Село Степанчиково и его обитатели 
 Из записок неизвестного 


Ф. М. Достоевский. Село Степанчиково и его обитатели. Часть первая

VIII
Объяснение в любви

С четверть часа бродил я по саду, раздраженный и крайне недовольный собой, обдумывая: что мне теперь делать? Солнце садилось. Вдруг, на повороте в одну темную аллею, я встретился лицом к лицу с Настенькой. В глазах ее были слезы, в руках платок, которым она утирала их.

Я вас искала,  сказала она.

А я вас,  отвечал я ей.  Скажите: я в сумасшедшем доме или нет?

Вовсе не в сумасшедшем доме,  проговорила она обидчиво, пристально взглянув на меня.

Но если так, так что ж это делается? Ради самого Христа, подайте мне какой-нибудь совет! Куда теперь ушел дядя? Можно мне туда идти? Я очень рад, что вас встретил: может быть, вы меня в чем-нибудь и наставите.

Нет, лучше не ходите. Я сама ушла от них.

Да где они?

А кто знает? Может быть, опять в огород побежали,  проговорила она раздражительно.

В какой огород?

Это Фома Фомич на прошлой неделе закричал, что не хочет оставаться в доме, и вдруг побежал в огород, достал в шалаше заступ и начал гряды копать. Мы все удивились: не с ума ли сошел? «Вот, говорит, чтоб не попрекнули меня потом, что я даром хлеб ел, буду землю копать и свой хлеб, что здесь ел, заработаю, а потом и уйду. Вот до чего меня довели!» А тут-то все плачут и перед ним чуть не на коленях стоят, заступ у него отнимают; а он-то копает; всю репу только перекопал. Сделали раз поблажку  вот он, может быть, и теперь повторяет. От него станется.

И вы... и вы рассказываете это так хладнокровно!  вскричал я в сильнейшем негодовании.

Она взглянула на меня сверкавшими глазами.

Простите мне; я уж и не знаю, что говорю! Послушайте, вам известно, зачем я сюда приехал?

Н...нет,  отвечала она, закрасневшись, и какое-то тягостное ощущение отразилось в ее милом лице.

Вы извините меня,  продолжал я,  я теперь расстроен, я чувствую, что не так бы следовало мне начать говорить об этом... особенно с вами... Но всё равно! По-моему, откровенность в таких делах лучше всего. Признаюсь... то есть я хотел сказать... вы знаете намерение дядюшки? Он приказал мне искать вашей руки...

О, какой вздор! Не говорите этого, пожалуйста!  сказала она, поспешно перебивая меня и вся вспыхнув. Я был озадачен.

Как вздор? Но он ведь писал ко мне.

Так он-таки вам писал?  спросила она с живостью.  Ах, какой! Как же он обещался, что не будет писать! Какой вздор! Господи, какой это вздор!

Простите меня,  пробормотал я, не зная, что говорить,  может быть, я поступил неосторожно, грубо... но ведь такая минута! Сообразите: мы окружены бог знает чем...

Ох, ради бога, не извиняйтесь! Поверьте, что мне и без того тяжело это слушать, а между тем судите: я и сама хотела заговорить с вами, чтоб узнать что-нибудь... Ах, какая досада! так он-таки вам написал! Вот этого-то я пуще всего боялась! Боже мой, какой это человек! А вы и пове-рили и прискакали сюда сломя голову? Вот надо было!

Она не скрывала своей досады. Положение мое было непривлекательно.

Признаюсь, я не ожидал,  проговорил я в самом полном смущении,  такой оборот... я, напротив, думал...

А, так вы думали?  произнесла она с легкой иронией, слегка закусывая губу.  А знаете, вы мне покажите это письмо, которое он вам писал?

Хорошо-с.

Да вы не сердитесь, пожалуйста, на меня, не обижайтесь; и без того много горя!  сказала она просящим голосом, а между тем насмешливая улыбка слегка мелькнула на ее хорошеньких губках.

