Капризы кристаллов

Впервые за последние 100 лет в обновленном и отредактированном переводе вышла «Этика пыли», трактат в десяти беседах, написанный выдающимся английским арт-критиком и социальным мыслителем Джоном Рескиным в виде платоновских диалогов. В издательстве, любезно предоставившем нам для публикации восьмую главу этой странной и необычной книги, обращенной к «маленьким девочкам», пояснили, что текст ее «служит своего рода введением в проблему кристаллизации, структурной формы, присущей предметному миру, окружающему нас, и содержит в себе мысли Рескина о системе образования, развитии европейского изобразительного искусства и дизайна и месте человека в мире...» «Этика пыли» была написана Джоном Рескиным по следам лекций, прочитанных в Оксфорде, Брадфорде и Манчестере в 1860-х годах, и сопровождается послесловием Кирилла Кобрина. Книга вышла в совместной издательской программе с Музеем современного искусства «Гараж».

+++

      Профессор. Мы узнали достаточно, дети, хотя и очень мало по сравнению с тем, что могли бы узнать, будь у нас больше времени, — мы узнали порядочно о строении минералов, как о результате явного соперничества или состязания между элементами. Разнообразие их строения, хотя и велико, не должно удивлять нас, потому что мы сами ссоримся по многим важным и неважным причинам, и ссоры кристаллов тем простительнее, что они могут только чувствовать антагонизм, не рассуждая о нем. Но у них есть еще другое, странное подражание человеческим свойствам в разнообразиях форм. И разнообразие это, по-видимому, происходит не от силы соперничества, а просто от изменчивого настроения и капризов самих кристаллов. Я попросил вас всех прийти сегодня сюда, потому что эта сторона характера кристаллов должна, несомненно, особенно интересовать женскую аудиторию. (Явные признаки недовольства со стороны аудитории.) Нет, вы не должны притворяться, что вам неинтересно — это невозможно. Мы, мужчины, правда, никогда не капризничаем, но потому-то мы так скучны и неприятны. Вы же подобны кристаллам, как по блеску, так и по капризам, и бесконечно очаровательны своей бесконечной изменчивостью.

Отчетливый ропот: «Все хуже и хуже! Как будто это может утешительно для нас!» и т. д. Профессор, однако, уловив более благосклонное выражение лиц, продолжает.

И интереснее всего, когда дело касается кристаллов разных стран, наблюдать их подражание если не изменчивости ваших обычаев, то, по крайней мере, разнообразию ваших мод. При небольшой опытности можно с первого взгляда определить, в какой области найдены данные кристаллы. И хотя, при достаточной обширности и точности наших знаний, мы и могли бы, конечно, определить законы и обстоятельства, неизбежно произведшие формы, свойственные каждой местности, но это так же верно и относительно фантазий человеческого ума. Если бы мы могли точно знать обстоятельства, влиявшие на него, то могли бы предвидеть то, что сегодня нам кажется капризом мысли — так же, как изменчивость формы кажется нам капризом кристалла. Вообще, легче разобраться, почему бернские крестьянские девушки носят шляпки в форме бабочек, а мюнхенские — в форме раковин, чем определить, почему верхушки горных кристаллов в Дофинэ имеют форму верхней части флейты, тогда как в Сен-Готарде они симметричны; или почему у флюорита Шамони розоватый цвет и форма куба.

Еще более отдаленной в настоящее время представляется перспектива исследования мелких отличий в формах группировки и конструкции. Возьмите, например, капризы просто минерала, кварца, — его разнообразие в выполнении простых задач. Он имеет много форм, но посмотрите, чего он хочет добиться от одной из них — от шестигранной призмы. Для краткости я буду называть среднюю часть призмы колонной, а пирамидальные оконечности — верхушками. Тут вы имеете прямую колонну, длинную и тонкую, как ствол спаржи, с двумя маленькими верхушками на концах; вот другая, короткая и толстая колонна, массивная, как стог сена, с двумя грубыми верхушками на концах; а вот еще две скрепленных вместе верхушки, совсем без колонны посередине! Вот кристалл, утолщенный посередине и суживающийся в маленькую верхушку, а вон похожий на гриб с огромной шапкой на тонкой ножке! Эта колонна вся составлена из верхушек, с большой гладкой шапкой на вершине; а та составлена из столбов и верхушек, и все верхушки усечены от средины до конца. И в обоих случаях маленькие кристаллы расположены кое-как, так что строение целого является беспорядочным. А вот кристалл, состоящий из колонн и усеченных верхушек, расположенных всюду правильными площадками.

