В сердце зимы

Глава 29. Прозвища

Утро принесло хмурый усталый дождь, обнажённые деревья дрожали на ветру, отражаясь в рябящих лужах, а серые тучи сердито неслись по небу. Время уныло тянулось в помрачневшем от оттепели мучилище, но я ждала прихода Алекса. Ведь одно лишь его появление украшало эти тёмные коридоры незримыми узорами сияющего инея, прогоняя нагретый батареями стоялый воздух вихрем бодрящего свежего ветра, и, словно, от мороза, появлялся на моих щеках румянец, а глаза блестели, как от взгляда на зимние звёзды, и хотелось жить, улыбаться и петь.

Но едва наш Владыка зимы появился в коридоре, к нему прицепился кларнетист Тряпкин. Как-то уж очень фамильярно пожал ему руку и конфиденциальным тоном, ухмыляясь, пропел:

– Завтра напомнишь, Голубчик, договорились, да?

Глаза Зимы недобро сверкнули, но лицо осталось безразличным. Он высвободил ладонь и процедил сквозь зубы:

– Хорошо.

– Голубчик, Голубчик! Ха-ха-ха! – радостно подхватили Клара с Царьковой.

Уголки его губ обиженно опустились.

– Почему ты не сказал, что тебе неприятно это прозвище? – спросила я.

– А его это остановит?! – устало произнёс Зима.

– А что у вас завтра? Свидание? – встряла Клара, – Прости, – прибавила с улыбкой, заметив, что Саша закипает.

– Макс просто попросил ему напомнить забрать какую-то бумажку у секретаря, – вздохнул Зима. – Слушайте, а давайте посмотрим мультики в кабинете? – предложил он вдруг с безумным восторгом в глазах.

Только на пути в вожделенный класс нас настигла Светка Черевичкина. Всех истыкала своими вредными пальчиками, потрепала по щекам, обнялась с Алексом и увязалась с нами «в кино». У Черевичкиной есть два особых состояния: навязчивая инфантильность и претенциозная, якобы взрослая, циничность. Мне одинаково неприятны оба. Вообще, она очень живая, даже слишком, лицо у неё симпатичное, а глаза и вовсе похожи на два драгоценных камня, но мне с ней почему-то тяжело. И мультик посмотреть так и не удалось. Весь урок мамзель Черевичкина травила шуточки, приставала к Саше со своими щекотками, щипками и прочими «нежностями», дико хохоча и кровожадно рыча. Это представление раздражало. Клара сболтнула о новом прозвище Алекса, и Светка радостно подхватила, приправляя досадную кличку тычками и щекоткой. Обидевшись почему-то больше всего на Алекса (наверно, из ревности), я с какой-то отчаянной силой тоже отпускала в его адрес ядовитые шпильки. У нас отлично получилось вывести его из себя. Он со зверским лицом угрожал нас всех задушить. Но при этом выглядел так мило в своём гневе, что сцена вышла комичная, и все в итоге рассмеялись и расстались на доброй ноте.

– Я ещё поиграю, так что можете заходить, как освободитесь…– сказала я ребятам на прощание, оставаясь наедине с фортепиано.

Но прошёл урок, а никто так и не заглянул. Я загрустила и ушла. А Зима сидел в фойе под окошком, забавно обнимая куртку. Неужели меня ждал?! Да нет, Васю, наверное, или ещё кого-нибудь…

– Я заходил в класс, но никого там не нашёл, – произнёс приятно переменившийся молодой человек, подходя ко мне.

Не успела я ответить, как позвонила Клара, спрашивая, где я. Через минуту она уже стояла перед нами.

– Давайте пойдём ко мне на чаёк? – спонтанно предложила я.

Ребята согласились, но мои коварные мечты безжалостно разрушил рыжий здоровяк Дзинтарс Бицанс. Он преподавал вокал Алексу и остановил его у самого выхода, утащив отрабатывать какие-то пропавшие уроки. Ведомый в «неизвестном направлении», Санька картинно махал нам салфеточкой:

– Дождитесь меня, пожалуйста, не уходите без меня!

И мы дождались. Решили вдруг даже пешком идти. Ветер с азартом принялся нас глодать. А Сашка, как всегда, шёл без шапки. Якобы волосы от неё быстрее пачкаются. А что так можно очень скоро вообще облысеть, его не тревожило! Когда я вижу плохо одетых мальчишек в холодную погоду, во мне включается режим мамочки, и мне хочется их закутать. Но сейчас, когда шли через площадь, даже без моих извечных (наверняка давно надоевших) напоминаний он натянул капюшон. Я настолько умилилась, что впервые сама обняла Зиму.

Замерцал под ногами хрусткий иней, заклубился пар изо рта, стало слышно, как где-то на окраине города гудят поезда. А дома было тепло и уютно. Я поставила чайник, и мы надолго захватили кухню. Чайные церемонии для меня – особый сорт колдовства, а крошечный заварочный чайничек с голубыми цветочками на боку уже успел стать символом наших посиделок. Пока я хлопотала с чашками-плошками, Клара активно дурачилась с Алексом. То затевала с ним фехтование на зубочистках, то соревновалась, у кого дольше продержится на кончике носа чайная ложечка, то подтрунивала, называя Голубчиком, и смеялась над тем, как он кипятится и ворчит. Конечно, я тоже от души смеялась, но, к сожалению, мне никак не удавалось стать частью этих глупостей. Едва я решалась присоединиться к очередной шалости, как ребята уже переключались на другую, и эффект пропадал. А уж когда они опять запели что-то на английском, я вовсе почувствовала себя лишней. Не знаю я и не запоминаю слова этих популярных песенок…

И только когда чай в нас уже не помещался, я пригласила ребят в свою комнату. Клару поразило обилие книг: три стены почти полностью отданы книжным полкам от пола до потолка. Алекс перебегал от уголка к уголку, любуясь то фигурками ёжиков, то картинами, то самодельными нарядами моих кукол. А я рассказывала истории этих вещей. Потом мы смотрели мои фотографии и играли. Я вспомнила, что в холодильнике скучал одинокий ананас, и мы вернулись на кухню, чтобы его съесть. Какой-то он был уже забродивший, с градусами, зато нам сразу стало весело.