Босиком по стеклам

Глава 4

Нина

Просыпаюсь ближе к четырем.

Сажусь на кровати и осматриваюсь. Отец не поскупился, выкупил мне одноместную комнату.

В отношении меня он не щедрый, но мое пребывание здесь – его лицо, которое он привык держать в кристальной чистоте.

Из зеркала на меня смотрела заспанная мордашка с опухшими глазами.

Волосы, не высушенные феном, завились и распушились, и сколько бы я их ни расчесывала, они так и не поддались выпрямлению, продолжая падать красивыми завитками.

Отец будет недоволен. Ему не нравилось всё, что напоминало о маме.

«Приведи себя в порядок» в его устах означало одеться так, чтобы не привлекать к себе внимание. Позволить блистать его принцессе.

Темное закрытое платье до щиколоток, белые кеды и минимум косметики.

Рука потянулась к волосам, и я с сожалением стянула их в хвост.

Водитель знал о моей ситуации и кивнул, больше не заводя разговоров. Степан работал на отца еще при маме, и я ему нравилась, относился ко мне по-доброму в отличие от других подчиненных.

– Демидовы о твоем недуге не в курсе. И будет лучше, если и ты распространяться не будешь, – первые слова Михаила Топоркова, как только я переступила порог отчего дома.

Иронично вздернула бровь. При всем желании не смогла бы с ними говорить.

– Соблюдай полную тишину. И не пытайся говорить. Твое мычание опозорит и поставит нас в неловкое положение.

– Дорогой, – ласковый тон Лили.

Сама она появилась в гостиной на секунду позже. Длинное серебристое платье в пол, высокая прическа с ниспадающими на виски локонами и сияющий победоносный взгляд.

– А. Падчерица приехала.

Настроение у нее испортилось. Губы поджались, на лбу проступили морщинки.

– Нина, иди в комнату и надень какое-нибудь платье. Серое там, или еще какое. Мы больше не в трауре, и черный неуместен. Ты можешь обидеть Лилю и Алису. А я хочу представить их своим друзьям.

На глаза навернулись слезы. Мои чувства обесценивались, а я молча глотала обиду.

– Я провожу и помогу подобрать ей наряд, любимый, а ты пока распорядись, чтобы прислуга поменяла приборы. Думаю, домработницу надо менять, твоя бывшая совсем ее разбаловала.

Прикусила с силой язык. Боль отрезвила.

Последний человек в доме, который вызывал симпатию – тетя Галя. Единственная ниточка, которая напоминала о маме.

Опустила глаза и прошмыгнула к лестнице.

В сопровождении не было необходимости. В этом доме я прожила семнадцать лет.

В дом меня не приглашали всего два месяца, и вряд ли что-то могло поменяться. Но когда я переступила порог своей комнаты, остановилась, чувствуя, как реальность уходит из-под ног.

Ни кровати, ни шкафа, ни моего любимого туалетного столика, ни маминого фортепиано. Только голые белые стены и холсты по всему пространству. Искусством нарисованное сложно назвать, но судя по кистям, краскам и испачканному полу, кто-то в доме пытается претендовать на звание художницы.

В этот момент в плечо с силой впились женские пальцы. Лиля развернула меня к себе и холодно оскалилась. От мягкой улыбки не осталось и следа.

– Твои вещи на чердаке. Идем.

Развернулась и, виляя бедрами, поцокала каблуками в сторону углового закутка.

На верхнем этаже наш бывший садовник хранил только старый садовый инвентарь и всякий ненужный хлам. Сжалось сердце. Теперь это мои и мамины вещи. Новая жена избавляется от всего, что напоминает ей о сопернице.

– Не задерживайся. Опоздания мы не потерпим, – предупредила напоследок, сморщила нос, брезгливо оглядывая пыльный хлам, и ушла, оставив меня наедине с собой и прошлым.

Никто не удосужился прикрыть целлофаном мебель, и она вся выглядела пошарканной и поцарапанной, выставлена неаккуратно вдоль стены.

С трепетом провела пальцами по обивке дивана.

Мама любила устраивать чаепития, сидя на нем, и рассказывать курьезные истории из своей врачебной практики.

– Это итальянское красное дерево, Нина. Помню, как в девяностых отстояла за ним пятичасовую очередь на морозе в минус двадцать. Он для меня особенно ценный.

Мамины слова звучали, будто наяву. Зажмурилась, прогоняя слезы. Прикрыла ладонями лицо и всхлипнула.

Ненавидела себя, что никак не могу защитить даже память о ней.

Задышала чаще и, больше не глядя по сторонам, стала рыться в пакетах, куда, как оказалось, были небрежно скинуты мои вещи. Пахли они сыростью, но мне так сильно поплохело, что я переоделась, не обращая внимания ни на запах, ни на желтые пятна на подоле. Даже в зеркало смотреться не стала. Так и спустилась, желая поскорее, чтобы этот вечер закончился. И совершенно забыла о Глебе.

***

Михаил Топорков

– Как у Нины в школе дела?

– Не спросишь, может, понравилось ли там Алисе? – горько хмыкнула жена и пустила слезу.

Плакала она красиво. Как киноактриса. Его это трогало, чего греха таить.

Михаил устало выдохнул. Лиля не унималась.

Он и так полностью прекратил общение со старшей дочерью, посвятив всё свое внимание новой семье.

Заглаживал свою вину перед любимой женщиной и их общей дочерью. Был виноват перед ними. За годы на вторых ролях. Ее стыд перед соседями и друзьями. Неопределенным статусом.

– Ты же знаешь, что Алиса и так со мной всем делится. Позвони лучше в интернат. Узнай насчет документов Нины. Из школы звонили, не могут найти ее анализы. Будут проводить осмотр повторно.

– Повторно? Зачем? Запрети им! – всполошилась вдруг Лиля, но Михаил в этот момент отвернулся и не увидел досады на лице жены.

– Какая разница? Пусть проводят, результат всё тот же ведь будет.

– Ну, – замялась женщина. Глаза воровато бегали по комнате. – Для ребенка это стресс. Она и так навсегда инвалид, а ты хочешь до нервного срыва ее довести.

– С каких это пор тебя волнует моя старшая дочь?

– Всего на два месяца старше, – с недовольством подметила.

Этот факт всю жизнь уязвлял ее, заставлял чувствовать себя на вторых ролях. Даже первенца родила ее мужчине другая. Законная жена.