      Мэри. Но разве эти группы кристаллов не лучше отдельного кристалла?

      Профессор. Что вы называете группой и что отдельным кристаллом?

      Дора (вслух, обращаясь к Мэри, не находящей ответа). Ты всегда так нерешительна, Мэри.

      Профессор. Я уверен, что на этот вопрос легко ответить. Что вы понимаете под группой людей?

      Мэри. Трех, четырех или многих вместе, как верхушки на этих кристаллах.

      Профессор. Но если люди объединяются в группу, принимают ли они форму одного лица?

      М э р и снова молчит.

      Изабелла. Нет, потому что они не могут. Но вы знаете, что кристаллы могут — почему же они не делают этого?

      Профессор. Да, они не делают этого. То есть не всегда делают или даже часто не делают этого. Но взгляните-ка, Изабелла.

      Изабелла. Какая грязная, безобразная вещь!

      Профессор. Я рад, что вы находите ее безобразной. Но она состоит из прекрасных кристаллов. Они сероваты и неярки, однако большинство из них светлы.

      Изабелла. Но они в таком страшном, ужасном беспорядке!

      Профессор. Да, всякий беспорядок ужасен там, где надлежит быть порядку. Комнаты некоторых девочек, надо полагать, естественно беспорядочны, иначе непонятно, как они могут жить в них, ужасаясь при одном виде беспорядочных кристаллов.

      Изабелла. О, но как же они дошли до этого?

      Профессор. Вопрос весьма естественный, однако, как известно, люди чаще изумляются порядку, чем беспорядку. Это удивительно, как мы видели, но для меня, так же как и для вас, моя девочка, было бы удивительнее всего, если бы природа была всегда опустошенной, бесплодной или мертвой. Я с бесконечным удивлением смотрю на этот природный кристалл.

      Мэри. Из какого же он месторождения?

      Профессор. Тет-Нуар в Шамони. Удивительнее же всего, что он находится в жилах прекрасного кварца. Окажись он в распадающейся скале, это было бы вполне естественно, но тут, среди такого чудного вещества, кристаллы свалены кучей: встречаются и крупные, и мириады мелких (почти таких же мелких, как пыль), навалившихся друг на друга, как обезумевшая толпа, и сцепившихся боками, концами, спинами и головами; некоторые сгорбившиеся, другие втиснутые или вытесненные, причем все они уродуют друг друга и все целое.

        Мэри. И как плоски они все!

      Профессор. Да, но это обычно на Тет-Нуар.

      Мэри. Но это, несомненно, дело разрушения, а не каприза?

      Профессор. Я думаю, что здесь большую роль играет неудача, и мы займемся этими невзгодами кристаллов в следующий раз. Но если вы хотите познакомиться с изящными капризами, на которые способна пыль, вы должны отправиться на Гарц. Сам я туда не хочу, потому что желаю сохранить восторженное отношение к этим горам, а между тем меня уже несколько опечалил монотонный и унылый вид Броккена, открывающийся из окрестностей Брунсвика.

Но независимо от того, живописны горы или нет, все же те проделки, которым кристаллы, как мне рассказывали, обучаются там от духов природы, совершенно восхитительны. Эти духи воздействуют главным образом на восприимчивую, синеватую, углекислую известь, которая входит в состав серого известняка; они очень ревностно следят за его образованием, за тем, чтобы ничто не повредило его свойствам. Когда же появляется возможность предположить, что наступил кризис, который для благовоспитанного минерала то же, что для молодой девушки представление ко двору, кристаллы прибегают к своим главным ухищрениям, так как после кризиса форма устанавливается окончательно. Сначала кристалл превращается в остроконечные стрелки, тонкие как иней; затем изменяется в белый пушок, нежный как шелк; далее — в маленькие короны и веночки, блестящие как серебро, изготовленное как будто для принцессы гномов, и в прекрасные, крошечные тарелочки, предназначенные как будто для ее стола, наконец, образует башни, места своего заключения, или пещеры и кельи, где кристаллы могут превратиться в крошечных монахинь, о которых ни один гном никогда не услышит. Тут кристалл похож на сугробы снега, а там лучист, как звезда. И хотя он и здесь неизбежно принимает все формы, свойственные минералам из других мест, но по грации вы тотчас признаете в нем принадлежность к высшей благовоспитанной касте, и где бы ни встретились с ним, не усомнитесь, что родина его — Гарц.

