Вдаль за Левитаном

Например, Галина Ельшевская в аналитической, интеллектуально емкой статье о развитии пейзажной живописи в ХХ веке говорит лишь о европейских и американских художниках, не только не испытывавших влияния Левитана, но и вовсе не знавших о его существовании. Также ни слова о художнике нет в причудливом, артистичном рассуждении Михаила Трофименкова «Роботрека. Кино и живопись». Полина Барскова, хотя и ожидаемо анализирует и сравнивает пейзажи Чехова и Левитана (в книге, как и в жизни, они неразлучны, об их отношениях есть и отдельная статья Андрея Степанова), неожиданно делает третьей героиней Елену Гуро. В ее живописи и поэзии Баскова находит воплощение той самой, одинокой, но слитой с природой души, монолог которой не слишком удался в «Чайке» Треплеву. Еще одна неожиданность — что о развитии русского пейзажа и умении Левитана выразить «необъяснимую прелесть нашего убожества» написал американский историк искусства Кристофер Ли. Причем так, что национальность автора в его тексте никак не проявляется, и это лишний раз доказывает: русская душа не является загадочной.

Статью составителя этого необычного сборника Киры Долининой «Родная речь: как мы читаем русский пейзаж» вполне можно назвать публицистической, хотя она и чисто, почти академически искусствоведческая. Но сквозь убедительный анализ отношений русских художников с родной природой и «поэтической» роли Левитана в ее восприятии настойчиво проводится мысль, что «старательно воспитанное неразличение искусства слова и искусства формы во многом является причиной неприятия модернистских практик большинством отечественных зрителей». На главный же вопрос выставки, к которой приурочена книга: как повлияла живопись Левитана на русский кинематограф — обстоятельно отвечает Наталия Яковлева.