Созвездие Авена

И еще одна коллекция, которую мы сейчас собираем (совершенно случайно начали собирать, но мне безумно нравится), — это агитлак. Палех прежде всего, в меньшей степени Федоскино. Тоже совершенно неизвестная на Западе культура, очень оригинальная, выросшая из иконописи. Одну шкатулочку можно часами рассматривать, она феноменально сделана.

Вот это зарождение коллекционерской страсти — как это происходит? Как это было с фарфором?

Фарфор в Москве в 1990-е годы был одной из разновидностей подарка — фигурки Данько стоили по $3–5 тыс. Моей жене подарили одну, вторую, пятую, потом что-то она купила на Антикварном салоне… А у меня, к сожалению, такая болезнь, что, когда чего-то есть пять, хочется, чтобы было уже все. В Германии я как-то разом купил 15 вещей, стало их 30, а 30 вещей — это уже почти коллекция. Сейчас у меня 1,5 тыс. предметов, есть фантастически редкие — в общем, я собрал практически все, что хотел, не считая нескольких фигурок, которых у меня нет и которые рано или поздно у меня появятся — просто потому что я знаю, где они, веду переговоры. Я знаю хозяев питерской квартиры (да и все, кто этим занимается, знают), где стоит уникальная фигурка Ахматовой ЛФЗ, совершенно фантастическая. Но купить я ее не могу ни за какие деньги, хотя готов заплатить любые. Хозяйка не продает.

Но вы спрашивали о мебели. Для мебели место нужно. Я не могу представить себе, чтобы вещи в хранилище находились — нет, все должно стоять и висеть, поэтому мебель я не покупал. Хотя мне советская мебель ужасно нравится, и у меня были предложения купить кабинет директора Балтийского завода, и сам я, когда был министром, сидел в кабинете Николая Патоличева, где до этого сидел Микоян — и это, надо сказать, производит впечатление.

Коллекция начинает в какой-то момент предъявлять требования: уход за ней, презентация. Дорого все это обходится?

Это, конечно, головная боль, но я бы не преувеличивал. Ну да, я пугаюсь мысли, что где-нибудь что-нибудь загорится, но, что ж, загорится, значит, загорится. Сегодня моя помощница спрашивала — у меня еще скульптуры есть в Англии — спрашивала, не надо ли их страховать. Но со скульптурами, я думаю, ничего на улице не случится, стоят себе и стоят. Это не коллекция, просто мне всегда нравился ряд скульпторов, я хотел их купить — и купил. У меня, возможно, самый важный Генри Мур, «Фестиваль», Луиза Буржуа — двойной «Паук», замечательный Марино Марини. Но создавать коллекцию, именно большую коллекцию, трудно, нужно огромное пространство, а у меня просто несколько скульптур, которые мне очень нравятся. Когда мне что-то очень нравится и есть возможность, я, конечно, покупаю, не думая о коллекции. Я бы, наверное, и западную живопись покупал, которая мне очень нравится, но, так как ее вешать уже некуда, я не покупаю. Мне безумно нравится Кирхнер, например; я считаю, это наиболее близкий Ларионову художник. Кирхнера я бы обязательно хорошего купил, но мне его вешать некуда. Или ван Донген: я мог купить несколько выдающихся ван Донгенов, и, если бы было куда повесить, я бы купил. А скульптуру можно поставить во дворе, если место есть.

Поветрие среди отечественных коллекционеров переходить на западное искусство, стало быть, вас пока не коснулось?

Ну, знаете, все мы развиваемся. Когда я начинал, у меня не было денег. Я купил первую картину Павла Кузнецова за $5 тыс., натюрморт 1930-х годов (вообще я не покупаю вещи 1930-х годов, но эту оставил на память, потому что это первая картина, которую я купил в жизни). Когда все это начиналось, в 1994–1995 годах, я много чего не мог позволить себе, просто не представлял, во что это разовьется. Не купил пару вещей на Sotheby’s, которые надо было покупать, но тогда для меня покупать Кустодиева на Sotheby’s было дорого, да и цены там были выше, чем тут на рынке. Если бы я, конечно, знал, сколько у меня будет денег, я бы, возможно, стал собирать что-то другое. Потому что, хоть я и собрал коллекцию значительную, хорошую, это, конечно, провинциальная коллекция: русские художники — провинциальные художники, кроме очень небольшого ряда имен. Если бы я сейчас начинал, наверное, нашел бы другую идею. Собирал бы западное искусство: мне очень близки Шиле и Климт на самом деле. За эти годы, что я коллекционирую, я мог купить выдающегося Климта. Когда Лаудер собирался покупать «Портрет Адели Блох-Бауэр» Климта (и купил за $135 млн, что было самой дорогой картиной в мире. — ТАNR), он продавал часть своей коллекции, и предлагал мне в том числе фантастического Шиле, которого найти невозможно. Меня остановило только то, что это не мой профиль. Но, если начинать сейчас сначала, я бы, наверное, нашел бы какую-нибудь другую идею. Скорее всего, это была бы компаративная коллекция, русский модерн и югендстиль. Я бы придумал что-нибудь более интересное, чем просто собирать русскую живопись с начала «Мира искусства» и до конца «Бубнового валета». Но я был беднее и глупее.