Тереза Мавика: «Для нас важно вырастить своего Николаса Сероту»

С чего все началось? Вы помните точку отсчета вашего сотрудничества с Леонидом Михельсоном?

Конечно, помню. 2009 год, Венецианская биеннале. Меня попросили провести его по Джардини и показать российский павильон. Звучит странно, но это именно так, почему-то обратились ко мне. К своему величайшему удивлению, вместо одного человека я обнаружила внушительную компанию. Притом, если выражаться по-неаполитански, они пришли «panza e presenza» («c пустыми руками») — ни у кого не было ни приглашений, ни аккредитации, и это в дни превью в Венеции! Что меня спасло? То, что у любого человека с юга Италии везде есть либо родственник, либо друг, всегда готовый помочь. Тогда с помощью моей неаполитанской подруги, по совместительству главного архитектора биеннале, мы решили вопрос ВИП-пропусков прямо на входе.

Надо признаться, меня ужасно раздражало, что Леониду все время звонили и отвлекали, и я, конечно, не могла скрыть свое недовольство, ведь мы смотрели искусство, для меня это поважнее многих телефонных разговоров. Леонид абсолютно не понимал моего поведения, поскольку он думал, что я просто экскурсовод. Как нетрудно догадаться, свое мнение о российском павильоне я тоже высказала очень прямо, а когда узнала, что его компания — главный спонсор, схватилась за голову: «Земля, откройся! Разверзнись, земля!» За обедом мы все выяснили, подружились, а вечером, помню, я познакомила его с Ильей и Эмилией Кабаковыми.

Вскоре мы увиделись в Москве, Леонид обратился ко мне с просьбой курировать его частную коллекцию. Я отказалась, извинившись и объяснив, что меня совсем не интересует его «русский импрессионизм», что я не понимаю, почему люди, привыкшие окружать себя самым лучшим, покупают вторичное искусство, но главное, что мне неинтересно заниматься развитием частной коллекции.

Я очень люблю Россию, но, скажите, почему здесь утрачены традиции меценатства? Все в основном занимаются разовой благотворительностью по принципу «даю, сколько не жалко». Одна из самых актуальных потребностей нашего времени — развитие социальной вовлеченности, гражданской ответственности. Если не начать думать сейчас о будущем страны, то откуда возьмутся новые Щукины и Морозовы? Нужно обязательно вкладывать в своих современников, создавая наследие для будущих поколений.

Мы еще несколько раз встречались с Леонидом, обсуждали возможное сотрудничество. Он попросил подготовить бизнес-план для фонда, который бы занимался развитием современного искусства и культуры в России. И в результате я получила предложение, от которого уже не могла отказаться: Леонид решился на создание фонда, а я должна была заняться коллекцией.

Отлично договорились.

Да, я верю в предопределенность некоторых жизненных событий. Студенткой, получив грант в Россию вместо запланированной Америки, я не могла и предположить, что задержусь здесь надолго. Особенно учитывая то, что я из Неаполя, а здесь полгода зима.

Когда вы с господином Михельсоном ударили по рукам, то уже тогда думали о собственном пространстве?

В Москве? Нет. Сначала это была деятельность «на экспорт». Моим главным аргументом был тот факт, что для остального мира российское искусство по-прежнему остается белым пятном. Зарубежные профессионалы, представители арт-сообщества, приезжают в Москву главным образом благодаря личным, дружеским связям, а не по причине активной и влиятельной художественной жизни здесь. Очевидно, что не хватает информации, почти нет литературы о русских художниках на английском языке.

То есть нужно было найти международную площадку?

