Лучший друг, любовь, девчонка

10

ЕСЛИ ВАМ ПОНРАВИЛОСЬ, ОСТАВЬТЕ КОММЕНТ! :))

*

Все оставшиеся каникулы она больше не подходила к инструменту. Только косилась на еще недавно горячо любимое пианино, словно оно имело глазки и могло понять, что Варя зла на него и на всех ему подобных чертовых «пианин». Вместо ежедневной четырехчасовой игры, Варя демонстративно решала сборники ЕГЭ, читала учебники, убирала и без того вылизанную квартиру. А к тебе, fucking «Красный Октябрь», больше ни ногой — ты же этого добивалось?

Летом, как обычно, Эмма Карловна одолжила Варю у матери на пару недель: «Пусть девочка свежим воздухом подышит, в лесу погуляет! У нас там такой лес — землянику собирать пойдем!».

И они правда ходили «всей семьей» собирать землянику в прохладный лес, радуясь, как дети, каждой красной благоухающей ягодке. Они правда наслаждались пением соловьев и синичек, слушали рассказы родителей о консерваторских годах, разговаривали на своем пианистическом языке…

В первый же день нашли застрявшего на дереве котенка и всем своим сердобольным семейством снимали его оттуда. Женя лез на дерево, отец страховал его и звал кота популярным «кс-кс». Они же бегали под деревом, запрокинув головы и растянув в руках одеяльце, чтобы, словить котика, и тетя Эмма забавно приговаривала: «Женечка, ты только сам не упади!».

Вместе с Женей и «папой», ставшим ненадолго, их общим, они ходили на рыбалку, папа напевал что-то из классики и показывал руками — вот так надо правильно октавы играть! Варя внимательно слушала, боясь сказать лишнее слово, прервав эти рассказы, Шадрин-младший, напротив, упирался рогами: не так, не так надо! Отец и сын смешно спорили, Варя шла сзади, молчала и улыбалась.

В сердце болезненно щемило каждый раз как Владимир Сергеевич накидывал Жене на голову что-нибудь от палящего солнца или ругался, со свойственной ему назойливостью: «Вы почему, ребята, ничего не едите?». Или если череду теплых солнечных дней прерывала ненастная пора и тогда Эмма Карловна пыталась закутать их в невесть откуда взявшиеся шерстяные шали. Да… доставалось и Варе немного родительской заботы, но все это было не по-настоящему, скорее из сочувствия — у нее папа ушел из семьи, сложная жизненная ситуация.

Но было хорошо. Варю поселили в уютной комнатке под крышей, выдали подушку, теплое одеяло и хрустящее постельное белье, поили на ночь горячим молоком. Июльские ночи были прохладными, свежими, можно было зарыться поглубже в постель и слушать, как в лесу кричит кукушка, как шелестят березы и дубы, как таинственно поскрипывает крыша над головой. Прямо на ухо пел свои песенки найденный кот, кочующий из одной кровати в другую — от Вари к Жене, от Жени к родителям, от родителей снова к Варе...

Утром первые лучи солнца били сквозь маленькое окошко прямо в лицо, Варя сразу же просыпалась и шла будить Женю в соседнюю комнату. Обязательно как-нибудь грубо и злорадно. Кинуть, например, подушкой в голову, резко начать трясти за плечо и орать:

- Шадрин, Шадрин, быстро вставай — там куклы Барби мир захватывают! Они вылезают из коробок, Шадрин, скорее, без тебя не обойтись!

- Ненавижу... - ворчал друг, кидая подушкой назад в Варю. Но просыпался.

Это казалось безумием — летом, когда нет школы, вставать так рано. Но каждый день они просыпались преисполненными бодрости и силы, умывались, толкаясь локтями и смеясь, устраивали конкурс «Кто быстрее почистит зубы» и наперегонки слетали вниз со второго этажа.

За столом уже сидел Владимир Сергеевич и что-то писал на белом нотном листе, тихо напевая себе под нос мелодии собственного производства. Женя подкрадывался сзади, обнимал его за шею и чмокал в густую седую макушку:

- Здорóво, пап! Что пишешь?

- Господи, зачем же так пугать? - радостно вздрагивал тот. - Я тут работаю над симфонической поэмой. Чай будете? Там гренки под полотенчиком — берите…

Каждой своей симфонической поэме, концерту для фортепиано с оркестром, оркестровой сюите, Владимир Сергеевич пророчил судьбу гениального произведения, которое «точно будет замечено». Он был похож на больного ребенка, не осознающего своей болезни в силу возраста, и искренне верящего в то, что он такой, как все. Что он вырастет и вот тогда... Они же, как «взрослые», смотрели на него с умилением и светлой грустью — знали, что слава к нему так и не придет, он навсегда останется просто концертмейстером. И все же Владимир Сергеевич был счастливчиком. Варя довольно быстро поняла: у «обычного» человека жизнь часто бывает пустой и бессмысленной, даже если в ней все хорошо, даже если в ней есть квартира, работа, машина, дети, жена и дача. Творческий человек слеплен из другого материала, у него свои печали, мало кому понятные, и одновременно столько таких же, никому непонятных, радостей. У него всегда все хорошо. Даже если безгранично плохо.

По вечерам они обязательно устраивали костер. Родители вытаскивали из-под крыши гитару и тетя Эмма начинала петь. Костер полыхал, уютно поскрипывая, лелея в своем чреве мерцающий огонь. Веяло вечерней свежестью и дымом, а они все с замиранием слушали.

У Вари снова была Семья.

Днем, наевшись до отвала каких-нибудь фирменных картофельных вареников Эммы Карловны, они с Женей забирались на крошечную мансарду, раскладывали на полу шахматную доску и фигурки. Рядом обязательно валялась пачка чипсов со вкусом «сметаны и лука», купленная в деревенском ларьке секретно от родителей (ибо вредно же!), и они поочередно заталкивали туда руки и брали себе хрустящую горсточку.

- Ну что, белыми сегодня проиграешь или черными? - ухмылялась Варя, слизывая с пальцев глютамат натрия.

- Красными.

- А какой у нас там счет? Десять — ноль в мою пользу?

- Да заглохни ты уже, я уже научился играть!

- Ага, вчера я это уже слышала... Слушай, а давай пари? Ну например, если ты опять проиграешь — мы тебе делаем два хвостика на башке и ты так идешь в «Ромашку» за чипсами. Я «деревенские» хочу, кстати.