100 лет назад родился автор "Бригантины" Павел Коган - Родина

3-го был бой, а 4-го - день моего рождения. Я шел и думал, что остаться живым в таком бою все равно, как еще раз родиться. Сегодня у меня вырвали несколько седых волос. Я посмотрел и подумал, что этот, наверно, за ту операцию, а этот вот за ту... Родной, если со мной что-нибудь случится, напиши обо мне, о парне, который много хотел, порядочно мог и мало сделал.

Павел Коган, июль 1942 года

Неотправленное письмо

Павел Коган жил до войны на нашей улице. На той самой улице Правды, где сейчас находится редакция журнала "Родина".

Есть у меня и личное пересечение с Павлом. Стихосплетение, как сказал бы он.

Однажды в армии я простыл. Послушав мои легкие, наш батальонный фельдшер прапорщик Скрябин попросил у комбата газик и отвез меня в Красноуральск. До полкового госпиталя было далеко, и я попал в обычную городскую больницу. Ее мрачное здание было сложено из темно-красного кирпича в эпоху первых пятилеток. В нашем отделении лежали шахтеры-астматики. По полу змеились трубки от капельниц.

Один из шахтеров дал мне почитать журнал "Огонек" - уже перестроечный.

В том номере была напечатана беседа с поэтом Давидом Самойловым. В ней он среди прочего рассказал, как после ранения оказался в красноуральском (!) госпитале и здесь до него дошла весть о гибели Павла Когана под Новороссийском.

"Бригантину" я помнил, "Сороковые, роковые..." читал, и мне вдруг захотелось написать Самойлову. Вот, мол, лежу в тех же стенах, где вас выхаживали после ранения на фронте, в субботу возвращаюсь в строй, утром поведу свой взвод в баню, а вечером заступлю в караул.

Письмо вышло глупым, детским. Я был одним из тех мальчиков, о которых не без издевки писал Коган:

...мальчики иных веков,
Наверное, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года...

Я не плакал и не жаловался, но досада была. Письмо я порвал.

"Буржуазный гуманист"

В юношеских стихах Павла Когана слова "бой", "кровь", "пуля", "патроны" мелькают как приметы времени, без всякого пафоса, - ну как, к примеру, керосиновая лавка, тыквенная каша, папиросы и "рахитичные колеса грузовика системы АМО". Милитаризм был чужд ему.

Павел и его друзья в отличии от предыдущего поколения не верили в то, что насилием можно сделать мир справедливее и добрее. Да, они готовились воевать, но не за абстрактные идеи, а за родину, за маму, за невесту.

В своей неоконченной поэме Павел вспоминает, как в детском саду воспитательница давала малышам урок ненависти: сказала, что куклы - это буржуи, и раздала детям палки.

Сначала кукол били чинно
И тех не били, кто упал,
Но пафос бойни беспричинной
Уже под сердце подступал...

Павел бить кукол отказался, палку отбросил и заплакал. Воспитательница назвала его "лживым эгоистом", "испорченным ребенком" и "буржуазным гуманистом".

В ту пору, когда гуманистов превращали в лагерную пыль, гуманизм жил в сердцах мальчишек. Самойлов, вспоминая друзей, писал:

Перебирая наши даты,
Я обращаюсь к тем ребятам,
Что в сорок первом шли в солдаты
И в гуманисты в сорок пятом...

А один из "тех ребят" еще в 1938-м писал про сорок пятый год и мальчишек, павших под Берлином:

Когда-нибудь в пятидесятых
Художники от мук сопреют,
Пока они изобразят их,
Погибших возле речки Шпрее...

"Потери личного состава войск 1-го Украинского фронта при прорыве обороны противника на Нейсе и Шпрее составили: убитыми - 6024 человека; ранеными - 25 204 человека; пропавшими без вести - 310 человек..." (Из боевого донесения, апрель 1945 года).

Откуда за восемь лет до штурма Берлина он знал об этом?

Войну Коган не поэтизировал. Он просто знал, что она будет и ничего не мог поделать с этим тревожным... нет, даже не предчувствием, а именно знанием.

Я слушаю далекий грохот,
Подпочвенный, неясный гуд,
Так подымается эпоха,
И я патроны берегу.
Я крепко берегу их к бою...

Давид Самойлов.

Лавина ума

Недавно опубликованы военные дневники Давида Самойлова.

"Красноуральск. 16 июня 1943.

Вспоминается Павка. Весь угловатый, худощавый. Темные прямые волосы свисают над умным лбом. Лицо узкое с резкими чертами. Роста он среднего. Фигура жилистая, когтистая, мальчишеская.

Не могу рассказать день за днем историю нашей дружбы. Мало помню подлинных Павкиных слов. Голос помню. Громкий, резковатый, срывающийся на высоких нотах; всегда спорящий, негодующий. Любил петь, но слуха был лишен. И когда пел, то казалось странным - так громко, энергично и убежденно он пел.

