уже по описанию понятно, что муть(((((к тому же из Цыплаковой режиссер как из нее же балерина.Фильм этот представляет собой довольно странную смесь газетного очерка о нравах детского дома и бульварной истории потерянного и найденного ребенка. Героиня — несчастная молодая женщина, обезображенная каким-то шрамом, рожает ребенка прямо на вокзале и от полной безысходности оставляет его в вокзальном сортире. Потом она попадает в психушку и, выйдя оттуда, встречает на своем пути церковь. В церкви разумный батюшка велит ей идти работать в Дом ребенка, чтобы помогать сиротам и таким образом искупить свой страшный грех. Дальше начинается история искупления: в детском доме — несчастные, пьющие девки-воспитательницы, которые воруют продукты и лупят детей почем зря; и она среди них — хорошая, тихая, добрая: любит детей, не ворует, моет горшки... В общем, нормальная христианская история на тему «побеждай зло добром»... Не совсем, однако, понятно, зачем в компании расхристанных воспитательниц присутствует молодой человек, которого играет отечественный «Рэмбо», красавец атлетического сложения, актер Дмитрий Певцов... И только ближе к концу становится ясно, что сей прекрасный принц предназначен героине в награду за доброту и хорошее отношение к детям. И еще один, самый главный подарок судьбы она получает в финале картины, когда случайно находит на вокзале своего ребенка. Этот эпизод вызывает особенное недоумение на фоне предыдущего, где мы видим как одна из самых несчастных воспитанниц детского дома — пятилетняя девочка, помещенная в психбольницу и убежавшая оттуда, одиноко бредет по городу в поисках своего дедушки-бомжа, который к тому же умер... Тут поражает именно легкость, с какой авторы бросают эту трагическую историю на полуслове, чтобы срочно завершить фильм счастливым финалом. Всякое христианство здесь улетучивается и на сцену выступает чисто языческий прагматизм: сделал — получил, искупил вину — держи награду. А конкретные страдания конкретных детей остаются где-то за кадром. Страданий на земле много... В американском кино с его устоявшимися жанровыми канонами такое было бы невозможно. У нас же — возможно, и это никого не коробит. И зрители смотрят с благодарностью и даже плачут — так велика потребность видеть на экране, пусть даже в столь приблизительном воплощении, реальное действенное добро. А может быть эта неразборчивость происходит оттого, что сентиментальная жажда добра у нас пока сильнее действительного опыта добрых дел?