Фрося

2

Не заметили обе дочки, и Фрося, и Любава-Двуглазка, медленно топавшая к дому, что батюшка уже приехал. Третьяк Силыч весь почти разговор дочерей простоял за особо раскидистым вишнёвые кустом. Вот уже почитай лет пятнадцать он не только хлеб сеял, но и занимался купеческим делом. Собирал по погосту и окрестным деревням товар, ездил продавать в городища* на ярмарки. А зимой, по замерзшей Ловати в сам Новгород товар возил на Большую Ярмарку.

Вернуться он торопился, только вместо дома завернул сначала к дядьке. Дядька с женой заменили ему давно ушедших родителей, а он им, в свою очередь, был и за племянника, и за сына. Своих деток у дядьки с женой одна только дочка и случилась. И ту давно увёз заезжий из Моравии** купец. Тот как увидел ладную и улыбчивую, ровно солнышко, девку, так и про ярмарку забыл. Кинулся в ноги родителям, обещал, на ломаном языке, но горячо и понятно, Ладушку холить-лелеять, пылинки сдувать.

Тётка Ждана, которую и тогда уже чаще звали Сметанкой, посмотрела в глаза любимой дочке и кивнула мужу. – Собираем лапоньку замуж. Она у нас не привередница, и в ногах валяться не будет, но, чую, слезами истает. Хорошо бы, конечно, своего, Сосновского, но уж как вышло…

Третьяка, тогда совсем мальца, понятно, не спросили. А он очень по сестре скучал. Муж у сестрицы оказался хорошим человеком, но только вскорости ногу повредил сильно, и с тех пор далеко по купецким делам не ездит. Но письма, раз в год, вместе с гостинцами не дешёвыми, родителям жены непременно переправляет. Так что знают дядька Рука и тётка Сметанка, что у них два внука, старший года два как женатый, и внучка, малая ещё, но на лицо – вылитая Любавушка, только глазками в отца, синеокая.

Сестрица с долей, но далеко живёт. И вся любовь родительская племяннику достаётся. Тем более, что ему-то доли не достало: первая жена родами померла, не смогла выходить знахарка ни Раду, ни дочку, так и схоронили обеих. Девок в погосте много, но больше никто по сердцу не пришёлся.

Однажды Сосновку приехали муж с женой и маленькой дочкой. Из добра – небольшой сундук с вещами, лошадка, что сани тянула и крохотная телушка, послушно лежавшая в санях. Попросились у мира*** на жильё в погосте, получили маленькую времянку, начали обустраиваться. Месяца не прожили – молодая жена ровно сгорела, из крепкой и румяной стала тенью, а потом и вовсе ушла. Почерневший от горя муж, попросил соседку за дочкой и телушкой присмотреть и уехал в лес, дров нарубить, чтоб на зиму хватило. Лошадку собирался продать, чтоб жену схоронить. Больше его никто не видел. Лошадка вечером пришла, воз наполовину с дровами, а молодого вдовца ровно и не было на свете.

И дом, времянка, вспыхнул, аккурат перед тем, как лошадка в Сосновку вошла. Соседка выскочила, малых проверить, но полыхало так, словно специально подожгли, с нескольких сторон. Пока соседка металась и железякой по железке стучала, Третьяк Силыч, тогда ещё просто Третьяк, ровно почуял, прилетел с другого края погоста, в секунду с коня соскочил, успел и Фросю и Рябушку вытащить. А покойница с домом сгорела.

Третьяк тогда лошадку продал, с дядькиной помощью похороны обустроил, а Фросю себе дочкой оставил, сказал старосте, что, мол, богов гневить негоже, его родная дочка не зажилась на свете, а эту он вырастит. И всё сначала пошло хорошо, но Третьяк, по купецкому делу, часто в разъездах бывал, на дядьку с теткой дополнительную заботу взваливать не хотел и решил жену найти, вдовицу с дочкой или сыном. Тут то и припожаловала из дальней деревни вдовица Злата, с двумя дочками, у сестры погостить. Сестра - баба была спокойная, работящая, уважительная, с мужем хорошо жила и с соседями ладила. Вот Третьяк и посватался к молодой вдове, думал, такая же будет, как сестра. Осень потом как-то с мужем приходила, повинилась, что не насмелилась про сестру правду сказать: очень уж сестра завистлива, до злобы. Третьяк простил, - сам виноват, поспешил, не присмотрелся.

Покачав головой, немолодой уже, но крепкий и жилистый мужчина с еле заметной сединой в тёмных волосах, только горестно вздохнул – хотел приемной доченьке мамку рачительную и разумную, а получил ровно змею. Всё шипит, всем недовольна. А ведь баба красивая, ладная, и с чего злиться - достаток в доме: сундуки с одеждой, полушалки богатые у дочек приёмных. У всех трёх, только Фросеньке на посиделки или в круг сходить редко удаётся. Только если за ручку отвести, иначе Злата ей непременно урок**** припасёт. В посаде сварливую бабу не любили, Злытой при самом Третьяке кликали. Парни и дочкам прозвища придумали, старшую, Красу, девку красивую, но на характер недобрую, за привычку ехидно прищуриваться перед тем, как злую насмешку кинуть, стали звать Одноглазкой, а за ней и среднюю, Любаву, у которой толстые щёчки на глазки лезут, норовя спрятать, Двуглазкой прозвали. И сватов к старшим до сих пор никто не засылал. Видать, придётся примаков в дом брать, из тех, кто на приданое польститься.

А про младшую дочку пришлось слух по Сосновке и деревням окрестным пустить – если её до семнадцати годков сватать придут, он сильно осерчает. Только время быстро бежит, и ждать недолго осталось, Фросе через полгода семнадцать минет, пара ей уже и понёву разрешить. Глядишь, будущей осенью и свадьба сыграется. Или еще год подождать и двум старшим женихов подобрать, сваху нанять? Эти две дурёхи больше за злой мамкой повторяют, чем сами от злобы бесятся. Да и хоть неродные, а всё одно – дочки, нельзя меньшую раньше старших замуж выдавать, засрамят-задразнят незамужниц.

Третьяк Силыч ещё раз горестно вздохнул невесёлым мыслям, но поневоле улыбнулся, засмотревшись, как младшая, подождав, чтоб Любава отошла подальше, собрала холсты и лебедью поплыла следом с нелёгкой ношей в руках. И сам себя укорил. – Грех унылым мыслям предаваться. Фрося– что Солнышко. Есть к кому из поездок возвращаться, есть для кого гостинцы выискивать. – Хотел к дядькиному дому повернуть, но услышал чуть насмешливый заботливый голос.

- Племяш, что стоишь, не шевелишься? Сказал, на чуток выйдешь, а уже щи простыли, что тебе налила, - тётка Сметанка потеребила племянника за рукав добротной суконной свиты. – Погости у нас до вечера. Я дочкино письмо, что по весне нам передали, ещё не читала. Вот отведаешь нашего, наготовленного-настряпанного, Рука у меня наливочку на вишне припас, как ты любишь, крепкую. И письмецо почитаем, может уже и Марко, второй наш внучок, оженился. А гостинчик – свитку девичью, расшитую, что дочь прислала с письмом, я на гулянье завтра при всех Фросе подарю, чтоб твоя Злыта не отобрала да своей Одноглазке не пристроила. Пошли щи хлебать!