Путеводная звезда

4

Окунувшись в творческий, а по большей части технический процесс Фелицата не заметила как пролетело три недели, вот уже послезавтра Рождество, а ей и дело до того нет. Книга, книга, книга, вот чем были заняты все ее мысли.

И сейчас, в столь поздний час, заметив как недовольно и недружелюбно смотрит на нее Афанасий Иванович, она в сотый раз сделала вид, будто этого не замечает и продолжила:

– Как вы считаете, какое следует лучше использовать прилагательное: «фатальный» или «роковой»? – спросила она, скользя пальцами по листу бумаги, сплошь в зачеркиваниях, исправлениях или странных сносках, отчего рукопись, больше походила на карту поле боя, нежели на роман.

Но Афанасий Иванович уже не слушал, он посмотрел на часы, и уже хотел было прервать сумасшедшую девицу, как его опередили.

– Фелицата Александровна, да уймитесь же вы, наконец, несчастный Афанасий Иванович, человек интеллигентный, оттого и терпеливый, но каждому терпению свой срок! – воскликнул Аркадий Вениаминович, входя в кабинет редактора.

Афанасий Иванович тотчас подскочил как ужаленный и начал кланяться: – Аркадий Вениаминович, право слово, не стоит Вам волноваться, я право слово и рад поработать, мне вот, предложи отдохнуть, а я не хочу, да я и не устал.

Аркадий Вениаминович громко засмеялся и сказал: – Полно, полно Вам голубчик, ступайте лучше домой, рождество скоро. Не гоже, на поводу у дам идти, у них знаете ли энергии, на целую типографию хватит, а мы с Вами голубчик уже не молоды, так что ступайте, я вас отпускаю и освобождаю из плена, Фелицаты Александровны, которой, к слову и самой уже пора, час поздний, – назидательно заключил он, посмотрев на Фелицату почти с отцовским укором.

Не потребовалось и секунды, как ее щеки вспыхнули от раздражения, уж что-что, а замечания в свой адрес Фелицата не любила, ох, как не любила. Но теперь они с Аркадием Вениаминовичем были не равны, начальник он и есть начальник, вот, станет знаменитой, прославится роман, тогда можно будет и возражать, а покамест, следует попридержать свой гнев в узде.

Только она хотела поблагодарить Афанасия Ивановича, как его уже и след простыл, и как это он умудрился преодолеть столько лестничных пролетов за минуту, верно, слишком домой хотел, – рассмеялась про себя Фелицата.

Попрощавшись со сторожем, она вышла из типографии, и уже было намеревалась направиться прямиком домой, как вдруг, вновь столкнулась на крыльце с Аркадием Вениаминовичем. То как он выглядел и как стоял, как никогда соответствовало его фамилии. Ноги широко расставлены, словно стоя на борту корабля он безуспешно боролся с качкой, сшитый на английский манер синий сюртук, напоминал морской, а в его глазах плясали дьявольские огоньки, будто бы в его намерения входило не что иное, как взять на абордаж, ни в чем не повинное и не подозревающее ни о чем, гражданское судно.

– Вы меня напугали, – выдохнула Фелицата от неожиданности.

– Простите Фелицата Александровна, не хотел Вас пугать, – впрочем, едва ли в его темных как морские глубины глазах читалось раскаяние. – Час поздний, – продолжил Капитанов, – не стоит барышне добираться одной, ежели бы я знал об этом раньше, никогда бы не позволил Вам засиживаться допоздна, словом давайте я вас подвезу. Мой экипаж к вашим услугам. Тем более, вам он уже знаком, словом со мной вы в безопасности, – сказав все это Аркадий Вениаминович лукаво улыбнулся и словно в подтверждении сказанных слов, подкрутил вверх свой рыжий пиратский ус.

– Пожалуй, даже ночью, в самых темных закоулках Петербурга мне будет безопаснее, нежели с вами, – фыркнула Фелицата, пытаясь его обойти справа.

