Высшая степень обиды

Глава 5

 Подъезд окутал  теплом и привычными  запахами жилья.   Поднимаясь на четвертый этаж, я изо всех сил  старалась не цокать каблуками  по бетонным ступенькам.  Почему?  А кто его знает.  Но желание стать невидимой не проходило.  Площадки тоже проходила на цыпочках,   сгорая от стыда и ярости одновременно.  Какой там выть, Паша?  Дай Бог не разнести  всю квартиру, а найти в себе силы притормозить и сделать это выборочно.

 Открыв дверь,  ввалилась в прихожую.  Добралась-таки…  и почти без потерь.  А свою гордость можно засунуть в одно место, если уж ей повезло  не так уж и сильно корчиться  на публике.

 В прихожей было темно, а в квартире  пусто и тихо. Разувшись, прошла в комнату и осмотрелась, вбирая  в себя запах дома.  Соскучилась... сильно.

 На столе в  тяжелой парадной  вазе  ожидаемо   красовался  букет  роз.  А из-под вазы выглядывал раскрытый конверт…   Серьезно?!  После напряжной прогулки по гарнизону,  предельно вежливого общения с кадрами и  бухгалтерией,  после  этой  ходьбы на цыпочках… яростное желание  запулить в стенку  Викторов ноут,  его любимую чашку и еще пару-тройку  по-настоящему дорогих для него вещей,  вдруг  исчезло… истаяло.

   Присев на краешек дивана и  недолго помедитировав на конверт,  я  решила, что не стану даже в руки его брать  -  не хочу.  Или же  боюсь, и это  больше похоже на правду -  неважно. Разные мысли... мстительные и злорадные просто захлестывали - вот он вернется и увидит, что плевала я с высокой колокольни на его  послания.  Даже не прикоснулась - не интересно!  Мелковато, конечно, но все равно думать было... Хотя, скорее всего,  кроме записки, там  еще и деньги.  Усольцев просто не мог не оставить их, почему-то я была в этом уверена.  Но вот взять их оттуда…  глупо, но не давал какой-то  внутренний протест... детство  какое-то - назло маме обморожу уши.

  А  вот он пусть  делает, что хочет – уходит сам, приводит  свою сюда...  И даже если  уже пожалел   – тоже неважно.  Что бы он там ни писал,  Паша прав –  на выяснение отношений сейчас нет ни сил, ни желания.  Вот подлатаю себя  изнутри, подкоплю  этих самых сил с запасом, тогда  и поговорим… может быть.

 Потом я разбирала  свои вещи.  Оказалось, что многое  давно уже пора было выбросить.  Их  я со странным  удовольствием и злостью  совала в большие мусорные мешки и  трамбовала безо всякой жалости.  Растерзанное пальто, само собой,  оказалось там же.    Я не собиралась оставлять здесь ничего  личного.  Не хотелось чужих рук на своих  вещах.  Вдруг  вспомнилась Рая Ромашова, не вовремя  вернувшаяся из отпуска и заставшая  любовницу мужа  в своем халате и тапках.

  Забрать  все я не могла, да и Паша просил не звереть.  Поэтому к сортировке  подошла  сурово  –  чем ни разу не пользовалась  последние  два года, то  отправлялось в утиль. Туда же – концертные костюмы.  А дорогие сердцу  предметы и тряпки   временно  перемещались  на диван.  Постепенно  очистилась спальня, потом гостиная, а дальше и ванная с кухней.  С  антресолей  были сняты дорожная сумка и чемодан на колесиках.  В них  аккуратно  складывались то, что я заберу с собой сразу.

 Я спешила,  даже не став готовить себе еду и наскоро перекусив   бутербродом с чаем, потому что была занята, очень  сильно занята.  За этим занятием  некогда было думать о посторонних вещах.  Мне нужно было здесь и сейчас решить сверхзадачу - что взять с собой, а что выбросить.  Это действительно отвлекало.   Только иногда,  нечаянно натыкаясь взглядом на злосчастный конверт, я отворачивалась и нечаянно поджимала губы.   Сейчас нельзя было не то, что…  даже думать об этом.  Иначе сорвусь, развлекая соседей.  А среди них  точно были  люди, для которых чужое горе – двойная радость.

 Звонок  в дверь прозвучал  неожиданно.  Я  даже вздрогнула и замерла на секунды, соображая  кого там принесло?  Потом  озарило -  матросики и коробки из магазина.  Но к двери на всякий случай подходила на цыпочках.   И уже даже стыдно не было.

 Перед дверным глазком мялся щуплый  срочник, кося глазами в сторону.  Наверное, не один был.  С  молодыми всегда отправляли  сопровождающего – старшину  или мичмана.  Окинув себя  в зеркале быстрым взглядом и  мысленно махнув рукой, я распахнула  дверь и  сразу  дернулась закрыть ее  – непонятно почему,  нечаянно.  А может потому, что ожидала увидеть кого угодно, только не  Андрея  Зацепина.  Нога в сверкающем ботинке  успела втиснуться  в щель, не давая двери захлопнуться.  Мужской голос  звучал спокойно и уверенно:

-  Мунтян, коробки составить под стенку.  Личный состав – в  расположение,  можешь  сразу в столовую, - он поднял  руку с  часами  к глазам и отметил:  - Через двадцать две минуты ужин.

-  Есть, товарищ  капитан-лейтенант, - и почти сразу по лестнице вниз прогрохотали  сапоги личного состава.

 Зацепин осторожно  заглянул в щель между дверью и дверной коробкой  и вежливо поздоровался:

-  Здравствуйте, Зоя Игоревна.  Разрешите?

-  Извините,  Андрей, - стушевалась я, отпрянув от двери: - Сама не знаю…  здравствуйте. Просто не ожидала... не ждала гостей, и в квартире не убрано.  Вас  отправили  старшим?  А с какого такого, извините… подразделения?

-  Не совсем старшим, - сдержанно заулыбался  он, -  так я войду?

-  Да заходите, конечно.  Что вы хотели?  - уступая место, я попятилась   вглубь крохотной прихожей  и уставилась на него со всем вниманием.  Всегда с удовольствием  смотрела на этого парня  - положительный во всех отношениях, спокойный,  симпатичный, да еще и танцует, как бог.

  Когда-то в одно время со средней школой я закончила еще и студию спортивных танцев.   Давно это было, но что-то  все еще помнилось и  умелось.  И все равно в самом начале  я чувствовала себя  в его руках тряпкой, которую терпеливо таскают по полу.  Вот он танцевать умел - так же, еще до поступления в военное училище, занимался в танцевальной школе и даже участвовал в конкурсах.