Музейное прочтение Иосифа Бродского

У входа в зал вдоль стены развешаны фотографии, разделенные «синей горизонтальной полоской на уровне глаз, протянувшейся неуклонно через всю страну», как об этом писал Бродский в «Набережной неисцелимых», — правда, полоской, с тех пор заметно потекшей. Архитрав двух решетчатых арок заполнен книгами из библиотеки поэта, а боковые опоры — личными вещами, едва ли не безделушками. Центр выставки — самое открытое и полное воздуха пространство. Здесь в плоских витринах, освещаемых стилизованными под архив лампочками, — автографы, а в рамах на стене — рисунки Бродского (дар Михаила Барышникова). Финал и кода экспозиции — письменный стол Бродского, поверхность которого густо заполняют не только книги и бумаги, но и самые различные предметы, включая ополовиненную бутылочку Bushmills (тоже подлинную). Заключенный под решетчатый колпак и навсегда теперь превращенный в ассамбляж «стол Бродского», он вызывает в памяти еще один письменный стол — памятник Теодору Адорно, поставленный во Франкфурте-на-Майне художником Вадимом Захаровым. Правила музейного хранения не позволяют, но работающий вентилятор на столе у Бродского или едва слышный звук идущих часов могли бы расширить пространство выставки еще больше и наделить его манящей зрителя перспективой. Роль визуального акцента в конце выставки отведена телевизору сбоку от стола, тоже забранному в клетку и транслирующему вечные экранные помехи, однако переход к современным медиа и ассоциации с видеоартом, наоборот, кажутся чересчур резким вторжением жизни в законченную историю. Но стоит высоко оценить ту свободу, которую музей предоставил автору экспозиции.