Да. Как политолог я убеждена в том, что одна из главных проблем России — это неумение вести коммуникацию. Следующее поколение должно научиться говорить о себе, представлять себя. Для этого нужна была площадка за рубежом, где можно было бы начинать рассказывать, налаживать связи. Я пригласила Леонида Михельсона погостить у коллекционера и основателя известного фонда Патриции Сандретто Ре Ребауденго. Ее дом похож на замок: слуги в ливреях, все как принято у аристократов, — но у входа неожиданно висит работа Маурицио Каттелана и повсюду произведения современных художников. Пространство Фонда Сандретто Ре Ребауденго занимает 2 тыс. кв. м, это высокопрофессиональная выставочная площадка.

Поездка произвела на Леонида большое впечатление, он сразу понял, к чему мы должны стремиться. И тогда начался поиск нашего европейского дома. Палаццо Тре Очи в Венеции подошло идеально для этой цели. Сначала мы сняли его на пять лет. По окончании этого срока я спросила Леонида о дальнейших планах, на что он с энтузиазмом ответил, что хотел бы, чтобы фонд остался в Венеции, но вместе с тем желает сделать что-то для своей страны, внутри нее. Так началась история нашего московского дома.

Как вы вышли на ГЭС за зданием «Ударника»?

Честно говоря, помещение в Москве я искала без особого воодушевления. Меня возили даже в какой-то торговый центр! При этом я хорошо представляла себе, каким должно быть это здание: русская архитектура, дореволюционная постройка без евроремонта или постиндустриальное пространство. Как раз тогда началась программа отключения электростанций в черте Москвы. И в одну из суббот рано утром мы отправились на Болотную набережную. Нам выдали каски с лампочками… Холодно, темно, шумно, трубы, грязь. Было ощущение, что я попала в фильм о советском времени, притом американского производства, из 1960-х! Про себя думаю: «Господи, куда же мы зашли!» А Леонид в тот же момент поворачивается и говорит: «Это именно то, что нам нужно». Я осталась в полном недоумении. Если бы я отправилась туда одна, то вернулась бы ни с чем, а он сразу увидел будущее. Скорость мышления этого человека меня искренне восхищает!

В какой момент вам понравилось это пространство?

Шок длился до тех пор, пока нам не передали старые фотографии электростанции. Я была покорена легендарной историей этого места и красотой оригинальной постройки.

Относительно выбора архитектора, я так понимаю, сомнений не было, ведь если нужно много воздуха и света, то обычно зовут Ренцо Пьяно.

Конечно! У всех перед глазами здание Фонда Бейелера, спроектированное им в Базеле. Там совершенно невероятная атмосфера, выставочное пространство организовано таким образом, что свет становится частью экспозиции. Надо заметить, что Ренцо Пьяно родом из Генуи, а место, где ты родился, всегда следует за тобой. Так вот, часть Генуи расположена на холме и там всегда солнце, а у его подножия или в узких улочках всегда тень, и ты постоянно ищешь свет. Я уверена, что именно этим и занимается Ренцо Пьяно в своей архитектуре.

Для него наш проект — это не просто очередной заказ. Ему 78 лет, и он уже давно может позволить себе работать только ради удовольствия. Поэтому в этот раз все обошлось без двоюродных братьев, сестер или подруг (хоть список уже был готов): я просто собрала документацию, написала письмо и стала ждать ответа. А дальше все как в сказке: уже через неделю мы с Леонидом вошли в парижский офис бюро Пьяно. Как только мы переступили порог переговорной, стало понятно, что нас не просто ждали — работа над проектом уже началась: стены были увешаны фотографиями ГЭС, картами района и всей Москвы, схемами пешеходного и автомобильного движения, снимками соседних музеев с графиками их посещаемости и так далее. Михельсон и Пьяно очень похожи, они люди дела. Ренцо приехал в Москву, достал свой карандаш и блокнот (никаких гаджетов) и стал исследовать каждый сантиметр «Красного Октября». Он в буквальном смысле увез с собой образцы почвы тех мест. Мы подробно расспрашивали всех консьержей Дома на набережной. В свои 78 на что он только не влезал! А я с ужасом думала, что если упадет, то будет международный скандал.