– Вы, Фелицата Александровна, барышня с характером, и мне, безусловно, это по нраву, вот только ваш неукротимый дух, будто джин в бутылке, оттого и заточен в нее, что ежели, окажется на свободе, то едва ли кому-то это пойдет на пользу, включая его самого, уж крайне разрушительную силу он имеет. Так, что для вашего же блага, разрешите мне вас довести в целости и сохранности до дома, тем более, пользуясь положением, напоминаю, что я все еще Ваш издатель, стало быть, силы наши не равны. Тем более, что в силу своего положения, какую-то ответственность за Вас все же я несу, – твердо закончил он тоном, не требующим возражений.

– Правильно ли я вас понимаю, что Выбора вы мне не оставляете? – воскликнула Фелицата, впрочем, не слишком рьяно.

– Считайте, как Вам будет угодно, но приказ, а точнее пожелание, выполняйте, – и он указал рукой, на стоящую неподалеку бричку.

Но Фелицата сдаваться, как мы уже знаем, без боя не любила, так что решила, уж если и соглашаться с конвоем, то лишь на своих условиях.

– Так уж и быть, позволяю Вам меня проводить, вот только пешком, посмотрите какой полумесяц, а как тепло, грех не пройтись. Следовательно, в экипаж не сяду, и не просите, вот и извозчик Ваш так сладко дремлет, – задорно засмеялась она, глядя на то, как тот уснув, почти сполз с козел, и вот-вот, готов был свалиться на мостовую. – Не гоже его беспокоить, так что или пешком вместе, или пешком одна. Выбор у Вас не велик.

– Вот что за человек! – воскликнул Капитанов, обернувшись и посмотрев с восхищением на своего извозчика, – может спать в любом месте и в любом положении, бывало, отлучусь на минуту, а он уже спит, и когда успел? А вообще, славный извозчик, молчаливый, и надежный, немного диковат и со своей правдой, но право слово, человек со своей правдой лучше, чем человек совсем без правды, – заключил он. – Но как скажете, Фелицата Александровна, пешком так пешком, сегодня ваш вечер.

– Отчего же мой? – удивилась Фелицата, но не только тому, что сегодня ее вечер, но и тому, как он быстро принял ее условия, обычно она привыкла, к ожесточенной борьбе в отстаивании своих интересов, так случалось с ее родителями, так случалось и с окружающими. А тут услышал и согласился, и попусту не спорил, верно, и впрямь чудесный вечер, волшебный. Уже который раз Фелицата подмечала, как много у него прекрасных черт. В тот самый вечер, когда он выдал себя за другого, вначале ее это разозлило, но потом, все обдумав, она пришла к выводу, что он поступил благородно, оберегая ее чувства, смиренно снося критику, в адрес его издательства, которую она щедро изливала в потоке праведного, но разрушительного гнева. Затем, прочитал ее роман, услышал ее и понял, а в том, что роман пришелся ему по душу, она даже не сомневалась, и хотя аргументов в пользу этого не находила, но чувствовала сердцем, а это ли не веский довод. Он был способен признавать свои ошибки, другие, посчитали бы это за слабость, а она признавала за подлинную силу. И даже теперь, она семенит маленькими шажочками, а он не спешит вперед, не тянет ее, а приноравливается, и ей стало так спокойно на душе, опираясь вот так, о его сильную руку, и этот мужской твердый шаг, размеренный, спокойный, она большее не боялась, что ее унесет ветром, как те листы той самой рукописи, в тот самый день знакомства. К тому же он был не дурен собой, и она украдкой посмотрела в его сторону, боясь быть застигнутый за столь нескромным занятием, пришлось, повернуть голову чуть вправо, а затем вверх, так что она стала похожа на любопытную синичку, заглядывающую в окно, для того, чтобы убедиться, что сытый, но все еще опасный, камышовый кот крепко спит. Он и впрямь походил на камышового кота, чего только стоили его рыжеватые усы, казавшиеся в вечернем свете почти золотыми, и так надежно скрывающими как улыбку, так и недовольство.