Записки из подполья 


Ф. М. Достоевский. Записки из подполья. II

IV

Я еще накануне знал, что приеду первый. Но уж дело было не в первенстве.

Их не только никого не было, но я даже едва отыскал нашу комнату. На столе было еще не совсем накрыто. Что же это значило? После многих расспросов я добился наконец от слуг, что обед заказан к шести часам, а не к пяти. Это подтвердили и в буфете. Даже стыдно стало расспрашивать. Было еще только двадцать пять минут шестого. Если они переменили час, то во всяком случае должны же были известить; на то городская почта, а не подвергать меня «позору» и перед собой и... и хоть перед слугами. Я сел; слуга стал накрывать; при нем стало как-то еще обиднее. К шести часам, кроме горевших ламп, в комнату внесены были свечи. Слуга не подумал, однако ж, внести их тотчас же, как я приехал. В соседней комнате обедали, на разных столах, два какие-то мрачных посетителя, сердитые с виду и молчавшие. В одной из дальних комнат было очень шумно; даже кричали; слышен был хохот целой ватаги людей; слышались какие-то скверные французские взвизги: обед был с дамами. Одним словом, было очень тошно. Редко я проводил более скверную минуту, так что когда они, ровно в шесть часов, явились все разом, я, на первый миг, обрадовался им как каким-то освободителям и чуть не забыл, что обязан смотреть обиженным.

Зверков вошел впереди всех, видимо предводительствуя. И он и все они смеялись; но, увидя меня, Зверков приосанился, подошел неторопливо, несколько перегибаясь в талье, точно кокетничая, и подал мне руку, ласково, но не очень, с какой-то осторожной, чуть не генеральской вежливостию, точно, подавая руку, оберегал себя от чего-то. Я воображал, напротив, что он, тотчас же как войдет, захохочет своим прежним хохотом, тоненьким и со взвизгами, и с первых же слов пойдут плоские его шутки и остроты. К ним-то я и готовился еще с вечера, но никак уж не ожидал я такого свысока, такой превосходительной ласки. Стало быть, он уж вполне считал себя теперь неизмеримо выше меня во всех отношениях? Если б он только обидеть меня хотел этим генеральством, то ничего еще, думал я; я бы как-нибудь там отплевался. Но что, если и в самом деле, без всякого желанья обидеть, в его баранью башку серьезно заползла идейка, что он неизмеримо выше меня и может на меня смотреть не иначе, как только с покровительством? От одного этого предположения я уже стал задыхаться.

Я с удивлением узнал о вашем желании участвовать с нами,  начал он, сюсюкивая и пришепетывая, и растягивая слова, чего прежде с ним не бывало.  Мы с вами как-то все не встречались. Вы нас дичитесь. Напрасно. Мы не так страшны, как вам кажется. Ну-с, во всяком случае рад во-зоб-но-вить...

И он небрежно повернулся положить на окно шляпу.

Давно ждете?  спросил Трудолюбов.

Я приехал ровно в пять часов, как мне вчера назначили, отвечал я громко и с раздражением, обещавшим близкий взрыв.

Разве ты не дал ему знать, что переменили часы?  оборотился Трудолюбов к Симонову.

Не дал. Забыл,  отвечал тот, но без всякого раскаяния и, даже не извинившись передо мной, пошел распоряжаться закуской.

Так вы здесь уж час, ах, бедный!  вскрикнул насмешливо Зверков, потому что, по его понятиям, это действительно должно было быть ужасно смешно. За ним, подленьким, звонким, как у собачонки, голоском закатился подлец Ферфичкин. Очень уж и ему показалось смешно и конфузно мое положение.

Это вовсе не смешно!  закричал я Ферфичкину, раздражаясь все более и более,  виноваты другие, а не я. Мне пренебрегли дать знать. Это-это-это... просто нелепо.

