В старину апрель и май были сезоном операций катаракты. Её причиной считали не помутнение хрусталика, а подтёк под него какой-то жидкости. В русских медицинских книгах катаракта называлась — «подтиок» — буквы «ё» тогда не было. Не было и офтальмологии как отдельной специальности. Обычные хирурги собирали накопившихся за осень и зиму больных и оперировали глаз, «пока не наступило влажное время года, когда приток жидкости к больному глазу увеличивается». Хрусталик не извлекали, а заталкивали поглубже под радужную оболочку. Так он некоторое время не мешал свету попадать в зрачок, пока не поднимался обратно. Удалять хрусталик при катаракте и оперировать круглый год начал марсельский хирург Жак Давиель, который и создал офтальмологию. Сделал он это, потому что заскучал на государственной службе и стал мечтать о дальних странствиях.Давиель родился в нормандской деревне Ла-Барр 11 августа 1693 года. Его дед Пьер Давиель — крестьянин, который освоил грамоту, бросил земледелие и стал нотариусом. Отец, тоже Пьер Давиель и тоже нотариус, взял жену из семьи хирургов. Рождение Жака возмутило аристократа Луи де ла Ноэ, семье которого некогда принадлежала вся деревня. Это что ж такое: мужик научился писать, зарабатывает больше меня, сына женил на девушке из приличной фамилии, а теперь у них нотариус в третьем поколении растёт? Восемь лет де ла Ноэ собирал против Давиелей свидетельства, и в 1701 году всех взрослых мужчин этой семьи посадили в тюрьму, вменяя взятки, вымогательство, уклонение от служебных обязанностей и даже чеканку фальшивой монеты. Два года нотариусы отбивались в суде. Но лейтенант полиции и судья были такие же завистливые аристократы, как истец, и дело довели до обвинительного приговора. Не сумели доказать только изготовление фальшивых денег.Отца Жак больше не увидел: по приговору суда Пьер Давиель был выдворен из Нормандии, и в ссылке умер с горя. Служить нотариусами Давиелям запретили. Мать отдала Жака в обучение своему брату-хирургу. Дядя заметил в мальчике талант и отправил его к своему приятелю в парижскую больницу Отель-Дьё. Тогда шла война за Испанское наследство. Армию Людовика XIV побили при Мальплаке, и король набирал новую. Требовались хирурги любой квалификации. Жак записался добровольцем в 15 лет. Это никого не смущало: в госпиталях служили дети. За 6 лет Давиель прошёл с госпиталем от Ле-Кенуа до Страсбурга и набил руку в хирургии. Домой он вернулся возмужалый, с наградами и при деньгах. К тому времени семейство зализало нанесённые судом раны. Давиели снова стали нотариусами. Вражеская коалиция распалась. Дела пошли в гору. Дед предложил Жаку свою клиентуру — обеспеченное спокойное будущее.Другой бы согласился не раздумывая. Ученики хирургов, даже ветераны, жили в казённой комнатке при больнице Отель-Дьё и за гроши вкалывали на своего руководителя. Много лет едва сводили концы с концами, пока не помирал кто-нибудь из старшего поколения и ученику не доверяли ответственную операцию. Если она кончалась удачей, допускали в цех хирургов. Тогда за ту же работу можно было получать уже настоящие деньги. Но до этого большинство не доживало: обычно в Отель-Дьё ученики заражались от больных какой-нибудь инфекцией и погибали.Но Жак Давиель после войны уже не мог жить без хирургии. Причина страданий раненого одна, как неизвестное в задаче. Чтобы её найти и устранить, у тебя на всю операцию полторы минуты, пока пациент не испустил дух от боли. Думать надо быстро, движения должны быть безошибочны. А тебе страшно, противно, ты устал, не спал и не понимаешь, что делать. Когда же ты всё это преодолеешь и справишься там, где другие не сумели — с таким ощущением не сравнится ничто. И Жак вернулся в Отель-Дьё, усердно анатомируя в ожидании войны или другого случая, чтобы отличиться.Через 5 лет началась знаменитая чума в Марселе, убившая 45 тысяч человек. Городские власти пригласили учеников на борьбу с эпидемией, обещая по 300 ливров в месяц и патент хирурга. Давиель застал разгар чумы в Тулоне, где из 20 тысяч жителей умерло 13 тысяч, а оттуда его перебросили в город Салон. Там Жак безуспешно пытался выходить Мари, дочь местного хирурга. Ухаживал за ней так самоотверженно, что после смерти девушки хирург принял его как сына и выдал за него вторую дочь Анну, с приданым в несколько тысяч ливров. Это был счастливый брак. Правда, медовый месяц они провели в Марселе, на новой вспышке чумы, но зато дёшево купили дом в центре города.