Левиафан проходит сквозь железный занавес

Впрочем, если московские дневники — бесконечный калейдоскоп бытовых подробностей, от которого не ждешь событийности, то в иерусалимских записях видны контуры повествования. Обустройство на новом месте, интеграция в среду и знакомство с живыми классиками вроде Арье Ароха или Мириам Бат-Йосеф, выпуск первого номера газеты «Левиафан» — эти и прочие вехи складываются в подобие сюжета, растянувшегося на почти 800 страниц. Отчетливо видна и фигура автора — уверенного в себе, четко видящего свое место в уже свершившейся и еще не написанной истории искусства, не желающего прозябать в кругу репатриантов и стремящегося создавать собственный контекст. Убежденного модерниста, упорно гнущего линию нового еврейского искусства и недовольного модными тенденциями вроде перформансов Джины Пейн или концепт-арта («концептуализм — это прошлое»).

Дневники писались Гробманом «там и тогда», и события в них фиксировались по горячим следам и не с временной дистанции, как в устной истории, часто рассказываемой постфактум с поправкой на желаемый образ себя и (подчас намеренные) огрехи памяти. «Левиафан 2» можно воспринимать и как целостное произведение в жанре «дневниковой прозы». В частности, в книге проступает множество любопытных сюжетов касательно культурной дипломатии Израиля 1970-х, существования в условиях войны, механики художественной жизни и нравов сообщества, особенностей отношений людей тех лет. Но вычитать их из дневников можно при наличии осознанного читательского интереса и специально настроенной оптики. В противном случае они растворятся в упоминаниях тысяч имен и цен на продукты и одежду, описаниях меню на обед, разговоров и встреч, суть которых не всегда уловима при кратком перечислении.

Дневники Михаила Гробмана, что вполне логично и объяснимо, сфокусированы вокруг его фигуры и понимания вещей. И эти записи интересно сравнить с другими свидетельствами устной истории искусства, которых сегодня на русском языке издано немало.