Итальянцы в России. О значении культурных контактов

Мое первое знакомство с искусством эпохи Возрождения в Восточной Европе состоялось благодаря польскому историку искусства Яну Бялостоцкому.

На Первой международной книжной ярмарке в Москве в августе 1977 года, на полке английского издательства «Файдон Пресс», я увидела его книгу «Искусство Возрождения в Восточной Европе. Венгрия–Богемия–Польша» (Оксфорд, 1976).

Я была так потрясена иллюстрациями неизвестных мне итальянских памятников в неожиданном для меня месте, вне Италии, что тут же стала пытаться организовать перевод и выпуск этой книги в издательстве «Искусство», где тогда работала.

Книгу перевел с английского В. Воронин. Ян Бялостоцкий, бывший в ту пору директором Варшавского музея изобразительных искусств, прислал черно-белые иллюстрации отличного качества, с издательством «Файдон» были урегулированы все правовые вопросы. Но тут начальству стало известно об участии Яна Бялостоцкого в движении «Солидарность», и вся затея лопнула...

Прошло много лет. Волею судьбы я оказалась в институте Восточной (вернее, Восточно-Центральной) Европы в Лейпциге, в Германии, где мне предложили заняться исследованием Ренессанса в Восточной Европе. Начав с того, что увидела двадцать лет назад у Бялостоцкого, я объездила новые места, делая записи и фотографируя, изучая литературу, написанную на польском, чешском и других европейских языках, — исследования, появившиеся уже после Бялостоцкого.

Одно из путешествий — по Чехии — мы совершили вместе с известным искусствоведом, исследователем тоталитарного искусства Игорем Голомштоком. Вместе мы не переставали дивиться богатству, разнообразию и качеству ренессансных памятников в маленьких, сказочных и тогда еще не очень ухоженных городках на «периферии» Европы.

Впрочем, что же было «центром», а что — «периферией» в XV–XVII веках? Как показывает моя книга, в Раннее Новое время Восточная Европа, в первую очередь — Польско-Литовская уния и Богемское королевство (входившее в состав Священной Римской империи германской нации), относились, благодаря династическим связям с основными королевскими и княжескими домами Европы, благодаря этноконфессиональной пестроте своего населения и честолюбию и богатству знати и бюргеров, стремившихся украсить свои владения в новомодном, а значит, итальянском ренессансном стиле, не к «новой», а к «старой», традиционной Европе. Недаром Прага была во время правления Рудольфа II резиденцией императора и столицей империи.

Именно тогда мне стало понятно, что «итальянский» акцент, который обрели памятники архитектуры и скульптуры благодаря присутствию в этих краях итальянских мастеров, и являлся тем, что объединяло искусство таких страны, как Венгрия и Богемия, Моравия и Польша.

А в числе первых государств к северу от Альп, пригласивших итальянских специалистов украсить резиденции правителей, были королевство Венгрия и — еще дальше на север — Московское княжество.

Почему эта книга называется «Италия в Сарматии»?

Сарматией в древности называли обширные и малоизвестные варварские земли, расположенные примерно между Вислой и Волгой, между Балтийским и Черным морями и населенные кочевыми племенами — скифами и сарматами.
Польские писатели-гуманисты эпохи ренессанса и барокко видели себя потомками древних сарматов. В XVII веке, во времена Польско-Литовского государства-унии, сложилась даже идеология и эстетика самобытного сарматизма — военной культуры польских шляхтичей, распространившейся на территории нынешних Польши, Литвы, Беларуси и отчасти Украины.

Литовский магнат Миколай Криштоф Радзивилл, по прозвищу Сиротка, оставивший заметки о своих путешествиях на Святую землю и по Польско-Литовскому королевству, описал увиденное им поместье в местечке Несвиж, находящемся теперь на территории Белоруссии, как «Италию в Сарматии».

По его описанию, это был шедевр тогдашнего архитектурного авангарда — с невиданными строениями, пышными садами, рыбными прудами и прямыми аллеями.

Папский посланник в Польше, Бонифацио Ваноцци, был поражен, обнаружив на восточных границах Польского королевства, в городе Замостье, «case simili all’italiano» — дома как в Италии.

Город этот был построен в конце XVI века по заказу польского магната итальянским архитектором Бернардо Морандо как «идеальный город» — по принципу регулярной планировки, модной тогда в Италии.

