Мой знакомый поэт очень, между прочим, хвалил ихнюю европейскую чистоту и культурность. Особенно, говорит, в Германии, несмотря на такой вот громадный кризис, наблюдается удивительная чистота и опрятность.    <...>     Даже такие второстепенные места, как, извиняюсь, уборные, и то сияют небесной чистотой. Приятно, неоскорбительно для человеческого достоинства туда заходить.     Он зашёл, между прочим, в одно такое второстепенное учреждение. Просто так, для смеху. Заглянул — верно ли есть отличие,— как у них и у нас.     Оказывается, да. Это, говорит, ахнуть можно от восторга и удивления. Волшебная чистота, голубые стенки, на полочке фиалки стоят. Прямо уходить неохота. Лучше, чем в кафе.      <...>     Вот наш поэт находится за закрытой дверью. Думает, любуется фиалками, мечтает, какую поэму он отгрохает. Даже приходят к нему рифмы и строчки. Чего-то там такое:    Даже сюда у них зайти очень мило —    Фиалки на полках цветут.    Да разве ж у нас прошёл Аттила,    Что такая грязь там и тут.    А после, напевая последний немецкий фокстротик «Ауфвидерзейн, мадам», хочет уйти на улицу.     Он хочет открыть дверь, но видит — дверь не открывается. Он подёргал ручку — нет. Приналёг плечом — нет, не открывается.     В первую минуту он даже слегка растерялся. Вот, думает, попал в западню.     После хлопнул себя по лбу.     «Я, дурак,— думает,— позабыл, где нахожуся — в капиталистическом мире. Тут у них за каждый шаг, небось, пфенниг плати. Небось,— думает,— надо им опустить монетку — тогда дверь сама откроется. Механика. Черти. Кровопийцы. Семь шкур дерут. Спасибо,— думает,— у меня в кармане мелочь есть. Хорош был бы я гусь без этой мелочи».     Вынимает он из кармана монеты. «Откуплюсь,— думает,— от капиталистических щук. Суну им в горло монету или две».     Но видит — не тут-то было. Видит — никаких ящиков и отверстий нету. Надпись какая-то есть, но цифр на ней никаких не указано. И куда именно пихать и сколько пихать — неизвестно.     Тут наш знакомый прямо даже несколько струхнул. Начал легонько стучать. Никто не подходит. Начал бить ногой в дверь.     Слышит — собирается народ. Подходят немцы. Лопочут на своём диалекте.     Поэт говорит:     — Отпустите на волю, сделайте милость.     Немцы чего-то шушукаются, но, видать, не понимают всей остроты ситуации.     Поэт говорит:     — Геноссе, геноссе, дер тюр, сволочь, никак не открывается. Компренешен. Будьте любезны, отпустите на волю. Два часа сижу.     Немцы говорят:     — Шпрехен зи дойч?     Тут поэт прямо взмолился:     — Дер тюр,— говорит,— дер тюр отворите. А ну вас к лешему!     Вдруг за дверью русский голос раздаётся:     — Вы,— говорит,— чего там? Дверь, что ли, не можете открыть?     — Ну да,— говорит.— Второй час бьюсь.     Русский голос говорит:     — У них, у сволочей, эта дверь механическая. Вы,— говорит,— наверное, позабыли машинку дёрнуть. Спустите воду, и тогда дверь сама откроется. Они это нарочно устроили для забывчивых людей.     Вот знакомый сделал, что ему сказали, и вдруг, как в сказке, дверь открывается. И наш знакомый, пошатываясь, выходит на улицу под лёгкие улыбки и немецкий шёпот.     Русский говорит:     — Хотя я есть эмигрант, но мне эти немецкие затеи и колбасня тоже поперёк горла стоят. По-моему, это издевательство над человечеством... (C) М.Зощенко, "Западня"