Марой и хранители

Глава 39. Откровения

Пусть в жуткой тишине сливаются уста,

И сердце рвётся от любви на части.

Анна Ахматова

Шумная компания рассталась за полночь. Вдруг вспомнили, что вставать рано – день намечался праздничный. И неизвестно, какие меры примет Вернер для ускорения процесса вытрезвления, если вдруг утром кое-кто будет иметь слишком помятый вид. Дилан, может, и не имел представления, о чём говорит Марой, зато Антуан прекрасно понял.

Оказавшись наконец в своей комнате, Рене выдохнул и первым делом повалился на кровать, чтобы собраться с мыслями и перевести дух. Никому из магов воды, наверное, в голову бы не пришло воздействовать на хмелёвку таким образом, чтобы она превращалась в воду с осадком. «Это вам не воду в вино превращать, испортить продукт гораздо проще», – усмехался про себя Рене. Но Вернер не знал всех подробностей веселья, а значит, завтра жди или нотаций, или «выпаривания» вредных паров при помощи тренировок. Так что в шутке Рене определённо была доля правды.

Полежав с полчаса и почувствовав, что засыпает, он заставил себя подняться. Сходил в уборную, почистил порошком зубы, поплескал холодной водой в лицо и, помогая жеванием мятных зубочисток сбивать дремотное состояние, занялся делом.

Вещей не особенно много накопилось. Костюмы Армана, подаренные госпожой Делоне, оставил висеть в шкафу. Лумерскую одежду, включая кристи, пошитую Жанеттой, аккуратно сложил. Сверху легла записка: «Для Тео + то, что оставлю в сушильне. На память обо мне». Таннау в чехле бережно положил рядом на кровать – «Для Анчи и его сестры. Развлекайтесь».

До сих пор не работающий портальный почтовый ящик с привязкой на имя Рене и Мариэль отправился в камин, где огонь одобрил вкусное подношение с магической аурой. Полюбившийся стилус с чернильницей оставил на столе и примечанием – «Для Армана». Подумал и дописал: «Нельзя окончательно изменить будущего. Что-то в нём должно остаться от прошлого. Так было задумано Владычицей, и ты должен жить, иначе мои жертвы будут напрасными. Доделай все наши прожекты ради Люмерии». Придёт время, и Арман смирится, поймёт. Рене на это надеялся.

Вот и всё. Других вещей у него не было. Оставался подарок Жанетты, вручившей свёрток перед отъездом из Люмоса. «Что это?» – спросил Рене. «Откроете, когда будете одни», – подмигнула Жанетта. В свёртке оказалась изумительная женская ночная рубашка из струящейся мягкой ткани с кружевной вставкой, идущей от плеч к талии. Куда её девать? Подарить Элоизе? А не покажется ли это наглым намёком?

Рене провёл рукой по рубашке, собирая пальцами нежную ткань в складки. Мариэль не суждено надеть её в брачную ночь. Жанни об этом не знала. Впрочем, и сама Мариэль-Рене надеялась, что отменится пророчество Вестника. Но стоило увидеть в излучине Лонии мужчин, одетых как лумеры и начинающих деловито наполнять бочки водой в присутствии проезжающих, окатила колючая волна предчувствия: финальная сцена, как предупреждал Вестник, всё-таки состоится.

Изель учила: нельзя изменять будущее без ущерба. Тот, кто знает о собственной участи, возможно, избежит её, но цену всегда заплатит другой. Яркий тому пример – проклятия, заработанные Элоизой, которая пыталась перекроить будущее сына. Поэтому Мариэль даже торговаться не стала со своей совестью. В конце концов, для этого её дважды воскресила Владычица – стать жертвой ради спасения других. И девятнадцать лет, порой сладких, порой спокойных, или бурных, непростых, – всё это была её жизнь. Разве такая цена недостаточна?

Рене смял платье и прижал его к лицу, гася рвущийся наружу крик – нельзя! Теперь, когда шкаф не закрывает дверь в комнату Армана, звукопроницаемость чудовищная. Ткань тонко и игриво пахла духами, намекая на удовольствия жизни. На любовь, осторожные утренние объятия, неторопливую беседу с любимым о всякой ерунде или планах на день... Надрыв всё же случился, и слёзы быстро впитались в ласковые волокна.

Он встал, положил в дорожную сумку только сорочку от Жанетты, не вписывающуюся в выставку подарков от Рене. Снял с сушилки зимний плащ, приготовил полотенце. Но перед тем как покинуть комнату навсегда, осторожно заглянул в соседнюю, попрощаться.

На диванчике дремал Вернер, отправивший вон всех желающих побдеть у постели Армана, и не предложивший никому из молодёжи сделать это за него. Однако стоило Рене на цыпочках войти, дедушка вопросительно поднял голову и снова опустил её на диванную подушку, прикрыл глаза. Ни зевка, ни вопроса – будто заколдованный охранник, аргириус, почуявший своего… Почти родной дед, воспитавший внука с младенчества…

Рене присел на кровать, потрогал лоб Армана – в испарине. Но, главное, опасно высокой температуры нет. Отдохнёт маг воды, утром осушит кувшин, а дальше маг-сила наведёт гармонию.

Юноша крепко спал, прикосновение не почувствовал, разве что вздохнул. Рене заботливо отодвинул мокрую чёлку с глаза, поцеловал в солёный влажный лоб, поправил одеяло и поднялся, пока опять слёзы не начали душить. Рыдать здесь после госпожи Делоне – последнее дело. Не удержался, поцеловал и Вернера, куда пришлось впотьмах – в волосы, погладил старика по плечу и вышел, сразу запечатывая за собой дверь. Потом её сможет открыть только Арман. А пока он спит – не надо никому знать о прощальных подарках.

Забрал мыло из уборной, мочалку, закинул на плечо сумку, зимний плащ. Переобулся – чуть не забыл! На входную дверь с коридора также наложил печать воды и отправился по спящему коридорному полумраку к лестнице и вниз, к купальням.

Хотелось иметь чистое тело перед лицом смерти. Никто ему не встретился по дороге, поэтому Рене без остановок дошёл до сушильни, оставил там дорожные вещи, снял верхнюю одежду, а из прихоти взял с собой помимо купальных принадлежностей и ночное платье. Проснуться последним утром в личине Мариэль – это показалось символичным.