Бесчеловечная комедия

Считается, что коллекционировать и вообще любить графику — занятие лишь для касты избранных. На стену ее не повесишь: хрупкая старая бумага, бистр и железо-галловые чернила не любят солнечного света и пригодны только для временных экспозиций. А хранить листы в альбомах и папках, переложенных бескислотным картоном и микалентной бумагой, чтобы перелистывать их длинными зимними вечерами, способен далеко не каждый. Поэтому куратор и организаторы выставки решили не идти традиционно музейным путем, а устроить выставку, полную исторических, литературных и художественных аллюзий, отсылок и параллелей. Путем менее академическим, но отнюдь не менее интеллектуальным. В итоге вместо погружения в тонкости тиражей и состояний и расшифровки каббалистической абракадабры сокращений справочной литературы зрителю предлагается вооружиться лупой и взглянуть на творчество Калло (а, несмотря ни на что, именно он главный герой экспозиции) как на искусство не то чтобы современное, но, скорее, универсальное, а потому говорящее во всякое время на присущем ему языке. Не случайно каталожная статья куратора выставки Елены Руденко так и называется — Калло как актуальный художник.

Ключом к такому повороту служит знаменитая новелла Эрнста Теодора Амадея Гофмана, писателя буквально бредившего Калло и напустившего к и без того далеко не всегда понятным гротесковым сюжетам мастера пущей романтической таинственности и мистицизма. Поэтому выставка именуется «выставкой-каприччио» и предоставляет зрителю по собственному усмотрению разматывать запутанный клубок художественных коннотаций. Предприятие это, надо признать, захватывающее и даже неожиданное, поскольку за развешанной по стенам мерной чередой оттисков главных гравированных сюит Калло: Танцы Сфессании; Большие и Малые страсти; Большие бедствия войны; Знать; Поединок у барьера — выстраивается длинная вереница мастеров, работавших в «манере Калло». Это странное определение здесь единственно возможное. Ведь Калло не оставил после себя ни школы, ни какого-либо течения, ни даже прямого влияния на искусство своего времени. Но «манера Калло», по образному определению чуткого до понимания старого искусства Александра Бенуа, «открыла глаза ряду современных ему художников, обязанных этой манере лучшим, что дало их творчество. Мало того, „манера Калло“ пережила века, отражаясь то там то здесь не только в графических искусствах, но в равной степени в живописи и даже в литературе, „поджигая“ впечатлительные натуры к творчеству или научая быть жизненными натуры более робкие. В XVII веке манера Калло заразила между прочими Стефано дела Белла, Розу, Спадаро, Кастильоне и особенно Маньяско, воспитав в то же время ведутиста Израэля Сильвестра, „бытовика“ Абрахама Босса и иллюстратора Леклерка. В XVIII веке манера Калло промелькнула в военных сценах Ватто, Парроселя и Казановы, в картинах и рисунках Гварди, в офортах Тьеполо, Пиранези, Дюплесси-Берто и в целом ряде иллюстраторов с Кошеном и с Ходовецким во главе. Но и в XIX веке она еще не перестала оказывать своего влияния: дух Калло оживляет творчество Изабэ, Гранвилля, Гюисса, Доре, Мериона, Менцеля. Наконец, не забудем того, что „в манере Калло“ написан ряд наиболее вдохновенных рассказов Гофмана и настроением Калло исполнено многое в творчестве Гюго, По, Барбе и других лучших».