Дочь герцога

Глава 4

Я постепенно привыкала к порядкам монастыря, в котором провела уже несколько дней. Мне не нравилось здесь, но жаловаться было некому, и я молчала. Вечерами, лежа на узкой кровати, вспоминала дом. Ведь когда-то мне и там было тяжело, но я нашла способ изменить свою жизнь так, что она начала мне нравиться. Значит, я непременно сумею снова что-нибудь придумать, а пока нужно было терпеть. Хотя, надо признать, все оказалось не так страшно, как я опасалась.

Большинство монахинь из тех, с кем я общалась, отнеслись ко мне по-доброму. Кенна и вовсе обещала во всем помогать: именно к ней я могла обращаться с любыми бытовыми просьбами.

Мне даже разрешили оставить привезенный с собой багаж, хотя на это я мало надеялась. Поэтому в моей крошечной комнатке в маленьком деревянном сундучке были сложены платья, белье и туфли, а в самом низу я спрятала деньги.

Теперь я носила одежды послушницы: такие же, как у монахинь, только коричневого цвета. На моей голове всегда был надвинутый низко на лоб черный шерстяной платок, полностью скрывающий волосы. И только башмаки, выданные сестрой Кенной, я надевала с удовольствием. Они оказались гораздо удобнее моих, а до красоты обуви мне сейчас совершенно не было дела.

Я очень опасалась осуждения со стороны других женщин, ведь молодых девушек родители отправляли в монастырь лишь в определенных обстоятельствах. Неудивительно, что настоятельницу они так заинтересовали! В ее сочувствие я не поверила, решив, что та хотела развлечься за мой счет. В монастыре жизнь была однообразной, поэтому каждую новую послушницу изучали и обсуждали еще долго после ее появления.

При следующей встрече с матерью Норой я соврала, сказав, что сюда меня отправила невзлюбившая падчерицу мачеха. Уверена, настоятельница мне не поверила, но другого ответа она от меня не добилась. Я старалась скорее забыть о своем позоре, а не обсуждать его со всеми подряд.

Кроме меня, послушниц в монастыре было еще трое: две вдовы средних лет и одна очень старая женщина, которой, наверное, некуда было больше пойти. Я уже поняла, что монахинями становились разочарованные в жизни и ищущие покоя, но ведь это не относилось ко мне! Я, несмотря на то, что со мной случилось, очень хотела жить. И в отличие от прочих сюда пришла не по своей воле. В монастыре я была самой юной – редкие родители поступали так жестоко со своими дочерьми, даже оступившимися, и молодые девушки появлялись тут не часто.

Уже на следующий после моего прибытия день я узнала, что ошибалась, когда думала, будто монахини совсем не выходят за стены. Оказалось, с разрешения настоятельницы они могли это делать. Вот только мне в ближайшие лет десять такого позволения было не получить ни за что. Это было совершенно очевидно. Лишь одно меня немного успокаивало и вселяло надежду. Если остричь волосы мне еще могли насильно, то заставить произнести обеты – нет. Поэтому, я все-таки не стану клятвопреступницей, когда сбегу.

Главным делом монахинь, не считая молитв по пять раз за день, была помощь нуждающимся. Некоторые сестры ухаживали за пациентами госпиталя при Храме, а еще их иногда приглашали к себе для помощи родственники тяжело больных. Правда, я подозревала, что такую сиделку могли нанять лишь обеспеченные люди. Когда в городской школе для бедных не хватало преподавателя, - а это происходило довольно часто, - то кто-то из монахинь отправлялся учить детей. В монастыре выращивали овощи и занимались рукоделием, раздавали милостыню и устраивали в Храме после службы ежедневные бесплатные обеды для нуждающихся. Без дела тут никто не сидел.

Молились сестры обычно все вместе в большой зале. Я тоже туда приходила, но просить о чем-либо Неведомых и не пыталась. Даже дома я была не слишком религиозна, а теперь мне вспоминалась моя последняя молитва, из-за которой я не смогла сбежать по дороге сюда. Единственное, о чем я иногда думала, стоя среди склонивших головы монахинь, было справедливое наказание для тех, кто так дурно поступил со мной.

Пока я присматривалась к порядкам, установленным в монастыре, в надежде, что найдется способ вырваться. Комнаты сестер не запирались ни снаружи, ни изнутри, поэтому главным препятствием для меня на пути к свободе были трехметровые стены, окружающие монастырь. Как объяснила Кенна, они были нужны, чтобы никто посторонний не проник внутрь. Сюда иногда приходили в поисках защиты и преступницы, и несчастные жены, которых поколачивали мужья. Кто-то оставался навсегда, кто-то потом уходил, но на безопасность здесь могла рассчитывать любая женщина.

Единственным выходом была дверь, возле которой всегда находилась привратница, готовая немедленно впустить всякую, желающую попасть в монастырь. Я очень скоро поняла, что только старая Марта может помочь мне.

К ней я и направилась на третий день своего нахождения в монастыре, сказав перед этим сестре Кенне, что буду учить Устав себя в комнате. Я сама поражалась, какой вдруг стала предусмотрительной и коварной. Не сказать, что мне нравились такие перемены в себе, но разве я могла иначе…

Теперь я собиралась использовать Марту, и от того, что меня ни капли не мучила совесть, становилось просто противно.

Я подошла к будке старухи, постаравшись никому не попасться на глаза по дороге.

- Добрый день, сестра Марта. Можно я посижу немного с вами?

Она удивилась, но разрешила.

- Садись, милая. Ты почему такая грустная?

Я пожала плечами:

- Хочу уйти. Мне не место здесь.

- Ты за этим пришла ко мне? Прости, милая, но настоятельница про тебя все ясно сказала.

- Монастырь не должен становиться тюрьмой, - я посмотрела старухе прямо в глаза, и та отвела взгляд.

Марта молчала, пожевывая губу.

- С тобой ведь там беда случилась? А тут не так плохо, девочка.

- Да? – горько произнесла я. – И сестре Лире тут не плохо было?

С этой монахиней я встретилась в первый же день, когда шла Кенной в свою комнату или келью, как их тут называли.