Глазами чеха. http://hasek.org/vanek-karel-priklyucheniya-bravogo-soldata-shveika-v-russkom-plenu/8-svatovstvo-i-svadba"После венчанья гости собрались в доме Трофима. Возле дверей процессию ожидала та же самая старая Марфа, она засыпала молодых шишками хмеля, кусками сахара и зёрнами ячменя и кричала:– Пусть будет ваша жизнь слаще, чем сахар, обвивайтесь друг об друга, как этот хмель, будьте плодовиты, как ячмень.– Почему эта старуха такая страшная? – спросил Звержина, отступая назад.А Швейк философски ответил:– Подожди, дождёмся, дождёмся, только ты не убегай. У неё теперь нет ножа!Вся процессия остановилась во дворе, и каждая баба взяла в руки по глиняному горшку, которые, очевидно, были заранее тут приготовлены. Марфа толкнула новобрачных в комнату и, вступая за ними, заперла изнутри дверь. Прошло порядочно времени. Некоторые бабы поднимали вверх руки с горшками, но затем, смеясь, ставили их на землю. Этим они выражали своё нетерпение. Затем двери заскрипели, и в них появилась Марфа с белым окровавленным платком, держа его высоко над головами. Гости закричали: «Эй, эй!» и начали бить горшки об землю, так что они разлетались на мелкие кусочки.За Марфою вылетел во двор красный жених и упал перед Трофимом на колени. Он целовал ему руки и ноги и бормотал слова благодарности за то, что тот передал ему невесту невинной девушкой.Бабы ещё раз принялись бить горшки, и бравый солдат Швейк, как бы заражённый эпидемией уничтожения, схватил в коридоре большой горшок из под капусты и грохнул его об землю. Горшок упал с таким громом, что это было похоже на выстрел в честь невинности невесты. Затем из кладовки он взял бочонок из под сала и бросил его оземь. Затем было схватил самовар, но Трофим Иванович успел поймать его за руки.– Что ты дуришь? С ума сошёл, что ли? И Швейк, увидев, что танцующие и подбрасывающие вверх подушки бабы разбивают горшки, неизвестно откуда принесённые, извинился с приятной улыбкой:– Я думал, что чем больше будет разбито, тем ты будешь богаче.Наконец гости собрались в горнице. Под окном лежало приданое Дуни: кованый сундук, на нем калоши; шесть белых подушек лежало на кровати, и на одной из них цвёл такой же кровавый цвет, какой Марфа показывала на платке. И, взглянув на пятно, бабы вновь принялись веселиться, а Швейк, посматривая на них с выражением величайшего удивления, сказал шёпотом:– Я с ума сойду, да ведь в тот раз на том поле… Или, может быть, это была другая?Марек быстро обернулся и впился в него острым, пытливым взглядом. Но глаза Швейка смотрели на него с ангельской невинностью.До самого вечера продолжался пир, во время которого много наговорено было разных двусмысленностей и произнесено несвязных речей. Жених цвёл от похвал невесте, а невеста расцветала от похвал баб, которые находили Илью достойным её любви.А когда была выпита водка, съедены баран и свинья, выпито пятьдесят самоваров чая, на воз сложили сундук, подушки, корзину с платьями, и Дуня, сопровождаемая плачущей матерью и благословляемая отцом, уехала в Каргино в новый дом.Как то Марек воспользовался моментом, когда жених пошёл что то поправить у лошадей, подошёл к невесте и спросил:– Дуня, скажи, откуда эта кровь?Невеста приложила палец к губам, прищурила глаза и сказала ему на ухо только одно слово: «Дурак». Это слово ударило его, как граната, и Марек до сих пор не может понять, относился ли этот титул к нему или к жениху.Потом они пошли спать. Марек прислушивался, как Швейк переворачивается с боку на бок и все время повторяет:– Я с ума сошёл, я с ума сошёл!– Я тоже, приятель, – добавил Звержина.– Ты тоже? Почему ты тоже? – пристал к нему Марек.Звержина, поколебавшись, начал признаваться:– Друзья, простите меня. Я был с нею один раз, когда она приехала с поля за хлебом, дома была одна, девка молодая, ну, и случился грех…И в это честное признание вмешался смех Швейка, а когда Звержина кончил словами: «А сегодня эта кровь, я ни черта не понимаю, я с ума сошёл», – Марек подтвердил:– А я, друзья, с ума сошёл больше всех. Швейк, насмеявшись, притих. Потом начал:– Я сумасшедший. Только бы узнать, как и чем это делается? Друзья, вот я бы загрёб деньгу, вот это бы у нас пошло…«Что у нас пошло бы?» – хотел спросить Марек, но Швейк сам объяснил:– Здесь, в России, возможно даже невозможное. Может быть, это к утру зарастает так, как растут шампиньоны.