Феникс для менестреля. Чудо на рождество

1.1

Исмэ не замечала, что привлекла непрошенное внимание. Ей было не привыкать, что на неё смотрят. Не зря говорят, что каждый выбирает вещи себе под стать. Девушка была чем-то похожа на свой инструмент. Гитара, отливающая полированным деревом, притягивала взгляды плавными изгибами не меньше, чем яркие рыжие волосы, лежащие крупными завитками на плечах сказительницы-менестреля.

Пока девушка не собиралась петь. Она лишь нежно касалась пальцами струн и слегка меняла положение колок, склонив голову так низко к корпусу инструмента, что огненные пряди почти совсем закрывали её лицо. Наконец, прислушавшись к звукам в последний раз, довольно тряхнула головой, отбрасывая волосы назад, и над столами поплыл первый нехитрый перебор.

Мужчина в капюшоне тихо и слегка пренебрежительно фыркнул. По его мнению, такой инструмент заслуживал значительно большего мастерства. Впрочем, он не собирался показывать свои чувства, поэтому временно сосредоточился на похлёбке, отдавая дань искусству кухарки. Однако текли минуты, и выражение его лица постепенно менялось от снисходительного к почти восхищённому.

Исмэ не демонстрировала виртуозной игры, но тот, кто хоть что-то понимал в музыке, мог видеть, что девушка не использует и пятую часть своих способностей. Скорее, она просто не собиралась утомлять своих слушателей чем-то по-настоящему сложным. Большинство мелодий были хорошо известны местному люду, который радовался тем больше, чем более узнаваемой была песня.

Когда трактир заполнился до предела, Горан кивнул Исмэ и выставил ещё несколько свечей, осветивших менестреля. В их неверном свете стала видна проказливая улыбка девушки, которая, ударив по струнам, открыла рот – и по залу разнеслось весёлое пение местной плясовой.

Танцевать было негде, но, похоже, людей это не смущало. Кто-то притопывал ногой, кто-то отстукивал ритм пустой кружкой. Плясовая сменилась скоморошьей песнью, затем удалой якобы разбойничьей, но на деле имеющей сочинителя и весьма известной в народе. Следом зазвучала романтическая баллада.

Незнакомец, следивший не только за Исмэ, но и за её зрителями, удивлённо приподнял брови. Менестрели в каком-то смысле могли управлять настроением толпы, но настолько полное всеобъемлющее внимание и реакцию на голос он видел впервые. Возникшие сомнения заставили присмотреться к песеннице внимательнее, но ничего необычного он не заметил. Это, однако, не заставило его расслабиться.

Тем временем Исмэ сделала перерыв в пении, глотнув тёплой воды из кружки, предусмотрительно выставленной для неё Гораном.

– Про Сварога спой! – раздался из-за одного из столов мужской голос, который тут же поддержали несколько других с разных сторон зала. – Да! Да, спой! Про Сварога!

Мужчина в капюшоне нахмурился. Баллада была не из тех, которые предназначались для слуха простого люда. А когда менестрель коснулась струн, он дёрнулся со стула, чуть не сорвавшись, чтобы прервать мелодию. Но Исмэ явно ничего не смущало.

«Разгулялась непогодушка, туча грозная поднималась. Расшумелись, приклонились дубравушки, всколыхалась в поле ковыль-трава. То летела Гамаюн – птица вещая со восточной со сторонушки, бурю крыльями поднимая...» – завела девушка старинную Песнь, глядя сквозь притихших слушателей.

Эту Песнь она знала с детства. Эта Песнь была – начало и конец. Она рассказывала историю сотворения Мира – повествовала о Роде и о прародителе Свароге, который создал Землю и Небо, День и Ночь.

Там говорилось, как Сварог разделил Срединные земли. Восточная часть по справедливости отошла роду Алкионов – зоревых, рассветных птиц. Западная часть – роду сладкоголосых Сиринов. Род воинственных Стратимов и вещих Гамаюнов поделил север, а юг по праву достался огненным Фениксам.

Впрочем, менестрель не собиралась читать деревенским историческую лекцию. Она искусно сокращала детали, меняла события местами, превращая Хронику в волшебную сказку. И всё же мужчина, слушавший её внимательнее всех, продолжал недовольно хмурить брови.

Закончив балладу и поклонившись под громом аплодисментов, Исмэ обернулась в сторону Горана, но тот как раз отвлёкся на двоих посетителей, подошедших к стойке. Подумав, она опять взяла отложенную было гитару, но не успела коснуться струн.

– Не поберечь ли тебе пока голос, песенница? – раздались вдруг тихое предупреждение, а за ним последовало почти беззвучное: – Да и жизнь тоже!