Восьмёрка жизни

Глава 29

Во дворе выл ветер, тоскливо скрипели петли на калитке, тяжело вздыхала рябина под окном. По полу, из-под двери, тянуло холодом, Настя забралась с ногами на кровать, зарылась лицом в Пашину грудь, прячась от холода и несчастий, от обид, голодных ночей, хриплого кашля заключённых, который долго ещё будет чудиться ей по ночам. Если бы не Павел, лежать бы ей сейчас на жёстких щелястых нарах, тихо глотать слёзы и жаться к Матрёшкиной спине, пытаясь согреть и успокоить каждую ноющую тягучей болью косточку, каждую мышцу. Думать, как бесцельно и обидно проходят молодые годы её единственной, несчастливой жизни.

Настя судорожно вздохнула, прижалась сильнее, позволяя рукам Павла проникнуть под одежду. Она хотела его ласки, тепла, его горячих губ и шершавых, мозолистых ладоней. Телом, всей кожей впитывала его дыхание, запоминая на всю жизнь их первую и, может быть, единственную ночь.

Она обмякла в его руках, счастливо затихла, наслаждаясь непередаваемым чувством умиротворённости и покоя, горячили волнами нежности, окутывающими её с ног до головы.

- Настя, Настенька моя, любимая моя, милая моя, - шептал Павел.

Настя позволила снять с себя одежду, сама, путаясь в рукавах, стянула длиннополую холщёвую рубаху…

Утром их разбудил скрип половиц и ворчливый Матрёшкин голос.

- Конечно, чё так не спать? Так можно до обеда дрыхнуть. Подруга разнесчастная в подполе от холода трясётся, а некоторые на перине с кавалером обжимаются! – с напускным возмущением бубнила она, гремя умывальником. – Вставайте, засони, а то поезд проспите!

Настя накинула на себя и Павла одеяло, показала выглядывающей из-за занавески Матрёшке кулак. Та понимающе усмехнулась, подмигнула и плотно задёрнула шторку, разделяющую комнату и кухню.

Расчёты Павла уберечь Настю от расспросов подруги провалились: в лесочке за станцией Матрёшка устроила Насте настоящий допрос. И хотя та, помня своё обещание не болтать лишнего, пыталась отмалчиваться, отвертеться от Матрёшки было непросто.

- Таки сдала ты, Настюха, свой ценный чемоданчик в эксплуатацию! – веселилась Матрёшка-Мария. – Эх, обломился Гога по всем статьям, так ему и надо! Ну чего молчишь, понравилось хоть?

- Матрёшка, отстань, ладно? Я не могу про это говорить, как ты не понимаешь?

- Ой, да брось, с кем ещё поговорить, как не со мной? Кто же тебя уму-разуму научит? Эх, жалко, расстанемся скоро.

Матрёшка вдруг стала серьёзной.

- Наська, Павел твой нас, скорее всего, в разные места отправит, для безопасности. Он правильно делает, попадись одна из нас властям – все погибнем, но мне тебя будет очень не хватать, привыкла, как сестра ты мне стала. Запомни: что бы ни случилось, я тебе всегда готова помочь. На Урале есть город Выселоки, по железке поедешь – не промахнёшься, там тётка моя живёт, единственный человек, кому я доверяю. Даже родителям не покажусь: мать проболтаться может, а уж отец, когда выпьет, всю правду-матку выложит как на листу. Но тётка Ульяна скала, она меня не сдаст. Я к чему говорю: ей подам весточку, что жива. Если будет тебе плохо, так плохо, что хоть волком вой – ехай, подруга, в Выселоки. Найдёшь Ульяну, она скажет, где меня искать.

Забота Матрёшки тронула до глубины души, хотя Настя точно не собиралась никогда ехать в неизвестные далёкие Выселоки. Чтобы не обижать подругу, послушно повторила адрес: улица Социалистическая, дом один.

- Дом долго искать не надо, улица сразу от станции начинается, первый дом по дороге её, - объяснила Матрёшка. - Улицу тоже не забудешь – Социалистические и Ленина везде есть. О, смотри, Павел идёт! За нами!

Матрёшкин поезд стоял в Белобоках двадцать минут. До последнего ждали в укромном месте, за несколько минут до отправления уже не Матрёшка, а Попова Мария Фёдоровна, поцокивая каблуками поношенных туфель, которые где-то раздобыл ей Павел, пошла к составу.

Настя и Павел близко не подходили, чтобы не вызывать подозрений: Матрёшка сама по себе, они её не знают.

Подруга залезла в вагон, перекинулась несколькими словами с проводником и обернулась. По бледным щекам неунывающей Матрёшки ручьями текли слёзы.

- Матрёшка! – Настя рванулась было из кустов, но Павел перехватил её за руку.

- Нет. Нельзя, Настя.

Она понимающе кивнула, уткнулась лбом в его плечо. За спиной раздался длинный протяжный гудок, застучали на стыках колёса.

- Настя, - Павел поднял её лицо, посмотрел в глаза. – Сейчас придёт твой поезд, давай прощаться.

- Нет! – Настя заревела в голос. – Я никуда не поеду! Я не хочу больше быть одна, не могу. Пожалуйста, можно я останусь? Как будто вот только сегодня приехала? Паша, не отправляй меня, я не могу больше одна выживать!

Павел взял её за плечи, встряхнул.

- Настя! Без истерик! – сказал строго.

- Паша… Пожалуйста, разреши мне остаться, - всхлипывала Настя, растирая по лицу слёзы.

- Как ты не понимаешь? Остаться – значит вдвоём пойти в лагеря! Там, Настя, семейных камер нет, тебя в Магадан отправят, меня на Колыму. До старости, если не расстреляют.

- Тогда поехали со мной…

- Не могу. Я одному человеку денег должен. Много. Если сейчас уеду – решит, что сбежал, и тогда точно сольёт нас обоих. Напишет анонимку и все дела.

- За что должен? – от удивления Настя перестала плакать.

Паша поглядел на часы, вздохнул, притянул Настю поближе к себе и, хотя рядом никого не было, зашептал в ухо.

При любой власти есть люди, которые пользуются служебным положением. Они на отличном щиту, ратуют за чистоту рядов, победу революции и безжалостную борьбу с врагами народа. И наживаются везде, где могут урвать. Мародёрничают, грабят осуждённых, берут взятки, требуют плату за свою помощь, за выполнение или невыполнение должностных обязанностей или невмешательство – много есть способов.

У Павла были сбережения, но на документы для двоих денег не хватило. Паспорт Матрёшки обошёлся подешевле – его и ещё несколько, на разные имена, весной конфисковали у проезжей аферистки. Обманывала, обворовывала людей в поезде, выдавала себя за кадровика, который может сделать протекцию на хорошую и высокооплачиваемую работу, поможет с жильём на первое время.