Госпиталь моего гетто

Глава 4.1

Теплая осень держалась ещё долго, а потом внезапно похолодало, и наступили резкие морозы. С деревьев облетела последняя листва, а изрытая колдобинами дорога обледенела. Всю неделю шел холодный дождь со снегом. Мокрые поленья дымили в камине, не давая никакого тепла, из-за чего по дому гуляли сквозняки.

Сидевшая напротив камина девушка потирала свои ладони, пытаясь немного их согреть. Подметки на ее туфельках давно прохудились, а вложенные в них стельки из кусочков ковра давали ступням совсем мало тепла. Но это, по крайней мере, было лучше, чем совсем ходить в дырявой обуви.

Придвинув кресло поближе к огню, опираясь руками о подлокотники, она смотрела в догорающее пламя, раздумывая о чем-то своем. И судя по отстраненному выражению ее лица, эти мысли были не совсем веселыми.

Несмотря на затянувшуюся слабость, дела со здоровьем у неё пошли на поправку. Пусть и не сразу, но болезнь все же отступила. И каждый раз обращаясь мысленно к своим воспоминаниям, она с удивлением отмечала, что больше не испытывает ни печали, ни волнения от пережитого; как будто происшедшее являлось всего лишь отголоском каких-то нереальных и кошмарных снов.

Болезнь унесла горечь, скопившуюся в её сердце и, вспоминая теперь свою прошлую жизнь, ей казалось, что она принадлежала какому-то другому человеку, а не Мишель Баррингтон. У девушки было ощущение, будто в её душе что-то надломилось, и прежний оптимизм к ней больше не вернется.

В первое время она слегка побаивалась Дайану Гилберт. И хотя та была уже далеко не такой решительной хозяйкой поместья, как раньше, довлевшую между ними дистанцию, несмотря на предпринятые усилия с обеих сторон, преодолеть так и не получилось. Впрочем, не лучше обстояли дела у этой женщины в отношениях и с собственным сыном.

— Как теперь жить-то будем без отца, ума не приложу?! — как-то вырвалось у неё случайно за столом во время ужина при скудном свете огарка свечи, проходившего в таком тягостном молчании, что не в силах больше этого выносить, она рискнула поделиться вслух своими мыслями с окружающими.

— Успокойся, мам! Как раньше жили, так и дальше будем жить, — пристыдил её Гилберт.

— Я все понимаю, Дэмиен, но как вспомню твоего отца…

— Ну, так не вспоминай! — огрызнулся он, пресекая на корню ее неуместные жалобы. — Я же эту потерю как-то перенес, и ничего! Живу… Хожу. Чихаю иногда… И кашляю.

Не испытывая к отцу ни малейшего чувства скорби, втайне Дэмиен даже гордился, что отныне стал единственным мужчиной в семье. Человек, с которым ещё совсем недавно он вел борьбу за власть, ушел со сцены, канув в небытие, что в его восприятии равнялось почти проигрышу.

Лишения и бедность лишь ожесточили его характер, развязав в нем дурные качества, наряду с равнодушием к переживаниям окружающих. И наблюдая за перепалками этого парня с собственной матерью, Мишель старалась лишний раз не затрагивать за столом темы, связанной со смертью главы семьи, чего нельзя было сказать о его жене.

Так и не привыкнув к резким изменениям в обстановке, женщине все время казалось, что она до сих пор является хозяйкой богатого поместья с сотней рабов. И еогда сын заставлял её переделывать по дому работу, она приходила в такую неистовую ярость, ссылаясь то на мнимое недомогания, то на банальную лень, что будучи уже не рад, что вообще ей это предложил, в итоге Дэмиен оставлял ее в покое и принимался за работу самостоятельно.

— Кто-то ещё будет добавку? — переспросил он, указывая на кастрюлю, где ещё оставалось немного супа.

Мишель отрицательно кивнула, заявив вслух, не голодна, пусть даже это было не совсем так. Будучи занята мыслями о покойном муже, вопроса сына Дайана Гилберт не расслышала.

— Ну, не хотите, как хотите. Мне больше достанется, — хмыкнул Дэмиен, потянувшись к кастрюле с ополонником. Скажи он что-то подобное своему отцу, тот бы уже давно макнул его мордой в суп.

Возненавидев своего родителя, молодой человек незаметно для самого себя усвоил именно его принципы — суровую бескомпромиссность и грубость в борьбе с соперниками, к которым со временем прибавилось устойчивое желание мстить, взращенное в нем в период ярости от отцовских побоев, когда он был ещё не в состоянии противостоять силе взрослого мужчины.

— Это я во всем виновата! — причитала как ненормальная Дайана Гилберт, совсем растрогавшись под конец ужина.

— Ты достаточно постаралась, чтобы бросить тень на наш род, связавшись с этой присягой, — вторил ей сын. — Так что посиди уж на месте и больше ни во что не вмешивайся, если не хочешь, чтобы наша семья не опозорилась окончательно.

Самобичевание матери раздражало Дэмиена. Ведь это она сама, — преднамеренно или нет, но свела в могилу его отца своими необдуманными действиями. Хотя по мнению остальных она не просто довела своего мужа до гибели, а хотела заставить его предать Юг, прорубив брешь в монолите, каким было для окружающих это графство.

Темы, связанные с едой и имевшие малейшее отношение к прошлому, принадлежали теперь к разряду запрещенных. Поэтому стоило Дайане Гилберт начать вспоминать, какие шикарные обеды они закатывали в прежние времена, сын бросал в её сторону такие свирепые взгляды, что невольно опустив вниз глаза, женщина была вынуждена оборвать разговор на полуслове и перевести его в иное русло. А поскольку других тем для семейных бесед у них не находилось, половина ужинов проходила в сплошном безмолвии, лишь время от времени нарушаемым стуком столовых приборов.