Говорят, что флешмоб про 90-е запустил фонд Ельцина. По этому поводу могу лишь повторить то, что говорил много раз ранее: «Ельцин – это ад». И фото из прошлого это в целом подтверждают. Я вижу множество молодых, но некрасиво одетых и отвратительно сфотографированных людей, в глазах которых читается потерянность в истории.Разделение, касающееся оценки 90-х, проходит по простому критерию – для одних это было время возможностей. Для других – время невозможностей. Я, несомненно, отношусь к числу вторых. Когда кто-то говорит, что «при дедушке был порядок», это означает лишь одно: что такие, как они, получали прибыль, в том числе и на том, что таким, как я, не давали возможности печататься и выступать.1990 годПредставьте: я в нашей калужской деревне сижу на дереве с радиоприемником и книжкой набоковских «Других берегов». Я читаю о том, как Набокова дразнили и даже били за то, что его отец – кадет и вместе с Милюковым Россию продал, а радио «Свобода» вперемежку рассказывает о гибели Виктора Цоя и дает радиоспектакль «Невозвращенец» по повести Александра Кабакова о том, как перестройка закончится диктатурой, развалом и убийствами.Картина «Невозвращенца», кстати, очень напоминает сегодняшнюю постмайданную Украину. Не рой другому яму.В «Литературной газете» на четырех листах опубликован трактат Солженицына «Как нам обустроить Россию». Листы надо каждый сложить вчетверо, и получается 16-страничная брошюра, где говорятся удивительные вещи, что 11 республик непременно отделятся, Казахстан придется поделить на русский и казахский, а России, Украине и Белоруссии нужно составить союз. И все это кажется таким странным – с чего бы всем отделяться? Ну, прибалты – понятно, а остальным с чего бы?1991 годМама приносит с работы выданный для успокоения населения продзаказ: палку копченой колбасы, индийский чай и связку бананов, и это жалкое зрелище лишь усугубляет ощущение безысходности. Мы невесело шутим, что в программе ГКЧП есть один полезный пункт: обещают всем выдать приусадебные участки и нам такой не помешает.Но не проходит и трех суток, как я стою на набережной у здания СЭВ, нынешней мэрии, напротив Белого дома. На пыльном стекле выведена пальцем чья-то шутка: «Забьем снаряд мы в тушку Пуго». Министр внутренних дел СССР Пуго к тому моменту уже застрелился (или его застрелили), и от этой разухабистой надписи я чувствую некоторую неловкость.1992 год– Господа, куда мне вложить свой ваучер?– Поручик Ржевский, молчать!Я вложил свой ваучер удачней большинства соотечественников. Мы продали его за восемь тысяч рублей, и в достопамятном букинисте в Столешниковом я приобрел на эти деньги «Осень средневековья» Йохана Хейзинги. С тех пор это вложение дало мне около 10 000% прибыли.Первую половину года бабушка торговала у метро какими-то консервами, пользуясь «свободой торговли», и на это мы жили. Потом мама бросила медицину и нашла работу кухарки в банке. Тут мы начали жить слегка кучеряво.1993 годФотография первая. Мы отмечаем мое 18-летие запеченным в духовке крохотным кусочком мяса. Мамин банк кончился, и начался голод. Я глушу его, гуляя с девушкой за руку по старой Москве, разыгрывая театрализованные диалоги на много часов. Однажды мы отправляемся за город, просто посидеть у речки. Пропускаем нужную электричку и идем до следующей станции пешком по шпалам.Фотография вторая. Мы гуляем по парку Царицыно с девушкой из православного университета. Она рассказывает, как ездила на электричках паломничать в Дивеево и красивым голосом поет какие-то духовные песнопения.Приехав домой, я обнаруживаю, что не работают телеканалы, по радио Гайдар истошно призывает выйти на площадь и защитить демократию. Я всю первую половину года зачем-то бегал на митинги, которые «демократы» (то есть демшиза вроде Льва Пономарева и расстриги Глеба Якунина) собирали против минимально адекватных государственников в окружении Ельцина.