Когда чума прекратилась, марсельские хирурги не хотели выдавать добровольцам обещанный патент. Приезжие ученики добились своего только через суд. Но с чужаками боролись и дальше. Их сослали на низкооплачиваемые должности в городской больнице Отель-Дьё. Когда, чтобы подзаработать, Давиель вызвался анатомировать и готовить препараты для студентов, ему устроили абсурдный экзамен: старшие хирурги должны были убедиться, достаточно ли он умело оперирует, чтобы доверить ему мёртвых. Когда он выдержал этот экзамен и дорвался до морга, его чуть не посадили по обвинению в том, что он берёт работу на дом! К счастью, первым хирургом короля стал Ла-Пейрони, старый приятель Давиеля, и наказание ограничилось выговором.К сорока годам Давиель заскучал. Перспективы исчерпаны, в Париж не зовут, общая хирургия перестала доставлять острые ощущения, как в юности. И тут в Марсель приехал шевалье Тейлор.Этот англичанин был странствующий окулист. Шарлатаны вроде него собирали на каждой весенней ярмарке ослепших от катаракты. На глазах у толпы окулист (без медицинского образования) погружал секиру — так называли шило с утолщением на конце — в глаз больного. Достигнув хрусталика, «оператор» давил на него концом секиры, заталкивая под радужную оболочку. Операция так и называлась «нисдавление». Как только зрачок освобождался, больной в восторге кричал «Вижу!» Толпа ахала. Окулист накладывал повязку и приказывал её не снимать семь дней. Если за это время воспаление лишало беднягу глаза, шарлатан был уже далеко. А публика не пеняла ему, потому что своё шоу получила.Тейлор был настоящий шоумен. Он действительно разбирался в анатомии глаза. Его представление начиналось с лекции о строении органа зрения, показа новых инструментов, бесед с пациентами. Заканчивалось, разумеется, бегством. Превратив несколько сотен европейцев из незрячих в безглазых, Тейлор добрался до двух великих композиторов — Баха и Генделя. Оба его стараниями ослепли. Бах не пережил этой потери, а Гендель превратил слепоту в шоу: незрячий автор участвует в исполнении своего произведения. Чтобы Европа это подзабыла, Тейлор провёл несколько лет в России. По этому поводу Сэмюэл Джонсон, составитель толкового словаря английского языка, заметил: «Вот пример, как далеко наглость может распространять невежество».Но Давиель, побывав на операциях Тейлора, отнёсся к нему иначе. Всё же англичанин был не только шевалье (как называли странствующих рыцарей и как он сам себя величал), но и доктор медицины. Он действительно изучал болезни пациентов, которых осматривал, и даже описал одну новую — кератоконус. Это нарост на травмированной роговице, проблема после коррекции зрения. Что-что, а осложнения Тейлору были известны хорошо! Так знать глаз может лишь врач, который только им и занимается. Но он не сидел в морге, как некоторые, а ехал куда хотел в синей карете с золотыми узорами и латинским девизом QVI VISVM DAT VITAM DAT, «Кто даёт зрение, даёт жизнь». А впереди скакали восемь слуг с пиками. Вот что значит быть специалистом!И с тех пор Давиель занимался только глазными болезнями. Сначала поехал в Монпелье, где в медицинской библиотеке прочитал всё когда-либо написанное о катаракте. Потом полгода изучал каждый глаз каждого умершего в своей больнице, так что главный врач в шутку жаловался: «Этому Давиелю вечно мало трупов». Но занятия поощрял, потому что на глазных операциях больница неплохо зарабатывала. В провансальской газете «Авиньонский курьер» офтальмолог еженедельно публиковал описания новых операций и отзывы больных. Реклама работала: в нисдавлении катаракты Жак достиг совершенства и объездил Испанию и Португалию — в карете и при шпаге, почти как «шевалье».Но он ощущал присутствие неизвестного, как в юности на войне. Опущенный по всем правилам искусства хрусталик становился инородным телом. Со временем он возвращался на место и вновь перекрывал зрачок. Хрусталик нужен для зрения, но мы видим и без него, пусть и в очках. Нельзя ли от него совсем отделаться?У французских хирургов были уже случаи, когда хрусталик оказывался в передней камере и его вытаскивали через прокол в роговице. 21 апреля 1741 года Давиелю попался такой пациент, монах-отшельник брат Феликс. Полчаса марсельский офтальмолог мучил старика, вытащил хрусталик через прокол. Больной прозрел, но инфицированный глаз воспалился и был потерян. Но страдания брата Феликса были не напрасны: Давиель понял, что нужен не прокол, а разрез, через который хорошо проходит хрусталик. Отработав методику на трупах, Давиель и совершил свою революцию.В рекламе он понимал, и скоро весть об интракапсулярной экстракции катаракты прогремела на всю Европу. В 1746 году Жак переселился в Париж, с 1749-го стал окулистом короля. Оказалось, что врач, который лечит только глаза, гораздо реже заносит в них инфекцию. Давиель сумел довести процент удачных операций до девяноста. Коллеги-офтальмологи превзошли его лишь с появлением асептики и местной анестезии. Когда это случилось в 1885 году, они скинулись и на кладбище, где похоронен Давиель, установили памятник с латинским девизом: «Post tenebras lux». «После тьмы — свет».Доктор.ру