Слёзы чёрной вдовы

Глава двадцать третья

Приемная графа Платона Алексеевича Шувалова располагалась в паре кварталов от знаменитого учреждения на Фонтанке, 16[1] и являла собою затерянный меж жилыми домами особнячок – тихий, неприметный, с наглухо зашторенными окнами. Снаружи он и вовсе казался нежилым: едва ли снующие мимо горожане догадывались, что скрывается за этими стенами. Да и вывески здесь отродясь не бывало.

Догадаться можно разве что благодаря роскошным экипажам, которые иногда – но ненадолго – возле него останавливались.

Издали завидев тот особняк, Кошкин всякий раз невольно вспоминал, как явился сюда впервые двадцатилетним мальчишкой в перешитом из отцовского сюртуке. Как подгибались его колени от волнения и как сдуру он усиленно тряс эти двери, недоумевая, где швейцар… Нет, он тогда даже в самых смелых мечтах не предполагал, что станет приходить сюда вот так запросто. Ему до сих пор верилось в это с трудом.

И все же Кошкин не мог отказать себе в удовольствии прибывать сюда каждый раз при полном параде: на ходу небрежно сойти из коляски, будто у него не терпящее отлагательств дело государственной важности, размашисто, пружинящей походкой подлететь к дверям, вдавить неприметную кнопку – электрический чудо‑звонок – и терпеливо, ничему не удивляясь, ждать, пока откроют. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Впрочем, ждать нужно не более минуты.

Потом так же легко, перепрыгивая ступени, взлететь на второй этаж, кивнуть караульному. Перед большим зеркалом на лестнице одернуть мундир, пятерней откинуть назад чуб и – шаг в приемную Шувалова.

– Степан Егорович, вас ждут! – услужливый кивок адъютанта.

В приемной Кошкин сроду не задерживался дольше чем на десять секунд – очередей здесь не бывает. Все четко, строго и расписано по минутам. Не оттого, разумеется, что Шувалов так чуток и не хочет заставлять людей ждать: просто он крайне ревностно относится к тому, чтобы его визитеры о существовании друг друга не подозревали.

Еще пара шагов. Замереть на мгновение перед черными с резьбою дверьми, постучать и, обязательно дождавшись ответа, войти.

Обычно Кошкин заставал графа склонившимся над шахматной доской в переднем углу просторного кабинета – ежели тот был в хорошем настроении, то обычно предлагал сделать Кошкину ход. Но явно не сегодня: Шувалов еще ничего не сказал и даже взгляда не бросил в его сторону, а Кошкин уже шкурой почувствовал его недовольство и вытянулся по струнке, ожидая справедливого разноса.

– Я ждал вас вчера, Кошкин, – так и не подняв взгляда, сказал граф.

Это «ждал», слегка выделенное голосом, эхом отозвалось в голове сыщика. Он отлично понимал, что значит заставлять Шувалова ждать. Его, который имел привилегию откладывать визит к императору, если разрешал важные государственные дела.

Набрав в грудь воздуха и вытягиваясь еще больше, Кошкин как мог бодро отрапортовал, выкрикивая слова в потолок:

– Виноват, ваше превосходительство! – и, чуть понизив голос, попытался объяснить: – Я отправил к вам человека с рапортом, но неотложные дела в Горках никак не позволили мне явиться лично.

Кошкин, не получив команду «вольно», все еще стоял навытяжку, и взгляд его был устремлен в одну точку на потолке, но никак не на Шувалова. Он лишь услышал мягкие шаги графа по ворсистому ковру и понял, что тот подошел к нему почти вплотную.

Шувалов был практически одного роста с Кошкиным, статный, подтянутый. Сыщик знал, что каждое утро на протяжении уже сорока пяти лет Платон Алексеевич начинал с занятий по фехтованию на заднем дворе своего дома – в любую погоду, даже в мороз. И алкоголь уже лет десять он позволял себе исключительно по торжественным случаям – не более двух‑трех глотков.

Граф молчал, и Кошкин, набравшись храбрости, скосился на его лицо – и тотчас наткнулся на взгляд синих глаз графа. Прямой, изучающий и бесстрастный. И столь остро почувствовал недовольство Шувалова, направленное на него, что отвел глаза будто ошпаренный и судорожно сглотнул.

– Что же это за дела такие, позвольте спросить? – сказал наконец граф.

– Я посадил Раскатову, вдову убитого, под домашний арест… Уверяю вас, к тому времени на то имелись веские причины.

– Мне известно про домашний арест, – не позволил объяснить Шувалов, – прочел в вашем рапорте. И также прочел, что эта женщина дала признательные показания. Так в чем дело? Почему вы до сих пор не оформили их должным образом?

– Это было ее условие: она пообещала, что подпишет признание добровольно, если ей позволят побывать на похоронах мужа.

– Условие? Пообещала?..

Шувалов медленно закипал. Это было столь очевидно и вместе с тем столь не похоже на него, всегда сдержанного и отстраненного, что Кошкин начал лихорадочно соображать, какую еще важную деталь он мог упустить? Отчего Шувалов так интересуется этим делом? Что ему до Раскатова? Да, убийство довольно громкое и непременно получит огласку, но это епархия Департамента полиции! Совершенно точно, что не политического сыска и не Шувалова! И все же…

А граф наконец взорвался, выкрикнув ему в лицо:

– В своем ли вы уме, Кошкин?! Я трачу время на круглого идиота, раз вас нужно учить, как добывать показания у тех, кто смеет ставить условия!

– Но она ведь женщина…

– Она не женщина, она убийца! Нет у убийц ни пола, ни возраста!