Буквально 3 кусочка навскидку, из рассказа "Начало", он автобиографичен, в нем автор рассказывает как он приехал в Москву.   Прочтите, пожалуйста, в качестве личного одолжения. ) Если не цепляет, то да, таки не Ваш.  " И вот с аттестатом, зашитым в кармане вместе с деньгами, я сел в  поезди поехал в Москву. В те годы поезда из наших краев шли до Москвы трое суток,так  что времени для выбора  своей будущей  профессии  было достаточно,  и яостановился  на  философском  факультете   университета.   Возможно,   выборопределило следующее обстоятельство.     Года за два до этого я  обменялся с одним мальчиком книгами. Я  ему дал"Приключения Шерлока Холмса" Конан Дойля,  а он мне -- один из  разрозненныхтомов Гегеля, "Лекции по  эстетике".  Я уже знал, что  Гегель  -- философ  игений,  а  это  в  те  далекие  времена было  для  меня  достаточно солиднойрекомендацией.     Так как я тогда еще  не  знал, что Гегель  для чтения трудный автор,  ячитал, почти  все понимая.  Если попадались  абзацы  с длинными, непонятнымисловами, я их просто пропускал,  потому  что и  без  них  было  все понятно.Позже, учась  в институте, я узнал, что у Гегеля, кроме рационального зерна,немало  идеалистической шелухи  разбросано  по сочинениям.  Я  подумал,  чтоабзацы, которые я пропускал, скорее всего и содержали эту шелуху."......  За столиком с названием "Философский факультет" сидел  довольно пожилоймужчина в  белой рубашке  с грозно закатанными рукавами. Никто  не  толпилсявозле  этого столика, и  тем безудержней  я пересек это пространство, как бывыжженное философским скептицизмом.     Я подошел к столику. Человек, не шевелясь, посмотрел на меня.     -- Откуда, юноша? -- спросил он голосом, усталым от философских побед.     Примерно такой вопрос я ожидал и приступил к намеченному диалогу.     -- Из Чегема,  -- сказал я, стараясь говорить правильно, но с акцентом.Я  нарочно  назвал дедушкино  село,  а не  город, где мы жили, чтобы сильнееобрадовать  его  дремучестью  происхождения. По  моему  мнению, университет,носящий имя Ломоносова, должен был особенно радоваться таким людям.     --  Это  что  такое?  --  спросил  он,  едва  заметным  движением  рукиостанавливая мою попытку положить на стол документы.     --  Чегем  --  это  высокогорное  село  в  Абхазии, --  доброжелательноразъяснил я.     Пока  все шло по намеченному диалогу. Все, кроме радости по поводу моейдремучести.  Но  я  решил не давать  сбить себя  с толку мнимой  холодностьюприема.  Я  ведь тоже преувеличил  высокогорность  Чегема,  не  такой уж  онвысокогорный, наш милый  Чегемчик. Он  с  преувеличенной  холодностью,  я  спреувеличенной высокогорностью; в конце концов,  думал я, он не сможет долгоскрывать радости при виде далекого гостя.     -- Абхазия  -- это Аджария? -- спросил он как-то рассеянно,  потому чтотеперь сосредоточил внимание на моей руке, держащей документы, чтобы вовремяперехватить мою очередную попытку положить документы на стол.     -- Абхазия -- это Абхазия, -- сказал я с достоинством, но не заносчиво.И снова сделал попытку вручить ему документы.     -- А вы  знаете, какой  у  нас  конкурс? --  снова  остановил  он  менявопросом.     --  У  меня  медаль,  -- расплылся я  и, не  удержавшись,  добавил:  --Золотая.     -- У  нас медалистов  тоже  много, --  сказал  он и  как-то засуетился,зашелестел бумагами, задвигал ящиками стола: то ли искал внушительный списокмедалистов,  то ли просто пытался выиграть время. -- А  вы знаете, что у насобучение только по-русски? -- вдруг вспомнил он, бросив шелестеть бумагами.     -- Я русскую  школу окончил, -- ответил я, незаметно убирая  акцент. --Хотите, я вам прочту стихотворение?     --  Так вам на  филологический! -- обрадовался он и кивнул:  -- Вон тотстолик.     -- Нет, -- сказал я терпеливо, -- мне на философский.     Человек погрустнел, и я понял, что можно положить на стол документы.     -- Ладно, читайте. -- И он вяло потянулся к документам.     Я прочел стихи Брюсова, которого тогда любил за щедрость звуков.        Мне снилось: мертвенно-бессильный,        Почти жилец земли могильной,        Я глухо близился к концу.        И бывший друг пришел к кровати        И, бормоча слова проклятий,        Меня ударил по лицу!     -- И правильно сделал, -- сказал он, подняв голову и посмотрев на меня.     --  Почему?  -- спросил  я, оглушенный собственным  чтением  и  еще  непонимая, о чем он говорит.     -- Не заводите себе таких друзей, -- сказал он не без юмора.     Все  еще  опьяненный  своим  чтением  и  самой   картиной  потрясающегоковарства, я его не понял. Я растерялся, и, кажется, это ему понравилось.     -- Пойду  узнаю,  --  сказал  он  и,  шлепнув  мои  документы на  стол,поднялся, -- кажется, на вашу нацию есть разнарядка.     Как только он скрылся, я взял  свои документы и покинул  университет. Яобиделся за стихи и разнарядку. Пожалуй, за разнарядку больше обиделся.     В тот же день  я поступил в Библиотечный институт, который по  дороге вМоскву мне усиленно расхваливала одна девушка из моего вагона.     Если  человек из  университета  все время давал  мне знать,  что  я  недотягиваю  до  философского  факультета,  то  здесь,  наоборот,  человек  изприемной комиссии испуганно вертел мой  аттестат  как  слишком  крупную  дляэтого   института  и  потому  подозрительную  купюру.  Он  присматривался  костальным документам, заглядывал мне в глаза, как бы  понимая и даже отчастисочувствуя  моему  замыслу и прося,  в ответ  на  его  сочувствие,  проявитьвстречное сочувствие и хотя бы немного раскрыть этот замысел. Я не раскрывалзамысла,  и человек  куда-то вышел, потом  вошел и, тяжело вздохнув,  сел наместо. Я мрачнел, чувствуя, что переплачиваю, но не знал, как и в каком видеможно получить разницу.     --  Хорошо, вы  приняты, -- сказал мужчина,  не то удрученный, что менянельзя прямо сдать в  милицию,  не то утешенный тем, что после моего ухода унего будет много времени для настоящей проверки документов.......     Москвичи  обрадовали  меня  своей  добротой  и  наивностью.  Как  потомвыяснилось, я им тоже показался наивным.  Поэтому мы легко и быстро  сошлисьхарактерами. Людям нравятся наивные люди.  Наивные люди дают нам возможностьперенести  оборонительные  сооружения,  направленные  против  них, на  болееопасные участки. За это мы испытываем к ним фортификационную благодарность.     Кроме того, я  заметил, что  москвичи даже в будни едят гораздо  большенаших,  со свойственной  им наивностью оправдывая эту  особенность тем,  чтонаши по сравнению с москвичами едят гораздо больше зелени.     Единственная особенность москвичей, которая до сих пор осталась мной неразгаданной,--  это  их  постоянный,  таинственный интерес к погоде. Бывало,сидишь  у знакомых за чаем,  слушаешь уютные  московские  разговоры,  тикаютстенные часы, лопочет репродуктор, но его никто не слушает, хотя почему-то ине выключают.     --  Тише!  --  встряхивается  вдруг  кто-нибудь  и  подымает  голову  крепродуктору. -- Погоду передают.     Все, затаив дыхание,  слушают передачу, чтобы на следующий день уличитьее  в  неточности.  В  первое  время,  услышав  это  тревожное:  "Тише!",  явздрагивал,  думая,  что  начинается  война  или  еще  что-нибудь  не  менеекатастрофическое.  Потом  я  думал,  что   все   ждут   какой-то  особенной,неслыханной по своей приятности погоды. Потом я  заметил, что неслыханной посвоей приятности погоды как будто бы тоже не ждут. Так в чем же дело?     Можно  подумать, что  миллионы москвичей с утра уходят на  охоту или наполевые  работы.  Ведь  у каждого  на  работе  крыша  над головой. Нельзя жесказать, что такой испепеляющий, изнурительный в своем постоянстве интерес кпогоде  объясняется  тем, что человеку  надо пробежать до троллейбуса или дометро?  Согласитесь, это было бы  довольно странно и даже недостойно жителейвеликого города. Тут есть какая-то тайна.     Именно с целью изучения глубинной причины интереса москвичей к погоде янесколько лет назад переселился в Москву. Ведь мое истинное призвание -- этооткрывать и изобретать.     Чтобы не вызывать  у москвичей никакого подозрения,  чтобы давать  им всвоем присутствии свободно проявлять свой таинственный интерес к погоде, я исам делаю вид, что интересуюсь погодой.     -- Ну как,  -- говорю я,  -- что там  передают насчет  погоды? Ветер  свостока?     --  Нет,  --  радостно  отвечают  москвичи,  --  ветер  юго-западный доумеренного.     -- Ну, если до умеренного, -- говорю, -- это еще терпимо. И   продолжаю  наблюдать,  ибо  всякое  открытие  требует  терпения   инаблюдательности.