Интервью с Юрием Юрченко. "Поэт, эмигрант, боец ополчения Новороссии и бывший пленный СБУ — о том, кто пришел на смену идеалистам в ополчении Донбасса. В августе прошлого года Юрий Юрченко провел три месяца в застенках СБУ. 59-летнего поэта, который много лет жил в Париже, а затем оставил его, чтобы присоединиться к ополчению юго-востока Украины, взяли в плен в боях за Иловайск.Он вышел из плена со сломанной в двух местах ногой и переломанными ребрами. С тех пор он не возвращался в город на Сене: Юрченко остался в Москве, откуда при любой возможности продолжает ездить в Донбасс как журналист.Юрий Юрченко рассказал РП о том, как на смену идеалистам в ополчении Донбасса пришли бизнесмены, «договорняки» и вялотекущая война.«Предатели сидели в самом Донецке»— Юрий Васильевич, какая обстановка сейчас в ДНР, по вашим наблюдениям?— Ополченцы рассказывают, как сейчас их заставляют оставлять позиции, которые они брали когда-то. Говорят им: забудьте, что вы здесь были когда-то, уйти отсюда — и точка. Командир с плачем говорит, как они взяли какую-то высоту почти без потерь. А при приказе оставить позиции теряют больше людей, чем при штурме! И так один командир говорит, другой, третий… А в конце беседы все равно каждый скажет: мы победим! Кто-то придет и нам поможет! Ведь иначе получается, все эти полтора года люди гибли зря. Чтобы не сойти с ума и не застрелиться, им надо верить во что-то нереальное, в чем есть смысл.— Но ведь раньше был смысл? Люди были вдохновлены идеями Новороссии, где же эти идеи сейчас?— К сожалению, Новороссия никогда не была выгодной. Одно время это слово, кстати, было под запретом, даже нашивки с бойцов срывали. Сейчас оно вернулось как образ, но ее нет в действительности — ее и в тексте Минских соглашений нет.Сейчас я отговариваю людей ехать в Донбасс. Раньше простые люди могли что-то изменить. А сейчас приезжают — и сидят. И тихо сходят с ума.Один из знакомых ополченцев, молодой парень, приехал из Европы, прошел Славянск — сейчас он сидит и охраняет склад. А через две недели вдруг узнает, что склад этот не имеет отношения ни к ДНР, ни к Минобороны, вообще ни к какой структуре — это просто чья-то частная лавочка. Человек приехал отдать жизнь за Русский мир, а может погибнуть, охраняя чей-то склад. Так что это уже совершенно другая война — еле теплая, договорная, и ее я совершенно не понимаю.— А чем она отличается от того, что было?— Когда все начиналось, это была война поэтов и идеалистов. Не случайно там оказались такие люди, как Стрелков, Мозговой — люди творческие, с идеалами в голове. Обычные бойцы, с которыми я общался, не важно, левые они по своим убеждениям или правые, — все они были идеалисты, готовые отдать свою жизнь за это.Сейчас нам говорят: зато теперь порядок, нет незаконных формирований, есть Республиканская гвардия! Только вот идут туда люди не за идеями, а за зарплатой — каждый день, как на работу, в армию ходят. Сейчас армия в основном состоит из местных. Но где они были раньше? До того, как начали платить? Еле теплая война многих устраивает: можно, не боясь за свою жизнь, получать зарплату, ходить на парады какие-нибудь. А на передовой между тем до сих пор сидят «стрелковцы». И когда вновь начнется активная фаза войны, 80% этой оплачиваемой армии разбежится.— Когда произошел перелом между этими двумя войнами?— Все началось со Славянска, когда Стрелков был вынужден оставить город. Сейчас в прессе много публикаций, где его обвиняют в предательстве, что он бросил город, но предатели сидели в этот момент в Донецке, который берегли, как дорогой и ценный актив. На складах были техника, оружие, но в Славянске этого не видели. Если бы Стрелков не оставил Славянск, через два дня от города камня на камне не осталось бы. Многим было выгодно, чтобы на Славянске вся история и закончилась, но Стрелков спутал им все планы, вышел из окружения, сохранив и город, и людей. Именно из тех, кто вышел из Славянска, и выросла впоследствии армия ополчения.Юрий Юрченко в Славянске. Фото из личного архиваСледующий этап — когда Стрелкова выжали из Донецка. Заправляли всем люди Ахметова: то, что Ахметов действует в интересах олигархов и всегда был за единую Украину, всем давно известно. Стрелкову сказали: пока ты здесь, никакого вооружения ополчению не будет. И, как только Стрелков согласился оставить Донецк, ополчению сразу дали все необходимое. Но момент для победы был упущен.— Была ли тогда цель победить?— Дело в том, что Стрелков был совершенно недоговорным человеком. Война должна заканчиваться не бизнес-соглашениями, а победой. Был шанс остановить все это еще в самом начале конфликта, обойтись малой кровью. И сейчас можно, конечно, пойти вперед, просто цена за это будет слишком высокой. Но, как мы видим, почти половина истории конфликта — это история договорных отношений бизнеса с бизнесом, включая тот же Мариуполь: его можно было взять без единого выстрела.Стрелков был не нужен, были нужны те, кто мог договориться с бизнесом. Сейчас там продолжается борьба за власть и за то, чтобы быть тем самым, кто договаривается. Но всему есть предел. Захарченко, например, о чем-то договаривался с украинцами, а после этого пропал на месяц — может, в Ростове или еще где ему мозги на место вкручивали.— О чем Захарченко мог договариваться с украинской стороной, как вы полагаете?— Если бы знать. Возможно, выторговать что-нибудь за вхождение обратно в состав Украины.