Ох, пожалуйста, не принимайте меня за дурака!  вскричал я с горячностью.  Но, может быть, вы предубеждены против меня? может быть, вам кто-нибудь на меня насказал? может быть, вы потому, что я там теперь срезался? Но это ничего  уверяю вас. Я сам понимаю, каким я теперь дураком стою перед вами. Не смейтесь, пожалуйста, надо мной! Я не знаю, что говорю... А всё это оттого, что мне эти проклятые двадцать два года!

О боже мой! Так что ж?

Как так что ж? Да ведь кому двадцать два года, у того это и на лбу написано, как у меня, например, когда я давеча на средину комнаты выскочил или как теперь перед вами... Распроклятый возраст!

Ох, нет, нет!  отвечала Настенька, едва удерживаясь от смеха.  Я уверена, что вы и добрый, и милый, и умный, и, право, я искренно говорю это! Но... вы только очень самолюбивы. От этого еще можно исправиться.

Мне кажется, я самолюбив сколько нужно.

Ну, нет. А давеча, когда вы сконфузились  и отчего ж? оттого, что споткнулись при входе!.. Какое право вы имели выставлять на смех вашего доброго, вашего великодушного дядю, который вам сделал столько добра? Зачем вы хотели свалить на него смешное, когда сами были смешны? Это было дурно, стыдно! Это не делает вам чести, и, признаюсь вам, вы были мне очень противны в ту минуту  вот вам!

Это правда! Я был болван! Даже больше: я сделал подлость! Вы приметили ее  и я уже наказан! Браните меня, смейтесь надо мной, но послушайте: может быть, вы перемените наконец ваше мнение,  прибавил я, увлекаемый каким-то странным чувством,  вы меня еще так мало знаете, что потом, когда узнаете больше, тогда... может быть...

Ради бога, оставим этот разговор!  вскричала Настенька с видимым нетерпением.

Хорошо, хорошо, оставимте! Но... где я могу вас видеть?

Как где видеть?

Но ведь не может же быть, чтоб мы с вами сказали последнее слово, Настасья Евграфовна! Ради бога, назначьте мне свиданье, хоть сегодня же. Впрочем, теперь уж смеркается. Ну так, если только можно, завтра утром, пораньше; я нарочно велю себя разбудить пораньше. Знаете, там, у пруда, есть беседка. Я ведь помню; я знаю дорогу. Я ведь здесь жил маленький.

Свидание! Но зачем это? Ведь мы и без того теперь говорим.

Но я теперь еще ничего не знаю, Настасья Евграфовна. Я сперва всё узнаю от дядюшки. Ведь должен же он наконец мне всё рассказать, и тогда я, может быть, скажу вам что-нибудь очень важное...

Нет, нет! не надо, не надо!  вскричала Настенька,  кончимте всё разом теперь, так чтоб потом и помину не было. А в ту беседку и не ходите напрасно: уверяю вас, я не приду, и выкиньте, пожалуйста, из головы весь этот вздор  я серьезно прошу вас...

Так, значит, дядя поступил со мною, как сумасшедший!  вскричал я в припадке нестерпимой досады.  Зачем же он вызывал меня после этого?.. Но слышите, что это за шум?

Мы были близко от дома. Из растворенных окон раздавались визг и какие-то необыкновенные крики.

Боже мой!  сказала она побледнев,  опять! Я так и предчувствовала!

Вы предчувствовали? Настасья Евграфовна, еще один вопрос. Я, конечно, не имею ни малейшего права, но решаюсь предложить вам этот последний вопрос для общего блага. Скажите  и это умрет во мне  скажите откровенно: дядя влюблен в вас или нет?

Ах! выкиньте, пожалуйста, этот вздор из головы раз навсегда!  вскричала она, вспыхнув от гнева.  И вы тоже! Кабы был влюблен, не хотел бы выдать меня за вас,  прибавила она с горькою улыбкою.  И с чего, с чего это взяли? Неужели вы не понимаете, о чем идет дело? Слышите эти крики?

Но... это Фома Фомич...

Да, конечно, Фома Фомич; но теперь из-за меня идет дело, потому что они то же говорят, что и вы, ту же бессмыслицу; то же подозревают, что он влюблен в меня. А так как я бедная, ничтожная, а так как замарать меня ничего не стоит, а они хотят женить его на другой, так вот и требуют, чтоб он меня выгнал домой, к отцу, для безопасности. А ему когда скажут про это, то он тотчас же из себя выходит; даже Фому Фомича разорвать готов. Вон они теперь и кричат об этом; уж я предчувствую, что об этом.

