Мир, где меня ждут. Грани и лезвия

4.5

 В замковой часовне она была одна. Всех, кто пожелал отдать последний долг господину Кармаллора, умчали кареты с гербами на бортах. Успели попрощаться слуги, молодая герцогиня тому не препятствовала, и с безмолвного дозволения они молились здесь же.

 Леди Нелисса изъявила желание помочь молодой родственнице в скорбных хлопотах; герцог Фэлан, из уважения к соседу и из чувства симпатии к его дочери, так же выразил готовность принять часть ноши на свои плечи.

 Оба получили вежливый отказ. На сторонний взгляд, леди Ариата в дни безрадостных торжеств успешно справлялась со всем сама. Наследница Кармаллора, а теперь и полновластная его правительница, вероятно, решила отныне и впредь полагаться лишь на собственные силы, и начала свой путь в одиночестве с первых же шагов.

 В чёрном траурном платье, без единого украшения, негромким ровным голосом она отвечала на соболезнования; тем же тоном распоряжалась насчёт обряда в крипте, служб и прочих вещей, неизбежно сопряжённых с кончиной. Вместо расхворавшегося вслед за уходом господина и друга мажордома руководила армией слуг, уже официально приняла ведение делами Кармаллора и успевала уследить ещё за сотней забот вроде приёма и размещения соболезнующих, устройства поминальных трапез, безотлагательной необходимости подновить крышу в западном крыле... За всеми этими хлопотами никто из навещающих не видел, чтобы ресницы герцогини увлажнила слеза скорби, в то время как каждая из дам, прибывших выразить участие и разделить горе, то и дело прикладывали к глазам надушенные платочки.

 Посовещавшись, дамский ареопаг* вменил в вину госпоже Ариате предосудительное жестокосердие, с тем праведные судии покинули Кармаллор, но отъезд их - увы - не был воспринят осуждаемой как наказание и едва ли даже замечен.

 Лишь леди Нелисса и сестра герцога Фэлана задержались в Кармаллоре на достаточно долгий срок. Северянка была тиха и набожна, старая герцогиня, напротив, обходила часовню и крипту десятой дорогой. И если с предполагаемой золовкой хорошо было молчать и переживать свою боль, то родственница с юга одним своим присутствием, даже ворчащая и пребывающая не в духе, вносила живую струю.

 - Твоя покойная матушка доводилась мне внучатой племянницей, - иногда голос вдовствующей герцогини звучал, как у юной девушки, но теперь старчески поскрипывал. - Стало быть, ты, душенька, правнучатая.

 - Стало быть, так. Леди Нелисса, вы знаете, как для меня ценно ваше участие...

 Леди Нелисса царственно подставила для поцелуя щеку.

 - Знаю, милочка, знаю, что, падая в пропасть, ухватишься и за терновый куст. Будь на твоём месте другая, я бы ещё подумала, стоит ли оно моего нарушенного спокойствия. Взять любую из этих свистулек, да ощипать, как павлина, от тех перьев, которые она в себя понавтыкала, что останется? Голая курица останется. В тебе вижу не только перья, за то и люблю.

 Словно находя некую забаву в недосказанности, леди делала малозначительные по отдельности намёки касаемо событий, предшествовавших превращению маркизы в герцогиню, но не давала полной картины, отговариваясь тем, что это не её дело. "И не мои тайны", - усмехались тоненькие губы старой герцогини. В иное время Диана задалась бы вопросом... но не теперь. Горе не забылось, его лишь на время заслонили возросшие заботы.

 Стрельчатые окна были вырезаны почти под самым сводом часовни, и закатное сияние, что по капле просачивалось сквозь наборные витражи, едва освещало внутреннее убранство. Видно было, как высоко в воздухе призрачно кружат пылинки. Сотни свечей горели у подножия изваяния Многоликой Хозяйки, расходясь неровными кругами, где гуще, где реже. Немало уже оплыли, оставив по себе восковые подтёки, но большинство трепетали крошечными нимбами, распространяя присущий лишь храмам аромат.

 Она стояла в свечном чаду, но не смотрела на статую Хозяйки. Губы сомкнуты, и, даже если она и молилась, молитва эта принадлежала ей одной, неведомо к кому обращённая.

 Чёрные рукава до костяшек сжатых пальцев; чёрная накидка покрывает волосы, концами стекает по спине. Камень пола и стен был холоден, как поверхность застывшей реки, а леди Кармаллора вошла в часовню не менее часа назад и всё это время простояла в одном положении, вне времени. И сама, верно, холодна, как лёд, не слегла бы после такого уединения в горячке.

 Всколыхнув свечное пламя, она обернулась, словно ощутив его сквозь разделявшее их расстояние. Огоньки разом склонились, точно венчики цветов под порывом ветра. Уверившись, будто одна здесь, она медленно прошлась, зябко поводя плечами, - только теперь ощутила, как замёрзла в выстуженной, обращённой на север часовне.

 Отступив глубже в т`ени, Демиан наблюдал за ней - тонким силуэтом в чёрном. Вот она остановилась, склонилась, протягивая руки к свечному пламени. Тонкие пальцы казались ещё тоньше, сияние будто проницало их напросвет. Он смотрел и пытался понять, когда этому было положено начало, когда он подошёл к черте, за которой то, что ошибочно счёл лёгким недомоганием, развилось в опасный недуг. Быть может, в ночь инициации, ночь пробуждения первоисточника? Тогда для него стал откровением страх, страх перед тем, что это нарождавшееся нечто исчезнет в необратимости смерти, её смерти, исчезнет так и не осознанное, непонятое им.

 А может, всё началось и того прежде, в день её появления в Антариесе, самого необъяснимого появления из всех. В таком случае, в этом и вовсе не было логики... или же логика в подобных вещах утрачивает значение. Так или иначе, но с момента первой встречи и до единственного их разговора в парке между ними мало что изменилось. Он приложил к тому все усилия, хоть порой было непросто вовсе избегать её в замкнутом пространстве Теллариона. Видит Многоликая, он сделал всё, что мог. И уже почти успел увериться, что изжил чувство-помеху, чувство-западню, когда случившийся в городе прорыв самым определённым образом указал Демиану на иллюзорность его освобождения.