Олег. Путь к себе

Глава 22. Посвящение

Яркий свет и немая тишина в последние несколько недель стали для меня единственными спутниками в нашей лаборатории. На мои просьбы взять кого-нибудь из молодых талантливых монахов в помощники отец Окимий отвечал отказом, ссылаясь на то, что ещё рано давать огласку нашей работе, и незачем смущать умы незаконченным делом. Вот одобрит Синод, тогда и можно будет подумать о расширении штата, а пока всё должно лежать на наших с ним плечах. Однако всё чаще настоятелю приходилось работать, не покидая своей комнаты.

Каждое утро к восьми часам я спешил не в лабораторию, а в его покои, где облачённый в рабочую рясу и обложенный подушками, он уже сидел за низким широким столиком, который для него смастерил Герасим, и просматривал рабочие документы. Каждое утро мы обсуждали план работы на предстоящий день, и каждый вечер к шести часам я возвращался сюда, чтобы подвести итоги.

Я видел, что отец Окимий слабел день ото дня, но боролся с болезнью, отдаваясь работе. Что будет, когда он оставит нас? Об этом я старался не думать, гнал от себя эти мысли. Что будет, то и будет. Сейчас главное подготовит материалы к заседанию Синода. Презентация у меня почти готова. И сейчас я делал последний её прогон, просматривая слайды.

Чуть скрипнула дверь, но в тишине, прерываемой только шорохом сменяемых друг друга слайдов, посторонний звук прозвучал так неожиданно и громко, что я вздрогнул и обернулся. Ко мне, опираясь на посох, шёл бледный отец Окимий. Я вскочил с места.

— Отец Окимий! Зачем вы! Я уже всё почти подготовил и вечером показал бы вам на проекторе.

— Хорошо, что всё подготовил. Вечером посмотрим. Я должно быть уже не смогу присутствовать на заседании Синода. Я сейчас переговорил с предстоятель Климентием. Он в курсе нашей работы и поддержит тебя. Даже теперь предлагал провести внеочередное заседание, но я отказался.

— Но почему?

— Думаю, когда придёт время, ты сам прекрасно справишься. А Климентию я обещал прислать презентацию. Пусть ознакомится. Если что, я переговорю с ним, поясню. Сейчас не это главное. У меня не так много сил, чтобы сделать два важных дела. Нужно выбирать.

— Что выбирать?

Отец Окимий внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил. Повернулся и, тяжело опираясь на посох, пошёл к дверям, бросив мне:

— Пойдём.

Я последовал за ним.

Мы спустились в его кабинет. Он был открыт, но чувствовалось, что очень долго сюда никто не заходил. Хотя ни пыли, ни запустения не было, и даже запах был свежим, должно быть его регулярно проветривали, но едва уловимая тень нежилого опустилась на всё. В этой стерильной чистоте и идеальном порядке уже не было живой атмосферы, которая царила тогда, когда здесь работал отец Окимий.

Отец Окимий прошёл за стол и, тяжело дыша, сел. Провёл ладонью по его пустой поверхности. Глубоко вздохнул и сказал:

— Садись. Олаф, мне нужно серьёзно поговорить с тобой.

Я сел напротив стола и насторожился. Что могло произойти? Все же идёт по плану или что-то случилось, чего я не знаю?

Отец Окимий прислонил посох к столу, устало потёр ладонями лицо и, скрестив руки, положил их перед собой. Сердце у меня защемило. Столько лет я разговаривал с отцом Окимией здесь в кабинете, и всегда он был прямой и невозмутимый как скала, а теперь, мне чудилась печать смерти на его усталом лице.

— Я должен поговорить с тобой об особой комнате, проход в которую ведёт из моего кабинета.

Голос его звучал спокойно и сильно.

«Дурак, — обругал я себя — разнюнился как баба и напридумывал ерунду. С чего взял? Просто он ослаб от долгого лежания за время болезни. Вот расходится, и всё будет по-прежнему".

— Там где вам стало плохо?

— Да, о той.

Я чуть пожал плечами, если честно, я уже совсем забыл.

— Нам надо спуститься туда, я должен тебе кое-что показать.

— Что показать? — удивился я. — И как же вы спуститесь? Вы ещё очень слабы после болезни, а лестница крутая. Может быть, подождём, когда вы наберётесь сил?

— Времени нет ждать, — ответил он, — ты принял постриг, ты уже готов узнать. И они советовали. Хотя не знаю, будет ли контакт, — старец потёр лоб рукой. — Я должен рассказать, успеть, пока время, — речь его начала путаться, видимо, он сильно устал, но держался. — Налей мне, пожалуйста, воды.

Я быстро подошёл к тумбочке у окна, и налил воды из графина в стакан, которым было закрыто его горлышко, и подал настоятелю. Я ничего не понимал, но почему-то с тревогой ожидал продолжения разговора.

— Кто они? Ваши друзья из Синода? — спросил я.

— Не спеши, всему свой черед, — отец Окимий поставил пустой стакан на стол и поднялся.

— Пошли, — и, взяв посох, пошёл к потайной двери, спрятанной за гобеленом.

Пока мы спускались по крутой узкой лестнице, я поддерживал отца Окимия и вспоминал. Да, я заметил эту дверь давно, ещё в первый день ссылки, когда увидел, как гобелен всколыхнулся, пропуская настоятеля, после нашего разговора. Первое время меня занимало любопытство о том, что там может скрываться, но потом за перипетиями жизни, это воспоминание стёрлось из памяти. И вспомнилось только тогда, когда отец Окимий пропал. Там-то я его и нашёл. Без сознания, едва живого. Да и сам чуть не умер, испытав мучительную галлюцинацию, связанную с Фёкой. Тогда снова разум услужливо нашёл объяснение всему происходящему: ну ещё один кабинет, где, вероятно, проводят опыты с энергией, и что? Меня это не касается. И память забыла о том неприятном для меня месте, как старается забыть всё, что связано с моей прошлой жизнью, и особенно с Фёкой, о которой я запретил себе думать раз и навсегда.