Осада Джотиса

Глава 7. Мир без любви

В безвременье иного мира.

— Маджа!

— Нет! Нет! И ещё раз нет!

— Боги! — Эвелина у неё за спиной протяжно вздохнула. — Ну почему ты упрямишься?

Маджайра прижала к груди связку писем, как мать прижимает дитя, и отползла от подруги подальше. Она уже согласилась сжечь мебель, картины и даже оконные рамы, но письма?! Нет! Никто не посмеет уничтожить её память о брате.

— Маджа, родная моя, я понимаю твою боль…

— Не ври! Ничего ты не понимаешь!

— Уверена?

Эвелина обошла её и опустилась рядом с ней на колени: невесомые ладони мягко коснулись плеч, а перед глазами возникло худое и бледное лицо в обрамлении коротких каштановых кудряшек.

— Ты прекрасно знаешь, что я права, — произнесла подруга, выворачивая взглядом душу. — Дрова сырые. Чтобы загорелись, они должны сперва высохнуть. Бумага для этой цели подходит лучше всего.

Маджайра со злостью сбросила её руки.

— Это не бумага! Это письма!

— Нет. Сейчас это именно бумага, — ответила Эвелина твёрдо, а после снова стала канючить: — Маджа! Ну подумай сама! Если мы не разведём костёр, если не согреемся, то замёрзнем насмерть. Ты этого хочешь?

— Сожги что-нибудь другое! В библиотеке полно книг!

— Вот именно. Книг. — Эвелина выделила голосом это слово. — Книг, в которых заключена мудрость поколений, а тут обычные письма.

— Не обычные! Ты не понимаешь!

— Ну так объясни мне, чтобы поняла! В чём их исключительная важность?! Почему из-за какой-то связки пожелтевших писем нам всем теперь придётся умереть?

Маджайра обвела глазами спальню — лежащий прямо на мраморном полу матрас; платья и дешевые побрякушки, сваленные в общую кучу; натянувшиеся парусом занавески на окне и двери; связки писем, укрытые тканью и приспособленные для сидения; медную жаровню в центре комнаты и невысокую горку сырых паленьев возле неё — и тяжело вздохнула, когда взгляд остановился на двух эвелининых подружках, которые сидели в обнимку и всё равно стучали зубами от холода.

— Эти письма... Только из-за них я ещё сохранила рассудок, — произнесла Маджайра горько. — Разве ты не видишь? Я не могу больше так жить! Сначала гердеинцы. Потом голод. Теперь болезнь, из-за которой коридоры провоняли поносом и рвотой и наполнились трупами. Я... этого слишком много для меня одной... Этого просто слишком много!

— Неправда! Ты сильная и очень смелая. Ты одна не даёшь людям окончательно превратиться в зверей и наброситься друг на друга. — Эвелина снова положила руку ей на плечо и несильно сжала. — Знаю, что тебе тяжело, но ты справляешься. Дворец до сих пор держится! Не говори, что готова всё бросить!

— Я и не говорю... Но письма... — Маджайра тяжело вздохнула и развернула лист бумаги со смешными детскими каракулями. — Письма позволяют мне на время забыться и представить, что я не здесь, а в каком-то другом месте и времени. Например, в этом письме Талиан пишет, как они с друзьями ловили в море медуз и швырялись ими друг в друга. Как хохотали до икоты, когда по волосам и лицу текла прозрачная слизь, а потом бежали до обеденной залы наперегонки и всем влетело за неподобающий вид. Ему тут лет шесть или семь. Он пишет моё имя с ошибкой. Видишь? Написано «Маджейра». И друг у него то «Зюдженс», то «Зюджас».

Маджайра улыбнулась, разглаживая пальцами пожелтевшее от времени письмо.

— Читаю его, и перед глазами сразу встает море. Я словно бы вижу, как волны с шелестом накатывают на берег, по которому бегут трое хохочущих мальчишек, и на душе становится легко-легко.

— Он придёт. Веришь или нет, но Талиан обязательно придёт! — с фанатичной убеждённостью сказала Эвелина и расплылась в мечтательной улыбке. — Он не может не прийти.

— Дура! — обозлилась на неё Маджайра. — Талиан не всемогущ! Он всего лишь... он... мой добрый и наивный младший брат. Либо тан Тувалор, либо Анлетти подомнёт его под себя — он тогда против и не пикнет. И это... куда вероятней, чем триумфальное возвращение с войском домой.

— Маджа, я знаю тебя как облупленную. Знаю, что ты веришь. Просто себе в этом не признаёшься.

Маджайра фыркнула и отвернулась. Знает она... А то как же! Но письма всё ещё были у неё в руках. В целости и сохранности. Письма...

Они с братом писали друг другу больше десяти лет. Чуть ли не с самого детства! Каждая весточка из его жизни — из абсолютно чужого, недоступного ей и прекрасного мира — воспринималась как маленькое чудо. Разве могла она теперь взять и отправить письма в огонь? Оборвать единственную ниточку, которая связывала их с братом всё это время? Не позволяла забыть, что они родная кровь?

В горле встал неприятный комок, и защипало глаза. Маджайра шумно выдохнула, развязала верёвку и дрожащей рукой поднесла верхнее письмо к губам.

По щекам покатились слёзы.