Авиталь

Глава 4. ПРИЗНАНИЯ

И ошиблась.

Через три недели, когда Иерусалим с шумом и весельем отпраздновал Суккот, проводил тепло и успокоился, в серый бессолнечный день Элам принёс на свидание небольшую шкатулку и принялся показывать Авиталь содержимое. Перо с чернильницей, монета, подобранная на дороге в Галилею, две таблички с рисунками Элама и прочие мелочи, которые жалко выкинуть, и на которые время от времени смотришь с улыбкой, вспоминая прошедшее. Среди вещей Авиталь увидела засушенный белый цветок и небольшой женский кулон на шнурке.

На вопрос, откуда они, Элам ответил, что это подарки на память от черноглазой.

— Зачем же ты до сих пор их хранишь? — удивилась Авиталь и почувствовала укол в сердце. Элам вздохнул, помолчал и задумчиво выговорил:

— У меня нет к ней ненависти. В конце концов, она же не виновата, что полюбила другого.

Авиталь не ответила, но ей стало очень неприятно. И день показался ей темнее и холоднее, чем был, и в тот вечер она быстрее распрощалась с Эламом.

Вечером, убираясь на кухне, она пробовала объяснить себе, зачем он показал ей эти предметы. Ну пусть бы он время от времени мучил себя, глядя на подаренные ему бывшей возлюбленной вещи, но зачем ей, Авиталь, портить настроение?

Она, всё больше досадуя, гремела посудой так, что старая чашка Элиашива не выдержала, когда её швырнули на полку, и треснула. Авиталь нагнулась, принялась подбирать черепки, потом остановилась и подумала: «Нет, так нельзя. Если буду это пережёвывать, вообще тут всё перебью». И вместо гнетущих мыслей об Эламе она принялась занимать себя складыванием стихов.

Рифмованные строчки приходили ей на ум часто, и голова её могла часами нянчить занятную мысль, пока не выходило нечто понятное, законченное. Тогда она проговаривала стишок про себя несколько раз и оставляла в покое, и строчки забывались; но стоило ей позвать их обратно, они выплывали из памяти готовым стихотворением. К тому времени, когда она, медленно водя метлой, заканчивала на кухне уборку, и Элам, и черноглазая, и шкатулка уплыли далеко-далеко, а вместо них пришли и сложились нужные слова.

Вечер сумрачен и тих —
Невесёлым выйдет стих.

Мгла затянет поднебесье —
И моя печальна песня.

Глянет солнце за порог —
Будет пара резвых строк.

Только знаю — сердцу всё же
Невесёлые дороже.

Авиталь бросила метлу, закружилась по комнате. Было так здорово: стишок получился почти такой, как она хотела: небольшой, выпуклый, с гладкими краями, как удачный хлеб. Но после того как стих «испёкся», она нечаянно вспомнила об Эламе с его шкатулкой и снова сникла.

Что-то мутное, серое осело у неё в сердце после этого дня, но что с этим поделать, она не знала.

***

Теперь Элам стал появляться в доме Авиталь чуть ли не каждый день. Едва закончив работу, с кое-как отмытыми пальцами и наскоро причёсанный, он спешил к девушке, часто забывая поесть и поговорить дома с матерью. В их доме настолько привыкли к его приходам, что не садились без него за стол. Он приносил новости Шамаю и Элиашиву; был прост и внимателен с Ханой, играл с младшими братишками Авиталь. Единственным человеком в доме, кто относился к Эламу прохладно, была Хатифа. Хотя она вежливо здоровалась с ним и отвечала на его шутки и вопросы, Авиталь чувствовала, что сестра недолюбливает Элама, а сама Хатифа незаметно уходила в их комнату, пока в доме был Элам.

Авиталь пробовала выудить у сестры, почему та так суха с приятным молодым человеком, но Хатифа, и без того мало разговорчивая, совсем закрывалась в себе и на расспросы твердила, что той всё только кажется. Раз, когда Авиталь упрекала Хатифу, что та нарочно не хочет рассказать какую-то ей одной известную правду, Хатифа сдалась и, прямо глядя на Авиталь большими честными глазами, сказала:

— Не знаю, Авиталь, почему я с ним такая. Ничего плохого я о нём не знаю, и вижу только хорошее. Не сердись на меня, я постараюсь быть с ним мягче. И потом, главное ведь, чтобы тебе было хорошо.

Авиталь успокоилась и перестала обращать внимание на неприязнь сестры к Эламу, списав это на её замкнутость.

Сама Авиталь, как и родители её, постепенно привязалась к новому другу. Его внешность уже не казалась ей отталкивающей, а долгие пристальные взгляды перестали смущать. С Эламом было легко и весело: так весело, как когда-то с её двоюродным братом в деревне, когда они были маленькими и во все игры играли вместе.

В эти первые недели их дружбы Авиталь позабыла о скуке. Элам хорошо знал Иерусалим, его площади, улицы и закоулки, и водил её по интересным местам. В верхнем городе он показал ей вымощенную мраморными плитами улицу богачей с белыми каменными домами и садом у каждого дома. В нижнем водил на уличные бои собак и петухов, приглашал в маленькие харчевни и угощал римской и греческой кухней. Покупал ей сладости, недорогие, но изящные украшения, приносил цветы. Дом Элиава, его забор с развесистыми вязами, откуда Элам в первое свидание показал ей Иерусалим, стал местом, куда они уходили, если уставали от городского шума. Авиталь уже не казалось странным, что сидят они там без ведома хозяев, скрываемые листвой чужих деревьев...

Элам был умён, хорошо знал историю, интересовался архитектурой. Они часто обсуждали им или ею прочитанные вещи, спорили о былых правителях, рассматривали колонны и отделку богатых домов. Иногда посещали Храм.

С начала знакомства Авиталь просила Элама ходить с ней в Храм почаще, хотя бы раз в две недели. Родители её всегда аккуратно соблюдали Закон и приводили туда детей на все положенные праздники, даже когда жили в деревне. Храм был для Авиталь таинственным, исполненным величия символом, загадкой, которую она хотела — и не могла разгадать. Всегда возле Храма женщин собиралось больше, чем мужчин. И там, стоя на женском дворе среди толпы старых и молодых, Авиталь благоговейно складывала у лица ладони и открывала Всевышнему исполненное священного трепета сердце. Временами она просто закрывала глаза и ни о чём не думала, стараясь уловить присутствие Божие в святом месте.