Конечно, такие прекрасные вещи производятся только вполне добрыми, хорошо расположенными кристаллами. Несомненно и то, что там встречаются и дурно расположенные кристаллы, мучащие один другого и надоедающие спокойным кристаллам, не доводя, однако, дела до серьезной борьбы. Вот, например, дурно расположенный кварц, беспокоящий восьмигранный флюорит исключительно из вредности. Прошлой ночью я очень долго и с немалым удивлением рассматривал его, так что, когда погасил свечу, увидел дивный сон. Но вы не интересуетесь снами.

      Дора. Да, мы не интересовались ими вчера, но вы знаете, что мы капризны и потому интересуемся ими сегодня и желаем, чтобы вы тотчас же рассказали нам свой сон.

      Профессор. Нейт и ее работа, видите ли, еще сильно занимают мой ум, так что, рассматривая эти кристаллы Гарца, я нашел что у них много общего с прекрасными украшениями на башенках в стиле северной архитектуры. Думая об этом, я заснул и увидел во сне Нейт и святую Варвару, они разговаривали между собой.

      Дора. Но при чем же тут святая Варвара?

        Профессор. Я уверен, дорогая моя, что покровительница хороших архитекторов святая Варвара, а не святой Фома, что бы ни думали об этом старые строители. Может быть, по понятиям монахов, и прекрасно, что святой Фома раздавал все деньги своих хозяев бедным, но все же нарушение контракта плохая основа, и я думаю, что не он, а святая Варвара покровительствовала всем постройкам, интересующим меня и вас. Как бы там ни было, во сне я видел именно ее вместе с Нейт. Нейт ткала, и мне она показалась печальной, и челнок в ее руках двигался неохотно. А рядом с ней стояла святая Варвара в плотной изукрашенной мантии, и одежда эта так блистала вышивкой, что при движении ослепляла меня; ее шлейф — плотный, узловатый, разноцветный и блестящий — был похож на груду рассыпанных драгоценных камней. Волосы ее длинными прядями падали на плечи из-под тройной короны, похожей на башню. Она расспрашивала Нейт о законах архитектуры Египта и Греции и, узнав от Нейт о размерах пирамид, святая Варвара сказала, что, по ее мнению, им лучше было бы быть треугольными. Когда же Нейт упомянула о размерах Парфенона, святая Варвара заметила, что, по ее мнению, ему бы следовало иметь два трансепта. Но она была очень довольна, когда Нейт сказала ей о храме росы и кариатидах, поддерживающих его фризы, и ей пришло в голову, что, может быть, и Нейт с удовольствием услышит, какого рода храмы строила она, святая Варвара, в долинах Франции и на утесах Рейна. И она начала свой рассказ, и рассказывала так, как стали бы вы рассказывать какой-нибудь старой леди, и, несомненно, говорила с Нейт чрезвычайно ласково, и объяснила ей все про колокольни и башни. Нейт сидела с серьезным видом и, чем дальше, тем все важнее и важнее становилась. Так что, как это ни грустно, а надо сознаться, что святая Варвара наконец потеряла терпение.

      Мэй (очень серьезно). Святая Варвара?

      Профессор. Да, Мэй. Почему бы и нет? Ведь очень странно было со стороны Нейт так важничать.

      Мэй. Но ведь Варвара — святая.

        Профессор. А что это значит, Мэй?

      Мэй. Святая! Святая... вы, наверное, знаете, что это значит.

      Профессор. Если бы я даже и знал, то не был бы уверен, что и вы, Мэй, тоже знаете, но, право, я не знаю.

      Виолетта (выражая общее недоверие). О, сэр!

      Профессор. Конечно, я знаю, что люди называют святыми тех, кого считают лучше других. Но не знаю, насколько они должны быть лучше, чтобы быть святыми, и насколько человек может приблизиться к святости, не достигнув ее вполне. Я не знаю также, святы ли те, кого считают святыми, и нет ли святых среди тех, кого не считают святыми.

      Общее молчание. Девочки чувствуют себя на краю Бесконечности и немного смущены, а еще больше — подавлены множеством вопросов.

      Профессор. Кроме того, разве вы никогда не читали, что говорит Святое Писание относительно святых?

      Мэй. «Всем находящимся в Риме, возлюбленным Божьим, призванным святым, благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа».

      Профессор. Совершенно верно, Мэй. Итак, кто же эти призванные? Только находившиеся в Риме?

