Ворон

Возвращение к жизни

Большая стрелка вокзальных часов только подходила к цифре четыре, когда на небе началось движение. Поднявшийся ветер толкал тучи, заставлял серое стадо плыть на север, поторапливая медлительные грозовые облака, ещё не низвергнувшие на землю молнии и воду, и разрывая в клочья туман. Природа замерла в ожидании чуда: птицы выжидающе выглядывали из гнёзд, цветы настороженно приподняли головы, даже акация на Малой улице перестала дрожать. Вскоре в сером потоке появился первый просвет, в котором виднелось голубеющее небо, за ним ещё один, и ещё. А тучи становились меньше, тоньше и реже, пока совершенно не исчезли за горизонтом. Растения выпрямились, торжественно подставляя листья грядущему солнцу, оголодало впитывая его свет. Зажжужали пчёлы и шмели окружая подсыхающие цветы; муравьи выползли из щелей в дорогах и стенах, из земли клумб и садов и принялись за привычную работу. Городские галки торопливо хватали ползущих между луж червей, боясь, что те скоро будут недосягаемы. А воробьи бесстрашно прыгали возле лошадинных ног, хватая просыпавшийся из её торбы овёс. Они громко переругивались, не разлетались даже тогда, когда рядом проходил бородатый кучер, дымящий махоркой. Довольно щурясь на солнышко, он иногда ласково похлопывал лошадь по гнедом лоснящемуся боку. Та лишь поддёргивала в ответ ушами. Когда кучер убрал торбу и начал поправлять сбрую, из дома напротив вышел Антон Осипович. Уидев старого знакомого, он тут же приподнял в приветствии фуражку и поспешил вверх по улице к зданию почты. Несмотря на ранний час, многие жители Города уже выходили из домов, отправляясь о своим делам. Встречая любого из них, Антон Осипович неизменно приподнимал фуражку и улыбался: он знал всех, так как уже более десяти лет работал почтальоном. Знакомые отвечали ему такими же вежливыми приветствиями, тем более, что его розовое, как у херувима, лицо всегда светилось необычайно сильной, практически детской любовью к жизни. И эту любовь он умел передавать каждому, даже ворчливый Мусий Карпович, непосредственный начальник Антона Осиповича, в его присутствии становился добрее и лишь удивлялся, видя, как тот с одинаково радостной улыбкой взваливает на плечи пудовую корреспонденцию или убирает в карман честно заработанные копейки. "Чудак, ей богу. Только чудак будет рад такому жалованию, когда у него трое детей дома, " - думал он, когда оставался один в конторе, и сожалел, что пятый год ничем не помог почтовой службе.

А Антон Осипович, выйдя на улицу, весело сощурился солнцу и начал свой путь. За последние десять лет работы он достиг такого мастерства, что знал где можно найти того или иного адрессата в определённое время, например: по субботам можно было не идти на окраину Города, на Маркову улицу, так как все её жители ходили в этот день по рынку; письма на имя Марты Юрьевны Шмидт следовало относить не к ней на квартиру, а в расположенную ближе к центру швейную мастерскую, где эта женщина работала с раннего утра; литературные журналы, выписываемые уважаемым Николаем Николаевичем, всегда предназначались в дар библиотеке, поэтому нести их через полгорода, чтобы они потом проделали обратный путь, не было смысла.

Антон Осипович пересмотрел содержимое сумки и решил начать путь с Самойловской улицы, обойти площадь, по Кривой добраться до окраины, а оттуда пройтись по всем оставшимся улицам и вернуться в родную почтовую контору. Поправив фуражку он быстро зашагал по брусчатой дороге, улыбаясь ранним прохожим, хорошей погоде, домам и собственным мыслям.

Самойловская являлась одной из старейших улиц Города, но из-за частых пожаров от древних построек ничего не осталось, зато появилось место для новых, преимущественно рабочих зданий. Эта улица просыпалась одной из первых: с раннего утра из пекарни уже пахло выпечкой, в колесной рабочии лениво переругивались с хозяином поломанной телеги, не соглашавшимся с ценой за замену двух колёс, к швейной мастерской спешили работницы, не желавшие получить суровый штраф за опоздание, у стены небольшого неприметного домика выставлялись на просушку и общее обозрение гробы. Здесь Антон Осипович всегда находил не больше двух-трёх адресатов: большинство трудящихся не умело ни читать ни писать, а тем, кто умел, обычно было не от кого получать письма. Разве раз в месяц, кто-то что-нибудь выпишет из московских газет или отправит жалобу в чиновничьий кабинет, где она и затеряется среди других бумаг.

На узком крыльце швейной мастерской стояла её хозяка - Марта Юрьевна Шмидт. Она была уже не молода, но и не стара, хотя в волосах, убранных в пучок, давно поблёскивала седина. В чертах лица читались далёкие прусские корни. Кто-то говорил, будто её предки одними из первых поселились в Немецкой слободе. Сама Марта Юрьевна не относилась к тем, кто с большой охотой рассказывает о себе и своих родственниках-прародителях вплоть до первого колена. Не относилась она и к любителям бахвалиться дворянским происхождением, но манеры никогда не забывала и была вежлива со всеми.

Антон Осипович снял фуражку и поклонился так низко, насколько это позволял его живот, с которым не мог справиться даже скромный стол:

- Доброе утро, Марта Юрьевна.

- С добрым утром, Антон Осипович. Как поживает Арина Карповна? Ей помогла мазь? - на время разговора вдова, предварительно заложив начатую страницу химическим карандашом, закрыла тетрадку, в которую записывала явившихся и неявившихся или опоздавших швей.

- Слава Господу, поправилась. Боль как рукой сняло. Снова ходит, хлопочет по дому, - с радостью поведал почтальон, почти светясь от счастья: - Вам тут, кстати, вновь письмецо прислали.

Он достал из сумки голубоватый конверт с французским адресом. "Благодарю Вас" - вежливо ответила Марта Юрьевна, ни выражая ни радости, но огорчения - ничего. Словно и не было письма. Антон Осипович привык, что письма всегда вызывают хотя бы слабую, но эмоцию. Однако вдова испытывала полнейшее безразличие к приходившим из Италии, Фанции, Германии - из разных европейских стран, подписанные одной и той же отправительницей ( за почтальоном водилась слабость в рассматривании адресов и имён отправителей, а в случаях, когда разносились почтовые открытки, читался даже текст письма. Правда, к чести Антона Осиповича, он никогда и ни с кем не делился узнанным и не использовал его в собственных целях). "Впрочем, - объяснял такую странность себе, - она всегда скупа на чувства, словно строгая классная дама".