Так это всё правда! Так, значит, он непременно женится на этой Татьяне?

На какой Татьяне?

Ну, да на этой дуре.

Вовсе не дуре! Она добрая. Не имеете вы права так говорить! У нее благородное сердце, благороднее, чем у многих других. Она не виновата тем, что несчастная.

Простите. Положим, вы в этом совершенно правы; но не ошибаетесь ли вы в главном? Как же, скажите, я заметил, что они хорошо принимают вашего отца? Ведь если б они до такой уж степени сердились на вас, как вы говорите, и вас выгоняли, так и на него бы сердились и его бы худо принимали.

А разве вы не видите, что делает для меня мой отец! Он шутом перед ними вертится! Его принимают именно потому, что он успел подольститься к Фоме Фомичу. А так как Фома Фомич сам был шутом, так вот ему и лестно, что и у него теперь есть шуты. Как вы думаете: для кого это отец делает? Он для меня это делает, для меня одной. Ему не надо; он для себя никому не поклонится. Он, может, и очень смешон на чьи-нибудь глаза, но он благородный, благороднейший человек! Он думает, бог знает почему  и вовсе не потому, что я здесь жалованье хорошее получаю  уверяю вас; он думает, что мне лучше оставаться здесь, в этом доме. Но теперь я совсем его разуверила. Я ему написала решительно. Он и приехал, чтоб взять меня, и, если крайность до того дойдет, так хоть завтра же, потому что уж дело почти до всего дошло: они меня съесть хотят, и я знаю наверно, что они там теперь кричат обо мне. Они растерзают его из-за меня, они погубят его! А он мне всё равно, что отец,  слышите, даже больше, чем мой родной отец! Я не хочу дожидаться. Я знаю больше, чем другие. Завтра же, завтра же уеду! Кто знает: может, чрез это они отложат хоть на время и свадьбу его с Татьяной Ивановной... Вот я вам всё теперь рассказала. Расскажите же это и ему, потому что я теперь и говорить-то с ним не могу: за нами следят, и особенно эта Перепелицына. Скажите, чтоб он не беспокоился обо мне, что я лучше хочу есть черный хлеб и жить в избе у отца, чем быть причиною его здешних мучений. Я бедная и должна жить как бедная. Но, боже мой, какой шум! какой крик! Что там еще делается? Нет, во что бы ни стало сейчас пойду туда! Я выскажу им всем всё это прямо в глаза, сама, что бы ни случилось! Я должна это сделать. Прощайте!

Она убежала. Я стоял на одном месте, вполне сознавая всё смешное в той роли, которую мне пришлось сейчас разыграть, и совершенно недоумевая, чем всё это теперь разрешится. Мне было жаль бедную девушку, и я боялся за дядю. Вдруг подле меня очутился Гаврила. Он всё еще держал свою тетрадку в руке.

Пожалуйте к дяденьке!  проговорил он унылым голосом.

Я очнулся.

К дяде? А где он? Что с ним теперь делается?

В чайной. Там же, где чай изволили давеча кушать.

Кто с ним?

Одни. Дожидаются.

Кого? меня?

За Фомой Фомичом послали. Прошли наши красные деньки!  прибавил он, глубоко вздыхая.

За Фомой Фомичом? Гм! А где другие? где барыня?

На своей половине. В омрак упали, а теперь лежат в бесчувствии и плачут.

Рассуждая таким образом, мы дошли до террасы. На дворе было уже почти совсем темно. Дядя действительно был один, в той же комнате, где произошло мое побоище с Фомой Фомичом, и ходил по ней большими шагами. На столах горели свечи. Увидя меня, он бросился ко мне и крепко сжал мои руки. Он был бледен и тяжело переводил дух; руки его тряслись, и нервическая дрожь пробегала, временем, по всему его телу.

VII. Фома Фомич

8/18

IX. Ваше превосходительство

о тексте/оглавление