Все шло так, как предполагал доктор Элтимор. Первые пару дней, принимая «La souffrance volontaire», Свити чувствовала себя вполне сносно. Потом у нее начались головные боли, стала одолевать тошнота, но она мужественно глотала растворенный в воде яд бокал за бокалом. Доктор Элтимор наблюдал за нею, дважды в день осматривал ее и то и дело подправлял дозу своего адского зелья. Остальное время он проводил в кабинете Уильяма Эванса, на время принявшего вид кельи алхимика или аптекарской лавки. Книжные шкафы, полки и даже стулья были заставлены разнообразными склянками и коробками; на восточном ковре были рассыпаны неаппетитного вида хлопья, кристаллы солей и порошки. На наборной крышке письменного стола, среди множества исписанных латынью листков зияли горелые пятна; тут же над маленькими тиглями грелись мутные растворы в стеклянных колбах, и таинственно поблескивали высокие аптекарские весы. Ники старалась пореже заглядывать сюда – ей не нравились запахи, пропитавшие кабинет, но больше всего ее пугал сам доктор Элтимор. И не ее одну. Прислуга шарахалась от него в коридорах, разговоры в гостиной и столовой стихали, как только там появлялся маленький доктор; Клэр и Агнесс опускали глаза и старались поскорее закончить обед или ужин и улизнуть из-за стола. Но Элтимора такое отношение нисколько не смущало. Он с аппетитом ел, мало говорил, но внимательно слушал, и время от времени снисходительно улыбался, обнажая острые зубы, так что окружающие отчего-то чувствовали себя дураками. Одна только Джиневра смотрела на него, как на божество, и жадно ловила каждое его слово. Ники и Свити договорились не рассказывать ей то, о чем предупреждал доктор. При матери Свити старалась держаться бодро, уверяя, что ей ни капельки не хуже, и что Джиневре вовсе не о чем беспокоиться. Возможно, потом, позже, она ощутит некоторую дурноту, но все так и должно идти. Затем Свити отсылала ее под разными предлогами, якобы затем, чтобы посекретничать с подругой. Глядя на бледную улыбку дочери, женщина кивала и уходила. А когда за нею закрывалась дверь, девушка со стоном валилась на кровать, зажимая себе рот. Ники, как умела, пыталась помогать ей и доктору Элтимору. Но пока от ее услуг не было большого толку. Все, что она могла делать – это подать подруге питье или еду, поправить одеяло, вытереть мокрое от слез лицо или просто крепко обнять и прижать к себе, с бессильной жалостью поглаживая растрепанную русоволосую голову. Через пять дней после начала "лечения" у Свити снова началась рвота, а еще через три она впала в беспамятство. Доктору Элтимору это страшно не понравилось. Он обеспокоенно перебирал свои бесчисленные склянки, коромыслице аптекарских весов качалось и плясало, посверкивая серебристыми отблесками; огонь в тиглях горел день и ночь. Тем временем у Свити то знобило, то бросало в жар, она бредила, не приходя в себя, и теперь уже не было никакой возможности скрывать ее состояние от матери. Джиневра снова проводила дни и ночи у ее постели, и выглядела едва не хуже, чем раньше. Ники старалась казаться спокойной и уверенной в себе, повторяла ей, что все идет так, как предупреждал доктор Элтимор. Но женщина почти не слушала ее. Сейчас на свете для нее существовало всего два человека, всего двоих она слышала, видела и осознавала в своей собственной действительности – больную дочь и маленького доктора. Ники, Джон Сомерсет, Клэр, Уильям Эванс, маленькая Агнесс пытались разговаривать с нею, только толку от этого было не больше, как если бы они обращались к мраморному изваянию. Она поднимала голову, моргала совершенно пустыми глазами, невпопад отвечала и снова отворачивалась. В конце концов ее оставили в покое.