Небо никогда не упадет на наши головы

Глава третья

Следующие дни проходили для Оноры в самом ужасном расположении духа: она много кричала, ругалась с мамой, довела бедного Остина до слез, когда тот попытался заговорить с сестрой и утешить ее глупыми шутками, а Аннри и вовсе избегала, как и он ее. Казалось, что им предстояло пережить самые непростые времена, прочувствовать, как всё медленно распадается, а тело наполняется безвыходным отчаянием, но грусть свою юная и никогда не унывающая Бакли старалась утопить в работе. Наверное, не было еще таких моментов, когда Келли видела столько печали и разочарования в глазах дочери, но она, как ни пыталась, ничего поделать с этим не могла.

— Уверена? — еще раз переспросила она, с тревогой наблюдая за дочерью, которая, пребывая в отвратительном настроении с самого утра, неустанно носилась по кухне и собирала свой излюбленный походный рюкзак. — Нельзя поддаваться эмоциям, милая...

Но Онора, твердо все для себя решившая, не желала слушать материнских напутственных и отговаривающих слов, а вместо этого лишь скользнула в коридор, натянула на ноги прошлогодние кроссовки и почти подорвалась из дому, но развернулась в сторону кухни, чтобы вздохнуть:

— Работа в кафе не самая плохая, — она пожала плечами, создавая на своем лице иллюзию того, что и сама охотно рвалась работать, хоть это и не было правдой.

Она бы с большим рвением сидела целыми днями дома в гордом одиночестве, чем усложняла себе жизнь распоряжениями и непростыми задачами.

По своей натуре Онора всегда была особой неуклюжей и забывчивой, а потому предстоящий день на должности официантки казался ей практически непосильной ношей. Она, не привыкшая бояться нового, теперь тряслась в душе, как осиновый лист, опасаясь того, что совершит нелепую ошибку сразу же, едва ее нога ступит в помещение.

Однако Келли сама идея того, чтобы дочь занялась толковым делом, лишь обрадовала — теперь-то Онора точно не стала бы пытаться помочь по дому и из рук ее не валились бы все предметы кухонной утвари. И женщина улыбнулась дочери, но несколько натянуто — переживания внутри нее уже копошились мелким ураганом. Онора не тот человек, который беспрекословно способен следовать всем порядкам и законам. Уж куда проще ей было разругаться со всеми, чем покориться под гнетом нападок.

Девушка, кивнув матери на прощание, бросилась на улицу, обдуваемую ветром со всех сторон. В такие дни, которые казались неправильными и беспроглядными, Оноре стоило лишь терпеливо переждать, а ее родным — попытаться помочь девушке освоиться в мире взрослых правил и твердых решений.

Когда Онора выскочила на улице и поплотнее запахнула свое серое пальто, все вокруг ей показалось чертовски глупым: и птицы, поющие каждое утро, не радовали ее теперь, даже запах свежей травы после проливного ночного дождя не доставлял былого удовольствия, а по лужам не хотелось беззаботно шлепать тоненькими кроссовками. Она вдруг почувствовала себя совсем взрослой, вообразила, что таковой станет ее жизнь через несколько лет, а затем вся дрогнула, пропуская эту кошмарную мысль через себя и переживая ее так, словно все уже изменилось.

Вообще-то она редко обижалась на Эрин, зная, что та обязательно извинится, но прошел день-другой, а Данн даже не позвонила и никак не напомнила о своем существовании, будто это именно она хранила детскую обиду, а не Онора, которой больно было даже думать об окончании их беззаботных дней, полных детского счастья.

Стоило ей только покинуть двор их семейного дома, как вся улица мгновенно окрасилась в тоскливые оттенки. Ее даже не радовал покрапывающий морозный дождик, он теперь не поднимал настроение, не вызывал широкой улыбки и желания побежать чуть ли не через весь Люмпель за Аннри.

Она прошлась туда-сюда по улице ***, которую любила всем своим огромным и всепоглощающим сердцем, потому что подсознательно хотела задержаться здесь ещё немного, заглядывая в витрины открывающихся магазинов. Отличительной чертой их небольшого городка было то, что люди здесь работали свободно и даже, может быть, любили свое дело по-настоящему, без фальши.

Улицы были совершенно пусты; в восемь утра стоял легкий морозец, присущий октябрьскому дню. Онора прикрыла веки, покрытые множеством сине-фиолетовых нитей, а затем глубоко вдохнула прохладу, которая почему-то в одно мгновение вызвала у нее широкую улыбку. Вероятно, ей необходимо было подумать о чем-то своем, но обычно это желание никогда не длилось долго, а после охотно сменялось приподнятым настроем, склонным к приключениям и азарту.

Но потом ее взгляд, открытый, приветливый, обратился к серому и угрюмому небосводу в надежде развеять эту хмурость и случилось то, что должно было случиться с подобным Оноре Бакли человеком. Холодная капля упала на кончик ее носа и она невольно усмехнулась.

Вдруг захотелось вбежать по лестнице в трехэтажные жилые дома, осмотреться посреди красивого фасада, сохранившего дух старого времени, а потом бегать и стучать во все двери, тормошить жителей, чтобы те могли разделить с ней это потрясающее желание жить, но она одним лишь чудом удержала себя от столь дерзкого соблазна. Вместо этого она только широко раскрыла рот, словно хотела закричать, и глубоко вдохнула холод, который тут же обдал нёбо и стенки горла, заставив девушку закашляться.

Она была уверена, что ничего теперь не сможет испортить ее вдохновленное настроение, но вскоре завернула на улицу, где на нее с вызовом взглянуло крыльцо кафе с окружившими его полукругом закрытыми пляжными зонтиками и столиками. И счастье немного померкло на миг, а ей захотелось развернуться и броситься прочь отсюда, ведь состояние ее пришло в привычное русло и вместе с тем окончательно пропало желание работать у миссис Грэхам, требовательной, но в меру доброй, женщины, охотно принявшей предложение юной Бакли потрудиться у нее.

— Восемь часов и семнадцать минут, — стоило только двери кафе тихонько скрипнуть, а Оноре зайти внутрь, как ее сразу встретила невысокого роста черноволосая хозяйка. Она была заядлой ценительницей самых разных сигар и любила в стиле одежды простоту, предпочитая носить длинные юбки и белые рубашки с закатанными рукавами.