Дмитрий ВоденниковЧЕРНОВИКпотому что стихи не растут как приличные дети,а прорастают ночью, между ног, и только раз рождаются в столетьепоэт–дурак, поэт–отец, поэт–цветок1. Да, вот именно так (а никак по–другому) ушла расплевавшись со всеми моя затяжная весна,и пришла — наконец–то — моя долгожданная зрелость.Только что ж ты так билось вчера, мой сытое хитрое сердце,только что ж ты так билось, как будто свихнулось с ума?...Я стою на апрельской горе — в крепкосшитом военном пальто,у меня есть четыре жизни (в запасе), у меня есть письмо от тебя:«Здравствуй, — пишешь мне ты, — я серьезно больна,И у меня нет жизни в запасе. Завтра у меня химиотерапия.Однако я постараюсь выжить, я буду бороться. Ты же — постарайся быть счастлив. Живи, по возможности радостно. И ничего не бойся.» — Ну вот я и стараюсь.2. Ну так вот и старайся — вспотевший, воскресший, больнойзаписать эту линию жизни на рваной бумаге(электронной, древесной, зеленой, небесной, любой)и за это я буду тебе — как и все — благодарен.Сколько счастья вокруг, сколько сильных людей и зверей! —... вот приходит Антон Очиров, вот стрекочет Кирилл Медведев, а вот человек (пригревшийся на раскаленном камне), несколько лет нёсший возле меня свою добровольную гауптвахту,с переломанной в детстве спиной, сам похожий на солнечную саламандру,на моё неизменное: «бедный мой мальчик»,отвечавший —«нет, я счастливый»...3.Эти люди стоят у меня в голове,кто по пояс в земле, кто по плечи в рыжей траве,кто по маковку в смерти, кто в победе своей — без следа.Эти люди не скоро оставят меня навсегда.Ну а тех, кто профукал свою основную житейскую битвукто остался в Израиле, в Латвии, в Польше, в полях под Москвой,мы их тоже возьмем — как расcтрелянную голубикуна ладонях, на солнечных брюках и юбках, — с собой.4.... Мы стоим на апрельской горе — в крепкосшитых дурацких пальто,Оля, Настя и Рома, и Петя и Саша, и хрен знает кто:с ноутбуком, с мобильным, в березовой роще, небесным столбом, с запрокинутым к небу прозрачным любимым лицом(потому что все люди — с любимыми лицами — в небо столбы).Я вас всех научу — говорить с воробьиной горы.5.Здравствуйте, — скажет один. — Я единственный в этой странезащищавший поэзию от унижения,наконец–то готов подписаться под тем, в чём меня упрекали:— Да, это всё не стихи, это мой живой, столько–то–летний голос,обещавший женщине, которую я любил, сделать ее бессмертной,а не сумевший сделать ее даже мало–мальски счастливой...— Здравствуйте, — скажет второй, — если когда–нибудь в дымный апрельвыпив полбутылки мартини (или чего вы там пьете?) вы вдруг вспомните обо мне, затосковав о своей несбывшейся жизни, — НЕ СМЕЙТЕ ОТКРЫВАТЬ МОИ КНИГИ,НЕ СМЕЙТЕ ВОСКРЕШАТЬ МОЙ РАССЫПАННЫЙ ГОЛОС,НЕ НАДО БУДОРАЖИТЬ МОЙ ПРАХ.— Потому что я любил вас гораздо больше, чем вы меня, — скажет четвертый, — да и нужны вы мне были, гораздо больше, чем я был вам нужен,и поэтому я не буду вырывать у вас палочку победителя.(да и какой из меня теперь победитель?).6. ...Однако, так как на роль человека с трудной мужской судьбой претендую всё–таки я, то всё что останется мне — это выйти вперед, наклониться к людям (ближе других) и сказать:— Дорогие мои, бедные, добрые, полуживые...Все мы немного мертвы, все мы бессмертны и лживы.Так что постарайтесь жить — по возможности — радостно, будьте, пожалуйста, счастливы и ничего не бойтесь(кроме унижения, дряхлости и собачьей смерти,но и этого тоже не бойтесь).7.Потому что всех тех, кто не выдержал главную битву,кто остался в Париже, в больнице, в землянке, в стихах под Москвой,все равно соберут, как рассыпанную землянику,а потом унесут — на зеленых ладонях — домой.