Черная книжка19191919, июнь, СПбИюнь... Все хорошо. Все как быть должно. Инвалиды (грязный дом напротив нас, тоже угловой, с железными балконами) заводят свою музыку разно: то с самого утра, то попозже. Но, заведя, уже не прекращают. Что-нибудь да зудит: или гармоника, или дудка, или граммофон. Иногда граммофон и гармоника вместе. В разных этажах. Кто не дудит — лежит брюхом на подоконнике, разнастанный, смотрит или плюет на тротуар.После 11 ч. вечера, когда уже запрещено ходить по улицам (т. е. после 9 — ведь у нас «революционное» время, на три часа вперед), музыка не кончается, но валявшиеся на подоконниках сходят на подъезд, усаживаются. Вокруг толпятся так называемые «барышни», в белых туфлях, — «Катьки мои толстоморденькие», о которых А. Блок написал: С юнкерьем гулять ходила,С солдатьем теперь пошла...Визги. Хохотки.Инвалиды (и почему они — инвалиды? все они целы, никто не ранен, и госпиталя тут нет) — «инвалиды» здоровые, крепкие мужчины. Праздник и будни у них одинаковы. Они ничем не заняты. Слышно, будто спекулируют, но лишь по знакомству. Нам ни одной картофелины не продали.Утрами, по зеленой уличной траве, извиваются змеями приютские дети, — «пролетарские» дети, — это их ведут в Таврический сад. Они — то в красных, то в желтых шапчонках, похожих на дурацкие колпаки. Мордочки землистого цвета, сами босые. На нашей улице, когда-то очень аристократической, очень много было красивых особняков. Они все давно реквизированы, наиболее разрушенные — покинуты, отданы «под детей». Приюты доканчивают эти особняки. Мимо некоторых уже пройти нельзя, такая грязь и вонь. Стекла выбиты. На подоконниках лежат дети, — совершенно так, как инвалиды лежат, — мальчишки и девчонки, большие и малые, и как инвалиды глазеют или плюют на улицу. Самые маленькие играют сором на разломленных плитах тротуара, под деревьями, или бегают по уличной траве, шлепая голыми пятками. Ставят детей в пары и ведут в Таврический Сад лишь по утрам. Остальное время дня они свободны. И праздны, опять совершенно так же, как инвалиды.Есть, впрочем, и много отличий между детьми и инвалидами. Хотя бы это одно: у детей лица желтые — у инвалидов красные.Если ночью горит электричество — значит, в этом районе обыски. У нас уже было два. Оцепляют дом и ходят целую ночь, толпясь, по квартирам. В первый раз обыском заведовал какой-то «товарищ Савин», подслеповатый, одетый, как рабочий. Сопровождающий обыск И. И. (ужасно он похож, без воротничка, на большую, худую, печальную птицу) — шепнул «товарищу», что тут, мол, писатели, какое у них оружие. Савин слегка ковырнул мои бумаги и спросил: участвую ли я теперь в периодических изданиях? На мой отрицательный ответ ничего, однако, не сказал. Куча баб в платках (новые сыщицы — коммунистки) интересовалась больше содержанием моих шкапов. Шептались. В то время мы только что начинали продажу, и бабы явно были недовольны, что шкап не пуст. Однако обошлось. И. И. ходил по пятам каждой бабы.На втором обыске женщин не было. Зато дети. Мальчик лет 9 на вид, шустрый и любопытный, усердно рылся в комодах и в письменном столе Дмитрия Сергеевича. Но в комодах с особенным вкусом. Этот, наверно, «коммунист». При каком еще строе, кроме коммунистического, удалось бы юному государственному деятелю полазить по чужим ящикам?А тут — открывай любой.— Ведь подумайте, ведь они детей развращают. Детей! Ведь я на этого мальчонку без стыда и жалости смотреть не могу! — вопил бедный И. И. в негодовании на другой день.Яркое солнце. Высокая ограда С. собора. На каменной приступочке сидит дама в трауре. Сидит бессильно, как-то вся опустившись. Вдруг тихо, мучительно протянула руку. Не на хлеб попросила — куда! Кто теперь в состоянии подать «на хлеб»? На воблу.