– Для этого, наверное, употребляется какая нибудь мазь, – заявил Швейк, – как, например, для роста волос и грудей. Ребята, если бы я знал её рецепт, обоих вас вместе одел бы в золото. Да, это бы у нас пошло. Я бы дал объявление в «Политику» и рекламировал бы её, как господин Семидубский свой «Дуболин». И у меня бы была фабрика. Эту бы штуку покупали девушки от двенадцати лет и старше, а для вдов и благородных девиц я бы делал мазь крепче. Марек, заклинаю тебя всеми святыми на небе, скажи мне этот рецепт, если ты его знаешь.Голос Швейка дрожал, он умолял, и Марек, нагибаясь к нему, как бы желая что то шепнуть, крикнул ему изо всех сил в приставленное ухо:– Дурак, дурак, дурак!""Я думаю, что мы эту Россию никогда не поймём. Вот посмотрите, ребята, хотя бы на эту свадьбу. Отец об этом знает, сестра об этом знает, а девка не проговорится, не откроет секрета. Это вовсе не так, как та Маржена Мрзакова, когда она выходила замуж. Она выходила за одного портного – красивый был парень, звали его Ми гуль, но только у него потели ноги. К свадьбе он купил новые лакированные ботинки, и ноги у него в них так горели, что нельзя было выдержать. Сваты сидят пьют, разговаривают, а никто из них не замечает, что жених от боли подымает ноги вверх, что он бы с радостью разулся и надел бы старые шлёпанцы. Гости стали исчезать только к вечеру, а невеста осталась одна и пошла в спальню. Они жили у стариков. Ну и он, этот Мигуль, тоже приплёлся за ней, разделся и хочет проскользнуть к ней под перину. Но он забыл снять пропотевшие носки, и она, когда его обняла, вдруг его спрашивает: «Милый мой муженёк, скажи мне, чем это тут так воняет?» Она была хорошо воспитана и говорила так, как в книгах. И он в тот момент не знал, что ей сказать: раньше ведь он в этом не признался. Ну, он взял поцеловал её: «Это, Маничка, моё воздержание в прошлом». А она вздохнула глубоко, словно у неё камень свалился с сердца: «Ах, как я рада, что я не девушка, я бы этой вони тогда не выдержала!»– Ты правильно говоришь, Швейк, – улыбнулся Марек, и Швейк посмотрел на него:– В конце концов и ты обо мне скажешь, что я тоже тебе лгу. Да ведь это выходит так, как с той Маркласовой в Пшишимасах. У ней был сын Польда, и старик хотел отдать ему наследство, с условием, что сами они пойдут на пенсию. Ну, вот раз в воскресенье призывают его и говорят: «Польдик, ищи себе невесту». А Польда приходит через час и говорит: «Папенька, я бы женился на этой Анделе Чейковой из Дубравчиц», – «Ты её не можешь взять, – говорит на это старик, – но не спрашивай почему; я знаю, она бы нам пригодилась, но взять ты её не сможешь». А когда Польда стал настаивать, просил сказать почему, то старик ответил ему: «Ну, я ухаживал за её мамой; она, собственно, твоя сестра». Тогда Польда снова начал искать себе невесту и опять пришёл: «Папа, у меня другая невеста. Я женюсь на Марте Голубовой из Шибжина». Старик опять покачал головой: «Нет, это тоже не годится; ведь я с её мамой был знаком пять лет, и она тоже твоя сестра». Но Польда уже давно был влюблён в эту Мартичку, из за неё начал страдать, ходил все время с опущенной головой, в конце концов его начала одолевать тоска, и мать это заметила. Она стала допытываться у Польдика, что с ним случилось. Польда долго не хотел говорить, но потом признался маме, какие у него затруднения с женитьбой, а мама почесала за ухом и спрашивает: «А она любит тебя, Польдик? И ты её тоже в самом деле любишь?» Польда только вздохнул: «Больше, мама, чем тебя; мы друг без друга жить не будем». А мамаша почесалась в последний раз и, смотря на Польдика, сказала: «Ну так ты не обращай внимания на его речи и бери её замуж; ведь он, наш старый то, тоже не твой отец, а отцом то был другой»."