Операция "Молодожёны" или Задачка о чёрном квадрате

-21-

21.

Встретили Ромашова гостеприимно, тепло. Звучали приветственные речи, раздавались восхищенные возгласы и похвала, словно в дом родной вернулся ни много ни мало целый национальный герой.

Сначала ему с трудом удавалось разбирать немецкую речь, потом он попривык, приспособился, как и в первый раз. Инструкторы, личный состав которых остался почти неизменным, все худо-бедно разговаривали на русском — либо с жутким немецким акцентом, либо с вкраплениями украинских, белорусских или польских слов. Из офицеров же русским владел только капитан фон Бонке, и владел очень прилично, как его коренной носитель. Поговаривали, что он бывший российский подданный, боевой офицер, чуть ли не выпускник академии Генерального штаба, уехал за границу после поражения белых в Гражданской войне, кажется, именно в этот период времени присобачил к своей рядовой фамилии аристократическую частицу «фон», много лет скитался по европейским армиям, набираясь опыта, и в конечном итоге оказался в услужении у немецкой разведки, где прослыл знатоком русской души.

- Ай-яй-яй! Почему же вы хромаете, мой друг! - Отто фон Бонке обрадовался Ромашову как родному и, выслушав исповедь о неудачном прыжке, даже сочувственно заключил его в свои цепкие объятия.

Чрезвычайно худой, костлявый, с сухим, аскетичного вида лицом капитан напоминал героя фольклора Кощея Бессмертного. Схожести добавляли вечно непроходящие темные круги под глазами и тонкие длинные пальцы, находившиеся в постоянном музыкально-стяжательном движении: складывалось ощущение, что этими пальцами капитан перебирал то ли невидимые струны, то ли воображаемые мелкие монеты.

По его приказу Ромашову предоставили отдельную комнату рядом с общежитием курсантов разведшколы, хорошо обставленную, чистенькую и по всей видимости только что после ремонта — в ней еще пахло краской, когда он заселился.

Сразу по приезду его накормили и усадили писать отчет. Подробно и обстоятельно Ромашов описал все события прошедшего года, которые имело смысл описывать. Особенно тщательно он детализировал маршрут, которым оказался здесь: от выезда из Горького, до перехода линии фронта и дальнейшего скитания по оперативным немецким тылам.

Потом случились несколько бесед с фон Бонке — именно бесед, не допросов - в более-менее неформальной обстановке. Ромашова потчевали чаем, коньяком и прочими радостями, он угощался, но ухо держал востро. Они были очень похожи в своих приемах — Летунов и Бонке — перескакивали с пятого на двадцатое, внезапно меняли темы, подлавливали на несущественном. Наверное, все профессионалы в чем-то похожи.

Его снова пытались поймать на неправде, только не впрямую, к этому не было оснований, а окольными путями, через, кажется, ничего не значащие вопросы. И тут только он по достоинству оценил все то, чем с ним занимались полковник и лейтенант в течение двух с половиной месяцев! Дьявол-то кроется в мелочах!

Оказалось, что фон Бонке до революции часто бывал в Нижнем, помнил Ярмарку, гулял по кремлю. В городе он ориентировался блестяще, но при этом вроде как по забывчивости путался в названиях улиц. Ромашов ненавязчиво и вежливо поправлял его, не отрываясь от чая или пирожных и краем глаза отмечал, что капитан удовлетворен этими поправками. Безусловно, ошибался он намеренно, чтобы ввести собеседника в заблуждение.

Ромашов не играл дурачка, это тотчас бы насторожило Бонке. Держа в уме прощальные наставления Летунова, он был самим собой и совершенно не скрывал своего понимания ситуации, своего осознания того, что его проверяют и принимал происходящее со снисходительной покорностью. Бонке видел это и знал, что Ромашов тоже знает, что Бонке все видит...

Ох, как все это было сложно! У Ромашова пухла голова после каждого разговора с капитаном, но пухла, кажется, не зря. После двух-трех бесед Бонке почти потерял интерес к агенту «Алеше», и Василий начал успокаиваться. Как оказалось, совершенно зря.

Через две недели после отбытия Ромашова «Дедушка» радировал: «Алеша прибыл. Доехал благополучно. Шлет вам привет». Летунов на месте дешифровав текст радиограммы, дал прочесть его Лидии, чтобы она не мучилась неизвестностью и наконец успокоилась, и отбыл на службу, дабы срочным порядком составить и отправить сообщение в Москву.

Тем же вечером Лидия, немного повеселевшая, ложась спать и взбивая подушку, почувствовала где-то, как будто в кишках, легкое шевеление и тут же замерла. Шевеление повторилось. Часто дыша, она села на кровать и погладила заметно потяжелевший живот, внутри которого творилось что-то невообразимое. Лидия улыбалась и думала о Васюте — только так она называла его в последнее время, это производное от имени казалось ей теплым и домашним: как он там, все ли идет по плану, не делают ли с ним что-то страшное... С мужа мысль мгновенно перескочила на ребенка, активно копошащегося где-то под пупком. Случайно ли произошло так, что малыш решил заявить о себе именно в этот день или дети уже на таком раннем сроке все чувствуют и понимают?

Она так и заснула, улыбаясь, поддерживая руками живот и всем существом ощущая и любя маленькую самовольную жизнь внутри себя.

Его подняли из кровати поздно ночью, когда вся школа видела уже третий сон. Не дав одеться и как следует разлепить глаза, вытащили из комнаты и повели по коридорам и лестницам вниз, в подвал. Там, в одном из сводчатых кабинетов подземелья старого замка его ждал Бонке. Он сидел за письменным столом вполоборота, выставив вбок ноги и по-хозяйски закинув одну на другую.

Ромашова, одетого лишь в белые кальсоны и нижнюю рубаху, зябко дрожащего от сырости, влажности и ночной температуры, двое дюжих парней усадили напротив капитана, а сами по его знаку встали у дверей, выжидая команды «фас!». Василий бросил беглый взгляд на стол. В свете одинокой лампы лежала раскрытая папка и листы бумаги с набранным на печатной машинке текстом. Бонке разглядывал помятого со сна, со следом подушки вдоль щеки Ромашова и нехорошо ухмылялся.