Будь что будет

Глава 21. ЕСЛИ СОЛНЦЕ НЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Потаенной тропою сумерек

Я шагаю, страшась пути.

Если солнце навеки умерло, –

Кто поможет его найти?

А вокруг камыши качаются,

Их тела серебрит вода...

Если солнце не возвращается, –

Всходит утренняя звезда.

– Флоранс… Господи, Флоранс…

Касание влажной ткани на лице; пахнущая травами, явно пропитанная зельем, тряпочка проходит по моему лбу, по сомкнутым векам… Прикосновение к скуле отзывается болью, тревожа какую-то корку или царапину. Шея болит, словно внутри нее что-то треснуло.

За окошком была непроглядная темень, на столике, что стоял впритык к лежанке, горела свечка, а Мадлен сидела рядом со мной – с миской на коленях и тряпочкой в руках. Мадлен, милая подруженька, все такая же красивая: оспа почти не оставила следов на ее лице, – то ли мое колдовство тому причина, то ли она до последнего помнила, что трогать и тем более раздирать оспенную сыпь, как бы она ни болела и ни зудела, не стоит, – только заразу занесешь.

Готлиб, помнится, плакал от радости, когда поверил, что она будет жить. Плакал, молился, благодарил господа, а еще пуще – меня.. Потом спохватывался, начиная плакать уже о моем бедном сыночке, что сгорел от страшной хвори за сутки. Что ж, мир не изменился, он вечно пребывает в равновесии: кто-то живет, кто-то умирает… Может, Готлиб и не мог найти слов, но он прекрасно понимал, что произошло. Я понадеялась на черное колдовство, послушала ведьму с кладбища, от отчаяния полезла в воду, не зная брода, – и злая сила, что я призвала, приманив на свеженькую молодую песью жизнь, забрала себе и душу щенка, и смерть моей подруги, и заодно увела за собой моего младенца. Нет, душа ребенка не досталась этой вечно голодной бездне: маленький Адам был крещен, и я не собиралась доброй волей дарить его душу тем, кого призывала. Впрочем, бездна собрала здесь свой урожай, – как всегда, забирая не только отданное ей в жертву, но и то, что никто отдавать не собирался. Жизнь моего сыночка. Свет, что еще был во мне, мою честь, мои обещания. Большую, теплую и совершенно сумасшедшую любовь Карла. Его надежды на наше с ним будущее.

– Где… Карел? – горло болело, с трудом выталкивая звуки. Что ж, вот я и почувствовала на себе, каково досталось тогда шее господина майора, распорядившегося прогнать меня сквозь строй. Тогда Карла остановила я. А сейчас?

– Дорогая, – в прозрачных глазах Мадлен стояли слезы. – Боже, дорогая моя… Какое счастье, что он тебя не убил!

Я с трудом села. Шея болела совершенно безбожно, тело отзывалось противной ломотой, голова шла кругом. Раскиданная постель, разорванная в клочья одежда, и то, и другое щедро закапаны кровью. На полу разбитая глиняная кружка, отброшенный табурет в углу.

– Он успел уйти, - Мадлен скривилась, проследив за моим взглядом. – Никто ведь не ждал от него такого, да и ты не кричала. Катрин была с твоими девочками, она ничего не поняла. А я была далеко, не то бы… – моя подруга сжала кулаки. – Ложись, тебе надо лежать, беречь шею: там сейчас один большой синяк, все аж черное. Он же тебе ничего не сломал?

Я попыталась помотать головой, шея выстрелила болью. Мадлен тихонько обняла меня за плечи, помогая лечь, в ее глазах светилась пронзительная жалость.

– Шкура не кафтан, – прошептала я. – Зарастет, как на собаке…

Лучше бы я этого не говорила, потому что слезы теперь подступили к моим глазам. «Песик бродит у ворот, Песик мальчика зовет», – призванный мной ужас, что говорил устами моей трехлетней дочки, ее песенка, звучащая в темноте. Две пары глаз, сливающиеся в одно: глазки человечьего младенца и собачьего, одинаково голубые и наивные, открытые миру, видевшие в нем только доброту и материнскую защиту, и хорошую жизнь впереди… Они уходят вдвоем, куда-то далеко-далеко: может, гулять по облакам, может, играть вместе на небесной травке. Черно-белая лохматая сука с отвисшими сосками воет на кладбище, и я, затеявшая все это, вою с нею вместе, и мое молоко пропитывает рубаху, а ее капает на землю, и вместе с ним – бабьи слезы, сучьи слезы, такие жгучие, что могут прожечь хоть ствол пушки. «Бог дал – бог взял, – говорит нищенка у кладбищенской часовни. – Не плачь, дочка, ты молодая: еще родишь…» «Восьмерых ей все равно не выкормить, – усмехается проваленным ртом старая ведьма. – Ты отправила на тот свет не меньше десятка людей, так о чем ты жалеешь?»… «Ты угробила моего сына, жена, – значит, родишь нового, – Карел выдыхает мне в лицо запахом водки и подносит к моему носу тяжелый кулак. – Смотри у меня!»… Мой господин, свет жизни моей, в его глазах грозовые молнии… Пожалуйста, не смотри на меня!

Проваливаясь в мутный тяжелый сон, я понимала: синяки, покалеченная шея – все ерунда, шкура и впрямь не кафтан, но некому вернуть моего сына, нашу потерянную жизнь и мир в наши души. «С этим поветрием на нас идет тьма, – говорила Мадлен, садясь в кровати, и красные оспенные пятна проступали на ее лице. – Живая, разумная тьма, и вот она берется за меня, смеясь мне в лицо. Она разрушит нас и осиротит»…

Что ж, она уже начала...

***

Когда я очнулась повторно, было совсем темно, рядом не было ни Мадлен, ни моих дочек. Шея болела чуть меньше, – приживник знал свое дело, штопая порванные жилочки, выломанные хрящики и трещины в кости на ту пору, пока я спала. Надо думать, и синяки на шее чуть побледнели, – вряд ли там нынче, как говорила Мадлен, черным-черно. Да и на душе… По сравнению с первым моим пробуждением накануне на душе было гораздо легче.