Звёзды над Парижем

Глава 30. о тонких гранях и сложном выборе. Часть 3.

После того, что сказал ему Сорель, Антуан сидел словно на иголках. В голове крутились разные мысли. Про Адсорбт. Про её дрянной характер. Про Колетт. Которая, в данной ситуации, вряд ли сможет за себя постоять. Антуан весь издергался. Каждый шорох вызывал нервный спазм, от которого хотелось вскочить и слинять отсюда. Куда угодно. А учитывая, что таких «шорохов» было очень много, — фоновый шум, голос ведущего, какие-то шепотки среди официантов, — ему даже показалось, что это сон. Просто нелепый сон, и вот — он совсем скоро проснется, — и на самом деле всё нормально.

Эго попробовал успокоиться, сосчитать до десяти. Выдохнуть. Усесться поудобнее и просто наблюдать за зрелищем, которое вполне привычно его взору: жалкие попытки разных поваров, — не всегда, увы, соображающих, кому и что подают, — убедить асов кухни в том, что не только они знают, как именно нужно готовить. И если бы прежний Эго наблюдал с почти-безразличием, то нынешний почему-то вдруг заметил в себе некоторое сочувствие. И даже… уважение. Уважение к каждому участнику и к каждому блюду. И кто знает, если бы не то знакомство с Лингвини, с Микро-шефом, и не вся та история, то стал бы он пытаться видеть не только оболочку, но и внутренний мир? Стал бы пристальнее вглядываться в лица тех, кого недавно считал недостойными этого? И главное — хватило бы у него мужества признаться, прежде всего, в том, что что и он не безгрешен, и также может быть неправ?

Антуан вдруг вспомнил, как он себя чувствовал пять лет назад. Сидя на месте судей. Рядом с теми, кто сейчас решает судьбу участников. Тогда он четко знал, что именно ему нужно — прорыв. Открытие. Перспектива. Та треклятая перспектива, которой он не мог получить, хоть и страстно желал, будто от этого зависела его жизнь. В какой-то мере так и было: его профессиональная «жизнь» на самом деле зависела от перспективных персон, которые могли выдать что-то, что привело бы его в восторг. Не в тот натужный и пафосный, что некоторые критики демонстрировали за определенную плату в конвертах, а в настоящий. И хоть его репутация, да и созданный журналистами образ говорили о том, что он больше любит идеальную, глянцевую, что называется, показуху, Антуан же всегда стремился к чему-то большему. Да, многие считали его слишком поверхностным, ведь Эго никогда специально не выпячивал свои истинные мотивы. Он просто на всю жизнь запомнил слова одного старого сноба-критика, с которым когда-то довелось ему пообщаться: «Любая, даже самая гадкая, низкая и безвкусная критика должна стремиться к наивысшей своей цели, которую и закладывали в неё много лет назад, — сделать критикуемое лучше. Неважно — предмет ли это, или же — человеческая душа. Ведь именно наличие каких-либо критических замечаний и означает процесс, в дальнейшем просто обязанный превратиться в некий положительный результат. Профессиональная критика — как раз тот рычаг, который, единственный, сможет взять на себя «миссию» по воспитанию хорошего вкуса…»

Да, своими бесконечными придирками и порой — непрофессиональной грубостью, Антуан мало кого и кому сделал лучше. Он и сам это знал. Но в глубине души каждый раз, разнося то или иное блюдо, надеялся на это самое «лучшее». Хотя бы — на осознание со стороны того, на кого была направлена критика. Это случалось редко. Зато куда чаще его не воспринимали должным образом.

Создание блюд — это та же наука. Вполне себе точная наука, которая включает в себя несколько уровней, вроде математики: со своими формулами, уравнениями и так далее. Если ты не знаешь базовых элементов, не понимаешь, что и с чем нужно складывать — вряд ли добьешься успеха на данном поприще. И критикам в этой сфере сложнее других: ведь им нужно всегда быть на несколько десятков шагов впереди. Всегда. Просчитывать все возможные ходы оппонента и безошибочно выносить вердикты. И оттого, может, Антуан всегда гордился тем, что стал именно кулинарным критиком. Но Эго также не отрицал и того, что попадаются такие индивидуумы, которые не нуждаются в критике — они сами способны контролировать этот хрупкий баланс между «хорошим» и «плохим» вкусом. Пожалуй, из таких гениев, пока на ум приходил только Микро-шеф.

А вообще, Антуан решил делить поваров на две категории: некие «теоретики» и «практики». Первая категория — те, кто обладает достаточными знаниями, умениями, навыками для того, чтобы просто начать готовить. Вкусно готовить. Но почему-то, чаще всего, не делает этого, или же — застопоривается на одном уровне развития, считая, что совершенства не достичь. Вторая — те, кто без особых заумных рассуждений берет в руки нож и начинает строгать. Смешивать и взбалтывать. Пробовать. Искать. И при этом, такие повара могут и вовсе не знать теории, даже не догадываться о том, что предрасположенность в них есть, если не начнут.

Но Эго давно знает, что общество, да и критики отдают предпочтение, конечно, первой категории, то есть — «теоретикам», которые «редко ошибаются и падают». Однако они и не догадываются, как высоко могут взлететь «практики», если, всего-навсего, подарить тем «крылья» в виде надежды на будущее.

Если в первой категории властвовала Адсорбт, и не было ей равных, то во второй, пожалуй, это место занимал Гюсто, однако, после того, как Антуан узнал о Микро-шефе, Огюсту пришлось двигаться.

А сейчас главным вопросом внезапно стала Колетт, а точнее — в какую категорию отнести её?

Антуан вдруг крепко задумался: теорией она, естественно, владела, и весьма неплохо, а с другой стороны… первой профессиональной категории у неё нет, но то, что она состряпала свой десерт, вдохновившись лишь его образом в голове… давало повод отнести её к «практикам». Пусть и с натяжкой.