Не только нелепо, а и еще что-нибудь,  проворчал Трудолюбов, наивно за меня заступаясь.  Вы уж слишком мягки. Просто невежливость. Конечно, не умышленная. И как это Симонов... гм!

Если б со мной этак сыграли,  заметил Ферфичкин,  я бы...

Да вы бы велели себе что-нибудь подать,  перебил Зверков,  или просто спросили бы обедать не дожидаясь.

Согласитесь, что я бы мог это сделать без всякого позволения,  отрезал я.  Если я ждал, то...

Садимся, господа,  закричал вошедший Симонов,  все готово; за шампанское отвечаю, отлично заморожено... Ведь я вашей квартиры не знал, где ж вас отыскивать?  оборотился он вдруг ко мне, но опять как-то не глядя на меня. Очевидно, он имел что-то против. Знать, после вчерашнего надумался.

Все сели; сел и я. Стол был круглый. По левую руку от меня пришелся Трудолюбов, по правую Симонов. Зверков сел напротив; Ферфичкин подле него, между ним и Трудолюбовым.

Ска-а-ажите, вы... в департаменте?  продолжал заниматься мною Зверков. Видя, что я сконфужен, он серьезно вообразил, что меня надо обласкать и, так сказать, ободрить. «Что ж он, хочет, что ли, чтоб я в него бутылкой пустил»,  подумал я в бешенстве. Раздражался я, с непривычки, как-то неестественно скоро.

В ...й канцелярии,  ответил я отрывисто, глядя в тарелку.

И... ввам ввыгодно? Ска-ажите, что вас паанудило оставить прежнюю службу?

То и па-а-анудило, что захотелось оставить прежнюю службу,  протянул я втрое больше, уже почти не владея собою. Ферфичкин фыркнул. Симонов иронически посмотрел на меня; Трудолюбов остановился есть и стал меня рассматривать с любопытством.

Зверкова покоробило, но он не хотел заметить.

Ну-у-у, а как ваше содержание?

Какое это содержание?

То есть ж-жалованье?

Да что вы меня экзаменуете!

Впрочем, я тут же и назвал, сколько получаю жалованья. Я ужасно краснел.

Небогато,  важно заметил Зверков.

-Да-с, нельзя в кафе-ресторанах обедать!  нагло прибавил Ферфичкин.

По-моему, так даже просто бедно,  серьезно заметил Трудолюбов.

И как вы похудели, как переменились... с тех пор...  прибавил Зверков, уже не без яду, с каким-то нахальным сожалением, рассматривая меня и мой костюм.

Да полно конфузить-то,  хихикая, вскрикнул Ферфичкин.

Милостивый государь, знайте, что я не конфужусь,  прорвался я наконец,  слышите-с! Я обедаю здесь, «в кафе-ресторане», на свои деньги, на свои, а не на чужие, заметьте это, monsieur Ферфичкин.

Ка-ак! кто ж это здесь не на свои обедает? Вы как будто...  вцепился Ферфичкин, покраснев, как рак, и с остервенением смотря мне в глаза.

Та-ак,  отвечал я, чувствуя, что далеко зашел,  и полагаю, что лучше бы нам заняться разговором поумней.

Вы, кажется, намереваетесь ваш ум показывать?

Не беспокойтесь, это было бы совершенно здесь лишнее.

Да вы это что, сударь вы мой, раскудахтались  а? вы не с ума ли уж спятили, в вашем лепартаменте?

Довольно, господа, довольно!  закричал всевластно Зверков.

Как это глупо!  проворчал Симонов.

Действительно, глупо, мы собрались в дружеской компании, чтоб проводить в вояж доброго приятеля, а вы считаетесь,  заговорил Трудолюбов, грубо обращаясь ко мне одному.  Вы к нам сами вчера напросились, не расстраивайте же общей гармонии...

Довольно, довольно,  кричал Зверков.  Перестаньте, господа, это нейдет. А вот я вам лучше расскажу, как я третьего дня чуть не женился...

