За день до нашей смерти: 208iv

Глава 6. После темноты

Темнота. Всепоглощающая и окутывающая собою, словно свежей простыней, темнота. Не было ни лучика света, ни единого изменения полутона в отдалённом куске этой бездны, ни звука — только тишина. Самая громкая, что могла быть. Давящая. Он очнулся. «Где я?» Губы больше не сохли, не першило горло… Впрочем, он и не думал о том. Попытался пошевелить глазами. Моргнул. Получилось ли? «Темно», — вдруг подумал он. Или прошептал? Неясно — не слышно. Не было рук. Не было ног. Зрачки глаз бешено шевелились из стороны в сторону, пытаясь осязать слабые контуры — силуэты того, чем бы ни была та темнота. Но… шевелились ли они?

Не было больше ориентиров. Ни голосов, ни звуков. Не было света. Темнота была осязаемая, плотная, тесная. Давила. Нет, было не больно. Было страшно. Он кричал. Ему казалось, что кричал. Но кто слышал? Болели лёгкие… Болели? Кто вообще слушал? Или… кто вообще мог?

Пусто. Спустя вечности или секунды было всё ещё пусто. Страх сменялся вопросами. Нет, не сменялся — они шли вместе. «Так чувствуют себя мертвые? Так… существуют?» Не было даже биения сердца. Сколько же у него ушло, чтобы заметить? Неизвестно. «А дышать нужно? Вроде нужно. Буду дышать», — не дышал. Было бы у него сердце, оно бы обязательно билось. Стучало. Разрывалось бы в клочья от того волнения, что захлестывает разум, и наводило бы жар на тело. Но ему не было холодно, ему не было жарко — страшно.

Не было ничего среди той пустоты, самой жизни не было. Но присутствовал страх — не отпускал даже тогда, когда все отвернулись, слепил даже тогда, когда ничего не было видно. О, как часто ему говорили, что последней умирает надежда, а в конце всегда видят свет, но нет… Там было темно. «Какая-то глупая шутка». Хотелось смеяться. Или кричать? Или плакать? «Что делать дальше? Как жить дальше? Я мёртв или… Я зомби? Так чувствуют себя зомби? А как же Девочка? Как же Джеймс? Нет, мне нельзя умирать. Нельзя! — сердце не билось. — Но… я ведь уже мёртв, да? Поздно сожалеть… Поздно думать наперёд».

В какой-то момент ему показалось, будто кто-то там, вверху — «Это же верх, да?» — будто там кто-то копает, а сам он внизу — в могиле, и он мёртв, он — зомби. «Я ведь и до этого был ранен. Много раз! Переживал вещи куда хуже, чем эта чёртова пуля. Я не должен умереть! Не так… Выпустите меня!»

Было тихо. Смертельно тихо. Ему было трудно сосчитать, сколько времени он там провёл. Сколько должен был бы провести. Мысли сбивались, сбивались секунды. Не было ни единой вещи, что служила бы отметкой единицы времени. Да, он считал. А правильно ли? А шло ли то время вообще? Он пытался бить, стучать, звать на помощь, но… как можно было бить что-то, не чувствуя даже собственных глаз? Как можно было кричать, когда даже вдохнуть он был не в состоянии? Никак. Ему казалось, что бил, казалось, что кричал… Но снова лишь тишина. «Мысли не идут в голову. Они кончились? Насколько смертельной может быть эта тишь? Очень. Кажется, она убивает мысли — не даёт им родится…»

«Мне страшно. Помогите мне… Ви, спаси меня!.. Хотя, нет. Нет, не нужно — я это заслужил. Давно пора было расплатиться за эти четыре года. За ту деревушку. За тех людей. И за тебя, Отец. Прости, я снова всех подвёл».

Удар. Удар. Удар… В какую-то из многих вечностей, когда, казалось, его глаза были закрыты, он ощутил столь желанный трепет. «Жарко?.. Мне жарко?..» По-прежнему было темно. Слишком темно. Но… почему же тогда он слышал тот звук — как билось его сердце? Как колотились от страха внутри груди лёгкие, и дрожало пересохшее горло? «Громко, — вдруг подумал он и, казалось, улыбнулся. — Громко!»

Он вновь открыл глаза. Открыл? Где-то справа громыхал костёр, треском таких маленьких, но огромных деревянных глыб, рассекая воздух. Было действительно жарко. И свежо. «Вот, наверное, откуда этот запах — лес». Было ли темно там, в лесу? Он не хотел знать. Колыхались деревья — уже хорошо — хором таких одинаковых, но уникальных аплодисментов от листьев разрезали потоки воздуха в небесах. Всё ещё было темно. На глазах и лбу — влага. Маска. Или повязка. Неважно, но тоже неплохо — за повязкой не видно слёз. Хотелось улыбаться. Кричать и бежать, пока не откажут ноги, махать руками из стороны в сторону, смеяться… Потому что он, наконец, чувствовал. Чувствовал ту дрожь где-то глубоко в позвоночнике, которая пронизывала всё тело маленькими разрядами, доходила до самых кончиков волос и заставляла их оттопырится, словно от электричества. Хотелось, потому что он мог. Потому что он был жив. И ему мертвецки сильно хотелось вновь закрыть глаза — погрузиться в его темноту — живую темноту.

Над ухом пролетела петля.

— Быстрее, урод! — знакомый голос «Надзирателя» Габриэля вновь отозвался мурашками по спине. — Опаздываем.

Мальчик медленно шёл по дому рабов, смотря в пол — он знал, что будет дальше. Лёгонько дотрагиваясь до правой щеки, два параллельных шрама на которой болели всё так же сильно, как в момент удара, знал.

— А знаешь, что будет дальше, Билли? — с всё той же насмешливой миной спросил обросший щетиной Габриэль, поглаживая пластырь на сломанном носу. — Дальше наш покупатель увидит, что совершил две странных ошибки: первая — он раскошелился на такое ничтожество, как ты, и вторая — он совсем проглядел то, что у тебя красуется огромный шрам на лице, в который, вероятно, попала инфекция.

Смех разразил пустые коридоры, перекрывая собою шёпот давно умерших людей в клетках. Они прошли ещё совсем немного, когда Надзиратель остановился и, оттолкнув мальчика к стене, ударил кулаком прямо рядом с его лицом, не отводя руки обратно. Его тёмная и немного бледная кожа казалась неживой в дневном свету, а ещё более впавшие с последнего раза щеки сильнее подчеркивали линии черепа. «Смерть будет выглядеть именно так», — думалось тогда парню.