Черные тетради 1917—1919г.6 июля 1918г., пятница, Красная дачаС хамскими выкриками и похабствами, замазывая собственную тревогу, объявили, что РАССТРЕЛЯЛИ НИКОЛАЯ РОМАНОВА. Будто бы его хотели выкрасть, будто бы уральский «совдеп», с каким-то «тов. Пятаковым» во главе, его и убил 3-го числа. Тут же, стараясь ликовать и бодриться, всю собственность Романовых объявили своей. «Жена и сын его в надежном месте»... воображаю!21 июля, субботаВ Москве уже нет ни одной газеты. Запрещены «вплоть до торжества советской власти» (sic). Какого же им еще «торжества?» 27 июля, пятницаПоезда то ходят, то нет — из-за какой-то частичной и самовольной забастовки, благодаря полному отсутствию хлеба. Это неважно. 1 сентября, субботаМы только теперь вступили в полосу настоящего ТЕРРОРА.После убийства Володарского, затем, в другом плане, убийств Мирбаха и Эйхгорна (из одного страха, как бы не пришлось поссориться с большевиками, немцы увезли свое посольство) — произошло, наконец, убийство Урицкого (студент Канегиссер) и одновременно ранение — в шею и в грудь — Ленина. Урицкий умер на месте, Ленин выжил и сейчас поправляется.Большевики на это ответили тем, что арестовали 10 000 человек. Наполнили 38 тюрем и Шлиссельбург (в Петропавловке и в Кронштадте — верхом). Арестовывали под рядовку, не разбирая. С первого разу расстреляли 512, с официальным объявлением и списком имен. Затем расстреляли еще 500 без объявления. Не претендуют брать и расстреливать виноватых, нет, они так и говорят, что берут «заложников», с тем, чтобы, убивая их косяками, устрашать количеством убиваемых. Объявили уже имена очередных пятисот, кого убьют вскоре.Дошло до того, что консулы нейтральных держав, плюс германский консул, явились к большевикам с протестом «культурных стран» против этих гиперболических убийств. Большевики, конечно, не повели и ухом. Только, благодаря уже совсем нечеловеческому приказу Петровского, террор перекинулся в провинцию, где сейчас и бушует.Нет ни одной, буквально, семьи, где бы не было схваченных, увезенных, совсем пропавших. Гржебины и Горькие блаженно процветают. Эта самая особа, жена последнего, назначена даже «комиссаром всех театров». Имеет власть и два автомобиля.Все, что знаем, — знаем лишь от приезжающих. Большевицкие газеты читать бесполезно. К тому же они ввели слепую, искажающую дух языка, орфографию. (Она, между прочим, дает произношению — еврейский акцент!)В Москве расстреляли всех царских министров, которых отвоевывал и не успел отвоевать Ив. Ив.: Щегловитова, Белецкого, Протопопова и других.Кишкин опять сидит. И Пальчинский.1 (14) октября 1918г., понедельник. СПб.Нет более ни нравственной, ни физической возможности дышать в этом страшном городе.Он пуст.Улицы заросли травой, мостовые исковерканы, лавки забиты. Можно пройти весь город и не увидеть ни одной лошади (даже дохлой — все съедены). Ходят по середине улицы, сторонясь лишь от редких ковыляющих автомобилей с расхлябанными большевиками.Для того, чтобы выехать из города, нужно хлопотать более месяца о разрешении. Уехать мы хотели на Украйну. Начались мытарства, — сколь многим знакомые! Ведь вся интеллигенция, кроме перемерших, уехала; последние, даже умирающие, стремятся уехать.С. Н. арестован в Москве. Ему грозит расстрел. Расстрелян Меньшиков за Бологим. Вот тебе и «подкладной ягненок».Не могу больше писать, больна. У нас ведь еще свирепствует «испанская болезнь». 14 октября, воскресеньеВ Гороховой «чрезвычайке» орудуют женщины (Стасова, Яковлева), а потому царствует особенная, — упрямая и тупая, — жестокость. Даже Луначарский с ней борется, и тщетно: только плачет (буквально, слезами).Характерен современный большевицкий лозунг: «лучше расстрелять сто невинных, чем выпустить одного виновного».Отсюда и система «заложников», и все остальное.Пища иссякает. Масла нет и по 40 р. ф. Говядина была уже 18 р. Едят только красноармейцы. Газет не читаю — одни декреты.Берут к себе всю литературу — книги, издания, магазины. Учреждают особую цензуру.22 октября, понедельникМы, как остальные, стремимся уехать. Но для выезда нужно пройти 18 инстанций, которые вот в течение полутора месяцев еще нельзя было проделать, несмотря на все приватные хлопоты, возможности и взятки.