Время Обречённых

29

Москва, кремль. 20 июня 1938 г.

Приезду в Москву министра иностранных дел Северной Германии Константина фон-Нейрата предшествовал ряд подготовительных переговоров между послом Берлина фон-дер-Шуленбургом и министром иностранных дел России Лопуховым. С начала и по середину июня совместная комиссия дипслужащих Рейха и России провела ровно десять совещательных заседаний, обсудив и скорректировав те вопросы двусторонней политики, которые, в интересах общего дела, требовалось привести к общему знаменателю. За две недели было подписано несколько протоколов о намереньях и заключено свыше десятка предварительных секретных соглашений. В Европе за работой комиссии следили с интересом, но поскольку в прессу из Москвы просачивались лишь усечённые сведенья, касающиеся только российско-германской торговли, в парламентах многих стран начались высосанные из пальца спекуляции, подогреваемые крупнейшими официозами Великобритании и САСШ. Впрочем, на САСШ, по причине их заокеанской отдалённости, в Европе мало обращали внимания.

Когда Расщепеев доложил, что прибыл фон-Нейрат, Кутепов и Лопухов встретили его по всем правилам диппротокола и уделили несколько минут фотокорреспондентам московских и петроградских газет, среди которых затесалась полудюжина аккредитованных представителей иностранной прессы.

Переговоры начались в рабочем кабинете Верховного. Кутепов по обыкновению занял своё место за «перемычкой» Т-образного стола, Лопухов и фон-Нейрат сели друг напротив друга, их секретари-стенографисты разместились на краю стола, каждый со стороны своего министра.

— От имени германского народа, — начал фон-Нейрат на чистом русском, — считаю своим долгом выразить вам благодарность за многолетнюю поддержку Рейха в тяжёлую для нас пору и за верность союзническому долгу. Наше правительство искренне ценит помощь России и, в свою очередь, всегда готово прийти на помощь нашему союзнику.

— Я могу заверить правительство фельдмаршала фон-Бломберга, — ответил Лопухов, — что и оно, и германский народ могут и впредь рассчитывать на нашу поддержку. Рассчитывать, чего бы это нам ни стоило. Особенно в нынешние времена, когда некогда единый германский народ оказался рассечён нашим общим врагом.

— Полагаю, господа, нет необходимости лишний раз касаться горечи положения моей Родины, в котором Рейх оказался уже дважды после Мировой Войны. Сложившееся в Европе статус кво моё правительство единодушно считает крайне неприемлемым и ведущим к постепенному наращиванию военно-политической мощи Антанты. Особенно в связи с продолжающимся втягиванием в орбиту франко-британской континентальной политики стран Восточной Европы.

— Вы правы, господин министр, — согласился Кутепов. — Как вам известно от графа фон-дер-Шуленбурга, мы разделяем опасения вашего правительства. И считаем, что с вашей стороны оценка вектора развития европейской политики полностью соответствует нашему виденью положения. И не только нашему. В Риме царят те же настроения. Можете так и передать фельдмаршалу фон-Бломбергу. Что же касается дипломатического поля, всё что нам остаётся – это игра на противоречии интересов Франции и Британской Империи.

Фон-Нейрат согласно кивнул. В Лондоне всегда стремились не допустить чрезмерного усиления Франции. Чрезмерного на взгляд Уайтхолла. После интервенции Антанты и оккупации Юга Рейха, Франция, по мнению английских политиков, весьма переросла свои естественные размеры. Это не смотря на то, что в Южной Германии стоят по большей части британские гарнизоны. И не только в Южной Германии. Британия оккупировала Шлезвиг и владеет оперативной базой флота в Киле. После Мировой Войны могущество Франции зиждилось на разоружении Германии, на мощи французской армии и на системе создаваемых Парижем военных союзов. После 1931 года Франция ещё больше распухла территориально и получила возможность напрямую по сухопутью перебрасывать войска к границам своих новых союзников, что значительно укрепило её позиции как гаранта заключённых ею союзов с Чехословакией, Польшей и Венгрией. Англия же, следуя своему давнему принципу игры на нескольких картах, вела политику с одной стороны в русле общих интересов главных держав Антанты, а с другой стороны, следовала своей теории равновесия сил на континенте; заигрывала с Италией, то позволяя ей свободный проход по Суэцу, то игнорируя объявленное Парижем и Вашингтоном эмбарго на поставки нефти и руд. В Уайтхолле считали, что раздражение Парижа, имеющего под боком весьма усилившееся в военном отношении Итальянское Королевство, сделает Францию менее независимой в триаде Лондон-Париж-Вашингтон. Кроме того, попутно в Уайтхолле не желали терять прибыли от поставок Риму нефти, считая, что британские компании не должны быть вытеснены с итальянского рынка Турцией, Румынией и Россией. В идеале, в Лондоне видели ситуацию, в которой Франция: во-первых, оставила бы всякие попытки политически закрепиться на Балканах, считая, что там достаточно и одного соперника в лице России; во-вторых, потеряла бы влияние на Варшаву, Прагу и Будапешт. Уже только эти два пункта означали бы выведение Франции из роли мировой державы и неявного превращения её в британского сателлита. В-третьих, чтобы Франция продолжала бы быть втянутой в испанскую войну после вероятного вывода британских войск из Иберийского полуострова. И в-четвёртых, чтобы Франция имела бы усиление напряжения на итальянской границе и оставила бы всякие попытки прийти к компромиссу с Муссолини, считающего что итальянская нация, во избежание загнивания и морального упадка, должна воевать не реже каждых двадцати пяти лет. Мечтания Муссолини о воссоздании Римской Империи в британской прессе не раз освещались как благородные и естественные. В Париже это вызывало раздражение, ведь там прекрасно понимали, что аппетиты дуче, зарящегося на Балканы, не интересуют Россию, которой нет дела (возможно пока нет) до Албании и Греции. Кроме того, Рим вряд ли рискнёт без поддержки союзной России захватывать британские военно-морские базы в Греции. Муссолини вполне мог довольствоваться оккупацией не трогая английские базы, ведь для их захвата пришлось бы серьёзно рисковать своим флотом. А флот – залог защищённости морских коммуникаций и безопасности побережья Апеннинского полуострова. И без поддержки России или хотя бы Турции, в Средиземноморье Рим воевать с Гранд Флитом не готов. Захватив территории на Балканах, Муссолини рано или поздно решил бы повторить путь блистательного Цезаря, присоединившего к Риму Галлию. Для этого дуче всего лишь пришлось бы дождаться тотального втягивания Франции в войну с третьей стороной. В Париже качество итальянской армии оценивали, мягко говоря, не слишком высоко, за исключением гвардии – дивизий отборных берсальеров, и армейских дивизий, получивших боевой опыт в Испании. Но имея военный коридор с Россией через Югославское Королевство и полностью контролируемую Римом Адриатику, Италия стала бы для Франции куда более серьёзным противником.