Эти митинги, кстати, собирали раз в десять больше народа, чем Навальный на Болотной. Поэтому я, разумеется, бросаюсь спасать демократию. Демократией оказался музыкальный обозреватель Артур Гаспарян (позднее его поймают в постели с Киркоровым), что-то вещавший с балкона Моссовета. Мы ждали, что сейчас придут красно-коричневые и нас всех убьют, но потом объявили, что пришли «наши танки».Утром я просыпаюсь от звонка Юли: она хочет смотреть на то, что происходит у Белого дома, и пойдет со мной или без меня. Разумеется, я иду с ней, мы забираемся на крышу соседнего дома вместе с полусотней таких же идиотов. Вокруг лупят снайперы. Под огнем стоят выведенные из Белого дома депутаты, кухарки и даже дети. Какие-то выстрелы поверх их голов. В автобусы начинают грузить «баркашевцев» с руками за голову.Я смотрю на это, и с каждым звуком выстрела в меня вливается чувство глубокой неправильности всего происходящего. Оно усугубляется через некоторое время, когда знакомая очень гуманитарная и интеллигентная дама рассказывает, как она с друзьями развлекалась, подсчитывая секунды между мгновенной передачей звука выстрела танка на CNN и эхом, долетавшим до ее дома на Садовом кольце.1994 годПочти ничего не происходило, кроме того, что я начал печатать публицистику в газете «Сегодня». Я принес статью против неправославности Проханова – ее охотно напечатали. Потом я принес вторую, о том, что для защиты детей от сект хорошо бы преподавать в школе основы православия. Ее не взяли, сославшись на то, что «принцип светской школы не подлежит оспариванию». Так я познал границы либеральной свободы слова.1995 годПока невеста примеряет новую фату к маминому свадебному платью, я в соседней комнате обсуждаю со своим свидетелем трактат о том, что Бога нет. В кармане у меня два обручальных кольца из позолоченного серебра. На мне болоньевое пальто, которое моя бабушка берегла последние лет семь, и теперь оно, конечно же, чудовищно мало.Жена получает первый гонорар за перевод любовного романа. Невероятные деньжищи: пять миллионов рублей (примерно как 50 тысяч сейчас). Мы идем на Новый Арбат и покупаем один гамбургер на двоих в какой-то палатке (никаких макдональдсов мы тогда и не видали). С тех пор с каждого заработка мы ходили к этой палатке и покупали один на двоих гамбургер.1996 годМы идем по ночной улице к ближайшему ларьку, чтобы на последние пять рублей купить другу пластиковый стаканчик с водкой. Он поругался с девушкой, ему плохо. Но доза водки слишком мала, и вместо того, чтобы заснуть, он полночи рассказывает нам о том, что гады-американцы вытворяют в Боснии. Удвоить дозу возможности нет, так как больше нет денег.В конечном счете меня подобное положение достает и к преподаванию на полставки в школе я прибавляю работу в православной книжной лавке в гумкорпусе МГУ. 10% дневной выручки, и вскоре можно даже купить себе у соседей-букинистов толстый словарь древнегреческого.Интересно, что даже эта нищенская «состоятельность» провоцирует панический страх перед приходом коммунистов, а поскольку с Ельциным уже всей стране все ясно, я оказываюсь в категории лопухов, которые ведутся на разводку с Лебедем.Все это вгоняет в депрессию, и я на наконец-то приобретенном компьютере двигаю танчики и магические армии, в то время как жена ходит по району с тяжелой сумкой и продает вахтершам чай «Каркаде».Вообще, если и было что-то симпатичное в 90-х, так это удивительное гостеприимство. Защищаясь от социального холода, люди охотно согревали друг друга и держали двери нараспашку. У меня, человека очень закрытого, дома все время кто-то ночевал, за моим компьютером то играли, то печатали, я за чьим-то компьютером то печатал, то играл.1998-1999 годыВ деревню Гадюкино провели интернет, и неожиданно началось сжатие разреженного и усталого русского социального пространства – стали создаваться сотни и тысячи новых связей и ситуаций. Мы пережили какую-то революцию, где в точке сингулярности сошлись информационный переворот, национализм и антиамериканизм, примаковско-маслюковская нелиберальная экономическая политика и зарождение феномена Путина.На рубеже 1998-1999 родились «нулевые», закончившиеся лишь в феврале 2014-го. http://vz.ru/columns/2015/9/22/767970.html