Автопортрет Надара в воздушной перспективе

Эти пассажи отражают контекст фотографии второй половины XIX века, которой ее адепты прочили не только художественное, но в принципе универсальное применение. Она была эстетическим медиумом, но еще и средством «расширенного зрения», катализатором открытий в науке и технике, параллельно которым развивалась. Работы по теории, упоминаемые Надаром, назывались «Исследования нитроглюкозы» или «Бромистый желатин» и осваивались непосредственно в лабораторной практике.

Влияла фотография и на социальный ландшафт Фотографополиса (Парижа — по Надару). Популярные фотосалоны описываются им как «места встречи всей интеллектуальной элиты», круг общения и статус — как производная симпатий в пользу того или иного фотографа, частные жизни — через историю создания фотоснимков.

Сложно не почувствовать внутренний восторг надаровского повествования. Современность характеризуется им как «всемирный апрель», когда «проснувшийся мир шевельнулся, задвигался, стал что-то нащупывать — и пошел в быстрый рост». На волне этого роста зародилась фотография, которая для Надара стала не рациональным феноменом, но переживалась, по выражению Краусс, как «эмоциональная… и психологическая острота».

«И разве не меркнет все множество новых чудес… перед тем, что… дает наконец… человеку возможность материализовать неощутимое видение?..» — пишет он в начале книги, подтверждая слова Краусс. Однако его эмоциональность уравновешивается отсутствием утопического пафоса зарождающегося модернизма, трезвостью и иронией в адрес собственных взлетов и неудач. «За неимением великой истории, творить которую мы больше не способны, мы собираем крошки маленьких историй с таким рвением, что готовы дивиться, широко раскрыв глаза, на какого-нибудь собирателя марок», — резюмирует он в одной из заключительных глав. Как будто предвосхищая оптику постмодерна, в формировании которой важную роль сыграла в том числе современная фотография.