Это всё - помню. А слова, поступки, разговоры - только отрывками. Потому что жили вместе.

Он первый часто угадывал трепетанье новых идей и новых чувств. Другие подхватывали. Формулировали для себя. Потом забывали, кто первый это придумал. Да это было неважно. Каждый вносил свое. Результат был общий, наш. Никто не настаивал на авторстве.

Поэтому, наверное, так мало запомнилось фраз, выражений. Но в том, чем мы теперь живем, очень много Павкиного.

Был он резкий, несговорчивый, упрямый, нетерпимый. В споре мог обидеть, рассориться. Потом, конечно, жалел. Но без спора жить не мог. Любил быть первым, вожаком, предводителем. И многие перед ним благоговели. Он мог создать себе кружок, где его чтили бы как бога. Он этого не сделал. Он предпочел дружбу равных.

Когда увлекался, никому не давал вставить слова. Рубил воздух рукой, как бы перешибая возражения.

Эта вечно движущаяся лавина ума создана была, чтобы сокрушать, а не колоть.

Против мелких колкостей, острот он был почти беспомощен..."

Записка Давида Самойлова Борису Слуцкому в президиум вечера молодых поэтов в 1940 году: "Борька, ты прошел на 7. Читал плохо. Павка на 6. Кульчицкий пока тоже. Дезик". Дезиком друзья звали Давида Самойлова.

А в конце дневниковой книги - запись от 18 февраля 1985 года (как раз в том феврале я и лежал в больнице и сочинял письмо Давиду Самойлову). "Показывали меня по телевидению с военными стихами. Скучно. Пишу о Павле Когане для "Литературной газеты". Тоже, кажется, скучно..."

После этого я и перестал жалеть о своем неотправленном письме.

Гудок за полями

Коган отозвался в нашем поколении так, как ни в каком другом. Это может показаться странным, но самые близкие ему по духу и стихотворной технике поэты - Александр Башлачев и Денис Новиков - родились в 1960е - как раз в ту пору, когда стихи Когана впервые появились в печати.

Сашины строки "Уберите медные трубы! // Натяните струны стальные! // А не то сломаете зубы // Об широты наши смурные..." кажутся выпавшими из рукописей Когана. Последние же строки Павла - "Нам лечь, где лечь, // И там не встать, где лечь..." - абсолютно башлачевские.

Пацаны начала 1970х растащили его стихи по школьным тетрадкам с торжественным обещанием пионера на обратной стороне. В наших сочинениях эпиграфы из Когана были горячими осколками чего-то подлинного, чего мы не застали, но к чему рвались. Мальчишеская страсть к "войнушке" кипела в нас. Мы жадно всматривались в карту, сопереживая то Вьетнаму, то Чили, то Анголе, то Никарагуа. Но слишком тихой нам казалась планета.

С последним школьным звонком в июне 1979 года сравнительно мирная эпоха, сладость которой мы по малолетству не оценили, быстро истаяла. В декабре началась заваруха в Афганистане и моих ровесников, не поступивших в институты, грязно-зеленые вагоны повезли в среднеазиатские учебки. Через полгода за их стрижеными головами уже охотились "духи" где-нибудь под Баграмом или Гератом.

Вот и мы дожили,
Вот и мы получаем весточки
в изжеванных конвертах
с треугольными
штемпелями,
Где сквозь запах армейской кожи,
Сквозь бестолочь
Слышно то самое, -
Как гудок за полями...

Кажется, что только фронтовик мог написать про "бестолочь" и "то самое", что суеверно не названо. Но эти стихи, посвященные другу Жоре Лепскому, Коган написал еще в 1940м.

Лев Александрович Аннинский, по своему военному детству помнящий и запах армейской кожи, и изжеванные треугольники, говорит об этом стихотворении Когана (в телевизионном цикле "Мальчики державы"): "Гудок за полями - та самая необъяснимая, загадочная нота, которая делает стих великим..."

Для тех ребят, что ушли в Афган, а потом и в Чечню, Великая Отечественная была уже хрестоматийна, но это не помешало им услышать гудок за полями. Они расчехлили знакомые со школы строки Когана, Кульчицкого и Майорова.

Что сказали бы Павел, Михаил и Николай, узнав о том, что их предвоенные строчки сработали через сорок лет?

Мне почему-то думается, что эта новость не очень обрадовала бы их. Во-первых, они считали войну с фашизмом - последней войной. Они были уверены, что защитят от гибели и настоящую, и будущую Россию. Во-вторых, вернись они с фронта, о многом возмужавшие поэты сказал бы иначе - резче и глубже.

К написанному до войны они относились как к черновику. "Впопыхах плохие песни мы сложили..."

