Эрик Булатов: «И концептуализм, и натурализм, и реализм, и все-все-все прочее — все это имеет ко мне отношение»

Недавно вышла книга экс-директора Третьяковки Зельфиры Трегуловой о шедеврах музея. И там начинается все с Александра Иванова и заканчивается вашей работой «Картина и зрители» из коллекции Третьяковки, где вы изобразили зрителей у «Явления Мессии». Почему для вас было важно выбрать именно это произведение? Ведь зрители, в принципе, стоят и у «Боярыни Морозовой», есть и еще такие работы знаковые.

Александр Иванов мне представляется главным, самым важным и основным русским художником XIX века. Не хочу ничего плохого сказать о Сурикове — замечательный художник, но все-таки, мне кажется, центральной фигурой является Александр Иванов. У него совершенно иначе решается внутреннее пространство картины, понимаете ли. У Александра Иванова, в сущности, картина отчетливо делится на собственно картину и зрителей. Собственно картина — это идущий Христос. А все остальные реагируют на его появление: кто за, кто против и прочее. Я много лет думал об этой картине и ходил смотрел ее много раз. Меня поразило вот что. Между ней и мной как бы нет общего пространства, мы отдельно существуем, а вот если перед тобой, когда ты стоишь перед картиной, оказываются другие зрители, то удивительным делом картина как бы всех их заглатывает, они все оказываются как бы внутри картины.

Да-да, удивительный эффект, который вы и передали в «Картине и зрителях».

Вот это потрясающе! Этого ни у кого нет. У Сурикова боярыня Морозова тоже среди зрителей, но она не выделена в пространстве, она на переднем плане. И таким образом, мы можем войти туда, можем сразу определить, кто за нее, кто против. Мы рассматриваем Москву и вот этих людей, которые вокруг нее, как они были одеты. Это все замечательно. А у Александра Иванова — и это очень странно — люди, которые между картиной и мной, зрителем, одетые нейтрально, все оказываются в едином пространстве. И вот это для меня было самое важное, потому что тут граница между пространством искусства и пространством нашего существования, нашей жизни оказывается удивительно эфемерной, почти как будто исчезает. Хотя на самом деле это не так, она совершенно не исчезает, и всегда, я уверен, она существует между искусством и жизнью, это разные пространства, они никак не соединяются.