Мать продолжала говорить, при этом не забывая рассматривать в зеркале свое отражение. А Ники смотрела на нее, чувствуя, как ее заполняет холодная тугая боль, распирает грудь, стискивает тяжелой цепью горло. Ей казалось, будто ее несчастное сердце леденеет, каменеет, сжимается с отвратительным громким хрустом, покрывается трещинами и рассыпается на кусочки, в песчинки, в пыль и прах. Если бы она знала раньше, тогда… Если бы она… Если бы мама… Очень хотелось встать на ноги, повернуться и покинуть эту чужую неуютную комнату, и эту чужую красивую женщину, и этот совершенно чужой дом. Переступила непослушными ногами, задев длинный подол платья; оперлась на подлокотники, собираясь подняться из кресла – руки тоже показались чужими. Ники вытянула их вперед, растопырила пальцы и некоторое время с удивлением рассматривала, как посторонние предметы; затем подняла взгляд на мельтешащее перед глазами светлое пятно. Прекрасное, совершенное лицо Линды улыбалось зеркалу, нежные губы двигались, руки придерживали у шеи замочек ожерелья. Она что-то спросила; не дождавшись ответа, повернулась к дочери и встревоженно ахнула:- Николь, да на тебе лица нет. Я поняла, в чем дело. Ты, наверное, больна!Она протянула руку и тронула ее лоб:- У тебя жар? Жар, да? Ну вот, что теперь делать?От этого легкого прикосновения Ники дернулась, будто ее ударили, и отшатнулась. В ту же минуту к ней враз вернулось хладнокровие и способность рассуждать здраво; сердце забилось по-прежнему ровно и уверенно; болезненные спазмы исчезли, будто их не было. Девушка сделала глубокий вдох, с силой выдохнула и безмятежно улыбнулась:- Не беспокойся, мама, я просто утомилась в дороге. Все в порядке.- Ты меня напугала. Признаться, я совершенно теряюсь, если кто-то заболевает. Я такая беспомощная…- Мама, я не доставлю тебе хлопот. Я скоро уеду.Линда улыбнулась с таким явным облегчением, что Ники вновь стало горько.- Так я забираю портрет, - утвердительно кивнула она.- Конечно, бери.