Несколько раз сегодня садилась, чтобы написать о Людмиле.. Слова не ложатся на бумагу. Не пишется.. Как-то все нелепо.        Мы познакомились здесь, на Еве. Уже много лет назад. Мишка даже не ходил еще. Как-то сложилось, что стали общаться. Потом стали вместе мотаться по курсам реабилитации с детьми. Это ведь сложно – найти свою нишу общения человеку, ребенок которого болен. Окружающие люди не понимают нашего радостного визга, если вдруг у ребенка разогнулась рука, или зашевелился палец. Это могут понять только такие же, как мы.  Мы почти ровесницы. Как Люда говорила, «купались в одной воде». Достаточно схожее детство, юность, видимо, были базой для того, чтобы мы говорили на одном языке. Мы часто обсуждали свежепрочитанные книги, рекомендовали друг другу понравившихся авторов. Иногда устраивали себе «дни свободы от забот» и бежали вместе в ресторан или кафешку – посидеть, поболтать «за жизнь». Но чаще плакались друг другу в жилетку.       Последние годы, когда Люда была уже больна, она очень часто говорила о своих страхах – как же дети? Как будут дети, когда она умрёт? Знаете, я думаю, что именно поэтому она так долго прожила – дети держали ее. При этом виде рака лишь полтора процента людей перешагивают пятилетний порог и ни один – шестилетний.  Люда взяла почти максимум.  Последние месяцы мы практически висели на телефоне друг у друга. Много обсуждали и юридические моменты, и практические. Люда трезво, реально смотрела на свою болезнь. И лишь зубами держалась за каждый день. Те, у кого уходили близкие от рака, знают, какая это нелегкая смерть. Постоянные химии убивали ее. Я не знаю – как хватало мужества терпеть ежесекундную тошноту, рвоту, сильнейшую боль в ногах из-за полинейропатии. Одышка.. с каждым днем ей становилось сложнее дышать. Она попадала в больницы и сбегала оттуда, как только становилось легче, стремясь еще неделю, еще день провести с детьми.       Не пишется… Мне пусто без тебя, Люсь..