Холеры еще нет. Есть дизентерия. И растет. С тех пор как выключили все телефоны — мы почти не сообщаемся. Не знаем, кто болен, кто жив, кто умер. Мухи. Тишина. Если кто-нибудь не возвращается домой — значит, его арестовали.Так арестовали мужа нашей квартирной соседки, древнего-древнего старика. Он не был, да и не мог быть связан с «контрреволюцией», — он просто шел по Гороховой. И домой не пришел.Так же не вернулся домой другой старик, знакомый З. Этот зашел случайно в Швейцарское посольство, а там засада.А в общем ничего не изменяется. Пыталась целый день продавать старые башмаки. Не дают полторы тысячи — малы. Отдала задешево. Есть-то надо.Еще одного надо записать в синодик. Передался большевикам — А. Ф. Кони! Известный всему Петербургу сенатор Кони, писатель и лектор, хромой, 75-летний старец. За пролетку и крупу решил «служить пролетариату». Написал об этом «самому» Луначарскому. Тот бросился читать письмо всюду: «Товарищи, А. Ф. Кони — наш! Вот его письмо». Уже объявлены какие-то лекции Кони — красноармейцам.С Москвой, жаль, почти нет сообщения. А то достать бы книжку Брюсова «Почему я стал коммунистом». Он теперь, говорят, важная шишка у большевиков. Общий цензор. (Издавна злоупотребляет наркотиками.)Валерий Брюсов — один из наших «больших талантов». Поэт «конца века» — их когда-то называли «декадентами». Мы с ним были всю жизнь очень хороши, хотя дружить так, как я дружила с Блоком и А. Белым, с ним было трудно. Не больно ли, что как раз эти двое последних, лучшие, кажется, из поэтов и личные мои, долголетние, друзья — чуть не первыми перешли к большевикам? Все-таки самый замечательный русский поэт и писатель, — Сологуб, — остался «человеком». Не пошел к большевикам. И не пойдет. Не весело ему за это живется.Деревянные дома приказано снести на дрова. О, разрушать живо, разрушать мастера! Разломают и растаскают.Таскают и торцы. Сегодня сама видела, как мальчишка с невинным видом разбирал мостовую. Под торцами доски. Их еще не трогают. Впрочем, нет, выворачивают и доски, ибо кроме «плешин» — вынутых торцов, — кое-где на улицах есть и бездонные черные ямы.N. был арестован в Павловске на музыке во время облавы. Допрашивал сам Петерс, наш «беспощадный» (латыш). Не верил, что N. студент. Оттого, верно, и выпустил. На студентов особенное гонение. С весны их начали прибирать к рукам. Яростно мобилизуют. Но все-таки кое-кто выкручивается. Университет вообще разрушен, но остатки студентов все-таки нежелательный элемент. Это, хотя и — увы, пассивная, — но все-таки оппозиция. Большевики же не терпят вблизи никакой, даже пассивной, даже глухой и немой. И если только могут, что только могут — уничтожают. Косит дизентерия. Направо и налево. Нет дома, где нет больных. В нашем доме уже двое умерло. Холера только в развитии.16 июля. Утром из окна: едет воз гробов. Белые, новые, блестят на солнце. Воз связан веревками.В гробах — покойники, кому удалось похорониться. Это не всякому удается. А И. И. ездил к Горькому, опять из-за брата (ведь у И. И. брата арестовали).Рассказывает: попал на обеде, по несчастию. Мне не предложили, да я бы и не согласился ни за что взять его, Горьковский, кусок в рот; но, признаюсь, огурцы свежие и кисель черничный...Бедный И. И., когда-то буквально спасший Горького от смерти! За это ему теперь позволяется смотреть, как Горький обедает. И только; потому что на просьбу относительно брата Горький ответил: «Вы мне надоели. Ну и пусть вашего брата расстреляют».Об этом И. И. рассказывал с волнением, с дрожью в голосе. Не оттого, что расстреляют брата (его, вероятно, не расстреляют), не оттого, что Горький забыл, что сделал для него И. И., — а потому, что И. И. видит теперь Горького, настоящий облик человека, которого он любил... и любит, может быть, до сих пор.Не завидую я его котлетам. Наша затхлая каша и водянистый суп, на котором мы сидим месяцами (равно как и И. И.), — право, пища более здоровая.