      Мэй. Все, я думаю, кого любит Бог.

      Профессор. Как! И маленькие девочки наравне с другими?

      Мэй. Все взрослые, я думаю.

      Профессор. Почему же не девочки? Разве люди хуже в детстве?

      Мэй. Надеюсь, что нет.

      Профессор. Почему же не девочки в таком случае?

      Пауза.

      Лили. Потому что, вы знаете, мы ничего не стоим, как бы мы ни были хороши. То есть, как бы мы ни старались быть хорошими, мы не можем совершить ничего трудного, в отличие от святых.

      Профессор. Я сильно опасаюсь, дорогая моя, что и взрослые не лучше справляются с тем, что представляется трудным для них, как и вы, дети, с тем, что трудно для вас. Я могу сказать только одно: когда я вижу, что семь, восемь или двадцать девочек сидят, сосредоточив все внимание на том, что им предстоит сделать, или понять как, например, вы, Лили, сегодня, над вашей грифельной доской, то думаю, что передо мною очень благородные женщины. Итак, — возвращаясь к моему сну — святая Варвара слегка вышла из себя, и это не удивило меня. Вы не можете себе представить, какой вызывающий вид был у Нейт: она сидела подобно каменной статуе и ткала, как машина, нисколько не ускоряя движения своего челнока, пока святая Варвара рассказывала ей о разных прекрасных вещах, и слова у нее лились, как звон колоколов в рождественский сочельник. Поняв наконец что Нейт нисколько не интересуется ее рассказом, святая Варвара зарделась как маков цвет и умолкла — как раз вовремя, иначе, мне кажется, она могла бы сказать Нейт что-нибудь неприятное.

      Изабелла. Но скажите, пожалуйста, неужели Нейт так и не обронила ни слова?

      Профессор. Она сказала спокойно: «Все это, может быть, и прекрасно, друг мой, но все это вздор».

      Изабелла. Боже мой, какой ужас, ну а потом?

      Профессор. Тут я сам слегка вспылил и подумал, что святая Варвара окончательно выйдет из себя, но я ошибся. Она сначала сжала губы, потом глубоко вздохнула, испустила жалобный стон, опустилась на землю и скрыла лицо свое в коленях Нейт. Царица была сильно тронута и улыбнулась.

      Изабелла. О, как я рада!

      Профессор. Когда же Нейт коснулась ее лба цветком белого лотоса, то святая Варвара, рыдая, сказала: «О, если бы ты могла видеть, как это прекрасно и как заставляет людей чувствовать все доброе и отрадное; если бы ты только слышала пение детей в храмах Богоматери!». Нейт улыбнулась, грустно улыбнулась, и сказала: «Как можешь ты знать, дорогая моя, о том, что я видела и что слышала? Ты думаешь, что все эти ваши своды и башни были построены без моего участия? В вашей Санта-Мария дель Фьоре, возведенной Джотто, нет ни одной колонны, воздвигнутой без помощи древка моего копья. Но все эти стрельчатые башни и украшения их, воспламеняющие твое сердечко, — одно только тщеславие. Ты увидишь — и скоро, — до чего все это дойдет, и никого это не огорчит сильнее меня. Тогда уже никто не будет верить вашим прекрасным символам и образам. С людьми должно говорить просто, дорогая моя, если желаешь руководить ими миролюбиво и долго». Но святая Варвара возразила: она действительно думает, что «каждому нравится ее работа» и что «людям самых разных городов так же дороги шпили ее соборов, как и их привилегии и рынки». Затем она попросила Нейт пойти и воздвигнуть вместе с ней что-нибудь, хоть стену башни. «Ты увидишь, — добавила она, — будет ли народ так же доволен твоим зданием, как моим». Но Нейт отвечала: «Я не стану спорить с тобой, дорогая моя. Я не соперничаю с теми, кто любит меня. Тем же, кто ненавидит меня, невыгодно бороться со мною, что хорошо известно Арахне. И запомни, дитя, что соперничество никогда не создает ничего прекрасного, а гордость — ничего благородного».

