В плену у вечности и пропасти: Константин Фокин меняет картину уральского модернизма

Из мастерской никогда ранее не выставлявшееся «Рождение нового мира» извлекали с помощью подъемного крана, через окно последнего этажа фокинской пятиэтажки, специально для выставки сделав главному творению художника новый подрамник и раму. Здесь, на Лысой горе, по версии Фокина олицетворяющей русскую Голгофу, в притчеобразном виде изображена история России, состоящая из символически насыщенных групп — от безмолвствующего народа и средневековых иконописцев, включая Андрея Рублева и Даниила Черного, до исторических и культурных персонажей ХХ века. В том числе последнего царя, революционеров и великих поэтов рубежа веков, генсеков и палачей. От Христа до вполне узнаваемого Дзержинского. Фокин гордился загадками и перекличками, которыми намеренно насытил «Рождение нового мира». Первая ассоциация, возникающая с этой картиной, отсылает, разумеется, к эмблематичным толпам Ильи Глазунова, хотя у живописи Константина Фокина, прямого наследника Серебряного века, двоюродного внука известного балетмейстера, истоки иные. Во-первых, это ренессансные фрески и панорамная классическая живопись, во-вторых, русский авангард «органического», матюшинско-филоновского типа с аккуратными прививками советского сезаннизма, временами плавно переходящего в «суровый стиль». Помимо прочего, творчество Фокина ведь ценно еще и тем, с какой методологической наглядностью (совсем «как в учебнике») оно позволяет проследить странную, непрямую эволюцию советского станковизма, постоянно балансирующего на границе разрешенной ортодоксии и самонадеянного нонконформизма. Чужими стилями Фокин пользуется точно палитрой методов и приемов для создания собственного извода модернизма.