Король, который (не) умер

Глава четырнадцатая

Первое, что ощутила Марселла – жар.

Было больно. Не так, как она ожидала, нет, и ее не разрывало на части. Просто неприятно. Она еще помнила сухие, лихорадочные поцелуи Луи и его руки, скользившие по ее коже; сначала было очень жарко, потом – вспышка, тянущая боль внизу живота, сменившаяся каким-то пьянящим, странным удовольствием. Если б Марселла чуть больше понимала в мужчинах, она бы сказала, что Луи старался быть осторожным. Он не хотел причинять ей вред. Но ими руководили больше природа и страсть, чем сознание и разум, и потому Людовик не проронил ни единого слова, пока снова и снова целовал ее.

Потом, когда все закончилось, они лежали рядом в темноте; Марселла помнила, что уснула, прижавшись к мужу, опустив голову ему на грудь, и его дыхание убаюкивало ее лучше всех колыбельных, что пела мама. Ей было хорошо и спокойно.

Было.

Потому что когда Марселла проснулась, боль вернулась. Иная, не та, о которой ее могла бы предупредить любая женщина, если б, разумеется, кто-то вообще захотел утешать Марселлу и объяснить ей, что происходит во время первой брачной ночи.

Это был жар. Его источником она вполне могла назвать сердце. Участившийся пульс причинял боль; казалось, сейчас грудь разорвется на части, и из нее вырвется поток настоящего пламени. Марселла не могла проснуться, но выпуталась из объятий Луи и откатилась в сторону. Стало еще жарче, может быть, от контраста. Она чувствовала, как холодный воздух касался ее кожи, и чувствовала, как пламя внутри разгоралось все ярче и ярче.

Наконец-то Марселле удалось проснуться. Она открыла глаза и долго смотрела в пустоту; где-то там, впереди, было окно, закрытое шторами. Сознание, возвращавшееся волнами, говорило, что ей положено подняться и, возможно, натянуть на себя тот отвратительный наряд, который именовался ночной сорочкой, но Марселла не могла заставить себя встать и вернуться к куску ткани. Огонь, разгоравшийся в ней, не имел ничего общего с той несчастной принцессой, которую много лет даже не воспитывала, а только отталкивала, швыряясь в неё огрызками правил высокой жизни, мать.

Между мужчиной и женщиной, если они благородны, никогда не может быть подлинной страсти, говорила она. Долг женщины – быть покорной и забыть об удовольствиях; долг женщины – родить детей и стать матерью, долг женщины – во всем покоряться мужчине.

Марселла вдруг почувствовала, что она не хочет покоряться. Магия, плескавшаяся в ней, была совсем иного рода, чем магия Луи; она уже успела заметить, как он легко, несколькими фразами подавлял чужую волю. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что Людовик, возможно, был не настолько плохим и эгоистичным мужем, как те эфемерные мужчины, о которых периодически вспоминала мать.

Наверное, этой ночью он был бережен и думал о своей женщине. Если бы Марселла хоть что-нибудь в этом понимала, она испытала бы по отношению к Людовику нежность и благодарность. Но сейчас, повернувшись на второй бок, она едва различала его силуэт на темной постели и видела в Луи только своего будущего тюремщика. Она знала, что судьба замужней женщины далека от счастливой, и мысли, перемешавшиеся в ее голове, не звучали ясно – зато в голове гремела магия, которую Марселла ненавидела еще больше, должно быть, потому, что это лишнее доказательство бабушкиной правоты.

Марселле стало страшно.

Она с трудом выбралась из постели и даже забыла о том, что необходимо одеться. В полумраке можно было различить силуэт собственного тела, и она, осторожно ступая по мягкому ковру, подошла к зеркалу.

Разумеется, в темноте Марселла ничего не могла увидеть. Рыжие волосы разметались по плечам и прикрывали обнаженную грудь; пятна на бедрах, должно быть, были ее кровью. Она протянула руку, прикасаясь к зеркалу, и содрогнулась, почувствовав невероятный холод стеклянной поверхности. Шумно втянула воздух, подумала еще, что должна была замерзнуть…

А потом тот сосуд внутри нее, тонкие стенки которого столько времени сдерживали магию, лопнул. Марселле показалось, что она видела, как покрывается трещинами ее тело, как медленно, один за другим, отваливаются куски тюрьмы, в которой все это время была спрятана сила.

Она больше всего напоминала огонь. Кожа светилась и вспыхивала то тут, то там; Марселла напоминала себе живой фонарь. Ей было больнее, чем ведьмам на костре, ведь пламя жгло не снаружи, а изнутри, а самое главное, она не могла умереть от этой боли.

Все, на что ей хватило сил – закричать. Вопль, сорвавшийся с уст, был гораздо громче, чем крик, который может позволить себе королева. Она смотрела в полные ужаса глаза зеркального отражения и кричала, кричала, кричала…

Холодные ладони сжали ее плечи.

- Марселла…

Голос был мужским. Она дернулась, пытаясь вырваться из чужой хватки, но ее держали еще крепче и силой оттащили от зеркала. Она завизжала, забилась в руках мужа, а потом затихла – жар выплеснулся, огненные линии на ее теле погасли, и магия затихла, довольно растекаясь по коже.

Теперь она была здесь хозяйкой.

- Этого не может быть, - прошептала Марселла, оседая на пол. – Этого не может быть… Она должна уйти. Я не могу быть ведьмой. Я не могу быть ведьмой!

Она не знала, насколько далеко слышно будет ее крик, но чувствовала, что охрипла.

- Послушай меня, - прошептал Луи, - тебе надо успокоиться. Сила всегда просыпается сложно, если не воспитывать ее с детства.