Декреты, налоги, запрещения — как из рога изобилия. Берут по декретам, берут при обысках, берут просто. «Берет» даже Андреева, жена Горького: согласилась содействовать отправлению великого князя Гавриила в Финляндию лишь тогда, когда жена Гавриила подарила ей дорогие серьги.Ив. Ив. бывает у Горького только ради заключенных. И все неудачно. Ибо Горький, вступив в теснейшую связь с Лениным и Зиновьевым, — «остервенел», по выражению Ив. Ив-ча. Разговаривает, с тем же Ив. Ив-чем, уже так: «что вам угодно?» И «прошу меня больше не беспокоить».Характерно еще: при отправке своего «заложника» в Финляндию (после серег), Горький, на всякий случай, потребовал от него «охранную грамоту»: что вот, мол, я, Гавриил Романов, обязан только Горькому спасением жизни... Нужны ли комментарииЧудовищный слух, которому отказываешься верить: будто расстреляли В. В. Розанова, этого нашего, мало известного Европе, но талантливого писателя, русского Ницше.Я не хочу верить, но ведь все возможно в вашем «культурном раю», г-да Горькие и Луначарские! Попраздничайте вашу годовщину, please!Вы уж навесили красные штаны на Таврический Дворец... впрочем, он уже не Таврический, а «дворец Урицкого».Обеими руками держу себя, чтобы не стать юдофобкой. Столько евреев, что диктаторы, конечно, они. Это очень соблазнительно.Еще слух, что расстреляли и эту безумицу несчастную — Александру Федоровну с ее мальчиком. Да и дочерей. Держат это, однако, в тайне.28 октября, воскресеньеВчера умер С. А. Андреевский. Мой давний друг. Когда-то знаменитый адвокат, нежный поэт, обаятельный и тонкий человек. Умер одиноким стариком от голода, умер в такой нищете, что его не на что похоронить (буквально), так и лежит, непогребенный, в квартире.Да ведь мы все — умираем от голода, многие опухли — страшны до неузнаваемости. Точно голод в Индии.Не только мы, интеллигенция, — в таком же положении и рабочие: ведь нельзя с семьей жить на 450 р. в месяц, когда кусок мяса (если добудешь) стоит 200 р.Я это пишу и знаю, что мне потом не поверят. Но я честным словом заверяю — мы умираем с голоду.Умирают все (кроме комиссаров, их присных и жуликов). Одни скорее — другие медленнее.13 ноября, вторникПишу для того, чтобы отметить: мы в самом деле, действительно, уже почти не живы.Все, в ком была душа, — и это без различия классов и положений, — ходят, как мертвецы. Мы не возмущаемся, не сострадаем, не негодуем, не ожидаем. Мы ни к чему не привыкли, но ничему и не удивляемся. Мы знаем также, что кто сам не был в нашем круге — никогда не поймет нас. Встречаясь, мы смотрим друг на друга сонными глазами и мало говорим. Душа в той стадии голода (да и тело), когда уже нет острого мученья, а наступает период сонливости.Теперешние самодержцы — «районные советы» — на всех плюют (так и говорят), особенно же на хлыща Луначарского. В 3 дня выселили из квартиры музыканта Зилотти (опять с ним беда!), позволив взять только носильное платье, остальное — себе, и сами вселились. Семья пошла по комнатам — ведь теперь и с деньгами нельзя «нанять» квартиру, во все пустые вселяют «бедноту» неизвестного происхождения.Ежедневно декреты. На декабрь объявили какую-то миллиардную военную контрибуцию. Однако неизвестно, что им делать, когда, придя к «обложенному буржую», найдут они у него лишь кусок конины, поджаренный на касторке. Мебель конфисковать? Но ведь она, вся, и так уж давно, по декрету, ихняя... Затруднительное положение...Взятки берутся (когда есть что взять) уже почти официально. И жулье, даже интеллигентное, процветает — в зависимости от ловкости рук.Горький все, кажется, старинные вещи скупил, потянуло на клубничку, коллекционирует теперь эротические альбомы. Но и в них прошибается: мне говорил один сторонний человек с наивной досадой: за альбом, который много-много 200 р. стоит, — Горький заплатил тысячу!Вяч. Иванов (рассказывал Карташев) пошел, было, с голодухи к большевикам, но зря; ничего не получил, так же с голоду умирает.Директор Тенишевского Училища живет без прислуги, жена его (тень!) колет дрова. Едят конину с селедками. Весь он полуразрушенный, страшный...Что же еще написать? Не знаю, право. 25 ноября, воскресеньеМы еще живы. Всякий день равнодушно этому удивляемся.Свирепствует сыпной тиф. В больницах кладут вповалку, мужчин и женщин.