Дар Божий

Глава 5

Колывановы отправились в Красное затемно. Как только вернулся дворовый мальчонка, сообщив, что Троицкие ворота открыли, маленький кортеж из двух телег и десятка конных холопов тронулся в путь. Антип Федорович вышел за тын проводить домочадцев. Нежно обнял жену, поцеловал заспанную Софью в лоб, размашисто перекрестил обеих женщин.

- Нешто не спокойно мне... Мо.. отложить отъезд на денек? Али... вовсе никуда не ездите?

Марфа Семеновна чуть не фыркнула. Ну, ей богу, зла на Антипа не хватало - то езжайте, то не езжайте. Совсем стал мнительным, всего боялся – наветов людей, слухов, сплетен. Будь его воля, закрылся бы в подполе, оставил гостевое дело и ждал Страшного суда. Но Марфа так не могла. Она, конечно, понимала - времена наступили тяжелые, жить непросто, кругом людская злоба, науськивание. Однако это не значило, что нужно прятаться в четырех стенах и не казать носа за тын. Куда больше злокозненных людей и царских опричников, Марфу Семеновну пугала мысль остаться нищей. Надо радеть о сенокосе, о пажитях, о тягловых людях. Кто всем этим займется, коль они просидят сиднем в палатах? Никто. Сам не приедешь, не проверишь, не постоишь над сермяжной душой, люди распоясываются, начнутся недоимки. Так и до разорения недалеко. К тому же, с вечера все было готово к отъезду, и теперь оставалось только дать отмашку и отправляться в путь. Поэтому Марфа Семеновна огрызнулась:

- Аййй! Антип! Чего уж? Надумали, знать едем. Чай, не на край света собрались.

Она успела удобно устроиться среди узлов и котомок в первом возке с холщовым верхом, и не собиралась возвращаться в дом. Софья и Ефросинья тоже садились в возок.

- Край-то, не край, а ехать без малого два дня,- заметил Антип Федорович, напоследок лично проверяя упряжь. - В дороге всяко бывает. Сама знаешь, лада моя. Эх... Ну, бабоньки, с Богом!

-Но, родимые…

Возки тронулись. Антип еще тихо ворчал под нос, идя какое-то время вровень с телегой, ухватившись за бортик, пока та катила вдоль тына. После отстал, и жена с дочкой поехали дальше без него. Постоял немного, глядя им вслед, затем поплелся домой. На душе было неспокойно, не давали покоя сомнения, правильно ли поступает, отправляя женщин одних. Прежде, чем войти во двор, он оглянулся и перекрестил дорогу. Хоть бы бабы спокойно доехали до села...

Утро встретило белой мглой, настолько плотной, что первые лучи солнца не могли пробиться сквозь густую пелену тумана, висевшего над землей. Спасаясь от сырости, Софья улеглась на дно возка, зашившись между узлами, сверху Ефросинья накинула на подопечную стеганую дерюгу, пряча девочку от промозглой влаги. Несмотря на ранний час, почти никто не спал. Дорога на Троицко-Сергиев монастырь, с владениями которого граничил купеческий надел, запрудили повозки, всадники, ходоки, домашний скот. Возки Колывановых с трудом двигались в столпотворении, угодив во встречный поток. По воскресным дням в городе и на посадах кипела ярмарочная жизнь, люди съезжались в Москву из окрестностей - мелких городков, весей и слобод. Были и такие, которые ехали издали.

Видно, день не задался, предположила Марфа Семеновна, припомнив, с какой неохотой муж отпускал их.

Сидя за спиной возницы, она высунулась из-под навеса, вглядываясь в размытые силуэты людей. Мгла приглушала звуки и голоса. Человеческие фигуры перемещались плавно, как в толще воды, издали казавшись мороками. Они приближались, проходили мимо, затем растворялись в тумане. Скрипела упряжь, звякали бубенчики на дышлах, мычали коровы. Звуки усиливались лишь тогда, когда встречные возки проезжали рядом, едва не цепляя оглоблями телеги Колывановых. Марфу не покидало чувство, что она и все люди на дороге в этот утренний час перемещаются в потустороннем мире.

Рядом с бортиком на коне ехал Ефросиньин сынок, Андрейка, кожаный поршень паренька маячил в стремени перед глазами Марфы, а с боку, положив голову на материнские колени, сладко спала Сонюшка.

- Дурында моя! И чего до зари во дворе сидеть? – вырвался вздох у женщины.

Дочка досыпала то, что не выспала ночью. По губам Колывановой скользнула улыбка, она потянулась рукой и погладила девочку по светлой макушке. Волосы у Софьи были мягкие, шелковистые, как у дитя. От густых ресниц на щеки падали длинные тени, губы чуть приоткрыты. Слышалось ровное дыхание. Марфа еще раз тяжко вздохнула. Девка уже, с горечью думала она, на выданье. Даже сватались раз. И стрый Филипп из новгородской родни интересовался… А кажется, только недавно на руки взяла, пеленала. Марфе стало горько. Почему дети век не остаются маленькими? Отчего приходится с ними расставаться?

Софья отрыла глаза, глядя на мать.

- Мам? Чего?

- Спи, спи.

Девочка заворочалась, подложила руку под щеку и снова заснула. Марфа с нежностью поправила выскользнувший из-под очелья бледно-золотистый локон. Улыбнулась. Красивая, ее Софья. Чем старше, тем сильнее глаз радует. Шея, как у лебедушки, стан тоненький, будто тростинка, очи большие, васильковые. Но ни силы, ни крепкого тела. Худенькая, маленькая, будто куколка. Красота ее утонченная, не похожая на здешнюю. Софья чертами напоминала Марфе женщин варяжского взморья, лифляндок, которые после нескольких походов русского войска в Ливонию, появились в Москве. Те же высокие скулы, прямой тонкий нос, правильный овал лица, тонкая кость…

Кем бы ни были ее настоящие родители, они родили красивое дитя, думала Марфа. Первое время она боялась, что найдется родня девочки и отберет ее. Но годы шли, никто за Софьей не являлся, и постепенно тревога исчезла. На память от прошлого осталась только золотая цепочка, снятая с шеи девочки, которую Марфа не решилась выбросить, суеверно предположив, что душа покойницы, настоящей матери, останется недовольной. В пять лет Софья нашла это украшение в одном из кофров и надела на шею снова.

Цепочка и сейчас была на ней, тускло блестя золотыми звеньями-змейками, с той лишь разницей, что Марфа когда-то прищепила к украшению крестильный крестик.