Тут святая Варвара низко склонила голову и сказала, что она очень опечалена тем, что была так безумна. Простояв в задумчивости еще с минуту, она поцеловала Нейт, и тут взор ее снова загорелся, и она сказала, что пойдет сейчас же и построит часовню с пятью окнами; четыре из них будут посвящены четырем главным добродетелям, а пятое, самое большое, посередине — скромности. Нейт чуть было не расхохоталась. Во всяком случае с лица ее исчезла на минуту всякая суровость, и она сказала: «Хорошо, друг мой, строй, но не делай своих окон такими цветными, как ты их делаешь обычно, иначе никто не в состоянии будет прочитать того, что будет написано за ними. Когда же часовня будет готова, то пусть не архиепископ, а бедный сельский священник освятит ее». Святая Варвара вздрогнула, и мне показалось, что она хотела повернуться и что-то сказать, но передумала и ушла. Нейт снова склонилась над своим станком, на котором ткала полотно странных темных тонов. Впрочем, они могли показаться мне странными только после блестящего одеяния святой Варвары. Я, со своей стороны, старался разглядеть узоры на ткани Нейт, но они путались у меня, как это обычно бывает во сне. Затем сон мой резко изменился, и я очутился в толпе маленьких готических и египетских духов, ссорившихся между собой. Ссорились, впрочем, только готические духи, египетские же сидели в жестких фартуках, сложив на коленях руки, и в изумлении смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами. Через несколько минут я начал понимать, в чем дело. По-видимому, некоторые из задорных строителей — бесенят, вмешивающихся постоянно во все даже лучшие готические работы, прислушались к разговору святой Варвары и Нейт и сделали вывод, что у Нейт нет рабочих, которые могли бы состязаться с ними в строительном искусстве. Такой вывод говорит о том, что это были глупые бесенята, очень мало работающие и только мешающие великим готическим строителям всяческими проделками. В последнее время они, как летучие мыши, жили, под карнизами Страсбургского и Кельнского соборов, ничего не делая, а только строя гримасы народу. Однако они воображали, что знают решительно все о возведении башен, и, услышав разговор Нейт, передали его остальным. Тогда все остальные слетели вниз и защебетали по-немецки, как галки, чтобы показать строителям Нейт, что они умеют делать. Некоторых из старых рабочих Нейт они нашли где-то близ Саиса сидящими под солнцем, со сложенными на коленях руками, и принялись изо всех сил бранить их.

Рабочие Нейт сначала не обратили на них внимания но через несколько минут, когда, по-видимому, им надоела эта болтовня, один или двое из них медленно поднялись, взяли мерные шесты и сказали, что если строители святой Варвары желают построить с ними башню вместо пирамид, то они покажут, как нужно класть камни. Тут маленькие готические духи несколько раз перекувырнулись от радости и исподтишка поспешили показать друг другу язык. И я слышал, как египтяне сказали: «Это, должно быть, особого рода лягушки, едва ли стоящие чего-нибудь как строители». Тем не менее старые работники взяли свои шесты и отмерили себе квадратное пространство песка. Но лишь только германские духи увидели это, как тотчас же заявили, что им самим нужен именно этот участок земли для постройки. Тогда египетские работники сказали, что отойдут дальше, и германцы ответили: «Jawohl». Но лишь только египтяне отмерили другой участок, как маленькие германцы потребовали и его тоже. Люди Нейт расхохотались и сказали: германцы могут брать, сколько им угодно, что не помешает им строить пирамиду, не отступая от плана. Тогда маленькие германцы взяли три участка земли и принялись воздвигать три шпиля, один большой и два маленьких. Египтяне, видя, что они хорошо начали, заложили круглый фундамент из больших четырехугольных камней и стали строить так усердно, что казалось, будто их здание затмило все три маленькие германские шпиля. Увидев это, готические духи стали строить свои шпили наклонно, подобно Пизанской башне, чтобы они могли выдаваться с боков пирамиды. Рабочих Нейт удивило это. Они нашли постройку искусной, но неправильной и, не говоря ни слова, продолжили работу. Маленьких готических духов страшно рассердила невозможность испортить форму пирамиды, и они уселись по краям ее и стали гримасничать, но и это не помогло. Тогда они побежали к углам пирамиды, облокотились на них и, нагнувшись вперед как можно больше, принялись гримасничать пуще прежнего, но и это не помогло. Затем они стали смотреть на небо, широко раскрыв рты и жадно глотая, причем говорили, что им слишком жарко работать и что они призывают дождь, но и это ни к чему не привело. Египетские духи продолжали терпеливо класть камень за камнем. Но когда готические духи взглянули и увидали, как высоки уже были их постройки, они воскликнули «Ach, Himmel!» и попадали вниз.

