...Но самое смешное, что думал-то я все время о другом. Сам наворачиваю,а сам думаю про другое. Живу я в Нью-Йорке, и думал  я  про  тот  пруд,  вЦентральном  парке,  у  Южного  выхода:  замерзает  он  или  нет,  а  еслизамерзает, куда деваются утки? Я не мог  себе  представить, куда  деваютсяутки, когда пруд покрывается льдом  и  промерзает  насквозь.  Может  быть,подъезжает грузовик и увозит их куда-нибудь в зоопарк? А может, они простоулетают?...     - Ладно, - говорю. И вдруг вспомнил: - Скажите, вы видали тех уток наозере у Южного выхода в Центральной парке?  На  маленьком  таком  прудике?Может, вы случайно  знаете,  куда  они  деваются,  эти  утки,  когда  прудзамерзает? Может, вы случайно знаете?     Я,  конечно,  понимал,  что  это   действительно   была   бы   чистаяслучайность.     Он обернулся и посмотрел на меня, как будто я ненормальный.     - Ты что, братец, - говорит, - смеешься надо мной, что ли?...     - Слушайте,  Горвиц, - говорю, - вы когда-нибудь проезжали мимо прудав Центральном парке? Там, у Южного выхода?     - Что-что?     - Там пруд. Маленькое такое озерцо, где утки плавают. Да вы, наверно,знаете.     - Ну, знаю, и что?     - Видели, там утки плавают? Весной и летом. Вы  случайно  не  знаете,куда они деваются зимой?     - Кто девается?     - Да утки! Может, вы случайно знаете? Может, кто-нибудь подъезжает нагрузовике и увозит их или они сами улетают куда-нибудь на юг?     Тут Горвиц обернулся и посмотрел на меня. Он, как видно,  был  ужаснораздражительный, хотя, в общем, и ничего.     - Почем я знаю, черт возьми! - говорит. - За каким чертом  мне  знатьвсякие глупости?     - Да вы не обижайтесь, - говорю. Видно было, что он ужасно обиделся.     - А кто обижается? Никто не обижается.     Я решил с ним больше не заговаривать, раз его это так раздражает.  Ноон сам начал. Опять обернулся ко мне и говорит:     - Во всяком случае, рыбы никуда не деваются.  Рыбы  там  и  остаются.Сидят себе в пруду, и все.     - Так это большая разница, - говорю, -  то рыбы,  а  я  спрашиваю проуток.     - Где тут разница, где?  Никакой разницы нет, - говорит Горвиц.  И поголосу слышно, что он сердится. - Господи ты боже мой,  да рыбам зимой ещехуже, чем уткам. Вы думайте головой, господи боже!     Я помолчал, помолчал, потом говорю:     - Ну ладно. А рыбы что делают, когда весь пруд промерзнет насквозь  ипо нему даже на коньках катаются?     Тут он как обернется да как заорет на меня:     - То есть как это - что рыбы делают? Сидят себе там, и все!     - Не могут же  они  не  чувствовать,  что  кругом  лед.  Они  же  эточувствуют.     - А кто сказал, что не  чувствуют?  Никто  не  говорил,  что  они  нечувствуют! - крикнул Горвиц. Он так нервничал, я даже боялся, как бы он неналетел на столб. - Да они живут в самом льду,  понятно?  Они  от  природытакие, черт возьми! Вмерзают в лед на всю зиму, понятно?     - Да? А что же они едят? Если они вмерзают, они же не могут  плавать,искать себе еду!     - Да как же вы не  понимаете,  господи!  Их  организм  сам  питается,понятно? Там во льду водоросли, всякая дрянь.  У  них  поры  открыты,  оничерез поры всасывают пищу. Их природа такая, господи боже мой! Вам понятноили нет?     - Угу. - Я с ним не стал спорить. Боялся, что  он  разобьет  к  чертумашину. Раздражительный такой, с ним и спорить неинтересно. - Может  быть,заедем куда-нибудь, выпьем? - спрашиваю.     Но он даже не ответил. Наверно, думал про рыб. Я  опять  спросил,  невыпить ли нам. В общем, он был ничего. Забавный такой старик.     - Некогда мне пить, братец мой! - говорит. - Кстати, сколько вам лет?Чего вы до сих пор спать не ложитесь?     - Не хочется.     Когда я вышел около Эрни и расплатился, старик Горвиц опять заговорилпро рыб.     - Слушайте, - говорит, - если бы вы были рыбой, неужели  мать-природао вас не позаботилась бы?  Что?  Уж не воображаете ли  вы,  что  все  рыбыдохнут, когда начинается зима?     - Нет, не дохнут, но...     - Ага! Значит, не дохнут! - крикнул Горвиц и умчался как сумасшедший.