Морозов больших нет, но каждое полено стоит 5-10 рублей, а потому приходится и дома сидеть если не в шубах, то в пальто. Москвичам, говорят, хуже нашего. Там холод неисцелимый, 3° — 4° в комнатах, а голод... гомерический, ибо все реквизируется для «правительства». Кругом Москвы — бунты: крестьяне не хотят мобилизоваться.В Пятигорске расстреляли как «заложника» и с Машука сбросили — генерала Рузского. Того самого, что бывал у нас в Кисловодске. Больной и невинный болтун с палочкой, немножко рамолик, за ним всегда ходили жена и дочь, офицеры молодые к нему были добродушно-нежны. Он отечески ворчал на них, целовался с ними, бодрился и постоянно хворал воспалением легких.Успокоился.2 декабря, воскресеньеМне стыдно перечитывать мой дневник прошлого года. Но это очень поучительно. Видишь, какие там все были детские игрушки и как, вообще, немужественно и бесполезно — ныть.И, наконец, вот главное открытие, которое я сделала: ДАВНЫМ-ДАВНО КОНЧИЛАСЬ ВСЯКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. Когда именно — не знаю. Но давно. Наше «сегодня» — это не только ни в какой мере не революция. Это самое обыкновенное КЛАДБИЩЕ. На улицах гробовое молчание. Не стреляют (не в кого), не сдирают шуб (все собраны). Кажется, сами большевики задеревенели. Лошадей в городе нету (съедены), автомобили, все большевицкие, поломаны и редки. Кое-где, по глухому снегу, мимо забитых магазинов с сорванными вывесками, трусят ободранные пешеходы.Но спешно отправлены в Вологду, в «каторжные работы», арестованные интеллигенты (81 чел.), такие «преступники», как Изгоев, журналист из «Речи», например. Очень спешили, не дали привезти им даже теплой одежды. Жену Изгоева при проводах красноармеец хватил прикладом, упала под вагон; вчера служила в столовой журналистов вся обвязанная.Не это ли «революция?»Вчера я проснулась с острым стыдом в душе. Не позорно ли, что еще недавно, лежа в таком виде, мы ждали англичан! Приди мол, господин, возьми меня!15 декабря, субботаКладбище. Отмечу только лестницу голода. Сегодня выдали, вместо хлеба, 1/2 фунта овса. На Садовой — вывеска: «Собачье мясо, 2 р. 50 к. фунт». Перед вывеской длинный хвост. Мышь стоит 20 р.Никто ни о каких «спасительных англичанах» более не думает.И такая тишина в городе, такая тишина — в ушах звенит от тишины!5 января, субботаГодовщина однодневного Учредительного Собрания. А я едва вспомнила... Да и помнить нечего. Да и ничего мы уже не помнимМы, интеллигенция, — какой-то вечный Израиль, и притом глупый. Мы в вечном гонении от всякого правительства, царского ли, коммунистического ли. Мы нигде не считаемся. Мы quantité negligeable (ничтожество (фр.).. И мы блистательно доказали, что этой участи мы вполне достойны. Вот, «случилось» нашеправительство: Временное. И что же, не было оно все, с макушки до пяточек, — quantité negligeable? От Милюкова, сквозь Керенского, до мельчайших Либергоцев — глупым и неглижабельным? Не было?И я, со своим высокопартийным созерцанием и претензиями на сознательность, такая же близорукая дура, как другие.Прогнившая воля делала нас достойными sujets (подданные (фр.) Николая. Теперь мы достойны владычества Хамов, взявших нас голыми руками.Ничего, не на кого, некому жаловаться. Бессильное и неумное ничтожество. А народ — еще животное, с животной (невинной) хитростью, с первичными инстинктами... может быть, впрочем, со своеобразной еще придурью. Un point — c'est tout (Точка, вот и все (фр.).Не говорю и о демосе. Там безлико по праву (но мы-то этого не подозревали). Например, часто мной здесь упоминавшийся «герой» — матрос Ваня Пугачев. «Революционный деятель» в марте, над рассуждениями которого я умилялась, усмиритель апреля и июля, сметливый, хитрый, о сю пору верный нашей кухне (в том смысле, что любит забежать в нее похвастаться). Теперь он форменный мародер самого ловкого типа. Шатался по всей России, по Украйне, даже залезал в Австрию, всегда был в «тех», кто побеждал, орудовал, прожженный на всем, спекулировал, продавал этих тем, а тех сызнова этим. Говорит без конца, без конца, по какой-то своей логике, целует у меня руку (как у «дамы»), ходит в богатейшей шубе, живет в 25 комнатах, ездит на своей лошади (когда не путешествует), притом клянется, что не «большевик» и не «коммунист», и я ему в этом верю.