Проклятое призвание

27. ВСЕ МЫ РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА

Я тебя никогда не забуду.

Рок-опера «Юнона и Авось»

Заснула той ночью я не сразу. Мешала непривычная обстановка. На даче у крестной мне всегда отводили маленькую комнатку на втором этаже, на который надо подниматься по крутой лестнице без перил. Здесь можно было ночевать летом, а также весной и осенью, когда уже отступили / еще не пришли морозы. Приемлемую температуру помогал поддерживать электрический обогреватель. В углу стояла легкая деревянная кровать, застеленная разноцветным стеганым одеялом, как из мультфильмов, пол украшал прямоугольный полосатый палас, а неширокое окно – легкие ситцевые занавески. Больше ничего не было – и на мой взгляд, это было почти идеально.

Может быть, живи я здесь, я бы поставила тут полочку с книжками и, конечно, мольберт. С утра в комнате с окном на восточную сторону был замечательный свет. Летом я даже просыпалась бы раньше – чтобы поработать при таком свете.

Но я не жила здесь. И стояла осень. Несмотря на обогреватель, было довольно холодно. Я до подбородка закуталась в одеяло, пытаясь уснуть. Но в голову лезли непрошенные образы, воспоминания и фантазии, которые было нипочем не выгнать.

Мне не хотелось думать о бабушке, вообще о родных – но мысли упрямо возвращались к давно прошедшему, отчего-то не забываемому. Неизжитому, тому, что забыть невозможно.

И когда я, изворочавшись и искрутившись в своем одеяле, все же уснула, она мне приснилась – вполне ожидаемо, конечно.

Снилось, как я, маленькая, купаюсь в ванне, и бабушка помогает промыть мои непослушные волосы. Густые, длинные, которые не стригли с рождения, лишь каждый год отрезали локон, прятали в конверт, сложенный из тетрадного листочка, и подписывали «Нета, 2 года», «Нета, 3», «Нета, 4»… Те, которыми хвастались, которые гордо демонстрировали соседям: «Вот у нашей Неточки какие косы!» Сама я просто не могла с ними справиться, была не в силах.

Потом, в юности, когда я была почти взрослой, бабушкина помощь и навязчивое внимание уже стали раздражать, вызывать гнев и досаду. Защелка на двери ванной, стук, безнадежный вой: «Ты сама не промоешь!!!» Яростная попытка отстоять границы: «Оставь меня в покое!»

Кажется, лет в двенадцать я стала стесняться своего тела – до этого и в голову не приходило. Почему она может смотреть на меня голую, как будто так и надо? Я не думала, что со мной что-то не так, просто пришло внутреннее осознание своей наготы, ощущения ее как чего-то личного. И стремление отгородиться, обособиться. Мыться в одиночестве, спать в другой комнате – в детстве я часто ночевала рядом с бабушкой, на соседних кроватях…

А еще она меня порой водила в баню – несмотря на наличие ванны, бабушка была любительницей попариться. Помню, меня это поражало: алюминиевые тазы, пар, огромное количество чужих незнакомых женщин, абсолютно голых… В детской памяти осталась одна немолодая, может быть, ей было около пятидесяти, с пустой, тощей грудью, вероятно, у нее было прооперированная онкология, но я, ребенок, конечно, этого не понимала. Меня просто ужаснуло это природное несовершенство, нарушение естественной физиологической нормы. Да и вообще там, в бане, все было странно и не похоже на обычную жизнь. Никто не обращал внимания на чужую наготу, и совсем не было мужчин и мальчиков, не так, как всегда.

После ванны, когда волосы были наконец промыты да и все остальное тоже, меня ждал на кухне стакан компота или морса. На стакане был узор из аккуратных листьев, в стекле отражалось печальное заходящее солнце, светившее сквозь такое же чистое, как мои волосы, окно, от кислых ягод немел язык, и мне было хорошо.

Я не была счастлива. Но мне было хорошо и спокойно.

Меня любили, несмотря ни на что. Мне не нужно было ничего для этого делать – меня любили просто так, нипочему. Без обязательств.

Потом, когда бабушки не стало, в голову вдруг стукнуло: все. Этого больше никогда не будет. Никто никогда не сделает мне компот после ванны. Никто не будет с криком ломиться в дверь: «Ты не справишься!» Никто не будет часами расчесывать мои волосы, глядя в бормочущий телевизор…

Теперь мне придется справляться самостоятельно.

Нравится мне или нет.

И как будто земля ушла из-под ног.

И наступила свобода – настоящая, не придуманная. И стало страшно. Оказалось, что вовсе не нужен мне мир, о котором я грезила когда-то – во всяком случае в такой степени, как приходилось с ним взаимодействовать…

Я проснулась в десять, спустилась к завтраку. Крестная уже встала, суетилась на кухне. Она была в свободном домашнем платье в индийском стиле, спокойная и собранная, как всегда.

– Доброе утро, Нета. Ты будешь яичницу, бутерброды? Чай, кофе?

– Только бутерброды, спасибо. Чай. Да я и сама могу сделать, не беспокойтесь…

– Ну как же, ты же у меня в гостях. Поешь, пойдем на кладбище?

Я замялась.

– Если честно, я хотела бы сходить одна.

– Да, разумеется. Если ты хочешь… Как тебе будет лучше.

Я жую бутерброды и благодарно молчу. Все-таки крестная – умная женщина. Когда она не в стрессе, не на грани, она всегда очень тактична, с ней приятно иметь дело.

Хотя и не настолько просто, как с моей матерью. Может быть, потому что она все же не моя мать, только тетя, а может быть, потому что с моей матерью не прокатывал никакой политес. Она всегда выражалась предельно прямо и делала это так, что и тем, кто рядом с ней, было просто невозможно ходить вокруг да около.