Старика И., знакомого З. (я о нем писала), не выпустили, но отправили в Москву, на работы, в лагерь. Обвинений никаких. На работы нужно ходить за 35 верст.Дизентерия, дизентерия... И холера тоже. В субботу пять лет войне. Наша война кончиться не может, поэтому я уже и мира не понимаю.Надо продавать все до нитки. Но не умею, плохо идет продажа.Дмитрий сидит до истощения, целыми днями корректируя глупые, малограмотные переводы глупых романов для «Всемирной литературы». Это такое учреждение, созданное покровительством Горького и одного из его паразитов — Тихонова для подкармливания будто бы интеллигентов. Переводы эти не печатаются, да и незачем их печатать. Платят 300 ленинок с громадного листа (ремингтон на счет переводчика), а за корректуру — 100 ленинок.Дмитрий сидит над этими корректурами днем, а я по ночам.Сегодня опять всю ночь горело электричество — обыски. Верно, для принудительных работ.На недавней конференции «матросов и красноармейцев» наш петербургский диктатор, Зиновьев (Радомысльский) пережил весьма неприятную, весьма щекотливую минуту. Казалось бы, собрание надежное, профильтрованное (других не собирают). В «Правде» для осведомления верноподданных, в отчете об этой конференции, было напечатано (цитирую дословно), что «т. Зиновьев объявил о прибытии великого писателя Горького, великого противника войны, теперь великого поборника советской власти». И Горький сказал речь... «Воюйте, а то придет Колчак и оторвет вам голову. Евреев же мало в армии, потому что их вообще мало». После этого «был покрыт длительными овациями».Мы, конечно, не поняли, почему это ни с того ни с сего у него выскочили «евреи в армии». Но мы привыкли к отсутствию всякой логики и всякого смысла в официальной нашей прессе.Оказывается, на деле было вот что. Нам посчастливилось узнать правду, помимо «Правды», от очевидцев, присутствовавших на собрании (имен, конечно, не назову). Надежное собрание возмутилось. «Коммунисты» вдруг точно взбесились: полезли на Зиновьева с криками: «Долой войну! Долой коммунистов!» И даже — не страшно ли? — «Долой жидов!» Кое-где стали сжиматься кулаки. Зиновьев, окруженный, струсил. Хотел удрать задним ходом — и не мог. Предусмотрительная личная секретарша Зиновьева, — Костина, — бросилась отыскивать Горького, вспомнив, что он прежде всего «поборник евреев». Ездила на Зиновьевском автомобиле по всему городу, даже в наш дом заглядывала, — а вдруг Горький, случаем, у И. И.? Где-то отыскала наконец, привезла — спасать Зиновьева, спасать большевиков.Если б можно было еще кем-нибудь возмущаться, то Горьким первым. Но возмущение и ненависть — перегорели. Да люди и стали выше ненависти. Сожалительное презрение, иногда брезгливость. Больше ничего.Троцкий-Бронштейн, главнокомандующий армией «всея России», требует, однако, чтобы к зиме эта армия уничтожила всех «белых», которые еще занимают часть России. «Тогда мы поговорим с Европой».Работы много — ведь уж август, даже по старому стилю.Косит дизентерия.Т. лежит третью неделю. Страшная, желтая, худая. Лекарств нет. Соли нет.Почти насильно записывают в партию коммунистов. Открыто устрашают: «...а если кто...» Дураки боятся.Арестованная (по доносу домового комитета, из-за созвучий фамилий) и через 3 недели выпущенная Ел. (близкий нам человек) рассказывает, между прочим: Расстреливают офицеров, сидящих с женами вместе, человек 10—11 в день. Выводят на двор, комендант, с папироской в зубах, считает, — уводят.При Ел. этот комендант (коменданты все из последних низов), проходя мимо тут же стоящих, помертвевших жен, шутил: «Вот, вы теперь молодая вдовушка. Да не жалейте, ваш муж мерзавец был. В красной армии служить не хотел».