, но не могу! Паника затмевает разум. Но я знаю — знаю! — способ избавиться от этого парализующего страха, от этой нестерпимой боли, что намерена меня задушить! Нужно только вспомнить…

Рюкзак!

Я пытаюсь его схватить, но он падает на пол; из него на кафель вылетают вещи. Я заваливаюсь с подоконника вслед за ним, шарю руками по полу, не нахожу то, что нужно, но натыкаюсь на ручку. Стены продолжают надвигаться, воздуха всё меньше, ещё немного, и я просто умру. Ручка без колпачка, кончик острый. Дрожащей рукой задираю рукав кофты, как можно выше, и с силой вонзаю её остриё себе в плечо.

Жгучая, пронизывающая сам мозг боль вынуждает меня резко втянуть в себя спасительный воздух, отрезвляет. Сознание проясняется, чтобы сосредоточиться на пульсации в плече, а не вокруг. Слёзы брызгают из глаз и ручьём бегут по щекам, из груди вырываются рыдания — как освобождение. Я осматриваюсь: стены больше не давят, всё стало нормальным. Я часто дышу и перевожу взгляд на руку: по коже плеча стекает струйка крови. Выдёргиваю ручку, вскрикивая, как можно тише, и стираю с глаз слёзы. Даю себе минуту на отдых, а затем нахожу в сумке аптечку, замаскированную под косметичку, и приступаю к обработке раны. На завёрнутое в платок лезвие, хранящееся там же, стараюсь не смотреть.

Мне очень везёт, что никто из девочек в этой части здания, не хочет отлучаться с урока, чтобы сходить в туалет.

Я привожу себя в порядок ровно к тому моменту, когда в коридоре звенит звонок с урока. Правда жаль, что холодная вода не помогает избавиться от красноты глаз. Впрочем, кто вообще будет на меня смотреть, верно? Я покидаю женский туалет до того, как туда шумной стайкой влетает компания девочек из младших классов, и направляюсь в столовую. Мне нужна хоть какая-нибудь еда, чтобы не принимать обезболивающее на голодный желудок.

_______________

Важно: дорогие родители, если вы вдруг сталкивались (искренне надеюсь, что нет) с самоповреждением своих детей, то можно ознакомиться со статьёй на канале Дзен от Института интегративной семейной терапии под названием: «Что важно знать о самоповреждениях: памятка для родителей и педагогов».

В данном случае, наша героиня ни в коем случае не призывает к подобному поведению, а лишь освещает обратную сторону такого тревожного вопроса.

Надеюсь, на ваше понимание.