И вот начался какой-то пашквиль о том, как этот господин третьего дня чуть не женился. О женитьбе, впрочем, не было ни слова, но в рассказе все мелькали генералы, полковники и даже камер-юнкеры, а Зверков между ними чуть не в главе. Начался одобрительный смех; Ферфичкин даже взвизгивал.

Все меня бросили, и я сидел раздавленный и уничтоженный.

«Господи, мое ли это общество!  думал я.  И каким дураком я выставил себя сам перед ними! Я, однако ж, много позволил Ферфичкину. Думают балбесы, что честь мне сделали, дав место за своим столом, тогда как не понимают, что это я, я им делаю честь, а не мне они! «Похудел! Костюм!» О проклятые панталоны! Зверков еще давеча заметил желтое пятно на коленке... Да чего тут! Сейчас же, сию минуту встать из-за стола, взять шляпу и просто уйти, не говоря ни слова... Из презренья! А завтра хоть на дуэль. Подлецы. Ведь не семи же рублей мне жалеть. Пожалуй, подумают... Черт возьми! Не жаль мне семи рублей! Сию минуту ухожу!..»

Разумеется, я остался.

Я пил с горя лафит и херес стаканами. С непривычки быстро хмелел, а с хмелем росла и досада. Мне вдруг захотелось оскорбить их всех самым дерзким образом и потом уж уйти. Улучить минуту и показать себя  пусть же скажут: хоть и смешон, да умен... и... и... одним словом, черт с ними!

Я нагло обвел их всех осоловелыми глазами. Но они точно уж меня позабыли совсем. У них было шумно, крикливо, весело. Говорил все Зверков. Я начал прислушиваться. Зверков рассказывал о какой-то пышной даме, которую он довел-таки наконец до признанья (разумеется, лгал, как лошадь), и что в этом деле особенно помогал ему его интимный друг, какой-то князек, гусар Коля, у которого три тысячи душ.

А между тем этого Коли, у которого три тысячи душ, здесь нет как нет проводить-то вас,  ввязался я вдруг в разговор. На минуту все замолчали.

Вы уж о сю пору пьяны,  согласился наконец заметить меня Трудолюбов, презрительно накосясь в мою сторону. Зверков молча рассматривал меня, как букашку. Я опустил глаза. Симонов поскорей начал разливать шампанское.

Трудолюбов поднял бокал, за ним все, кроме меня.

Твое здоровье и счастливого пути!  крикнул он Зверкову;  за старые годы, господа, за наше будущее, ура!

Все выпили и полезли целоваться с Зверковым. Я не трогался; полный бокал стоял передо мной непочатый.

А вы разве не станете пить?  заревел потерявший терпение Трудолюбов, грозно обращаясь ко мне.

Я хочу сказать спич со своей стороны, особо... и тогда выпью, господин Трудолюбов.

Противная злючка!  проворчал Симонов.

Я выпрямился на стуле и взял бокал в лихорадке, готовясь к чему-то необыкновенному и сам еще не зная, что именно я скажу.

Silence! 1  крикнул Ферфичкин.  То-то ума-то будет!  Зверков ждал очень серьезно, понимая, в чем дело.

Господин поручик Зверков, начал я,  знайте, что я ненавижу фразу, фразеров и тальи с перехватами... Это первый пункт, а за сим последует второй.

Все сильно пошевелились.

Второй пункт: ненавижу клубничку и клубничников. И особенно клубничников!

Третий пункт: люблю правду, искренность и честность, продолжал я почти машинально, потому что сам начинал уж леденеть от ужаса, не понимая, как это я так говорю...  Я люблю мысль, мсье Зверков; я люблю настоящее товарищество, на равной ноге, а не... гм... Я люблю... А впрочем, отчего ж? И я выпью за ваше здоровье, мсье Зверков. Прельщайте черкешенок, стреляйте врагов отечества и... и... За ваше здоровье, мсье Зверков!

