Крылатая. Страшась полета

Глава 21

Последующие дни проходили, как во сне. Приходили Лист и Уля, нас вызывали в крепость для дачи показаний, началась подготовка к похоронам. Я чувствовала себя заводной куклой, бесчувственной, холодной, равнодушной. Не было ни усталости, ни голода, ни слез. Ни одного чувства, только щемящая пустота, как в тот день, когда я поняла, что отец не вернется из крепости и жить дальше мне предстоит одной. Но теперь я была не одна и ответственность за близких придавала мне сил, не давая раскиснуть окончательно. Наверное, многим со стороны казалось, что мне все равно. Да, я часто казалась равнодушной к обидам, насмешкам, издевкам... теперь вот к потере. Я научилась прятать боль от других и главное, от себя, не позволяя ей пить из меня силы, не давая подточить ту выдержку, что я выпестовывала в себе годами. И я держалась. Изо всех сил, ради близких. Моя гиперответственность стала той соломинкой, что не дала скатиться до банальной истерики и, опустив руки, рыдать в подушку дни напролет. А еще друзья и их забота. Уля не отходила от меня ни на секунду, Лист торчал в лавке, взяв на себя изготовление заказов. Дорхе? Он часто заходил, помогал по делам, провожал в крепость.

Держаться получалось, но вот по ночам боль от пережитой потери, воспоминания о прошлых бедах вырывались наружу, выматывая всю душу. Нахлынули воспоминания о прошлом. Снились серые стены тюрьмы, бледный отец, холодный взгляд стражи. Я почти не спала, с криками вскакивая в постели и до утра разглядывая меняющее цвет небо. Днем было легче, я носилась по лавке, как заведенная, таскала с рынка продукты, наводила чистоту, делала все, чтобы не погружаться в жуткие воспоминания своего прошлого и панику, что призраком маячила за спиной. Вся моя внутренняя сила была направлена на одно — держать себя в руках и не дать расклеиться остальным. Новая потеря странным образом переплелась с потерей прошлой, снова накатывали волны паники, тряслись руки, появился безотчетный страх перед будущим. Кошмары изматывали, силы медленно таяли, боль лишала желания есть, пить, спать.

И вот, стоя на погосте и вслушиваясь в заунывное бормотание волхва, я все же дала слабину, выпуская страхи и боль наружу. Я позволила себе поплакать. Глядя, как земля навсегда разделяет меня с мастером, я думала о том, что с отцом я даже так не простилась. Я теряла снова, и пускай мастер не был мне отцом и я уже давно не ребенок, больно было так же. Он заставил поверить, что плохое больше не случится, он помог вернуться к той жизни, о которой я почти забыла, он дал мне возможность снова жить и радоваться, а не выживать. А слезы медленно стекали по щекам, пропитывая ворот траурного платья. И если бы не сжимающая мою руку Уля и не стоящий рядом Лист, я бы точно разрыдалась в голос. Все же поддержка друзей придавала сил.

Я растерянно взглянула на ясное синее небо. Мир жил дальше. Вот так просто, кто-то уже никогда не взглянет на эту красоту, а мир живет дальше. Сколько трагедий, сколько бед, сколько несчастий, но мир продолжает жить, меняться и ему все равно. Вот и сейчас пели птицы, светило солнце, распускались цветы. А я видела другое. Грязную лечебницу для нищих, переполненные палаты, растерянные послушницы и я, лежащая на койке, без сил даже открыть глаза. Я ведь думала тогда, что умираю, и эта мысль радовала меня больше, чем перспектива выздоровления. Худая, с коротко остриженными волосами, похожая больше на мальчика, чем на семнадцатилетнюю девушку, я мечтала о смерти, как о спасении. Ведь в случае выздоровления меня снова ждали стены приюта, а это значило — опять унижения и муштра, карцер и порка даже за намек на непослушание. И видит небо, я молила богов о смерти. А потом надо мной склонилось лицо старика с добрыми глазами, он улыбнулся мне, прохладная ладонь легла мне на лоб. Мастер тогда на древнем языке сказал, что у меня пневмония, лекарь на том же языке утверждал, что последствия истощения.

Они вдвоем возмущались насчет жутких условий содержания детей в приюте и невозможности повлиять на храмовников со стороны ковена. А я... А я, еле ворочая языком, на том же древнем выдала: "Судя по самочувствию — оба диагноза верны. Но лечат меня неверно. Дозы рассчитаны неправильно". Лекарь растерянно уставился на меня, растрепанную и грязную, а мастер... Мастер молча присел рядом и стал расспрашивать. Стыдно было признаться, кто я, чья дочь, как попала сюда и в приют, но мастеру было сознаться неимоверно легко, словно я знала его много-много лет. После моего выздоровления мастер добился разрешения забрать меня с собой в качестве ученицы.

Директор приюта долго артачился, стараясь оттянуть расставание со своей любимой "девочкой для битья", но все же орден алхимиков смог настоять на том, чтобы дочь их собрата (пускай и преступника) воспитывалась среди ей подобных. Так я и приехала в Нуир, худая, измотанная, настороженная, как вынутый из норы зверек. Я долго отвыкала прятать сухари под подушкой, ощетинивалась на каждое резкое движение и почти каждую ночь мучилась от кошмаров. Но время шло, и я стала смелее, решительнее и сильнее, я снова смогла жить, как живут люди, а не маленькие затравленные зверята, которыми мы были в приюте. Мастер Болот стал моим персональным волшебником. И вот его больше нет. Нет моего доброго волшебника с огромным сердцем и ясными детскими глазами...

Люди молча слушали голос волхва, склонив головы. Всхлипывала стоящая рядом Ольха, ее как могли утешали муж и сын. Каратай угрюмо смотрел на растущий над могилкой холмик, прощаясь с другом. С виду ворон был таким же безучастным к горю, как и я, только судорожно сжимавшиеся коготки царапали мне плечо, выдавая душевную боль некроманта. Дорхе, не мигая, следил за мной, стоя в толпе напротив, рядом с Бусом. Дракон и Бус направились к могиле с огромными охапками цветов, за ними потянулись и другие, пришедшие на прощание. А я все стояла, глядя на толпу, и не находила в себе сил подойти и проститься.

— Даня, — Уля осторожно потянула меня за рукав и подсунула в руки букет с траурной лентой. — Пошли.