Недавно расстреляли профессора Б. Никольского. Имущество его и великолепную библиотеку конфисковали. Жена его сошла с ума. Остались дочь 18 лет и сын 17-ти. На днях сына потребовали во «Всевобуч» (всеобщее военное обуче ние). Он явился. Там ему сразу комиссар с хохотком объявил (шутники эти комиссары!): «А вы знаете, где тело вашего папашки? Мы его зверькам скормили».Ни страха, ни надежды. Одна тяжелая, свинцовая скука.Все теперь, все без исключения, — носители слухов. Носят их соответственно своей психологии: оптимисты — оптимистические, пессимисты — пессимистические. Так что каждый день есть всякие слухи, и обыкновенно друг друга уничтожающие. Фактов же нет почти никаких. Газета — наш обрывок газеты — если факты имеет, то не сообщает, тоже несет слухи, лишь определенно подтасованные.Фунт чаю стоит 1200 р. Мы его давно уже не пьем. Сушим ломтики морковки или свеклы, — что есть. И завариваем. Ничего. Хорошо бы листьев, да какие-то грязные деревья в Таврическом саду, и Бог их знает, может, неподходящие. В гречневой крупе (достаем иногда, 300 р. фунт), в каше размазне — гвозди. Небольшие, но их очень много. При варке няня вчера вынула 12. Изо рта мы их продолжаем вынимать. Я только сейчас, вечером, в трех ложках нашла 2, тоже изо рта уж вынула. Верно, для тяжести прибавляют. Но для чего в хлеб прибавляют толченое стекло — не могу угадать. Такой хлеб прислали Злобиным из Москвы — их знакомые, с оказией.Читаю рассказ Лескова «Юдоль». Это о голоде в 1840 году, в средней России. Наше положение очень напоминает положение крепостных в имении Орловской губернии. Так же должны были они умирать на месте, лишенные прав, лишенные и права отлучки. Разница: их «Юдоль» длилась всего 10 месяцев. И еще: дворовым крепостным выдавали помещики на день не 1/8 хлеба, а целых 3 фунта. Три фунта хлеба! Даже как-то не верится.Сыпной тиф, дизентерия — продолжаются. Холодные дни, дожди.Продала старые портьеры. И новые. И подкладочный коленкор. 2 тысячи. Полтора дня жизни.Матросье кронштадтское ворчит, стонет — надоело. «Давно бы мы сдались, да некому. Никто нейдет, никто не берет...» Что бы ни было далее — мы не забудем этого «союзникам». Англичанам — ибо французы без них вряд ли что могут. Да что — мы? Им не забудет этого и жизнь сама.N. говорит, что на Волге — непрерывные крестьянские восстания. Карательные отряды поджигают деревни, расстреливают крестьян по 600 человек враз.Хамье отъевшееся, глубоко аполитичное и беспринципное (с одним непотрясаемым принципом — частной собственности) спешит «до переворота» реализовать нахваченные пуды грязной бумаги «ленинок», скупая все, что может. У нас. Жена Горького (вторая — настоящая его жена где-то в Москве), бывшая актриса, теперь комиссарша всех российских театров, уже сколотила себе деньжат... это ни для кого не тайна. У нее два автомобиля, она ежедневно приезжает в свое министерство, в захваченный особняк на Литейном, — «к приему».Приема ждут часами и артисты, и писатели, и художники. Она не торопится. Один раз, когда художник с большим именем, Д-ский, после долгого ожидания удостоился, наконец, впуска в министерский кабинет, он застал комиссаршу очень занятой... с сапожником. Она никак не могла растолковать этому противному сапожнику, какой ей хочется каблучок. И с чисто королевской, милой очаровательностью вскрикнула, увидев Д-ского: «Ах, вот и художник. Ну, нарисуйте же мне каблучок к моим ботинкам!»Вмешательство. «Вмешательство во внутренние дела России». Мы хохочем до слез, — истерических, трагических, правда, — когда читаем эту фразу в большевицких газетах. И большевики хохочут — над Европой, — когда пишут эти слова. Знают, каких она слов боится. Они и не скрывают, что рассчитывают на старость, глухоту, слепоту Европы, на страх ее перед традиционными словами.