Квартира за выездом

Глава 20. Подружка

Таня приходила почти каждый вечер, садилась за накрытый к чаю стол, но к чашке не притрагивалась и, подперев рукой щёку, рассказывала о себе. Она жила с родителями и семьёй старшего брата, и ей хотелось тишины. Был ещё муж, с которым Таня развелась через год после свадьбы и от которого до сих пор не могла отделаться, встречаясь каждую субботу и удивляясь самой себе.

— Прикинь, жили как кошка с собакой, а развелись — друг без друга скучно стало, встречаемся. Вчера цветы подарил. Мы, наверное, снова поженимся, — фыркала Таня. — Прикинь, он мне предложение сделал, кольца купил новые. А я боюсь: поженимся, и начнётся опять… Мне с ним так хорошо! Боюсь разрушить это. Прямо колдовство какое-то.

Она завистливо оглядела шкаф красного дерева с бронзовыми молдингами на дверцах:

— Антикварный! Где купила? Сколько отдала?

— Нисколько, — рассмеялась Нина. — Он тут и стоял, на этом самом месте. Не узнаёшь?

Бронзовые детали декора она отчистила соком, выжатым из двух лимонов, а дерево находчиво покрыла лаком фирмы «OliLacke»). И с усмешкой наблюдала за подругой, которая ходила по квартире, осматривая каждый угол, ощупывая тяжёлые портьеры и цокая языком.

Таня перевела взгляд на мебельный гарнитур-стенку:

— Ого! Ничего так мебелишка.

На «мебелишку» Нина истратила все свои сбережения и теперь, глядя в Танины блестевшие глаза, понимала, что не ошиблась с выбором.

— Ты и люстру оставила? — вслед за Таней Нина задрала голову, разглядывая — в который раз! — старинную люстру с шестью плафонами в виде цветов лотоса.

— Плафоны поменяла? У Изольды серые были, а у тебя бирюзовые.

— Я не меняла, просто отмыла, — призналась Нина.

— А-аа, «Мистер Пропер отмоет до блеска»? В рекламе показывали, я и сама хотела купить… Смотри, ободки золотые, а раньше тёмные были. Нет, теперь уж точно «Мистера Пропера» куплю!

— Я не покупала, я с мылом мыла…— зачем-то призналась Нина, которая ни с кем не была откровенна и никому не раскрывала своих секретов.— Два часа оттирала, сначала в мыльном растворе, потом в уксусном, — улыбнулась Нина.

— А зеркало зачем оставила? В нём стекло мутное. Изольда говорит… говорила, там амальгама стёрлась. Говорила, оно венецианское, настоящее. А что в нём проку, если отражение расплывчатое?

Нина знала, что амальгама это сплав ртути и олова, покрывающий обратную сторону зеркала. При растворении в ртути олова происходит распад частиц металла до атомарного состояния, что кардинально меняет его химические свойства. Современные зеркала изготавливают посредством серебрения, а это, похоже, и вправду венецианское. Раритет. А что стекло мутное, так это поправимо. Нужна обёрточная фольга от шоколадок, такой вот фокус. Рассказывать о «фокусе» она не стала.

Нине вдруг показалось, что по стеклу стелется дымка. Она уставилась на зеркало, в котором дрожал и переливался через оправу прозрачный туман. Таня что-то говорила, но слова доходили до сознания глухо, как сквозь стену. Нина с усилием отвела от зеркала глаза, прогоняя морок, и услышала:

— А стенка-то тонкая, я чашку взяла и слушала, о чём они говорили…

— Кто они?

— Да говорю же, Изольда — с этой, в красном.

— С кем?

— Да откуда я знаю, с кем! Я раз только видела, в зеркале платье красное, а Изольда красное не носит. Я в комнату вошла — и всё исчезло, а Изольда разозлилась, что я без приглашения пришла.

— Ну и…

— Ну и выставила меня, ещё и лекцию прочитала, о недопустимом поведении. Мол, у неё гости, а я влетела как ведьма на метле. Сама она ведьма. И та, в зеркале. Изольда с ней каждый вечер беседовала, рассказывала, как квартиру отобрали у неё и пенсию дали кухаркину, только на хлеб хватает. О муже своём рассказывала, который умер. Он давно умер, лет тридцать назад, а она о нём как о живом, про измены его вспоминала да про любовниц. Кляла на чём свет стоит, — рассказывала Таня.

Нина не совсем понимала, с кем разговаривала старуха с красивым как цветок именем и кто была её гостья. И была ли она вообще? Может, старуха сошла с ума от преклонного возраста и разговаривала сама с собой, а собеседница ей примерещилась? Таня её не видела, подслушивала через стенку, а подслушивать нехорошо.

— А ты зачем к ней ходила каждый вечер?

— Не каждый. Так, забегала иногда, не надо ли чего… Сигареты ей покупала и печенье к чаю, она овсяное любит… любила. В чай макает и ест, единственное удовольствие — печенье да карты. Как ни зайду к ней, она за столом сидит, пасьянсы раскладывает.

— А соцработник? — перебила её Нина. — Ей же девяносто, ей из собеса должны продукты носить и вообще…

— Да была у неё соцработница, и медсестра патронажная приходила.

— А ты-то зачем приходила?

— Как ты не понимаешь! Она одна, ни внуков, ни правнуков, ей даже поговорить не с кем, вот и придумала себе ту, из зеркала… («Или не придумала, на самом деле видела…»). Медсестра раз в неделю давление померяет и уйдёт, соцработница продукты принесёт и убежит, у неё на обслуживании двадцать человек, всем купи да принеси, не до разговоров. Вот я и забегала к ней. Чай пили, она мне много всего рассказывала, как в Смольном училась, в институте благородных девиц, ты не представляешь… А после того случая вытолкала в шею, и не приходи, говорит, больше.