Б. Неменский. Это мы, Господи! (Безымянная высота). 1962 год.

Гора Безымянная

Коган ни разу напечатался до вой-ны ни в газетах, ни в журналах. Вот как объяснял это его сокурсник Эмиль Кардин: "Каприз? Нет, позиция. Неприятие редакционных норм и принципов. Надежда на их изменение, горделивая уверенность: "Мы сумеем войти в литературу - и поэтами, а не халтурщиками" (М. Кульчицкий). Халтура - это однодневки на потребу, изготовляемые по соображениям шкурным, конъюнктурным, холуйским. Короче, то, чем, случалось, не брезговали и признанные советские поэты... Останься они в живых, послевоенное десятилетие, боюсь, принесло бы им мало радости..."

Стихов Когана, написанных во время войны, не сохранилось. Возможно, что их и не было. Просто уже было не до стихов.

Лейтенант Павел Коган погиб 23 сентября 1942 года на сопке Сахарная Голова под Новороссийском во время разведывательного рейда. Ему было 24 года.

Похоронен в братской могиле на южном склоне горы Безымянной, у самого моря.

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском
дальнем синем море
Бригантина подымает паруса...

Книги со стихами Павла Когана вышли после его смерти.

Павел Коган: "Пишу стихи, которым увидеть свет не суждено..."

Бригантина*

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса...

Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас...
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.

Пьем за яростных, за непокорных,
За презревших грошевой уют,
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.

Так прощаемся мы с серебристою,
Самою заветною мечтой,
Флибустьеры и авантюристы
По крови, упругой и густой.

И в беде, и в радости, и в горе
Только чуточку прищурь глаза, -
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина подымает паруса.

1937

Монолог

Мы кончены. Мы отступили.
Пересчитаем раны и трофеи.
Мы пили водку, пили "ерофеич",
Но настоящего вина не пили.
Авантюристы, мы искали подвиг,
Мечтатели, мы бредили боями,
А век велел - на выгребные ямы!
А век командовал: "В шеренгу по два!"

Мы отступили. И тогда кривая
Нас понесла наверх. И мы как надо
Приняли бой, лица не закрывая,
Лицом к лицу и не прося пощады.
Мы отступали медленно, но честно.
Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
Но камень бил, но резала осока,
Но злобою на нас несло из окон
И горечью нас обжигала песня.

Мы кончены. Мы понимаем сами,
Потомки викингов, преемники пиратов:
Честнейшие - мы были подлецами,
Смелейшие - мы были ренегаты.
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: "Да здравствует история!" -
И головою падаю под трактор.

5-6 мая 1936

Тебе опять совсем не надо
Ни слов, ни дружбы.
Ты одна.
Шесть сотен верст до Ленинграда
Заснежены, как тишина.
А я пишу стихи, которым
Увидеть свет не суждено.
И бьют косым крылом просторы
В мое обычное окно.
И, чуть прищурившись, я слышу,
Как каплет с крыш,
Я слышу, как,
Шурша, как шелк,
Спешат по крышам
Старинной выковки века,
Как на распахнутом рассвете
Ты слезы вытерла с лица.
Так мир устроен -
дым и ветер,
Размах и ясность до конца.

1937

Лирическое отступление*

Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.
И будут жаловаться милым,
Что не родились в те года,
Когда звенела и дымилась,
На берег рухнувши, вода.
Они нас выдумают снова -
Сажень косая, твердый шаг -
И верную найдут основу,
Но не сумеют так дышать,
Как мы дышали, как дружили,
Как жили мы, как впопыхах
Плохие песни мы сложили
О поразительных делах.
Мы были всякими, любыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучаясь, горячась.
Мы были всякими. Но, мучась,
Мы понимали: в наши дни
Нам выпала такая участь,
Что пусть завидуют они.
Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И все-таки пробьемся мы!
Но людям Родины единой,
Едва ли им дано понять,
Какая иногда рутина
Вела нас жить и умирать.
И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я - патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю,
Я верю, что нигде на свете
Второй такой не отыскать,
Чтоб так пахнуло на рассвете,
Чтоб дымный ветер на песках...
И где еще найдешь такие
Березы, как в моем краю!
Я б сдох как пес от ностальгии
В любом кокосовом раю.
Но мы еще дойдем до Ганга,
Но мы еще умрем в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя**.

1940-1941

Разрыв-травой, травою-повиликой
Мы прорастем по горькой,
по великой,
По нашей кровью политой земле...

* Музыка и слова знаменитой песни родились в один день. Автором музыки был 18-летний студент Георгий Лепский. Слово "синем" ("В флибустьерском дальнем синем море...") для соблюдения размера предложил добавить их общий товарищ Евгений Агранович.

** Курсивом шрифтом выделены строки, которые в антологиях военной поэзии много лет подвергались сокращению.