Гении места. Русские художники в столице искусств

Гости Парижа истово совершают положенное музейное паломничество — посещают величавый Лувр, грандиозный Орсе. Более любознательные спешат к Даме с единорогом в Музей Клюни. Но есть иные места. Укрытые от посторонних взоров в неприметных улочках за живой изгородью, дома, где жили и творили мастера, прибывшие в столицу искусств со всех земных широт. И из России тоже.

Эти мастерские сами по себе объекты поклонения великому духу искусства. С чего начать? Например, с ателье Мари Васильефф — Марии Васильевой, прозванной музой Монпарнаса. Об этом живописном уголке на авеню дю Мен в доме № 21 вот уже почти столетие говорят нежно и с теплотой. Здесь в первозданном виде сохранились подлинные художественные мастерские. По сей день в них трудятся живописцы: так повелось еще с начала прошлого века, когда бесшабашная богема свила гнездо на Монпарнасском холме.

Были среди них и русские перелетные птицы: Натан Альтман и Александр Архипенко, Осип Цадкин и Марк Шагал, Михаил Кикоин, Жак Липшиц, Хаим Сутин… Эти будущие великие (тогда нищие и молодые) писали картины, соскребая с холста старый слой краски, поскольку на новый холст денег не было. Проданный шедевр одного становился праздником для всех. Его обычно справляли в «кантине» художницы-кубистки Мари Васильефф.

Ученица Анри Матисса, Мария Васильева приехала во Францию из Смоленска в 1907 году. В 1910-м она основала Вольную русскую академию художеств — первую русскую школу искусств в Париже.

Васильева была поистине гением места. Свою «кантину», или, проще говоря, столовку для друзей-художников, она содержала на деньги, вырученные от продажи кукол, которые мастерила для модных лавок. В «кантину» ходил весь артистический Париж: Жорж Брак, Ман Рэй — «человек-луч», а еще Шагал, Сутин, Цадкин, и писатель Блез Сандрар, и великая Кики Монпарнасская. В разгар лета гости пили и ели в саду, а зимой — под стеклянной крышей мастерской.

В 1963 году Мария Васильева мирно скончалась в доме для престарелых художников в любимом импрессионистами городке Ножен-сюр-Марн. Но лишь в 1999‑м в ателье Мари Васильефф открылся Музей Монпарнаса. Правда, два года назад туда вселился Музей почты — говорят, временно.

В последние годы на афишах крупнейших парижских музеев все чаще сверкают имена звездной плеяды, так называемой второй русской парижской школы. И сквозь призму творений этих корифеев пробивается перезвон из старых парижских кабаре. Кое-какие из них сохранились и сейчас. В их числе «Распутин» на улице Бассано. Там и сегодня все тот же барочно-декадентский декор от русского дизайнера Эрте (Романа Тыртова), и все так же бьет ключом вольное веселье. И будто все еще щиплет струны на эстраде музыкант-абстракционист Серж Поляков. Это про него Василий Кандинский говорил: «Я делаю ставку на Полякова». А критик Шарль Эcтьенн написал: «Его работы — это превращение энергии цвета в материю... Разглядывая картины и гуаши Полякова, зритель почти физически ощущает их вибрацию. Это некий сгусток энергии, квадратура круга, алхимия, музыка сфер».

На Монпарнасе, на улице Гранд-Шомьер в доме № 18, вблизи Вольной русской академии художеств, высится павильон с колоннами и стрельчатыми арками окон на фасаде серого цвета. Там до самой смерти жил и работал выпускник петербургского Пажеского корпуса граф Андрей Михайлович Ланской.

19-летний Ланской оказался в Париже в 1921 году и начал заниматься живописью «с первой же ночи», проведенной на Монпарнасе. Он поступил в Академию де ла Гранд-Шомьер и посещал мастерскую кумира юности — Сергея Судейкина. Его картины, начиная с самых первых, высоко оценила французская критика. Однако знаковым новатором-беспредметником Ланской стал после 1937 года, как считается, под влиянием идей Кандинского и Пауля Клее.