Зверков встал со стула, поклонился мне и сказал:

Очень вам благодарен.

Он был ужасно обижен и даже побледнел.

Черт возьми,  заревел Трудолюбов, ударив по столу кулаком.

Нет-с, за это по роже бьют!  взвизгнул Ферфичкин.

Выгнать его надо!  проворчал Симонов.

Ни слова, господа, ни жеста!  торжественно крикнул Зверков, останавливая общее негодованье.  Благодарю вас всех, но я сам сумею доказать ему, насколько ценю его слова.

Господин Ферфичкин, завтра же вы мне дадите удовлетворенье за ваши сейчашние слова!  громко сказал я, важно обращаясь к Ферфичкину.

То есть дуэль-с? Извольте,  отвечал тот, но, верно, я был так смешон, вызывая, и так это не шло к моей фигуре, что все, а за всеми и Ферфичкин, так и легли со смеху.

Да, конечно, бросить его! Ведь совсем уж пьян!  с омерзением проговорил Трудолюбов.

Никогда не прощу себе, что его записал!  проворчал опять Симонов.

«Вот теперь бы и пустить бутылкой во всех»,  подумал я, взял бутылку и... налил себе полный стакан.

»...Нет, лучше досижу до конца!  продолжал я думать,  вы были бы рады, господа, чтоб я ушел. Ни за что. Нарочно буду сидеть и пить до конца, в знак того, что не придаю вам ни малейшей важности. Буду сидеть и пить, потому что здесь кабак, а я деньги за вход заплатил. Буду сидеть и пить, потому что вас за пешек считаю, за пешек несуществующих. Буду сидеть и пить... и петь, если захочу, да-с, и петь, потому что право такое имею... чтоб петь... гм».

Но я не пел. Я старался только ни на кого из них не глядеть; принимал независимейшие позы и с нетерпеньем ждал, когда со мной они сами, первые, заговорят. Но, увы, они не заговорили. И как бы, как бы я желал в эту минуту с ними помириться! Пробило восемь часов, наконец девять. Они перешли со стола на диван. Зверков разлегся на кушетке, положив одну ногу на круглый столик. Туда перенесли и вино. Он действительно выставил им три бутылки своих. Меня, разумеется, не пригласил. Все обсели его на диване. Они слушали его чуть не с благоговеньем. Видно было, что его любили. «За что? за что?»  думал я про себя. Изредка они приходили в пьяный восторг и целовались. Они говорили о Кавказе, о том, что такое истинная страсть, о гальбике, о выгодных местах по службе; о том, сколько доходу у гусара Подхаржевского, которого никто из них не знал лично, и радовались, что у него много доходу; о необыкновенной красоте и грации княгини Д-й, которую тоже никто из них никогда не видал; наконец дошло до того, что Шекспир бессмертен.

Я презрительно улыбался и ходил по другую сторону комнаты, прямо против дивана, вдоль стены, от стола до печки и обратно. Всеми силами я хотел показать, что могу и без них обойтись; а между тем нарочно стучал сапогами, становясь на каблуки. Но все было напрасно. Они-то и не обращали внимания. Я имел терпенье проходить так, прямо перед ними, с восьми до одиннадцати часов, все по одному и тому же месту, от стола до печки и от печки обратно к столу. «Так хожу себе, и никто не может мне запретить». Входивший в комнату слуга несколько раз останавливался смотреть на меня; от частых оборотов у меня кружилась голова; минутами мне казалось, что я в бреду. В эти три часа я три раза вспотел и просох. Порой с глубочайшею, с ядовитою болью вонзалась в мое сердце мысль: что пройдет десять лет, двадцать лет, сорок лет, а я все-таки, хоть и через сорок лет, с отвращением и с унижением вспомню об этих грязнейших, смешнейших и ужаснейших минутах из всей моей жизни. Бессовестнее и добровольнее унижать себя самому было уже невозможно, и я вполне, вполне понимал это и все-таки продолжал ходить от стола до печки и обратно. «О, если б вы только знали, на какие чувства и мысли способен я и как я развит!»  думал я минутами; мысленно обращаясь к дивану, где сидели враги мои. Но враги мои вели себя так, как будто меня и не было в комнате. Раз, один только раз они обернулись ко мне, именно когда Зверков заговорил о Шекспире, а я вдруг презрительно захохотал. Я так выделанно и гадко фыркнул, что они все разом прервали разговор и молча наблюдали минуты две, серьезно, не смеясь, как я хожу по стенке, от стола до печки, и как я не обращаю на них никакого внимания. Но ничего не вышло: они не заговорили и через две минуты опять меня бросили. Пробило одиннадцать.

