Спорим, она будет моей? 

Глава 20.2 Олеся

Я сижу, положив руки на колени, и слежу за тем, как подрагивают кончики моих пальцев. Ощущение, когда на тебя направлена сотня внимательных взглядов, безумно пугает меня. Мысленно пытаюсь подготовиться к этому, потому что я следующая. Сейчас все смотрят на Федора Воронина, но, судя по его нагловатому виду, он получает от этого удовольствие. Любит быть в центре внимания. Мне этого не понять. Чувствую, как Мысль медленно подкрадывается, еще чуть-чуть и вырвется на поверхность, как десятки крохотных пузырьков со дна омута. Нельзя этого допустить, нельзя! Загоняю ее поглубже и повторяю про себя слова. Сейчас главное – слова. Не запутаться, правильный порядок, интонация. Вот так. Беззвучно шевелю губами, повторяю стихотворение в последний раз.

Федору аплодируют. Я не знаю, насколько хороши стихи его собственного сочинения, но зал ликует. Мысль снова подступает, как ком к горлу. Прочь! Не сейчас! Вот-вот и произнесут мою фамилию. Мои ноги деревенеют и будто прирастают к полу с бордовым ковром. Федор на сцене отвешивает шутовской поклон. Аплодисменты не стихают. Еще есть время. Мысль, опять она, почти прорвалась!

— Победа в конкурсе чтецов важна для твоего будущего. Это поможет в поступлении, — говорила мама с утра, ее заплаканные глаза покраснели и даже как будто увеличились в размерах.

Она говорила это абсолютно пустым голосом, как робот.

— Я не могу оставить тебя одну, — мой голос был слабым, но искренним.

Плевать я хотела на поступление, на дурацкий конкурс, на школу! Сегодня слишком тяжелый день.

— Не смей со мной спорить! — вскрикнула мама и обожгла меня злым взглядом. — Ты пойдешь в школу и победишь в конкурсе! Поняла меня?

Я-то поняла. И я сделаю все, как просит мама. Если ей от этого станет легче. Хотя бы капельку. Со всех сторон на меня обрушивается звонкий голос. Называют мою фамилию. Краем глаза замечаю, как Федор, окруженный родственниками, принимает поздравления. У меня такой группы поддержки нет. Само собой. Сегодня я сама себе группа поддержки. И не только себе.

Держаться. Не подпускать Мысль.

Поднимаюсь на сцену медленно, ноги не слушаются, путаются, и мне, конечно, кажется, что сейчас, вот сейчас я споткнусь и упаду на потеху всей школе. Я даже уже слышу их смех. Но нет, не спотыкаюсь и более-менее ровным шагом подхожу к микрофону. Мы с Федором почти одного роста, поэтому изменять высоту микрофона не надо. Очень жаль. Мне бы не помешали лишние тридцать секунд.

Собраться. Читать с выражением. Как дома. Ты дома. Перед зеркалом. Ну, как репетировала.

Я начинаю. Стараюсь смотреть в одну точку, где-то впереди. Не опускать взгляд. Заканчиваю первое четверостишие. Сердце гулко стучит в ушах, так, что я почти не слышу собственный голос. Работает ли микрофон? Читаю дальше. С выражением. Без запинки.

МЫСЛЬ. Замолкаю. Только на секунду. Борюсь с собой. Продолжаю. Вдруг чувствую, как волосы встают дыбом. Какое-то движение в области живота, теперь на бедре. Что-то шевелится. Что-то… Что-то у меня в кармане! Что-то живое!

Тишина. Одно только мгновение. Засовываю руку в карман и нащупываю что-то мохнатое. Оно взбирается мне на руку. Тишина сменяется пронзительным визгом. Это кричу я. По моей руке лезет серое нечто, цепляясь крохотными коготками за кожу. Сбрасываю это с себя, продолжая визжать во все горло. Это мышь. Всего лишь мышь.

Разум теряет контроль. МЫСЛЬ пришла. Я ее впустила. Мой визг превращается в сдавленное рыдание. Оно прорывается наружу. Теперь это настоящий рев со всхлипываниями и подвываниями. Микрофон работает. Определенно. Я обессиленно, точно в замедленной съемке, приземляюсь на пол. Не могу перестать плакать. Только сейчас я расслабляюсь и позволяю себе отдаться горю. Вчера умерла моя бабушка.

***

Молчу. Перевариваю. Калиновский дотрагивается до моей руки, и я быстро ее отдергиваю. Нет уж. Нет.

— Слушай, прости меня. Я был дураком. Мы же мелкие были. Я думал, это будет забавно. Разве же я мог знать, что ты среагируешь так?

— Мышь? — тихо спрашиваю я. — Мышь, серьезно? Мышь?!

— Я же говорю, был дураком. Я не знал, что ты их так боишься!

Калиновский оправдывается, как может. Это было бы даже забавно в какой-нибудь другой ситуации.

— Я не боюсь мышей, — отчеканиваю я каждое слово.

— Эм... А в чем тогда…

— Ты все испортил! — взрываюсь я, мне уже плевать, что он только что чуть не хлопнулся в обморок. — Я должна была победить в этом конкурсе! Должна была! Я обещала!

Вскакиваю на ноги и бегу от него подальше. Не хочу, не хочу видеть его! Но этот придурок несется за мной.

— Это было так важно? — удивляется он. — Я не знал. И я не думал, что они так надолго это запомнят да еще и кличку тебе придумают. Думал, разок посмеемся, и всё.

Резко торможу и гневно смотрю на него. У него такое изумленное выражение лица, будто бы он недоумевает, как это я его еще не простила. Самодовольный кретин!

— Важно? — с придыханием спрашиваю я, во мне так и кипит ярость. — Днем раньше у меня умерла бабушка. И мама ни о чем меня не просила. Кроме этого. Она просила победить в конкурсе. А я подвела ее! Из-за тебя!

Калиновский открывает рот, хочет что-то сказать, но, по-видимому, не знает что.

— Оставь меня в покое! Не подходи ко мне больше!

Несусь, как ненормальная, просто вперед. Все равно, куда. Лишь бы больше не видеть его. Только я почувствовала, что в нем есть что-то хорошее, как он сразу же это уничтожил. Ничего хорошего в нем нет! Первое впечатление оказалось правильным. Поверхностный идиот. Пустой. Бездушный. Бессердечный.