***

Итальянские архитекторы появились в России в последней трети XV века. Таким образом, русские князья — Иван III (правил 1462–1505) и его сын Василий III (правил 1505–1533) были, наряду с Матиашем Корвином в Венгрии (правил 1548–1490) и его соперником и впоследствии преемником, королем Богемии и Венгрии Владиславом II (1471–1516) из династии Ягеллонов, а также польскими королями этой же династии — Александром (1501–1506) и Сигизмундом I (правил 1506–1548), первыми властителями в трансальпийской Европе, обратившимися к итальянским специалистам для визуальной легитимации своей власти.

Правда, деятельность этих специалистов продолжалась лишь несколько десятилетий — с 70-х годов XV века до примерно 40-х годов XVI столетия. Но зато присутствие итальянских архитекторов в России было временем расцвета и модернизации крепостного и церковного строительства на Руси.

Следующий этап интенсивного строительства крепостей, наступивший в конце XVI века, уже не был связан с участием итальянцев, и этим итальянское присутствие на Руси существенно отличалось от Польши или Богемии, где оно именно тогда достигло своего апогея. Возможно, одной из причин были разрыв дипломатических отношений с папой римским в 1528 году и соответствующее осложнение приезда мастеров из Италии.

Как справедливо указывает М.И. Мильчик, роль итальянских зодчих в русской архитектуре до сих пор углубленно не рассматривалась. Хотя проблема «итальянизмов» привлекала внимание исследователей, социальные обстоятельства жизни итальянцев в России и их взаимоотношения с местными мастерами и традициями изучены недостаточно.
И, наконец, рассмотрение жизнедеятельности итальянцев в России невозможно без включения, помимо итальянского, центрально- и восточноевропейского контекстов. Ни в коем случае не претендуя на полноту, мы попытаемся рассмотреть некоторые из этих вопросов.

Ян Бялостоцкий назвал приход итальянских мастеров в Московское государство «случайностью» и объяснял «эпизодический» характер их участия в здешней художественной жизни отсутствием гуманистической традиции на Руси.

Томас ДаКоста Кауфман хотя и указывал на раннее, наряду с Венгрией, обращение к итальянской художественной традиции на Руси, но подчеркивал прежде всего конфессиональные и культурные, даже цивилизационные расхождения, которые прокладывали границу между католическим и православными мирами.

Эти различия основывались, по его мнению, прежде всего на строгом каноне православной церкви, не дававшем никакой свободы для расцвета творческой инициативы и требовавшем от итальянских архитекторов точного следования традиции.

Парадоксальным образом выводы (не аргументация) польского и американского исследователей совпадали с традиционной точкой зрения российской и советской науки.

Но в то время как Бялостоцкий и ДаКоста говорили о чрезмерной приспособляемости итальянских зодчих к требованиям заказчика, с российской точки зрения им часто предъявлялись претензии в отходе от этих твердо установленных традиций.

Именно поэтому их «чужеродное» влияние тоже считалось эпизодическим, не оставившим серьезного следа в истории архитектуры. Национальный характер древнерусской архитектуры был излюбленным предметом исследования историков искусства в советское время, а итальянское влияние не укладывалось в сложившийся канон представлений о «своем» и «чужом».

Монография Этторе ло Гатто об итальянцах в России, вышедшая в 1934 году и переиздававшаяся позже, не была переведена на русский язык и осталась в стороне от внимания советской науки. И только исследования В.Н. Лазарева, благодаря его авторитету и международной известности, ввели создания итальянских архитекторов в России не только в международный, но и в российский научный контекст.

Следуя заветам Лазарева, С.С. Подъяпольский во многих своих трудах стремился рассматривать произведения итальянских мастеров в связи с архитектурой итальянского Раннего Возрождения. Но и он видел в этой теме огромный потенциал, и поныне еще не до конца исчерпанный.

Ян Бялостоцкий был все же, пожалуй, первым, кто поместил «итальянский эпизод» в России в контекст Ренессанса, понимаемого не как сугубо итальянское, но как общеевропейское явление. Он увидел его в одном ряду с итальянскими инъекциями в художественное пространство Восточной Европы, прежде всего Венгрии, Польши и Богемии.
Хотя работа Бялостоцкого была известна в России (но не переведена с английского языка, о чем я писала выше), все же его постановка вопроса, а именно поиски единого восточноевропейского ренессансного контекста, оказалась менее популярной, нежели поиски более «престижных» связей с «классическим», то есть западноевропейским Возрождением.