Господа,  закричал Зверков, подымаясь с дивана,  теперь все туда.

Конечно, конечно!  заговорили другие.

Я круто поворотил к Зверкову. Я был до того измучен, до того изломан, что хоть зарезаться, а покончить! У меня была лихорадка; смоченные потом волосы присохли ко лбу и вискам.

Зверков! я прошу у вас прощенья,  сказал я резко и решительно,  Ферфичкин, и у вас тоже, у всех, у всех, я обидел всех!

Ага! дуэль-то не свой брат!  ядовито прошипел Ферфичкин.

Меня больно резнуло по сердцу.

Нет, я не дуэли боюсь, Ферфичкин! Я готов с вами же завтра драться, уже после примирения. Я даже настаиваю на этом, и вы не можете мне отказать. Я хочу доказать вам, что я не боюсь дуэли. Вы будете стрелять первый, а я выстрелю на воздух.

Сам себя тешит,  заметил Симонов.

Просто сбрендил!  отозвался Трудолюбов.

Да позвольте пройти, что вы поперек дороги стали!.. Ну чего вам надобно?  презрительно отвечал Зверков. Все они были красные; глаза у всех блистали: много пили.

Я прошу вашей дружбы, Зверков, я вас обидел, но...

Обидели? В-вы! Ми-ня! Знайте, милостивый государь, что вы никогда и ни при каких обстоятельствах не можете меня обидеть!

И довольно с вас, прочь!  скрепил Трудолюбов.  Едем.

Олимпия моя, господа, уговор!  крикнул Зверков.

Не оспариваем! не оспариваем!  отвечали ему смеясь.

Я стоял оплеванный. Ватага шумно выходила из комнаты, Трудолюбов затянул какую-то глупую песню. Симонов остался на крошечную минутку, чтоб дать на чай слугам. Я вдруг подошел к нему.

Симонов! дайте мне шесть рублей!  сказал я решительно и отчаянно.

Он поглядел на меня в чрезвычайном изумлении какими-то тупыми глазами. Он тоже был пьян.

Да разве вы и туда с нами?

Да!

-У меня денег нет!  отрезал он, презрительно усмехнулся и пошел из комнаты.

Я схватил его за шинель. Это был кошмар.

Симонов! я видел у вас деньги, зачем вы мне отказываете? Разве я подлец? Берегитесь мне отказать: если б вы знали, если б вы знали, для чего я прошу! От этого зависит все, все мое будущее, все мои планы.

Симонов вынул деньги и чуть не бросил их мне.

Возьмите, если вы так бессовестны!  безжалостно проговорил он и побежал догонять их.

Я остался на минуту один. Беспорядок, объедки, разбитая рюмка на полу, пролитое вино, окурки папирос, хмель и бред в голове, мучительная тоска в сердце и, наконец, лакей, все видевший и все слышавший и любопытно заглядывавший мне в глаза.

Туда!  вскрикнул я.  Или они все на коленах, обнимая ноги мои, будут вымаливать моей дружбы, или... или я дам Зверкову пощечину!

1

Тише! (франц.).

III

15/21

V

о тексте/оглавление