Без малого золотой век

Олимп Советской России

Что можно было увидеть в новом московском музее? Если взирать на это с сегодняшней колокольни — почти ничего: в виде основы — вещи из Кабинета изящных искусств и древностей Московского университета (античные вазы, монеты, немного слепков); чуть-чуть итальянской живописи из дара Михаила Сергеевича Щекина; несколько подлинных итальянских скульптур XVI–XVII веков от великой княгини Елизаветы Федоровны и Дмитрия Алексеевича Хомякова; французское литье от графа Бобринского; небольшая коллекция графики старых европейских и русских мастеров Сергея Васильевича Пенского. Никто почти ничего из этого не запомнил — музей как таковой сделали два раздела: цветаевские слепки, на которых поколения москвичей учили историю европейской скульптуры в натуральную величину, и изумительная коллекция египетских древностей, купленная у Владимира Семеновича Голенищева государством.

Любимый многими, но скромный университетский музей начал превращаться в главного музейного монстра страны почти сразу после прихода к власти большевиков. Новой старой столице нужен был очень большой музей. Учитывая национализацию и перераспределение всего и вся, собрать его было не так уж и трудно. Западное искусство из Румянцевского музея, Музея классического Востока, коллекции Генриха Брокара, Дмитрия Щукина, музей Остроухова. Ради благой цели в ход пошла и «тяжелая артиллерия»: вещи забирали из собраний Кремля, Исторического музея, Третьяковки и, конечно, Эрмитажа, изъятия из которого превратили московский музей в обладателя первоклассных вещей мирового уровня. В Москве появились Рембрандт, Пуссен, Лоррен, Мурильо, Сурбаран, Госсарт. Вся эта роскошь увенчалась в 1937-м именем Пушкина — таким образом, новый музей окончательно взошел на культурный олимп Советской России.

От Сталина до Пикассо

Третью жизнь ГМИИ получил после войны. С одной стороны, в 1949-м он практически был закрыт, потому что клейновские залы понадобились для самой главной выставки страны — выставки подарков Сталину, а за год до нее — для выставок «ХХХ лет Советских Вооруженных сил» и «ХХХ лет ВЛКСМ». С другой стороны, из войны музей вышел увеличившимся в разы: к 375 820 собственным экспонатам в 1945–1946 годах прибавилось 244 тыс. единиц хранения так называемого спецфонда трофейного искусства. Неразобранное добро занимало до трети выставочных помещений. Теснота в фондах была страшная (докладные хранителей того времени — это крик отчаяния), в более или менее приемлемых условиях хранились только самые отборные шедевры вроде «Сикстинской Мадонны» Рафаэля и «Спящей Венеры» Джорджоне из Дрезденской галереи, смотреть на которые ходили приближенные к власти особы типа Галины Улановой или Юрия Левитана. Однако это не помешало музею принять в 1948-м около 380 работ из упраздненного Государственного музея нового западного искусства. О том, как ГМИИ и Эрмитаж делили бывшие коллекции Щукина и Морозова, ходят легенды и были, но простое сравнение говорит само за себя: делили страстно, но отбор был характерным. ГМИИ был осторожнее и брал вещи роскошные, но максимально в данном контексте консервативные, Эрмитажу же достались шедевры самого что ни на есть «левого искусства». По формуле: ГМИИ берет классицистическую «Девочку на шаре» Пикассо, а Эрмитаж не гнушается кубистическими, вырубленными «Тремя женщинами». Но, как бы ни был осторожен музей, эти вещи вывели его на недосягаемую для всех отечественных музеев, кроме Эрмитажа, высоту.

Железная ручка директрисы

С подобного возвышения можно начинать новый отсчет в истории музея. Пусть трофеи из Дрезденской галереи пришлось потом отдать и с мечтой о собственном Рафаэле — проститься. Пусть до 1953-го музей занимали все те же сталинские подношения, а главное свое сокровище — вещи из ГМНЗИ — музей в более или менее полном объеме сможет показать лишь в 1974-м, но изменились характер амбиций институции и характер ее взаимоотношений с властью. Если Эрмитаж является имперским музеем по «праву рождения», то ГМИИ стал считать себя «имперским» по праву близости к Кремлю. В 1945 году в музей пришла Ирина Антонова. В 1961-м она стала его директором. Властная, осторожная, жесткая, светская, отрицающая либерализм, она ведет ГМИИ до сих пор. Ей многое удается (расширить музей до почти уже города в городе, заполучить в фонды самые привлекательные из официальных советских частных коллекций, издать подробные каталоги-резоне значительной части музейной коллекции, регулярно привозить в Москву феерические по нашим временам выставки, собранные по миру почти исключительно силой убеждения). Иногда ее заносит: категорический отказ Антоновой от обсуждения даже  самой возможности возвращения трофейного искусства в начале 1990-х годов заставил либеральное тогда общество считать ее самым ретроградным музейным директором страны, а утопическая идея воссоединить коллекции Щукина и Морозова под ее, конечно же, крышей не вызвала в музейном мире ничего, кроме насмешек и обвинений в гигантомании.

Ее много и справедливо критикуют. Но что ей точно удалось, так это сохранить притягательность своего музея для москвичей. К Цветаеву, бывало, в день приходило до 2,5 тыс. человек — к Антоновой ходят десятки тысяч. И это далеко не только туристы — ГМИИ был и остается, несмотря на все более устрашающие размеры, музеем домашним: для детей, для стариков. Люди раз за разом приходят сюда смотреть на копию «Давида» Микеланджело и на подлинную «Старуху» Рембрандта, потому что это их детство и их жизнь. Совсем неплохой юбилейный итог для такого молодого, по сути, музея.