Джиневра бросилась к дочери, поправила подушку и одеяло, убрала с влажного лба прилипшие волосы. В ответ та лишь благодарно прикрыла глаза – было заметно, что всего лишь несколько произнесенных слов отняли у нее все силы. Свити помолчала, тяжело дыша, сглотнула и снова посмотрела на лекаря:- Доктор Мист, послушайте меня. И не перебивайте, возможно, потом я уже не смогу ничего сказать. Не смогу. Пожалуйста, уезжайте. Вы сделали все, что могли, и я вам благодарна. Но больше ничего не нужно. Уезжайте.- Свити, доченька, ты не понимаешь. Этот доктор…- Папа. Мама. Я больше не могу. Не хочу. Пожалуйста.- Свити…- Прошу вас. Не нужно больше ни лекарей, ни лекарств. Не мучайте меня. Не мучайте меня! – шепотом выкрикнула Свити, и этот бессильный, еле различимый шепот вдруг показался Ники громче церковного колокола. Она изо всех сил зажала себе рот ладонями, чтобы не закричать, и с отчаянием переводила взгляд со Свити на Джиневру, с доктора на Сомерсета. Джиневра в эту минуту была больше похожа на мертвеца, чем на живую женщину, растерянный доктор, не договорив фразы, продолжал стоять с нелепо поднятой рукой, но со стороны это вовсе не выглядело смешным. Поникший Джон Сомерсет ссутулился, осторожно прикоснулся к волосам дочери и, обменявшись взглядами с женой, повторил слова Свити:- Уезжайте, доктор Мист. Вы достаточно сделали для нашей семьи, и мы вам очень благодарны. Но сейчас… Наверное, вам действительно стоит уехать.