Конечно, это не любовь

Конечно, это не любовь. Глава 24.2

Бессмысленные истерики на пустом месте Гермиона не одобряла, поэтому, проревев минут пятнадцать, вытерла слёзы и сопли, приняла холодный душ и отправилась на кухню — готовить горячий шоколад. Несмотря на насыщенный день и безумную ночь, сна не было ни в одном глазу. Более того, она опасалась, что, если всё-таки уснёт, вскоре проснётся от очередного кошмара. Шоколад в этот раз готовился с трудом — пальцы дрожали и едва удерживали палочку, вместо плавных помешивающих движений у Гермионы выходили какие-то дёрганные рывки, из-за чего какао-порошок едва не слипся в комки. Колдуя над шоколадом, Гермиона старалась полностью сосредоточится на процессе, постепенно добавляя кардамон, корицу, имбирь и ванильный экстракт. Она специально выбрала сложный рецепт, больше похожий на зелье, чем на обычный напиток, чтобы с головой уйти в его приготовление. В окклюменции она так и не достигла значимых успехов, разве что научилась чувствовать и блокировать ментальные атаки, и сейчас жалела об этом — плотный щит, закрывающий все посторонние мысли и чувства, ей бы сейчас не помешал.

Наконец, шоколад был готов. Гермиона сняла кастрюльку с огня и перелила содержимое в большую кружку. Устроилась с ней в кресле в гостиной, взяла подаренное Шерлоком «Имя Розы» — и снова едва не расплакалась, едва прочла про дедуктивные способности главного героя, Вильгельма*. «Прекращай, Гермиона», — велела она сама себе и решительно захлопнула книгу, даже не посмотрев на страницу. Однозначно, у неё не было никаких причин для рыданий. Возможно, дело было в музыке. Но этот вариант Гермиона отвергла как совершенно дурацкий. Да, музыка Шерлока могла вызвать у неё слёзы, но они были мимолётны и высыхали сами по себе, едва его скрипка умолкала. Тогда, может быть, её опечалила смерть той женщины («Нет, Гермиона, в эти игры мы играть не будем, — тут же оборвала она сама себя, — Ирэн Адлер, а никакая не „та“ или „эта“ женщина»). Это тоже было нелепое предположение. Да, девочка Гермиона могла проплакать полночи, узнав о смерти котёнка соседей, но глава Департамента магического правопорядка мисс Грейнджер повидала в своей жизни немало трупов, и весть о гибели совершенно незнакомого человека не могла её так расстроить.

Гермиона прикрыла глаза и попыталась убедить себя, что ей просто больно за Шерлока. Ирэн Адлер, хоть их знакомство и было недолгим, много значила для него, и её смерть причинила ему сильную боль.

— Лицемерка и лгунья, — сказала она вслух. Да, ей было больно за Шерлока, но плакала она не поэтому.

У её слёз были те же причины, что и жгучей ненависти, возникшей во время просмотра воспоминаний. Эта ненависть была всепоглощающей и незнакомой. Ещё никого Гермиона не ненавидела так сильно, даже Волдеморта и его приспешников. Борясь с ними, она горела праведным гневом, а один взгляд на Ирэн Адлер зажёг в её душе чёрное пламя… ревности?

Это было смешно. Гермиона хорошо помнила, как ревновала Рона на шестом курсе, когда тот всюду целовался с Лавандой, и те эмоции не шли ни в какое сравнение с этими. К тому же, ревновать Шерлока было абсурдно. Он ведь Шерлок. Во-первых, друзей не ревнуют, а во-вторых, Гермиона никогда не думала, что он может привлекать женщин.

