Софья. Иллюзия любви

Глава 22

Тёплый золотистый сентябрь сменился промозглым дождливым октябрём. Роскошный парк Вознесенского лишился яркого убора, но по-прежнему являл собой зрелище весьма впечатляющее. Впрочем, его унылая пора с горами опавших листьев, собранных в кучи старательным садовником, или плавающими в пруду последними отголосками уходящей золотой осени, как нельзя более соответствовали меланхоличному настроению Кити. Она часто и подолгу гуляла по ставшим прозрачными аллеям и возвращалась в дом только тогда, когда чувствовала, что совершенно продрогла под холодными порывами ветра.

Предстоящую зиму решено было проводить в Вознесенском. Самой первой причиной тому был предстоящий сезон, в котором mademoiselle Раневскую впервые собирались представить столичному свету. Софья всецело погрузилась в хлопоты, связанные с этим событием. За помощью в обновлении гардероба для себя и золовки она вновь обратилась к madame Луизе, которая встретила её как старинного доброго друга и, отложив некоторые заказы, взялась за гардероб для Кити.

Софья рада была погрузиться в эти хлопоты, и вовсе не потому, что горела желанием вновь оказаться в светском обществе Петербурга, возобновить старые знакомства и связи, сколько потому, что за всеми этими заботами, она отвлекалась от мыслей о том, что, несмотря на жаркие ночи в объятьях супруга, так и не смогла зачать дитя. Всякий раз, когда становилось очевидно, что её надежды оказались тщетными, она впадала в состояние апатии и на несколько дней теряла интерес ко всему происходящему в стенах усадьбы.

Второй причиной, по которой для дебюта Кити в свете был выбран Петербург, а не Москва, явилось то, что в прошлом сезоне у Софьи появилось немало полезных знакомств, в том числе и с молодыми людьми, которые она надеялась использовать для того, чтобы устроить судьбу Кити.

Неся службу в самом элитном гвардейском полку, Раневский был вхож во многие дома столицы, и потому уже к началу ноября в Вознесенское пришло немало писем с приглашениями от представителей Петербургского бомонда. Но более всего Софью удивило письмо от княгини Чартинской, коей оказалась не кто иная, как Бетси.

Княжна Елизавета Андреевна Черкасская, будучи последней представительницей и единственной наследницей одного из самых знатных и богатейших родов получала немало предложений руки и сердца, но ответила согласием лишь на сватовство князя Чартинского. Князь Чартинский был уже немолод, но Бетси в своём выборе руководствовалась отнюдь не порывами души и сердца, а всё более разумом и потому её ни в малейшей степени не волновал ни преклонный возраст супруга, ни его внешняя непривлекательность. По её мнению, Константин Львович обладал куда более значимыми достоинствами, как то внушительное состояние и отсутствие прямых наследников. Впрочем, на наследство мог бы претендовать его племянник Адам, но это лишь в том случае, ежели судьбе будет угодно оставить князя бездетным.

В письме к Софье Бетси была необыкновенно ласкова, называла её своим милым другом, и писала, что надеется на возобновление дружбы.

Официальным открытием светского сезона всегда считался январский императорский бал, но столичная знать окуналась в атмосферу праздника и всеобщего веселья ещё до начала Рождественского поста. На время поста увеселения прекращались, однако не возбранялось устраивать музыкальные и поэтические вечера. Вот и Бетси приглашала чету Раневских на один из таких вечеров.

Князь Чартинский имел страсть к театральному искусству и был большим любителем оперы. Будучи человеком состоятельным, он имел собственный театр, в котором играла крепостная труппа, причём многие актёры в ней были не лишены таланта, и зачастую представления в крепостном театре Чартинского имели небывалый успех. Получить приглашение на такой вечер считалось весьма почётным. Раневский же для Бетси был интересен тем, что вокруг его персоны ходило немало слухов, особенно связанных с его пребыванием в турецком плену, и кроме того, её немало интересовало, чем завершилось его воссоединение с супругой, которой в прошлом сезоне молва приписала связь с Корсаковым.

Александр Елизавету Андреевну недолюбливал, но с доводами Софьи, что не стоит обижать княгиню отказом, потому как успех дебюта Кити во многом зависит от того, как её примут в свете, согласился. Княжна Черкасская ещё будучи девицей, задавала тон, а уж выйдя замуж за князя Чартинского, и вовсе стала персоной, к мнению которой надобно было прислушиваться, дабы иметь успех в обществе. Потому в ответном письме Софья поблагодарила Бетси за приглашение и ответила согласием от имени супруга и своего собственного.

Кити не выказала особой радости по поводу предстоящего визита в дом Чартинских, но и упрямиться не стала. Софья часто ловила себя на мысли, что Катерина переменилась. В последнее время она была неестественно тиха и послушна, равнодушно соглашаясь со всем, что ей предлагала Софи. Для первого выхода в свет было выбрано платье традиционно белого цвета из плотного шёлка, украшенное по подолу и вырезу искусственными бледно-голубыми цветами. Сама же Софья свой выбор остановила на тёмно-синем платье, поверх которого надевался чехол из газа того же цвета.

Из Вознесенского выехали после полудня и уже к четырём часам были в Петербурге. Начало вечера у Чартинских было запланировано на восемь вечера, и потому у дам Раневских ещё оставалось время, чтобы отдохнуть и привести себя в порядок, дабы предстать перед гостями княжеской четы в самом наилучшем виде.

В семь часов в дом на Мойке приехал Александр. Он уже успел сменить белый колет на красный вицмундир и готов был сопровождать жену и сестру. В этот вечер вся улица перед внушительным особняком Чартинских была запружена экипажами. Гости, подъезжая к парадному, поднимались по широкому крыльцу, отделанному мрамором, и проходили в великолепный вестибюль, ярко освещённый сотнями свечей. Помещение театра находилось прямо в доме. У входа в зал прибывших встречали хозяин и хозяйка дома.