Затем в один миг они сравняли крыльями небольшое пространство земли и начали стремительно строить прямую башню. Египтяне приостановились, дивясь на них: готические духи, войдя в азарт, работали и правда удивительно. Они разрезали кирпич на тонкие пластинки, ставили одну пластинку на верхушку другой, так что незаметны были спайки. Они переплетали их, как при плетении корзин, и на местах скрепления делали выпуклости с изображением безобразных человеческих лиц или странных животных, грызущихся между собой. Они подвигались все выше и выше и для удобства рабочих, носивших кирпичи, сделали по углам спиральные лестницы (я уже говорил, что это были слабые бесенята, которые не могли летать с камнями на спине). Для того же, чтобы можно было ходить вокруг здания, они устраивали каменные кружевные галереи и, таким образом, поднимались все выше. Работа становилась все тоньше и тоньше, так что египтяне недоумевали, строят ли они башню или колонну, и я слышал, как они говорили друг другу: «Это почти так же красиво, как ствол лотоса, и если бы не безобразные лица, то вышел бы прекрасный храм. Только им следовало бы воздвигать его на таких же толстых колоннах, как все их здание!». Однако через минуту, как раз когда готические духи довели работу почти до уровня пирамиды — недоставало лишь трех или четырех рядов, — египтяне крикнули им, чтобы они обратили внимание на то, что из-под одного угла башни сыплется песок. Но было уже поздно, потому что в следующую же минуту вся башня накренилась. Духи вспорхнули с нее, как стая птиц, только кричали они совсем не по-птичьи, и башня рухнула, как подрубленный тополь, вершина же ее, попав на один из боков пирамиды, с треском отломилась. Тут я проснулся.

      Мэри. Как же вам не стыдно видеть такие сны после всего того, что вы нам рассказывали о готической архитектуре!

      Профессор. Если бы вы поняли что-нибудь из того, что я говорил вам о ней, вы бы узнали, что ни одна архитектура не была так страшно искажена, не была так справедливо заброшена вследствие того, что довела свое безумие до крайности. При этом даже в дни своего процветания она подвергалась подобного рода катастрофам. Я слишком часто с грустью останавливался перед обломками сводов в Бове, чтобы это никак не повлияло на меня. Без сомнения, вы заметили также, что эти духи были из «блестящей» школы или, во всяком случае, из германской, сходной с ней по сумасбродству.

      Мэри. Но где же тот кристалл, из-за которого вам приснился этот сон?

      Профессор. Здесь, но я предполагаю, что низший Птах коснулся и его, оттого он так мал. Вот пирамида, построенная из больших четырехугольных флюоритов, а вот три башенки из зловредного кварца, поместившиеся на том же самом фундаменте, но только наклонно, как Пизанская башня; а вот большой шпиль кварца, который, по-видимому, должен был стоять прямо в некотором отдалении, но он упал на основание пирамиды, сломав свои башенки. На самом деле он начал кристаллизоваться горизонтально, но закончил неправильно. По какому же, однако, капризу один кристалл образуется горизонтально, когда остальные стоят вертикально? Все это, впрочем, ничто для фантазии шпата, кварца и им подобных, когда им дана возможность творить свою волю. Я мог бы показать вам пятьдесят образцов, и относительно каждого из них можно было бы придумать новую волшебную сказку. Но не все кристаллы могут делать все, что им угодно. Многим из них уготована жалкая участь: им, бедняжкам, нет времени капризничать!

      Мэри. Мне всегда кажется, что они или шутят, или страдают. Каким же испытаниям они подвергаются?

        Профессор. Испытания их очень сходны с нашими. Болезни и голод, лихорадки, горячки, параличи и притеснения. Они также не избавлены ни от старости, ни от необходимости погибать в свое время, как и все в мире. Если вам ведомо чувство жалости, то вы должны прийти завтра и принять некоторое участие в невзгодах кристаллов.

      Дора. Я уверена, что мы будем безутешно плакать.

      Профессор. О, вы можете смеяться, Дора. Я же не раз и не два и вправду горевал, думая о том, что даже кристаллы в конце концов не могут избежать старости. Прописная истина, но, увы, этот приговор обжалованию не подлежит.

      Дора (задумчиво). Я думаю: страшно быть старым! Но, впрочем (снова оживляется), что бы мы делали без наших дорогих старых друзей и без наших милых старых профессоров?

      Профессор. Если бы все старые профессора пользовались таким же малым расположением, как один мой знакомый, то...

      Дора. И если бы все они так же мало верили тому, что говорят, то, конечно, вполне заслуживали бы этого. Но мы придем... придем и поплачем.