На основании различных источников ученые исходят в настоящее время из того, что итальянцы участвовали не менее чем в 60 строительных начинаниях в Москве и других городах, но лишь немногие памятники сохранились до наших дней либо могут быть с точностью идентифицированы.

Несмотря на это, область их деятельности была достаточно широка. Они создавали крепости регулярной планировки по итальянскому образцу, реконструировали и чинили старые укрепления, строили церкви и дворцы.

Вопреки мнению западных ученых, они внесли многие новшества в церковное строительство и создали новые типы репрезентативной светской архитектуры. Они принесли с собой целый ряд технических нововведений. Искусные военные инженеры и специалисты по артиллерийскому делу, они были очень полезны призвавшим их властителям, которые занимались консолидацией русских земель и нуждались в квалифицированных специалистах.

С помощью итальянских архитекторов совершена реконструкция Московского, Нижегородского, Коломенского кремлей и Копорской крепости. Заново были построены крепости Ивангород, Тула и Зарайск, возведена Гремячья башня в Псковском кремле, построены деревянно-земляные крепости регулярной планировки в Дрогобуже, Себеже и Пронске. Следы итальянских нововведений в церковном строительстве Кремля прослеживаются в архитектурном декоре вплоть до XVII столетия.

Многие постройки итальянцев были радикально перестроены и искажены в XVII и XIX веках. Среди них также и башни Московского Кремля и великокняжеский дворец. Другие были разрушены. Так, в XIX веке сломали Благовещенскую церковь в Ваганькове и церковь Иоанна Крестителя у Боровицких ворот. В советское время разрушили церковь Чудова монастыря и крепостные сооружения Китай-города в Москве. Последние частично восстановлены.

Информация из русских летописей, записей иностранных путешественников, из итальянских источников, а также из изображений иностранных делегаций в иллюстрированных рукописях дает сегодня некоторое представление о деятельности итальянцев в России. Их имена отчасти известны. Правда, так же, как и в Центральной Европе, это по большей части имена, но не фамилии. Чаще всего при имени указано добавление «Фрязин», то есть итальянец, или же вообще чужой. Полностью имя архитектора увековечено лишь один раз — во вмурованной в кладку надписи на Фроловских (Спасских) воротах. Речь идет о Пьетро Антонио Солари.

***

Итальянское воздействие на Руси имело, как и в Польше, ограниченный характер. Оно распространялось на церковную и светскую архитектуру, крепостное строительство и элементы архитектурного декора.
Скульптура на Руси не получила, в отличие от Польши, значительного развития. Итальянский культурный вплыв протекал в сложных условиях и внутри системы, установленной православной церковью.

Тем не менее итальянским специалистам удалось находить новые и оригинальные решения. Они пользовались уважением в стране и получали наиболее сложные и ответственные заказы, в том числе те, которые касались перестройки или починки значительных сооружений — Успенского собора в Кремле или Софийского собора в Киеве.
Нельзя согласиться с западными исследователями, которые утверждали, что на Руси полностью отсутствовал художественный дискурс, необходимый для расцвета творчества ренессансного мастера. Даже и в такой чуждой в культурном отношении среде оказывалось достаточно знатоков, сумевших по достоинству оценить новаторский характер итальянской архитектуры.

Итальянский «эпизод» не прошел бесследно в русской архитектуре последующих веков. Социальное положение итальянцев было своего рода беспрецедентным. Они были не анонимными исполнителями, как большинство создателей древнерусской архитектуры, но именитыми мастерами. Одна лишь надпись на Спасских воротах с указанием не только имени великого князя, но и его архитектора, Пьетро Антонио Солари, говорит о многом.

Перед итальянскими специалистами, приглашенными в Россию, равно как в Венгрию или в Польшу, были поставлены очень ответственные задачи. Укрепление рубежей страны составляло лишь часть этих задач.
Другая роль, которую итальянские архитекторы играли в Европе, — способствовать созданию образа современного мощного и богатого государства, могущего соперничать с другими крупными европейскими державами.