В самом деле, каким «вмешательством» в какие «внутренние дела» какой «России» была бы стрельба нескольких английских крейсеров по Кронштадту? Матросы, скучающие, что «никто их не берет», сдались бы мгновенно, а петербургские большевики убежали бы еще раньше. (У них автомобили всегда наготове.) Но конечно, все это лишь в том случае, если бы несомненно было, что стреляют «англичане», «союзники». (Так знают все, что самый легкий толчок «оттуда» — дело решающее.) Но, видно, и соседей наших, и Антанту Бог наказал — разум отнял. Даже просто здравый смысл. До сих пор они называют этот необходимый, и такой нетрудный, внешний толчок, жест самосохранения — «вмешательством во внутренние дела России».В Москве зимой не будет «ни одного полена, даже для Ленина», уверял нас один здешний «приспособившийся» еврей (не большевик), заведующий у них топливом.Кстати, он же рассказал, что, живя вблизи Петропавловской крепости, слышит по ночам бесконечные расстрелы. «Мне кажется иногда, что я схожу с ума. И думаю: нет, уж лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас».Одинаково расстреливают и женщин.Электричество — 4 часа в сутки, от 8—12 (т. е. 5—9 час. вечера). Ночи темные-темные.Прибыл «сам» Троцкий-Бронштейн. Много бытовых подробностей о грабежах, грязи и воровстве — но нет сил записывать.В общем, несмотря на периодическую глухую орудийную стрельбу, — все то же, и вид города все тот же: по улицам, заросшим травой, в ямах, идут испитые люди с котомками и саквояжами, а иногда, клубясь вонючим синим дымом, протарахтит большевицкий автомобиль.Из Москвы приехал наш «единственный» — X. Очень забавно рассказывал обо всем. (Станиславского выпустили.) Но вот прелесть — это наш интернациональный хлыщ — Луначарский. Живет он в сиянии славы и роскоши, эдаким неразвенчанным Хлестаковым. Занимает, благодаря физическому устранению конкурентов, место единственного и первого «писателя земли русской». Официальное положение Луначарского дозволяет ему циркулярами призывать к себе уцелевших критиков, которым он жадно и долго читает свои поэмы. Притом безбоязненно: знает, что они, бедняги, словечка против не скажут — только и могут, что хвалить. Не очень-то накритикуешь, явившись на литературное чтение по приказу начальства. Будь газеты, Луначарский, верно, заказывал бы и статьи о себе.До этого не доходили и писатели самые высокопоставленные, вроде великого князя К. Р. (Константина Романова), уважая все-таки закон внутренний — литературной свободы. Но для Луначарского нет и этих законов. Устроил себе, в здании литературного (всероссийского) комиссара, и «Дворец искусств». Новую свою «цыпочку», красивую Р., поставил... комиссаром над всеми цирками. Придумал это потому, что она вообще малограмотна, а любит только лошадей. (Старые жены министров большевицких чаще всего — отставлены. Даны им различные места, чтоб заняты были, а министры берут себе «цыпочек», которым уже дают места поближе и поважнее.)Войдя в свою рабочую комнату, увидела субъекта, пыхающего махоркой и роющегося в ящиках с моими рукописями. Засунуть пакеты назад не может. Рвет.— Дайте я вам помогу, — говорю я. — И лучше я сама вам все покажу. А то вы у меня все спутаете.Махнул рукой:— Тут все бумаги...С ними, на этот раз, «барышня» в белой шляпке, негритянского типа. Она как-то стеснялась. И когда Дмитрий сказал: «Открыть вам этот ящик? Видите, это мои черновики...» — барышня-сыщица потянула сыщика-рабочего за рукав: «Не надо...»— Да вы чего ищите? — спрашиваю.Новый жандарм заученным тоном ответил:— Денег. Антисоветской литературы. Оружия.Вещей они пока не забирали. Говорят, теперь будет другая серия.А рядом всякие бурные романтические истории (у сытых): Т. изгнал свою жену из «Всемирной литературы» (а также из своей квартиры). Она перекочевала к Горькому, который усыпал ее бриллиантами (? за что купила, за то и продаю, за точность не ручаюсь). И теперь лизуны, вроде X. У. Z, не знают, чью пятку лизать: Тихонова, отставной жены или Марии Федоровны.