Роберто Лонги: искусствовед, вернувший нам Караваджо

Караваджо для Беренсона тоже был художником времени «упадка». Не говоря уже о ломбардцах XVI века, живопись которых он оценивал весьма скромно (особенно досталось Джованни Баттисте Морони — «непривлекательному» и «беспомощному», по его мнению, художнику). Лонги же считал их большими мастерами, которые шли «по другому пути и благодаря более выраженной человечности, более смиренной набожности, более верному колориту, четче акцентированным теням, вплоть до любопытной передачи эффектов ночного или искусственного освещения, сохранили лучшее понимание природы людей и вещей».

Вдобавок ко всему между Беренсоном и Лонги возникло соперничество на почве экспертизы. В то время создавались крупные американские коллекции. Беренсон, непререкаемый в этом деле авторитет, консультировал знаменитого британского арт-дилера Джозефа Дювина, в то время как Лонги — флорентийского коллекционера и антиквара Алессандро Контини-Бонакосси, тоже работавшего на американском рынке. Кстати, с Контини Лонги два года путешествовал по Европе и серьезно обогатил свой багаж эксперта по живописи XV–XVII веков, посетив множество музеев, церквей и частных коллекций. Понятно, что атрибуции двух экспертов (которые попутно собирали и свои коллекции) не всегда совпадали: знаточество вообще наука неточная, в немалой степени зависящая от личности и вкусов эксперта. И тем не менее, когда вместо Лонги, претендовавшего в 1925 году на кафедру истории искусств в Римском университете, взяли другого, Беренсон будто бы бросил фразу: «Что ж, гению предпочли насекомое!».

Неудача Лонги с кафедрой в Риме была следствием конфликта: он успел поссориться с Адольфо Вентури и с его сыном Лионелло, тоже искусствоведом. Дело в том, что их взгляды на историю искусства сильно разошлись. Но многие тем не менее были склонны винить в их ссоре Лонги, о дурном характере которого ходили легенды. Каких только эпитетов он не удостаивался: «упрямый», «расчетливый», «завистик и интриган», «манипулятор»!

Но это всего лишь человеческие слабости, вряд ли способные бросить тень на Лонгиученого. Научные интересы Лонги простирались от XIV до ХХ века, и что ни тема, то перестановка акцентов или открытие. В статье об эпохе «дученто» (XIII век) он призывает перестать видеть в этом периоде лишь отжившую свой век «греческую манеру», а искать «латинскую», что позволит лучше понять новаторство Чимабуэ и Джотто, которым он тоже посвятил блестящие исследования, увидев, в частности, в двух загадочных фрагментах фресок Джотто в капелле дель Арена в Падуе интерес великого мастера Проторенессанса к перспективе, что предвосхищало открытия флорентийцев Брунеллески и Уччелло.

В 1934 году Лонги возглавил кафедру в Болонском университете, где прочел курс лекций, после чего в историю искусства вошел еще один пласт материала — болонская школа живописи XIV века во главе с мастером Витале да Болонья. До болонской он то же самое проделал с феррарской школой, посвятив ей блестящий опус под названием Феррарская мастерская (1934). Определяя новые школы, выводя из неизвестности «периферийных» художников, Лонги тем самым словно говорил: «Не все шло от Джотто, все было сложнее и многообразнее».