Да прекратите уже передергивать. Какую гадость она сказала Кити??И про чувства Левина после этого визита совершенно правильно вам оппонент заметила:"– Ну, потом где ж ты был? – Стива ужасно упрашивал меня поехать к Анне Аркадьевне. И, сказав это, Левин покраснел еще больше, и сомнения его о том, хорошо ли, или дурно он сделал, поехав к Анне, были окончательно разрешены. Он знал теперь, что этого не надо было делать. Глаза Кити особенно раскрылись и блеснули при имени Анны, но, сделав усилие над собой, она скрыла свое волнение и обманула его. – А! – только сказала она. – Ты, верно, не будешь сердиться, что я поехал. Стива просил, и Долли желала этого, – продолжал Левин. – О нет, – сказала она, но в глазах ее он видел усилие над собой, не обещавшее ему ничего доброго. – Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, – говорил он, рассказывая про Анну, ее занятия и про то, что она велела сказать. – Да, разумеется, она очень жалкая, – сказала Кити, когда он кончил. – От кого ты письмо получил? Он сказал ей и, поверив ее спокойному тону, пошел раздеваться. Вернувшись, он застал Кити на том же кресле. Когда он подошел к ней, она взглянула на него и зарыдала. – Что? что? – спрашивал он, уж зная вперед, что. – Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя. Я видела по твоим глазам… Да, да! Что ж может выйти из этого? Ты в клубе пил, пил, играл и потом поехал… к кому? Нет, уедем… Завтра я уеду. Долго Левин не мог успокоить жену. Наконец он успокоил ее, только признавшись, что чувство жалости в соединении с вином сбили его и он поддался хитрому влиянию Анны и что он будет избегать ее. Одно, в чем он искреннее всего признавался, было то, что, живя так долго в Москве, за одними разговорами, едой и питьем, он ошалел. Они проговорили до трех часов ночи. Только в три часа они настолько примирились, что могли заснуть. "