Явье сердце, навья душа

Глава девятнадцатая. Царица русалок

Навь была… другой. Странной, чуждой. Маре не хватало в ней стылости и серебра, а вот зелени и золота здесь оказалось вдоволь. Затосковав по холоду под жарким, обжигающим даже солнцем, зиму она все же призвала. Та ступала за Марой тенью – серебристой только, не дымчатой и не угольно-черной. Ткала тончайшее кружево и сверкающей паутиной окутывала ветви, покрывала инеем изумрудную траву.

Те крупицы знаний, что получила Мара в Кащеевом граде, уверили ее: там, где находилось средоточие ее силы (где-то там, во владениях Карачуна), зелень не росла. Попросту не выживала. Однако к ней Мара быстро потеряла интерес. Как и к снующей тут и там нечисти – существам Нави.

Люди ей нужны были, а не… существа.

Впрочем, и те ей совсем не обрадовались. Провожали хмурыми взглядами, мрачно смотрели на оставленный Марой инеевый след – словно шлейф платья явьей невесты. Но именно они, сами того не зная, поведали царевне о старых ее знакомых. О живой девице и ее прикормыше. К людям те, шепталась нечисть, направлялись. В Чудь.

К людям, в Чудь, захотелось и Маре.

***

Лес будто не желал так легко отпускать Яснораду. Уже и кончился давно, сменился долиной, а мыслями она все еще была среди переплетения ветвей.

– Повезло мне, значит, что свою во мне признали, – задумчиво сказала Яснорада.

Глянула на руку, что еще недавно листьями колыхалась на ветру. Брови озадаченно взлетели – рука как рука. Живая, теплая, человеческая.

– Чары лесные? – неуверенно предположил Баюн.

Яснорада пожала плечами, а сама и сказать не могла бы, что чувствует. Вроде бы радоваться надо, что она не нечисть лесная. Вот только кто она тогда? У духов леса и дом был, и семья – самая что ни на есть настоящая. Красоты местные и быт отлаженный. Старшие, вроде Красии, за малышней приглядывают, Леший, как и положено отцу, главе семьи – за всеми ними. Древесницы деревья охраняют, Боли-бошка – ягоды, боровички – грибы. И уютно так все, размеренно – если забыть о коварстве нечисти, что путает следы и в чащу людей заманивает. Будь Яснорада лесавкой, осталась бы там, и корнем в землю навью вросла, как уже в чужую врастала.

Волшебный клубок из сундука Ягой, вместе с блюдцем последний ее подарок, катился вперед, по полям и по тропкам, держа путь к Чуди. Катился да остановился. Изумрудную гладь долины прорезала река – глубокая, с водой чистой, хрустальной. На берегу той реки сидели девицы. Баюн – или духи его – заприметил их издалека.

– Мавки, говорят, там, русалки да бродницы.

Ни о ком из них прежде Яснорада не слышала, и в книгах Ягой не читала. Неужто люди явьи вовсе не знали про Навь?

– Самые добрые, кроткие нравом из них – бродницы. Плавают они в тихих заводях, почти невидимые даже для навьих детей. Броды речные, как водится, охраняют. Открывают их тем, кого достойным сочтут, а от других прячут. Дружелюбен к ним будешь, попросишь о помощи – и тебя на другую сторону переведут. Если матушки за детьми своими не углядят, а те заиграются и к воде подойдут слишком близко, бродницы их от опасности уберегут. Нырнут поглубже да пошумнее вынырнут, чтобы детвору всплеском напугать. А если человек злой или враг навий в их воды ступит, они разрушат броды и заведут его в глубокие омуты.

– А мавки?

Странное что-то чудилось Яснораде в этом слове, тревожное.

– Те посуровей будут, понесговорчивее. И красивы они – так, что глаз не отвести. Волосы длинные, шелковистые, даром, что зеленые, кожа белая-белая, фигура статная, ладная. Заглядишься на них – защекочут до обморока, в воду утащат.

– Кого утащат? – испуганно спросила Яснорада.

– Красных молодцев, кого же еще! Резвятся в воде, играют, плещутся, соблазняют красотой своей, голосами ласковыми. А молодцы и рады соблазниться. – Баюн понизил голос. – Говорят, из некрещеных девочек, что в реках-озерах когда-то сгинули, мавки и получаются.

Наверное, совсем еще недавно сказанное привело бы Яснораду в ужас. Но она сидела с болотниками за одним столом и вместе с лесавками каталась на спине Лешего… Нечистью, что привыкла людям козни строить, ее уже не напугать.

– А русалки?

– Как и у мавок, у них любимая забава – завлечь бедолагу какого в омут, в царство свое заманить. Несчастные они, при жизни любовью обделенные. Вот и пытаются, став нечистью навьей, кусочек счастья у судьбы выманить. Вот и уносят красных молодцев в подводные жилища, где те оживают и русалочьими мужьями становятся. Роскошью и лаской окружают, в рот заглядывают, все желания исполняют. Кроме одного – вернуться к жизни былой, вырваться из царства речного.

Яснорада неодобрительно хмурилась.

– Выходит, ничем русалки не лучше мавок?

– Как знать, Яснорадушка. Русалки могут влюбиться в людей, а мавки с ними только играются…

Завидев чужаков, речные духи насторожились. Одна из русалок – та, что с рыбьим хвостом, улыбнулась, явив ряд мелких острых зубов. Сидящая рядом мавка с длинными, стройными ногами улыбки расточать не стала. Смотрела настороженно, пропуская сквозь тонкие пальцы опутанные водорослями волосы. Самые пугливые, стеснительные или нелюдимые попрятались еще до того, как Яснорада с Баюном достигли берега. На память о них остался только легкая дрожь водной глади. Может статься, это и были бродницы.

– Простите, – почтительно начала Яснорада. – Не хотим мы ни вас, ни дом ваш тревожить. Может, рядом есть мост какой?

Русалки с мавками вежливость не оценили. Одни молчали угрюмо, другие и вовсе отводили взгляд.

– Беда, – с досадой произнесла мавка. – Один воды боится, ни за что в глубину не утащишь…

– Не утащишь, – торопливо подтвердил Баюн.

– …а вторая – и вовсе девица!

Яснорада огорчение мавки не разделяла. Терпеливо вздохнула.

– Так подскажите путь к мосту или нам вброд реку переходить?

– А вы попробуйте его сначала отыскать, – хищно сказала русалка с мелкими зубками.

Баюна ее тон отчего-то заставил поежиться.

– А я бы помогла им, – раздался тихий голосок из воды, но, как ни вглядывалась Яснорада, увидела лишь свое отражение.