Когда-то, много лет назад, мама сказала, что Шерлок — «симпатичный мальчик», и Гермиона громко рассмеялась. Позднее Гермиона согласилась с мамой, но сделала это как-то отстранённо — он мог быть хоть симпатичным, хоть похожим на помесь крокодила и носорога, но всё равно оставался Шерлоком. Постепенно симпатичный мальчик превратился в долговязого подростка, состоявшего из сплошных углов, локтей и коленей, потом — в непривлекательную пародию на живой труп. Сейчас, после десяти лет без наркотиков, он стал мужчиной с приятной внешностью, пусть и достаточно специфической. Ему было далеко до красавчика-Драко, например, и даже до угрюмого Виктора, но, пожалуй, ему нельзя было отказать в определённой привлекательности. И всё-таки Гермиона никогда не представляла себе его влюблённым в кого-то.

Вероятно, поэтому её так поразил и обидел тот восторг, который она прочла в его взгляде, адресованном Ирэн Адлер.

Но, рассуждая логически, у неё не было поводов обижаться или расстраиваться. Напротив, стоило радоваться, что кто-то сумел достучаться до его сердца, которое он прятал за семью замками. Почему же тогда так больно и снова хочется плакать?

Шоколад закончился, Гермиона отставила кружку и наколдовала себе тёплый плед, но он не спасал от идущего изнутри холода. Перед глазами стояла сцена из воспоминаний Шерлока: он сам, поражённо и растерянно глядящий на Ирэн Адлер.

Снова вытерев набежавшие слёзы, Гермиона вдруг сначала тихонько хихикнула, а потом разразилась истерическим, нервным смехом. Она хохотала и не могла остановиться, по щекам продолжали течь слёзы. Она прикусила руку — и боль немного отрезвила её. Это было глупо, невероятно глупо, особенно для самой умной ведьмы своего поколения. Неужели можно быть настолько слепой по отношению к самой себе? Ответ был настолько очевиден, что было неясно, как она, со своим интеллектом, со своим знанием людей, со всей своей проницательностью его до сих пор не нашла. Она любит Шерлока Холмса.

Гермиона закусила губу, надеясь, что сумеет отыскать другую версию, которая разобьёт эту вдребезги, но тщетно. «Лучше спроси меня, бывает ли, что я не думаю о Гарри», — сказала ей как-то Джинни, и Гермиона тогда использовала её ответ как доказательство своего равнодушия к Виктору. Но она и не задумалась о том, что есть человек, о котором она думает всегда.

Шерлок всегда занимал какую-то часть её мыслей. Был он рядом или за много миль, он всегда много для неё значил. Неосознанно почти каждое своё действие, каждое важное решение она принимала с оглядкой на то, что он сказал бы или сделал бы в этой ситуации. За двадцать с небольшим лет их знакомства он стал для неё не просто близким другом, а частью её самой. Влюбиться в него было бы так же глупо и невероятно, как влюбиться, скажем, в свою руку или ногу, или в часть своей души. Надо признать, она в него и не влюблялась. Она его любила, а это, как показывает практика, разные вещи.

Гермиона откинулась на спинку кресла и попыталась понять, когда началась её любовь, как долго она её игнорировала — но не смогла. Может, это чувство оформилось, когда он явился после двух лет в Америке, может — раньше, когда обнимал её на пепелище дома Грейнджеров в Кроули, а может и тогда, когда он пытался застрелить дементора.

Откровенно говоря, это было неважно. Ещё немного посидев в кресле неподвижно, Гермиона снова залезла под душ, выпила успокаивающего зелья и легла спать. Для неё было очевидно, что пришедшее сегодня осознание должно быть заперто в самом глубоком тайнике в её разуме и о нём никто (и в первую очередь, Шерлок) не должен узнать.

Несмотря на рождественские праздники, на следующий день она отправилась в Министерство и до полуночи просидела над отчётами из отделов, на основе которых составляла графики раскрываемости преступлений и карту неблагополучных волшебных районов. Это был настолько скрупулёзный и требующий внимания процесс, что отвлекаться на дурацкие мысли не было никакой возможности. Домой она вернулась уставшая, с красными от сильного напряжения глазами, но совершенно спокойная. До Нового года она успела лично провести два допроса, закончила вносить правки в предложение о регулировании порядка отправления детей в Хогвартс (пора было прекращать этот ежегодный парад клоунов на Кингс-Кросс) и нарвалась на дружеский выговор от Кингсли.