Мы уже видели, что благодаря итальянцам в Восточной Европе появились здания нового типа и предназначения — увеселительные замки, регулярные парки и сады, представительские дворцы (Грановитая палата). Эти новомодные сооружения использовались главным образом для встречи иноземных послов и иностранных путешественников, которые должны были распространить славу об их роскоши и современном облике по всему свету.
Итальянский «эпизод» на Руси, связанный непосредственным образом с амбициями складывающегося централизованного государства и вызванный временно приоткрытым окном в Европу, был ясной и недвусмысленной демонстрацией этого стремления.

Как я стремилась показать, итальянские архитекторы и скульпторы сыграли важную роль в процессе взаимодействия Восточной Европы со средиземноморским культурным пространством. Особенно это касалось Польши и Богемии, в меньшей степени России. Итальянцы привнесли сюда новые, ранее неизвестные культурные навыки.

И в России тоже это были как технические новшества, так и новые формы представительства в области сакрального и светского строительства. Все это вело к изменениям в древнерусской архитектуре, хотя и не реформировало ее целиком, как это произойдет в Петровскую эпоху.

Элементы итальянской архитектуры плавно вписывались в традицию, по причине чего охотно говорят об особой приспособляемости итальянцев к национальной традиции. Но такую приспособляемость можно наблюдать не только в России.

И в странах западного культурного круга, где итальянцы имели дело со знакомой иконографической традицией, они отнюдь не выступали в качестве реформаторов. Их влияние ограничивалось областью архитектуры и пластики, но отнюдь не живописи. Очень часто итальянских мастеров приглашали, чтобы создать новую «одежду», то есть декор обветшавшему средневековому строению, не меняя таким образом его внутренней структуры.

Особенностью жизни итальянцев в чужих краях была четкая организационная структура. Для того чтобы быть в состоянии выполнять многочисленные заказы, они объединялись в группы или артели, не обязательно состоявшие из членов семейного клана, — при этом, работая в условиях жесткой конкурентной борьбы с местными ремесленниками, очень часто в этой борьбе побеждали.

И в других отношениях итальянские иммигранты держались вместе. Очень часто они женились внутри своей общины и поддерживали тесные семейные связи. В большей степени это касалось Богемии. Интеграция в городской социум была облегчена как в Богемии, так и в Польше благодаря давно устоявшимся итальянским общинам и собственным инфраструктурам.

В Польше итальянские ремесленники были, видимо, более интегрированы в городскую среду, чем в Богемии, об этом говорят частые браки с польскими женщинами.

Из Польши реже, чем из Богемии, итальянцы возвращались на родину. Возврат на родину из России был, как показывают источники, практически невозможен: государь рассматривал работавших для него мастеров как свою собственность.

Итальянские специалисты были, за исключением, вероятно, лишь Береччи, не вовлечены в ренессансный художественный дискурс, подобно художникам и архитекторам в ренессансных центрах Италии. Но в Габсбургской Богемии архитекторы стояли выше на общественной лестнице, чем в Польше времен последних Ягеллонов.
Об этом говорят часто упоминавшиеся в источниках нобилитации архитекторов — высший знак королевской милости. Но все равно, даже в Праге времен императора Рудольфа построения изощренных эстетических теорий и рассуждения о теории искусства были уделом живописцев, приближенных к императору, а не архитекторов.

Место архитектора и каменотеса — в ремесленной среде. Они были связаны цеховыми условиями и правилами, хотя и пытались нарушать их и ставить себя в исключительные условия как «слуги короля» (servitores regis).

Все же стоит упомянуть еще раз о двух исключениях из правил: Бартоломео Береччи в Польше и Пьетро Антонио Солари на Руси. Подпись на куполе Сигизмундовой капеллы в Кракове и доска на стене Спасской башни в Кремле говорят о достойной оценке художников в странах их пребывания.

Впрочем, высокая оплата труда и многочисленные привилегии, которыми итальянские мастера обладали во всех странах Восточной Европы, где они работали, говорят о понимании признании их особой квалификации.
В следующих главах я обращусь к отдельным примерам восприятия и переработки идей и форм итальянского Ренессанса за пределами Италии. Речь идет о воплощении концепции идеального города, художественном меценатстве итальянского образца и о двух разновидностях эфемерной архитектуры, вдохновленной Италией, — оформлении торжественных въездов государей и декорации архитектурных фасадов.