В 1945 году Ланской становится одним из основателей абстрактного экспрессионизма. Его палитра — колористическая феерия. «Композиции Ланского подобны лесу или готическому собору», — писал о художнике знаток авангарда Жан-Клод Маркаде. Его мистический светоцвет будто льется сквозь соборный витраж. И это понятно: Андрей Ланской был глубоко верующим человеком. Тому доказательство — серия его гуашей к Книге Бытия (начало 1960-х).

Учеником Ланского себя называл Николя де Сталь (барон Николай Владимирович Стааль-фон-Гольштейн). Но ученик превзошел учителя. «Мы никогда не пишем того, что видим или полагаем, что видим; мы пишем с тысячей вибраций тот шок, что получили или должны получить… Палитра — это тембр, звук, голос», — говорил Николя де Сталь.

Ребенком вместе с семьей он покинул Россию, а став старше, пошел учиться живописи в Королевскую академию художеств в Брюсселе. В 1940-м де Сталь обосновался в Ницце, где начал экспериментировать с цветом и формой, придя в итоге к чистой абстракции. С этого момента начинается его истинное творчество.

В сентябре 1943 года он возвращается в Париж и селится в двухэтажной мастерской на скромной и тихой улице, которую мастеру суждено было увековечить. В помещении с уходящим ввысь потолком художник создает свою вселенскую Улицу Гоге. Для ее создания де Сталь отказывается от «отжившего» мольберта. Он пишет, распластавшись на холсте прямо на полу. И даже при первом взгляде на знаменитую картину понимаешь: Улица Гоге — квинтэссенция абстрагированного состояния реальных предметов, истинное построение из красок.

Эпилог жизни художника трагичен и загадочен. В 1955-м, на пике славы, Николя де Сталь — гений, красавец, аристократ — покончил с собой, выбросившись из окна своей мастерской в Антибе на Лазурном берегу.

Существует стойкое убеждение: два гения под одной крышей не уживутся. И в этом плане скорее исключение, чем правило, нерушимый духовный союз художников Михаила Ларионова и Наталии Гончаровой.

С 1915 года Ларионов и Гончарова вели жизнь бродячих комедиантов. А в 1919-м, приехав в Париж, поселились под самой крышей дома на перекрестке улиц Сены и Калло. В этом доме в сердце Латинского квартала исстари существует пивнушка «Палетт» («Палитра») — исконный привал богемы. Быта как такового у супругов не было. Обедали, само собой, в «Палетт». У Гончаровой при этом был свой «затвор» — мастерская-келья на близлежащей улице Висконти. Впрочем, сама она отнюдь не была затворницей: выполняла заказы для Иды Рубинштейн, занималась дизайном у Коко Шанель.

«…Вся природа — художественна. Фундамент жизни — любовь; идея союза лежит в основе всего», — писал Ларионов в одном из манифестов лучизма, придуманного им. Идя след в след за мужем, Гончарова сама становится подлинным «отражателем лучей», увлекаясь одновременно французским кубизмом и итальянским футуризмом. В 1913 году, до Черного квадрата Малевича, она создает свою «затягивающую» абстракцию Пустота.

Ларионов и Гончарова пережили немецкую оккупацию, оставаясь в Париже, все в том же доме на углу Сены и Калло. В 1961‑м Гончарова тяжело заболела и уже не выходила из квартиры. Через год она умерла. Ларионов пережил ее на полтора года: он ушел из жизни 10 мая 1964-го. Оба покоятся на кладбище Иври в пригороде Парижа.

Русскую живопись не спутать ни с чем. От работ русских художников, вне зависимости от манеры, времени, места, где они творили и творят, будь то Париж, Барселона, Нью-Йорк, исходит необъяснимая и неповторимая вибрация, не восхититься которой просто невозможно.