Министр заглянул к ней в кабинет накануне Нового года, закрыл за собой дверь и грозно спросил:

— Как это понимать?

Гермиона судорожно попыталась понять, что же именно натворила, но не смогла — в последнее время всё было очень спокойно.

— В чём дело, господин министр? — спросила она осторожно.

Кингсли хмыкнул и махнул рукой:

— Да не собираюсь я тебя ругать. Чего сразу — «господин министр».

— Когда ты так угрожающе на меня смотришь, я тут же пытаюсь понять, что сделала не так, — с улыбкой ответила Гермиона.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

— Работаю, если ты меня пока не уволил.

— Вот умная ты девушка, Гермиона, — вздохнул Кингсли, — но какая же дура временами. Новый год завтра, Рождество только прошло, в министерстве три калеки, и те — дежурные авроры, которые пытаются сделать вид, что не надрались до зелёных пикси в глазах. А ты сидишь с бумагами.

— «И кроме министра», — ты забыл добавить, — фыркнула Гермиона. — Беру пример с непосредственного начальства.

— Дурацкий пример. Я-то ладно, в моём возрасте только и делать, что в бумагах копаться, тем более, что официальные приёмы закончились. А ты собирайся-ка — и марш отсюда. Праздновать. Хоть с Поттерами, хоть с Уизли, хоть с кем. Но чтобы на работе я тебя до пятого января не видел.

Гермиона со вздохом оглядела перспективную гору бумаг, сортировочным заклинанием разложила их по местам и встала из-за стола, сказав:

— Приказ ясен.

Правда, к Поттерам или Уизли она не пошла, а отправилась вместе с Кингсли к нему в кабинет, и они ещё долго беседовали о том, какой мир сейчас строят, вспоминали Орден Феникса и молчали, глядя в разожжённый камин.

Когда волшебные часы пробили полночь, Кингсли первым сказал:

— Счастливого нового года, Гермиона.

Она ответила и снова замолчала. Когда огонь начал догорать, они разошлись по домам. Молчание в хорошей компании помогло Гермионе, пожалуй, даже лучше, чем напряжённая работа — она полностью восстановила душевное спокойствие, которое едва не разрушилось от короткой записки — вернувшись второго января домой после встречи с Луной и Джинни, она нашла на столе сложенный пополам лист бумаги. «Она жива. Я идиот», — было написано на листе знакомым быстрым почерком. Впрочем, Гермиона всегда гордилась своей выдержкой. Спалив несчастную записку, она снова вернулась к делам. Честно следуя данному Кингсли обещанию, до пятого января не появлялась в Министерстве, занимаясь домашними делами и встречаясь с многочисленными знакомыми на Косой аллее. Когда же новогодняя горячка сошла на нет, она с удовольствием вернулась к работе. Шерлок больше не объявлялся, не считая одного раза — он влез к ней в окно, едва она вернулась с работы, и нервно спросил, не приторговывают ли волшебники опасными сувенирами в маггловском мире, после чего сгрузил ей на стол кучку кусачих тарелок и повизгивающих табакерок — и снова исчез в окне.

После этого Гермионе стало совершенно не до размышлений о каких бы то ни было чувствах — совершенно случайно Шерлок наткнулся на тоненький ручеёк из большой подземной реки нелегального и опасного бизнеса, и до лета** Гермиона вместе с аврорами и сотрудниками отдела противозаконного использования магии занималась отловом бандитов. Главным вдохновителем бизнеса оказался Наземникус Флетчер.
После победы он, как и остальные члены Ордена Феникса, несмотря ни на что, получил медаль и причитающееся вознаграждение — и с тех пор не пересекался с бывшими товарищами. Гермиона надеялась, что, несмотря на то, что его сын оказался последователем Лестрейнджа, сам Наземникус сидит где-нибудь и тихо выращивает тыквы. Но — нет.

