Три запрета Мейвин

Суженый

Говорящие с духами рождаются в Самайн.

Я очень рано испытала на себе правдивость старинного поверья.

И чьи-то руки, тонкие, гибкие, как ветви, качали мою колыбель, когда утомлённая матушка засыпала над рукоделием.

И чьи-то лица, узкие, нечеловечьи, заглядывали в мою зыбку, и я смеялась, ничуть не боясь, и пыталась ухватить за концы растрёпанных косиц с вплетёнными в них травинками, перьями и дырявыми камушками.

И чудн`ые существа дурачились и кривлялись, и корчили рожицы, и наперебой щебетали о чём-то своими птичьими голосами, и пели дивные колыбельные, под которые я засыпала скорей, чем если бы меня убаюкивала матушка.

Я не разбирала слов, лишь протяжный однозвучный напев, точно ветер, задувающий осенними вечерами в печных трубах.

Поначалу матушка закрывала глаза на то, что маленькая дочь подолгу наблюдает из люльки за пустотой и следит за воздухом глазами. Но дочь росла, и странности росли вместе с нею. Матушка лишь качала головой, когда я играла с кем-то незримым.

Помню то удивление, когда я поняла, что ни родители, ни братья, ни многочисленные домочадцы не могут видеть моих чудесных друзей.

Никто, кроме Орнат.

Никого из всей родни не было для меня ближе Орнат. Лишь она могла понять меня.

- Раз уж Та Сторона и без того дотянулась до тебя, полагаю, от моего учения не будет вреда большего, чем есть. Я всё равно что сухая ветвь, так пусть же мои умения прорастут в тебе, молодом побеге, и послужат во благо.

И прабабка научила меня огаму и гаданию на тисовых табличках, преданиям старины и свойствам растений, толкованию знаков и снов и искусству врачевания. Когда я подросла, она сделала меня своей помощницей, а после, когда я стала девушкой, доверила управляться в одиночку. Со всей округи к Орнат шли за советом и помощью; со временем стали идти и ко мне, зная, что я - преемница Орнат.

Но всё то позже, а пока я была мала, отличалась от прочих детей лишь особым зрением, способностью видеть сквозь завесу меж двух миров. Для меня резвились в зарослях боярышника шалуньи из дивного народца, тогда как прочие видели лишь, что ветви дрожат, осыпая листву, в полное безветрие.

Росточком они были с трёхлетнего ребёнка, но сложены как взрослые люди. Нарядами им служила листва и паутина, и невесть что ещё. Нездешние узкие лица, прозрачные зелёные глаза по-кошачьи большие и оттянуты к вискам, а рты широки и почти безгубы. Я никогда не умела толковать диковатое выражение этих лиц, возможно, оттого, что человеческие чувства были им, по большей мере, чужды.

Бывало, когда я ложилась спать, они выглядывали из углов, свешивали лохматые головы из-под балок, хихикая и подбадривая друг дружку, подбирались-подбегали поближе. Я не препятствовала. Тогда, осмелев, они устраивались в головах и в ногах моей постели и с боков, доставали крошечные гребни из пожелтелой от времени кости и почерневшего орешника и вдевали в мои волосы, легонько касались холодными пальчиками лба и щёк.

- Мейвин, красавица Мейвин... - шептало и шелестело со всех сторон.

- Косы Мейвин - осеннее золото...

- Очи Мейвин - весенняя зелень...

- Кожа Мейвин - зимняя белизна...

- Губы Мейвин - летняя сладость...

- Поступь Мейвин - лебединый полёт...

- Голос Мейвин - чистый ручей...

Под их разноголосье я засыпала, но и во сне всё слышалось: 'Мейвин... Мейвин!' - то тише, едва угадываясь, то громче, взвиваясь до крика.

Утрами я подолгу возилась, распутывая узлы, выбирая из волос смятые цветы и сухие веточки, блестящие вороньи перья и прочий лесной сор.

Но порою приходил он, и при его появлении озорницы с потешным писком порскали прочь.

Он был прекрасен, как видение, но вселял смутный страх.

На плечах его дремали северные ветра, а волосы казались седы от первого снега, и из мглисто-серых глаз смотрела осенняя буря. Он был одет, как знатный воин, в мшисто-зелёные одежды, и при поясе висел боевой рог - богато изукрашенный, но расколотый.

Иногда с ним были псы - белые звери, в холке выше пояса рослого мужчины, но ложились у его ног, послушные ему, точно ласковые кошки.

Стоило ему войти, в доме застывала вода, а стены покрывались инейными узорами.

Поутру матушка украдкой смахивала слёзы рукавом, затирая борозды от когтей, оставленных белыми псами. А вокруг усадьбы находили множество отпечатков сапог и конских копыт, но лишь одни следы вели в дом.

Я одна знала, чьи.

Беды обходили дом наш стороной, миновали и мор, и болезни, и случайные раны.

Я одна знала, кого за это благодарить.

Чаще он просто молчал. Появлялся за полночь, всегда неслышно, как бесплотный дух. По холоду ли, неотлучному его спутнику, не смевшему, правда, проникнуть сквозь преграду одеяла, или же благодаря некоему особому чутью, но я всегда угадывала его появление. И в мягкой полудрёме наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, за тем, как он становится в дальний угол, превращаясь в едва различимый силуэт во мраке, и замирает там, скрестив руки на груди, надолго, совсем без движения. Он знал, что я подсматриваю, и я знала, что он знает, но ни он, ни я не нарушали условий игры. Я засыпала и просыпалась - он оставался на прежнем месте. И исчезал лишь с рассветом.

Я знала - он бережёт мои сны.

Реже он приходил почти засветло, на миг разминувшись с солнцем, приходил с сумерками. Тогда он садился в изголовье моей постели и рассказывал долгие истории о тёмных временах на границе порядка и хаоса; он говорил о богах и героях, говорил так, словно видел их своими глазами, как я видела его.

Предметы отбрасывали сине-сиреневые тени, и тени шевелились, отползая и вырастая. Забывая дышать, я слушала приглушённый голос, выплетающий дивную ткань повествования, и ещё и во сне продолжала видеть сражения и заговоры, встречи и расставания, рождение и смерть легенд.

Я просыпалась, бережно укрытая одеялом, и потягивалась, улыбаясь рассвету.