Эффект матрёшки

Глава тридцать шестая

Маруся сидела за круглым столом в комнате Розы. Перед ней на блюдце ровным слоем лежали белые гранулы. Непослушными дрожащими пальцами она пыталась отсчитать восемь крупинок, как велел доктор. Вроде и дело пустячное, но крупинки не давались: то прилипали скопом, то выпрыгивали на стол. Наконец она справилась, и в чайной ложке оказалось то количество, что могло спасти от смерти ее благодетельницу, которой прослужила она верой и правдой почти целую жизнь.

 Маруся медленно поднялась и так же, не спеша, с вытянутой вперед ложкой пошаркала к кровати.

 «Розалия Эммануиловна…» – тихо, но настойчиво позвала она то, что лежало под пикейным одеялом.

 Выпроставшаяся из-под одеяла рука цапнула простынку и скомкала ее в сухоньком кулачке, таким образом выражая протест и недовольство.

 «Может сырок?»

 Ответа не последовало.

 Почти сутки бабка не пила, не ела, лишь изредка слабо шевелилась в углу на оттоманке. Удар случился с ней неожиданно, когда Маруси Аполлоновны не было дома. Да, да, она все еще ползал вниз по лестнице и даже вверх, на второй этаж!

 В то злополучное утро Роза проснулась не в духе, долго не хотела вставать, капризничала, требовала вместо утреннего халата надеть на себя сразу блузку с фестончиками и рюшами – парижский подарок внука, а иначе не встанет.

 Повинуясь, Маруся смиренно пошла перетряхивать пожитки в бездонном шкафу, все еще не смея открыть хозяйке новость, что узнала дня три назад – Натан преставился. Сама по себе новость не была оригинальна. Почти за сто лет жизни она к ней привыкла и тут не огорчилась.

 На покойном она давно поставила крест, с тех самых пор, как тот пристрастился к водкам да коньякам и вроде папаши-самозванца начал таскать к себе всех подряд, называя собутыльников коллегами по литературной артели.

 На артель имени «зеленого гада» Маруся, помнится, нажаловалась еще имевшей голос Розе и та в раз отвадила коллег от дома, так, что последние лет десять внучек Нанчик надирался в одиночестве, если не считать Баха и его «гармони». Ну, не понимала Маруся католической мессы!

 «Не м-шай-те… – отмахивался всякий раз Натан от Маруси, просившей приглушить мехи. – … мы здесь с Бахом… А вас не звали!»

 Она не смела возразить, она не могла настоять. Бесправная, но гордая она уходила в свою комнатку, засовывала в уши вату и непременно, чтобы куски ее были заметны хозяйке, таким своим видом давая понять глухой, но все еще зоркой Розе, что ее внучек Нанчик уже «под бахом».

 Морщась, Маруся стянула с вешалки блузку и сарафан. Все было отглажено и даже пахло одеколоном, в последнее время заменявшим Розе банные процедуры. Лет пять, как она не мылась, лишь протирала тело одеколоном «Лавандовый». Сладковатый трупный запах, поселившийся с тех пор в комнате Розы, раздражал приживалку, все еще с удовольствием посещающую общественную парную, принадлежащую банно-развлекательному кооперативу «Чистилище», что принимал добропорядочных граждан по понедельникам с благотворительной помывкой.

 Разодетую Розу, она причесала и усадила в кресло возле окна ждать Нанчика, который бы непременно вернулся, если б не помер. Сама же Маруся, влезла в заношенную кофту и, прихватив авоську, отправилась в ближайший магазинчик за сырком к «кофию» и французской булкой к своему жидкому чайку. Нести провиант в авоське из-за дырчатой ее структуры было крайне неудобно, но другие пакеты-сумки Маруся Аполлоновна не признавала. Авоське было лет пятьдесят и с кофтой, в которой до сих пор щеголяла приживалка, они были одногодками.

 Кофта эта – подарок с барского плеча, единственная заграничная вещь в гардеробе прислуги, когда-то в плотном и длинном мохеровом ворсе, теперь напоминала свалявшуюся шкурку ангорского кота. Цвет ее не определялся. Единственное, что можно было о нем сказать – удручающий. Монохромный комплект авоська-кофта, стилистически выверенный, ничуть не диссонировал с бабушкой, да и сама Маруся чувствовала себя в нем комфортно уже с полвека.

 Отсутствовала Маруся Аполлоновна минут сорок, не больше, только вернувшись, с удивлением обнаружила дверь своей квартиры распахнутой. Как была она в уличных баретках, так и рванула (если такой глагол приличествует к ее почтенному возрасту и физическому состоянию) в комнаты. Добежав до хозяйкиной, изумленная Маруся Аполлоновна застала благодетельницу при полном параде лежащей на постели. Над ней, всплескивая руками и сотрясаясь тремя сальными подбородками, причитала возмутительно толстая тетка из квартиры напротив. Видно было, что сорвалась она внезапно, вроде из спальни… И в своем красном полупрозрачном пеньюаре, сквозь который просвечивали кружевные трусы смотрелась не хуже портовой шлюхи. Из наспех скрученного на затылке жидкого «кукиша» торчала вогнанная наполовину металлическая шпилька.

 Ее «сынок» – бизонообразный юноша лет сорока с бритым загривком и серьгой в ухе, стоя рядом, тупо озирался, похоже, совершенно ошарашенный не видом умирающей старушки, а музейными декорациями, в которых случилось представление.

 Завидев Марусю, соседка тут же набросилась на нее с оправданиями. Хлопая мокрыми ресницами и громко всхлипывая, она попыталась, рассказала о трагической случайности.

 Только из путаных слов Маруся поняла одно: старушку до полусмерти то ли испугали, то ли покусали. Под напором корпулентной соседки, Маруся попятилась, задела край ковра, и охнулась бы об пол, но была подхвачена очнувшимся «сынком» и бережно водружена на обеденный стол. Руки ее обвисли плетьми, но авоськи не выпускали. Ножки в нитяных чулках, как у малого дитя болтались в воздухе. Крошечные глазки, налитые до краев испугом и недоумением, не мигая, смотрели на зависший над нею могучий утес соседского хахаля.

 «Сынок» сурово глянул на «мамочку», тотчас прекратившую завывать над полумертвой Розой, придвинул к себе дубовый стол вместе с вцепившейся в столешницу Марусей и изложил «конкретную» версию случившегося. Оказалось, Анютка совсем не кусала Розы, она просто прыгнула на нее, радуясь и играя. Только старушка не удержалась и упала.