Читайте в рубрике «Интервью» «Неуважение к Крыму и Донбассу — вот корень проблем Украины»Каталонский борец за независимость — о том, почему народы хотят отделяться «Неуважение к Крыму и Донбассу — вот корень проблем Украины»«В Мариуполе люди говорили нацгвардейцам: вы хотите поставить нас на колени?»— Что происходило по ту сторону конфликта, когда вы были в плену?— Как пленный я был в Мариуполе в тот самый момент, когда ополченцы могли его взять. И я знаю, что на самом деле думали жители города.На той стороне среди военных нашлись добрые люди — грузины, которые помогли вывезти меня в больницу на процедуры. Я лежал в госпитале в форме нацгвардейца под чужой фамилией — Георгадзе. И никогда не забуду, какими глазами смотрели на нас люди на улицах Мариуполя, когда я ехал на броневике с украинским флагом. Одна медсестра открыто сказала мне в лицо: «Вы думаете, что поставите нас на колени?»Тогда был очень удачный момент для наступления! Украинцы восприняли разгром под Иловайском как поражение всей армии. Но вместо этого им предложили перемирие. И они подумали: с нами говорят. Значит, нас боятся? Так мы и до Москвы сможем дойти! И сейчас они вооружились до зубов.— Как ваша семья, друзья из Франции восприняли конфликт на Украине?— Когда я попал в плен, дочь была в растерянности. Ее сводный брат жил в Киеве, придерживался профашистских взглядов, и она не могла понять, как такое может быть: папа в плену у этих, а брат — за других? У них у всех в голове до сих пор это не уложилось. А жена до сих пор думает, что Путин решил забрать себе всю Украину.Юрченко в плену. Фото из личного архиваВ Европе у меня много друзей, и некоторые перестали быть друзьями из-за моей позиции. Кто-то, будучи всю сознательную жизнь русским человеком, творившим в рамках русской культуры, вдруг заявляет мне, стоя на площади в Амстердаме: «Мне стыдно, что я русский». Один мой друг прямо назвал меня врагом, потому что считал, что Россия воюет на Украине, — но это не помешало ему потом устроить свой творческий вечер в России и получить здесь гонорары. Некоторые заняли странную позицию: пишут пафосные стихи, говорят, что они «над ситуацией», что я «ни за тех, ни за этих»… Но когда так говорят — значит врут. Значит, за ТЕХ! Познер может позволить себе сказать: «Чума на оба ваши дома». А я не могу: для меня это не «ваши дома», а мои дома, и меня не спросили, когда их разделили.«Европа была не в курсе»— Французские власти способствовали вашему освобождению?— Через полторы недели, как я вернулся из плена, моей жене написали: «Не волнуйтесь, мы все держим под контролем, приложим все усилия». Жена отвечает: «Спасибо, но он уже вторую неделю на свободе». Думаю, французскому консульству на Украине было бы проще других узнать, где я нахожусь. Но как только я оказался в Донецке, мне сообщили, что меня разыскивают из консульства, просят о встрече и попросили воздержаться от заявлений для прессы. А я многое мог бы рассказать, что не вписывалось в европейскую картинку, и про пленных мог рассказать, и все этого боялись.— Вы поэтому с тех пор ни разу не были во Франции?— Не совсем. Еще до событий в Донбассе я чаще бывал в Москве, чем в Париже: там я начал, как говорится, «прокручиваться», а здесь для меня было много интересного, нового. В Москве я встречался с представителями консульства, они спрашивали, думаю ли я возвращаться, обещали помочь с лечением, уверяли, что не посадят. Но я отказался. Сказал, что буду лечиться в Москве — какой от меня там толк? Здесь у меня куда больше дел.— Что знают в Европе о происходящем в Донбассе?— Европа не подозревает, что там на самом деле творится. Они ничего не знают о сотнях убитых детей. Виноваты в этом журналисты: они одни из главных преступников, потому что, в отличие от простых жителей Европы, видят всю правду.Я много раз наблюдал, как в Донбасс приезжали европейские корреспонденты. Один бельгиец попросил помочь — я был военкором при политотделе, мог поспособствовать с поездкой на передовую. Я увидел репортажи, которые он потом снял: мирная картинка центра Донецка, «все нормально, никакой войны нет!» Я его спрашиваю: что же ты врешь, ты как журналист прошел столько войн, а сидишь в центре города? Давай я отвезу тебя, покажу, какая война творится за пределами отеля! Но вместо того чтобы ехать на передовую, они шли в кафе, снимали улицу и возвращались домой. Правда европейцам была не нужна совершенно. Многие журналисты и в Славянске такое умудрялись делать.— А как работали вы?— Я работал в агентстве «Новороссия». Мы колесили по передовой вместе с Сергеем Коренченковым из Информационного корпуса ополчения и Андреем Стениным. У меня был допуск, у Сергея — машина, мы могли попасть в те места, куда обычных журналистов не пускали.Однажды мы разделились, и я случайно в окрестностях Шахтерска обнаружил гигантскую воронку: 2 метра в глубину, 18 метров в диаметре. Стало сразу ясно, что таким калибром по Донбассу еще не били. Снаряд упал в частном секторе и остался практически не замеченным. Надо сказать, что из нас троих я передавал информацию позже всех: у меня не было технической возможности для этого, приходилось возвращаться в Донецк и передавать оттуда. Начальство очень сильно на меня злилось, потому что Стенин и Коренченков всегда выдавали информацию быстрее меня. И тут такая сенсация.В этот самый момент они позвонили и спросили, где я. Я проболтался, а потом понял, что сенсации не получится, и на ходу приврал, что уже уехал оттуда, что не помню адрес… Стыдно было ужасно от того, что вру. На следующий день они мне не позвонили, обиделись. И больше я их не видел — вскоре они погибли… "