Допрашивать человека, с которым когда-то она сидела за одним столом в доме на площади Гриммо, было неприятно и тяжело. Пусть он и был вором и жуликом, он был человеком Дамблдора. Гермиона сама удивилась тому, что для неё это до сих пор что-то значит.

— Да ладно, что уж там, — махнул рукой Наземникус. — Ты в своём праве. А только могла бы по старой памяти…

— Наземникус, — мягко сказала Гермиона, — я не могла бы. У тебя ведь был отличный шанс всё начать заново. У тебя были деньги.

Он посмотрел на неё грустными, мутными глазами, едва различимыми под морщинистыми веками, и ответил:

— Джон всё отдал Лестрейнджу.

— И ты, вместо того, чтобы обратиться к кому-то из нас, решил взяться за старое? Да ещё и полезть к магглам? Понимаешь, что по новым законам я тебя буду вынуждена засунуть в Азкабан лет на пятнадцать?

Он снова махнул рукой и шумно вытер нос рукавом:

— Суй, уже не страшно. Я ведь давно пропащий человек. Только Альбус мог петь про второй шанс и новую жизнь. А на деле — ерунда это всё, Гермиона. Я — жулик, вор и пьяница, и дело с концом. Давай свои бумаги, подпишу, что надо.

Он поставил корявую роспись на признании своей вины, снова утёр нос и первым пошёл в сторону конвоя.

Вечером после слушанья по делу Флетчера Гермиона вернулась домой уставшей и совершенно разбитой и сразу же легла спать. А посреди ночи проснулась от ощущения чужого взгляда.

Не раздумывая, на одних инстинктах она засветила в незваного ночного гостя беспалочковым оглушающим заклинанием, и только после этого зажгла свет — и встретилась взглядом с Шерлоком. Он увернулся от луча и теперь стоял в углу её спальни.

— Мерлин, — Гермиона со стоном откинулась обратно на подушку, — скажи спасибо, что я не такой параноик, как покойный Грюм, и не швыряюсь «Авадами». Нельзя так пугать.

— Мне надо было поговорить, — невозмутимо заметил Шерлок, снял пальто и пододвинул стул.

Гермиона взглянула на часы, протерла глаза и переспросила:

— В три часа ночи?

— Уже три? — удивился Шерлок. — Значит, да.

— Отвернись.

С недовольным: «Нет времени на эти глупости», — он всё-таки повернулся к ней спиной, и Гермиона быстро набросила поверх короткой футболки, в которой спала, мантию.

— Итак? — спросила она.

Шерлок посмотрел на неё каким-то странным, почти больным взглядом и очень тихо, на грани слышимости сказал:

— Мне нужна помощь.

— Что нужно сделать? — сразу же спросила Гермиона.

Он встал со стула, сделал несколько шагов по комнате, сцепил руки в замок и ещё тише попросил:

— Помоги мне вытащить её.

Гермиона сразу поняла, о ком идёт речь, но не позволила своему голосу дрогнуть.

— Расскажи мне, что произошло и что требуется.

Шерлок опять сел на стул, закинул ногу на ногу и заговорил непривычно медленно — обычно он, рассказывая что-то, тараторил, за что не раз получал выговор от миссис Холмс, а сейчас как будто подбирал каждое слово.

— Эта женщина вернулась, я писал тебе. Её смерть была инсценировкой, хитрой и изворотливой настолько, что даже я поверил. Как ты помнишь, на Рождество, в день своей мнимой смерти, она послала мне подарок — свой телефон, на котором хранились компрометирующие фотографии и еще множество разнообразной информации. Уже на следующий день я решил заняться делом и разгадать пароль. Можно было предположить, что она выбрала комбинацию случайных цифр или букв, но я сомневался в этом — эта женщина слишком любит игры. Но я не мог вводить пароли один за другим, количество попыток было ограничено. Кроме того, я просветил телефон на рентгене и обнаружил, что под корпусом стоят четыре дополнительных элемента, которые привели бы к уничтожению данных, вздумай я вскрыть корпус и вытащить память.

