Совки

Глава девятая. ПОСЛЕДСТВИЯ.

Они открылись глазу после циклона, который продолжался больше недели, не давая выйти из дома. Оставалось только прислушиваться к тому, что творилось снаружи. К ветру и шуму дождя всё сильнее примешивался низкий, угрожающий гул речки. Он не давал покоя. Пугал особенно ночью. Казалось, что речка вышла из берегов, затопила все низменные окрестности, огороды и уже глухо рокочет у порога. Утро приносило облегчение. В посветлевшие окна, заливаемые плотными стоками дождя, всё же что-то просматривалось: дорога с лужами, всё ещё не залитый огород, сопки, у подножья которых не плескалась вода. Разлив речки не проглядывался через лес. Только гул её оставался всё тот же, но уже не был пугающим как ночью. И страх заменялся надеждой – речка не поднимется выше обрывистого берега. Ей это не удастся.

Кое-как проходил день, а буйство циклона ночью вновь угнетало. И так сутки за сутками в томительном ожидании. Когда же природа, в конце концов, утихомирится и вновь порадует солнышком, которое всё обсушит, и жизнь войдёт в своё спокойное русло? Так хотелось. Но не выражалось в покаянных молитвах. Каяться начали тогда, когда увидели последствия, утешая себя извечным русским – лучше поздно, чем никогда.

Валерий Иванович, привыкший в свою бытность на море к циклонам, здесь, в доме, стоящем на тверди, чувствовал себя, как на ковчеге, ещё не спущенном со стапелей. Как поведёт себя дом, когда окажется на воде? Не совершит ли оверкиль? Вдруг понесёт его без руля и ветрил? Что должен будет делать он, как всеми забытый, оторванный от земли одинокий член команды?.. Что только не приходило в голову. Сны снились один страшнее другого. То идёт ко дну, то задыхается в задраенном отсеке от нехватки воздуха. То он выброшен на айсберг, где одни пингвины, равнодушные ко всему. Он для них не живое существо, которое нужно обогреть. На горизонте показалась чёрная точка. Сердце застучало в надежде, но это оказался финвал. Последний оставшийся в живых. Разъярённый одним видом человека, гигант, выпуская фонтан за фонтаном, готов протаранить ледяную глыбу. Пингвины все враз ныряют в море, а он снова один, и нет ему спасения. То на земле видит себя. Торопится на демонстрацию весь в белом: белый костюм, белая сорочка, только галстук чёрный. По Ленинской сплошная грязь. Ноги тонут. И всё глубже, и глубже. Вот уже по колено. Вот уже грудь давит… Ещё шаг – и скроется в ней. Пытается позвать на помощь, но захлёбывается жидкой грязью. И кричит. И просыпается от крика. А на сердце гнетущая тяжесть, которая долго не оставляет. Успокаивает себя: «Это же сон. Только сон!..». Но нет спокойствия. Лежит в полусонном состоянии, переживая приснившиеся кошмары. Природа же за окном не даёт избавиться от кошмаров, всё напоминает разными голосами, от которых и подушкой не укроешься: «К природе пришёл душу отвести? Полюбоваться? Воздухом чистым подышать под ёлочкой, под берёзками? Они для тебя его очистили от смрада? Ты их сажал? Поливал? Спроси-ка их, послушай, что они тебе нашепчут. Сколько их вырублено? Скоро земля пустыней будет. Воздуха не станет, и вода испарится. И сам ты завянешь, и дети – цветки твои. Да что там – всё живое вокруг. Ты хоть слово сказал в защиту? Грудью встал? Перехватил топор, который слепо, и порой без надобности, под корень рубит. Так вот теперь и получай! Потоп этот не первое предупреждение и не последнее. Так и знай! Тебе кажется, что землю не обойти, не объехать, что она всё стерпит, что она обильна… Когда это было?!».

Планета Земля – мать зелени, воздуха, чистоты и пищи. Когда-то для всех живых, рождённых ею, она казалось огромной. Глазами не окинешь. Громадные материки, разъединённые океанами. Годы на то уходили, чтобы обойти её под парусами. А сейчас за час облетишь. Не возвеличило ли это человека настолько, что он почувствовал себя богом? Теперь думает, смотря на неё с высоты космоса: «Сколько таких шариков в бесконечности?». И мыслит: «Не далеко и до Венеры – изумрудной богини любви? И не податься ли нам туда?!». Может ему уже не до какого-то пяточка на Земле, на котором в поте лица своего, не поднимая глаз к звёздному небу, землепашец выращивает для него хлеб насущный. И, законсервировав в живительный тюбик еду, отдаёт ему в непредсказуемый полёт с напутствием: «Соси, как молоко матери, и с нерастраченными силами возвращайся». Но к счастью, насытившись из тюбика, сын Земли поёт со слезами на глазах: «И снится мне не грохот космодрома, не в небе гробовая тишина, а снится мне трава, трава у дома, зелёная, зелёная трава...».

А сколько тех, которые лишь поменяв деревню на город, тут же забывают малую родину. Что для них измождённая мать-крестьянка у покосившегося дома на крохотном огороде пустыря? Нет, и они иногда поют с надрывной тоской: «На дальней станции сойду, трава по пояс…».

«Запоёшь тут, - подумал Валерий Иванович, - да кто поддержит?.. Природа – и та против. Если бы не этот дурацкий циклон, Наталия с внуками была бы со мной. И прикидывали бы мы, как жить дальше, чтобы природа не укоряла. Да и сельчане не косились как на дачников, а приняли нас как надежду. Ничего – всё ещё впереди. А сейчас и поговорить не с кем. А может, приехали да добраться не могут?..».

Вставала перед его глазами разрушенная беседка на автобусной остановке и дорогие ему люди, промокшие до костей. А дороги ли они для других, смотрящих на них из окна своих иномарок? И душу его заскребли кошки. Сам-то как поступал? Да я никогда не оставлял одинокого путника на дороге. Но всё же сомневался: так ли? И кто подтвердит, кроме самого себя. Да и сам уже не верит.

- Сижу же под крышей – и нос не высовываю. А они стоят под дождём и ждут мою помощь. Объясни, попробуй.