Надежда

ЯРОСЛАВ

Прошмыгнула в «келью» Ярослава. Он, как всегда, лежал на койке с книгой.

— Давно тебя жду, — с улыбкой приподнялся навстречу мне Ярослав.

— Няня мелькала перед дверью, — объяснила я, и села по-турецки у его постели.

— Что читаешь?

— Географию за седьмой класс.

— Интересно?

— Очень. Сегодня про тайфуны узнал.

— Что это такое?

Ярослав объяснил.

— У нас тоже ветер иногда пыль вместе с мусором на дороге волчком закручивает и уносит столбом в небо. Деревенские ребята говорили, что если нож бросить в середину этого вихря, то он окрасится кровью и бурун прекратится.

— Сказки это. Смерч не живой. Это просто ветер такой особенный. Он деревья вырывает с корнем, дома разрушает. Может, болото вместе с лягушками поднять в воздух, а потом в другом месте на землю сбросить.

— Интересно как! Значит, буду я гулять как-нибудь, а мне на голову лягушки посыплются!?

Эта мысль так развеселила меня, что я безудержно захохотала и замахала руками, как бы разгоняя лягушек. Ярослав тоже встал и начал подпрыгивать на койке.

— Залезай сюда, — предложил он мне.

Взявшись за руки, мы с восторженными криками скакали по постели. Лицо Ярослава находилось близко, и я впервые увидела, что он красивый. Белый кудрявый чубчик порхал в такт прыжкам. Темно-серые глаза радостно сияли. На бледном лице появился румянец. Тонко очерченные брови набегали на очень высокий лоб. Нос, губы — как нарисованные. «В сказках пишут «девица-красавица», а Ярослав — «мальчик-красавец», — подумала я. И от этой мысли мне стало еще веселей.

Вдруг Ярослав наступил ногой на свою длинную почти до пят рубаху. Послышался треск разрываемой старой ткани. Мальчик бросился под одеяло, но я успела заметить, что живот его забинтован. Ярослав отвернулся к стене, поправил повязку и лег.

— Тебе, наверное, нельзя прыгать? — заволновалась я.

— Ничего, ерунда, — улыбнулся он.

Но в этот момент мне показалось, что глаза его потемнели еще больше. В «келью» вбежала няня. Наверное, шум услышала. По ее лицу я поняла, что натворила что-то ужасное, и быстро выскочила за дверь. «Сегодня добрая няня дежурит, и из-за порванной рубашки у нее не было бы такого испуганного лица. Что плохого в том, что я немножко развеселила Ярослава? Ведь ему скучно одному. Со мной он такой радостный. А может теперь у него живот сильнее заболит?» — тоскливо размышляла я.

Как только няня ушла на кухню, я снова пробралась к Ярославу. Он лежал побледневший, притихший.

— Тебе очень больно из-за меня? — осторожно спросила я.

— Я почти не чувствую боли. Просто устал.

«С чего было уставать?» — удивилась я, но спрашивать не стала.

Молчание нарушил Ярослав:

— Знаешь, мне скучно одному. Читать целый день я не могу. Хорошо, если бы ребята чаще играли у моей стенки. Я бы все слышал, и получалось бы, что будто я сам играю с вами. Стенка тонкая, но когда вы в другом конце спальни, я слышу только шум.

— Запросто! Мы с Витьком всех ребят перетащим поближе, — с готовностью пообещала я.

— Спасибо, — коротко поблагодарил он.

— Отдыхай. Я побегу, пока няня опять не захватила меня здесь.

Ярослав кивнул в ответ.

И вроде бы я немного успокоилась, но что-то тревожило меня так, что я не могла играть с ребятами. Одиноко послонялась по двору и направилась на кухню к бабе Мавре. Она выслушала меня внимательно. Лицо ее сделалось задумчивым, сосредоточенным. Оно потемнело, морщинки углубились. Плечи опустились. Руки она то опускала на колени, то сжимала на груди. И сокрушенно качала головой. Я поняла, что сильно обеспокоила хорошего человека и разревелась.

— Что я натворила? Я же не хотела плохого. Объясните мне, пожалуйста, отчего он болеет? — взмолилась я.

— Ты тут не причем, — сказала баба Мавра после долгого раздумья. — Понимаешь, когда Ярослав был у мамы в животике, она получила две похоронки: на мужа и брата — и от этого тяжело заболела. Мальчик родился раньше времени. Все думали, что Господь его приберет. Но ребенок проявил удивительное желание выжить. Он с такой жадностью ел, что все только дивились. Мама его умерла скоро... За девять лет рана на животе Ярослава так и не зажила... А тут еще эти приступы... Они повторяются все чаще. Ему нельзя ни волноваться, ни радоваться...

Только теперь я поняла, почему Ярослав сказал мне однажды, что никогда не будет счастливым.

Ночью мы все проснулись от шума в «келье». А утром первым делом я бросилась к бабе Мавре с криком отчаяния:

— Живой? Сегодня это из-за меня?

— Бог с тобой. Не волнуйся! Его увезли жить в больницу. Там ему будет лучше, — сказала баба Мавра и отвернулась к своим чугункам.

Ярослав к нам больше не вернулся.