Всеобщая погоня за дровами, пайками, прошения о невселении в квартиры, извороты с фунтом керосина и т. д. Блок, говорят (лично я с ним не сообщаюсь), даже болен от страха, что к нему в кабинет вселят красноармейцев. Жаль, если не вселят. Ему бы следовало их целых «12». Ведь это же, по его поэме, 12 апостолов, и впереди них «в венке из роз идет Христос».X. вывернулся. Получил вагон дров и устраивает с Горьким «Дом искусств».К И. И. тоже «вселяют». Ему надо защитить свой рентгеновский кабинет. Бросился он в новую «комиссию по вселению». Рассказывает: «Видал, кажется, Совдепы всякие, но таких архаровцев не видал. Рыжие, всклокоченные, председатель с неизвестным акцентом, у одного на носу волчанка, баба в награбленной одежде... «Мы — шестерка», — а всех 12 сидят. Самого Кокко (начальник по вселению, национальность таинственна) — нету. «Что? Кабинет? Какой кабинет? Какой ученый? Что-то не слыхали. Книги пишете? А в «Правде» не пишете? Верно, с буржуями возитесь. Ничего, ничего. Вот мы вам пришлем товарищей исследовать, какой такой рентген, какой такой ученый».Бедный И. И. кубарем оттуда выкатился. Ждет теперь «товарищей»-исследователей.24 (11) сентября. Вчера объявление о 67 расстрелянных в Москве (профессора, общественные деятели, женщины). Сегодня о 29 — здесь. Масло подбирается уже к 1000 р. за фунт. Остальное соответственно. У нас нет более ничего. Да и нигде ничего. И. И. уже «продался» тоже Гржебину — писать брошюры. Опять выключили телефоны. Через 2 дня пробую — снова звонят. Постановили закрыть все заводы. Аптеки пусты. Ни одного лекарства.Изгоев и Потресов сидят на Шпалерной, в одной камере.Из объяснений в газете, за что расстреляны: «...Чеховской, б. дворянин, поляк, был против коммунистов, угрожал последним отплатить, когда придут белые...» № его 28.Холодно, сыро. У нас пока ни полена, только утром в кухню.Закрыли заводы, выкинули 10 000 рабочих. Льготы — месяц. Рабочие покорились, как всегда.15 (2) октября.Ну вот, и в четвертый раз высекли, говорит Дмитрий в 5 часов утра, после вчерашнего, нового обыска.Я с убеждением возражаю, что это неверно; что это опять гоголевская унтер-офицерская вдова «сама себя высекла».Очень хороша была плотная баба в белой кофте, с засученными рукавами и с басом (несомненная прачка), рывшаяся в письменном столе Дмитрия. Она вынимала из конвертов какие-то письма, какие-то заметки.— А мне желательно иету тилиграмму прочесть...Стала, приглядываясь и бормоча, разбирать старую телеграмму из кинематографа, кажется.Другая баба, понежнее, спрашивала у меня «стремянку».— Что это? Какую?— Ну лестницу, что ли... На печку посмотреть.Я тихо ее убедила, что на печку такой вышины очень трудно влезть, что никакой у нас «стремянки» нет, и никто туда никогда и не лазил. Послушалась.У меня в кабинете так постояли, даже столов не открыли. Со мной поздоровался испитой малый и «ручку поцеловал». Глядь — это Гессерих, один из «коренных мерзавцев нашего дома», или, по совести, «комернадов». В прошлый обыск он еще скакал по лестницам, скрываясь, как дезертир и т. д., а нынче уже руководит обыском, как член Чрезвычайки. Их, корменадов, несколько; глава, конечно, Гржебин. Остальные простецкие (двое — сидят), Гессерих одно время и жил у Гржебина.Потолкались — ушли. Опять придут.26 (13) октября, вторник. Рука не подымалась писать. И теперь не подымается. Заставляю себя.Вот две недели неописуемого кошмара. Троцкий дал приказ: «Гнать вперед красноармейцев» (так и напечатал «гнать»), а в Петербурге копать окопы и строить баррикады. Все улицы перерыты, главным образом, центральные. Караванная, например. Роют обыватели, схваченные силой. Воистину ассирийское рабство.