Он замолчал, постучал пальцами по колену, потом продолжил:

— У меня были дела и кроме телефона, так что я отложил его на время. Но то и дело возвращался к паролю. Я идиот, — он нервным движением схватился за подбородок, — эта надпись: «Мой ключ — четыре символа — ок» маячила у меня перед глазами, но я так и не сумел догадаться!

— Шерл, — произнесла Гермиона. Он вздрогнул, перевёл на неё взгляд и спросил:

— Что?

— «Мой ключ — Шерл — ок». Очевидно, — ответила Гермиона.

— Как ты узнала?

— Я читала сообщения Ирэн Адлер и видела, как она на тебя смотрела. И ты говоришь, что она любит игры. При её профессии, едва ли она выбрала бы адрес или номер — её интересуют люди. И особенно ты. Так что… — Гермиона поплотнее завернулась в мантию и понадеялась, что некоторую прерывистость её речи Шерлок спишет на вялость после сна или прохладу.

— Тогда я вдвойне идиот, потому что решил, что загадка не разгадывается, раз её не могу разгадать я, — заметил он и на мгновение зажмурился, не то вспоминая что-то, не то переживая приступ самобичевания. — Как бы то ни было, до прошлой недели телефон оставался не взломан. Представь себе моё удивление, когда я обнаружил эту женщину в своей комнате, спящую в моей кровати.

Гермиона кашлянула, но ничего не сказала.

— Она пришла забрать телефон, а заодно подкинула мне еще одну загадку. И… — Шерлок снова зажмурился, и теперь Гермионе стало понятно, что всё-таки он страдает от мук стыда. — И её я разгадал.

Дальнейший рассказ Гермиона слушала спокойно и отрешённо, и даже не пошевелилась, когда Шерлок рассказывал о попытке шантажа и о том, как Ирэн Адлер едва не обыграла и его, и Майкрофта.

— Я слишком поздно разгадал её пароль, но это уже не важно. Важно, что завтра на закате её казнят, и я не хочу, чтобы это произошло, — закончил Шерлок и повторил: — мне нужна твоя помощь.

Стряхнув отстатки сонного оцепенения, Гермиона поднялась с постели и быстро спросила:

— Знаешь, где это произойдёт?

— В Пакистане, в городе Карачи.

— Мордред, — прошипела Гермиона, — далеко.

— У меня есть два билета на самолёт, вылет через три часа, так что успеем.

Гермиона замерла и задумалась. Если она была в Лондоне, а теперь рискует быть казнённой в Пакистане, значит, у неё большие проблемы. Ей нужно исчезнуть, сменить имя и, желательно, убраться как можно дальше. У Гермионы был собственный многоразовый порт-ключ в Австралию, но там она оставлять мисс Адлер не хотела — достаточно живущих под чужими именами родителей. Лучшее место, где можно спрятаться — Америка, но до Америки порт-ключа не было. И изготовить его за три часа, равно как и поддельные документы, не представлялось возможным. Правда, это было и не нужно. Заклинанием собрав самое необходимое в сумочку и заранее спрятав в неё пистолет Шерлока, Гермиона быстро переоделась в маггловскую одежду.

Не стоило опаздывать на самолёт.

Примечание
* — позволю себе небольшое заигрывание. в «Имени Розы» прослеживается весьма заметная отсылка к Конан Дойлу (главного героя зовут Вильгельм Баскервильский, а его друга и помощника (недалёкого и наивного юношу) — Адсон). В мире «Шерлока» никакого Конан Дойла, очевидно, не существовало, так что Гермиона вполне может удивляться тому, как созвучна история в книге с историей Шерлока

** — долгое время была уверена, что финальный разговор с Ирэн произошёл вскоре после её «воскрешения», но создатели сериала твёрдо говорят нам, что это не так — Шерлок изучает телефон Ирэн шесть месяцев и, когда она приходит к нему домой, на дворе уже лето. Да и Американец рёбра подлечил.