Уильям Кентридж: оживленная жизнь

Абсурд играет главную роль в вашем творчестве. Он разрушает напыщенность, но у вас он отличается тем, что не обращается в шутку: он ужасно серьезный.

Абсурд — очень важная категория. В противоположность смешному, или глупому, или юмористическому абсурдное указывает на некий разрыв в центральной части логического. И с этой сломанной логикой мы продолжаем жить так, словно она вовсе не сломана. В опере «Нос» — это опера Шостаковича о человеке, потерявшем свой нос, — вы исходите из абсурдного предположения, а затем неукоснительно следуете ему до конца. В мире есть множество примеров того, когда мы исходим из абсурда и неукоснительно ему следуем, — например, в фильме Dr Strangelove («Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу»), так что категория абсурдного для меня очень современна и важна.

Я также видела это в вашем фильме «Семь фрагментов Жоржа Мельеса» (Seven Fragments for Georges Melies, 2003) на показе в Уайтчепел, а еще вы цитируете Ника Парка — A Grand Day Out из «Невероятных приключений Уоллеса и Громита», где герои попадают на съедобную луну, сделанную из сыра.

Мне нравится A Grand Day Out, а The Wrong Trousers («Невероятные приключения Уоллеса и Громита. Неправильные штаны») — это один из великих фильмов последних 50 лет. Но я хотел сказать, что мы все время путешествуем к луне, и где мы в итоге оказываемся? Снова в мастерской. И я знаю, что Уоллес и Громит всегда рады в конце концов вернуться домой, в Ланкашир.

Что есть в фильмах Жоржа Мельеса, что заставляет вас вновь обратиться к ним?

Самое замечательное в фильмах Мельеса то, что мы видим, как они сделаны. Вы видите технические приемы, которыми он пользуется, и, тем не менее, в них есть волшебство. Вам передается его чувство взволнованности от исследования и открытия: это был первый человек, который просматривал свои фильмы в обратном направлении, чтобы сместить время и посмотреть, что случилось бы, если бы оно могло пойти вспять. Или что будет, если вы остановите время, сделаете исправления в мире, а затем запустите его, глядя на все осуществленные преобразования.

Как повлияло на вас изучение физического театра Жака Лекока в 1980-х годах?

Думаю, что благодаря изучению движений человека в Школе движения и пантомимы я узнал о рисунке больше, чем на уроках по искусству.

Я читала, что вы были оскорблены, когда Дэвид Эллиот, тогдашний директор Музея современного искусства в Оксфорде, захотел показать ваши фильмы, а не ваши рисунки на выставке южноафриканского искусства в 1990 году.

Я был очень консервативен. Я думал, что рисунки — это искусство, а фильмы — это фильмы, и мысль о том, чтобы показывать фильм на стене художественной галереи, была для меня анафемой и шокировала. Я был настоящим старым консерватором, и меня нужно было заставлять, чтобы я понял, чем я сам занимаюсь. Я всегда благодарен людям, которые мне на это указывают; я никогда не доверяю своим правильным мыслям потому, что меня меньше всего интересуют правильные мысли.

Специфика ЮАР, похоже, всегда прослеживается в вашем творчестве, даже когда вы не ссылаетесь на нее открыто.

Это так. Для человека, который никогда не уезжал из своего родного города — я живу здесь 60 лет и в нескольких километрах отсюда я родился, — это получается осознанно и подсознательно. Сознательно в работе с музыкантами, композиторами и исполнителями, а также в том, что движения и исполнители имеют особое качество. Пейзажи очень похожи на южноафриканские: даже когда я рисую фламандский пейзаж для постановки Войцека, он очень похож на окрестности Йоханнесбурга.

Должно быть, сыграло роль то, что вы родились белым, в семье южноафриканских евреев, и ваши родители находились в центре борьбы против апартеида?

Это дало мне нечто вроде веры в незаконнорожденность, в смешанные традиции, в общества, созданные на основе очень разных побуждений, в фундаментальную нестабильность мира, а не его стабильность и в центральную точку абсурда. Я имею в виду, что может быть более абсурдным, чем расистские законы Южной Африки при апартеиде в течение 40 лет? Но их соблюдали с большим усердием и жестокостью. Так что в каком-то смысле абсурд был заложен в меня в очень раннем возрасте вместе с пониманием неестественности общества, в котором я был рожден.

Вас называют приверженцем неоднозначности. Что вы об этом думаете?

Что я думаю? Неоднозначно: мне она нравится и не нравится. Хотелось бы, чтобы некоторые вещи были яснее, чтобы за них можно было держаться, не сомневаясь. Я настороженно отношусь к уверенности, но я очень устал и от неопределенности.

Уильям Кентридж, Thick Time.
Галерея Уайтчепел, Лондон, 21 сентября — 15 января;
Lulu. Английская национальная опера, Лондон, 9–19 ноября

Художественное путешествие по Южной Африке через времена апартеида и позже: ключевые работы Уильяма Кентриджа

БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ КАССПИРА (CASSPIRS FULL OF LOVE, 1989)