Александр Липницкий: «С годами я стал более универсально смотреть на русскую икону»

Местный музей от тех икон отказался. Чем частный коллекционер икон отличается от музейщика?

Без таких коллекционеров, как наши современники Виктор Бондаренко (р. 1950) и Михаил де Буар (Елизаветин) (1939–2009), научные представления о русской иконописи еще долго бы оставались на уровне эпохи основоположников изучения древнерусского искусства, как академик Виктор Лазарев (1897–1976). Именно из-за недостатка древних икон, уже сосредоточенных в музеях, коллекционеры начали собирать позднюю икону, памятники Нового времени, конца XVII — начала XX века, которые раньше музеями, как правило, игнорировались.

Я считаю, что после знаменитой коллекции Павла Корина, завещанной художником Третьяковской галерее, собрание де Буара (Елизаветина) самое обширное и серьезное. Я с этой коллекцией, которую сейчас наследники постепенно распродают, хорошо знаком и сам купил из нее несколько икон. Михаил Евгеньевич собирал иконы всех эпох и стилей, всех «пошибов», как раньше говорили. Есть еще несколько выдающихся старых коллекций, но они более узко специализированные, как, например, Николая и Сергея Воробьевых — в ней только древние иконы.

Кто интересовался 20 лет назад тем, как в Калуге писали иконы? А теперь — вначале по клеймам окладов, а потом и по стилистическим особенностям (сочетание золота, розово-лилового и синего цветов) и композиции (предстоящих святых тамошние иконописцы писали сверху донизу по всем вертикалям полей, в других центрах это было не принято) — атрибутировано много калужских икон.

Что мы знаем про Урал? Медной горы хозяйка, самоцветы… И что-то от этой сказочности есть в невьянских иконах, старообрядческих, из региона демидовских горных заводов. Посмотрите: горки на них, фона совсем не те, что в других местах. В центральных музеях таких икон мало: их раньше просто не собирали.

Или вот «Спас Нерукотворный», образ, так любимый староверами Юго-Запада России. По тщательно разработанному плату мне понятно, что икона из Ветки, где в XIX веке на староверов работали изощренные изографы.

Ваши коллекционерские вкусы менялись?

В целом с годами я стал более универсально смотреть на русскую икону и вообще на искусство. В юности нравился, например, Сальвадор Дали. Я реализовал, кстати, свою юношескую любовь к Дали тем, что стал обладателем его редчайшего рисунка — неожиданно, когда уже и позабыл про свое увлечение.

Поначалу, в 1970-е годы, я собирал иконы-складни, их еще называли «кузова». Как правило, они были у староверов: закрыл ее, как сундучок, сунул под мышку — и бежать от царских полицейских, которые староверов всегда преследовали. Кстати, одна из причин революции 1917-го: полстраны было в оппозиции по религиозным соображениям. Сейчас не говорят, что Русская православная церковь веками была гонителем доброй половины населения России.

В 1980-х я взял паузу, по двум причинам. Во-первых, в эпоху после смерти Брежнева силовые структуры активизировались страшно. Стали сажать всех подряд. Были немотивированные аресты директоров антикварных магазинов, у меня было два обыска дома. Другая причина — успешное развитие проекта «Звуки Му». В этой рок-группе, которую мы создали с моим школьным другом Петром Мамоновым, я играл на бас-гитаре. Я почти перестал заниматься иконами и большую часть коллекции распродал, чтобы купить гитары, синтезатор и барабаны. Половина музыкантов нигде не работали. Это потом возникла Московская рок-лаборатория, куда мы и положили трудовые книжки, что позволило группе провести два успешных турне по США.

Как у меня изменился вкус? В конце 1980‑х один художник, приятель моего погибшего брата Владимира, принес икону, совсем черную от копоти. Мы сделали пробную расчистку, и там вспыхнула киноварь — точно, как Владимир Солоухин описывает в «Черных досках». До этого я собирал, скорее, миниатюру, «строгана» (бытовое название икон строгановских писем, авторы которых работали на купцов-соледобытчиков Строгановых), а эта икона была совсем другая — большая, северная, конца XVI века, очень ярких красок. Я заинтересовался северными письмами, которые раньше вообще мало кто покупал; художники — да, они всегда их любили, но профессионалы (а я был профессионалом) — нет, на Западе они ничего не стоили.