Мне очень нравится вот это наставление для художников от Дали: Перво-наперво научись писать и рисовать, как старые мастера. Потом ты сможешь писать так, как ты хочешь, все будут уважать тебя.Мне кажется, не надо бояться научиться новой технике, рисунку и т.д. Если действительно есть талант и своя манера, то хуже ему от этого не станет. И никто не запретит рисовать в своей манере. А вот дурацких ошибок может стать и поменьше. Иначе может получиться как у Райского (Обрыв):    Ему рисовалась темная, запыленная мастерская, с завешенным светом, с кусками мрамора, с начатыми картинами, с манекеном, -- и сам он, в изящной блузе, с длинными волосами, с негой и счастьем смотрит на свое произведение: под кистью у него рождается чья-то голова.        Она еще неодушевлена, в глазах нет жизни, огня. Но вот он посадит в них две магические точки, проведет два таких-то резких штриха, и вдруг голова ожила, заговорила, она смотрит так открыто, в ней горят мысль, чувство, красота...        В комнату заглядывают робко посетители, шепчутся...        Наконец вот выставка. Он из угла смотрит на свою картину, но ее не видать, перед ней толпа, там произносят его имя. Кто-то изменил ему, назвал его, и толпа от картины обратилась к нему.        Он сконфузился и очнулся.        Он подал просьбу к переводу в статскую службу и был посажен к Аянову в стол. Но читатель уже знает, что и статская служба удалась ему не лучше военной. Он оставил ее и стал ходить в академию.        Он робко пришел туда и осмотрелся кругом. Все сидят молча и рисуют с бюстов. Он начал тоже рисовать, но через два часа ушел и стал рисовать с бюста дома.        Но дома то сигару закурит, то сядет с ногами на диван, почитает или замечтается, и в голове раздадутся звуки. Он за фортепиано -- и забудется.        Недели через три он опять пошел в академию: там опять все молчат и рисуют с бюстов.        Он кое с кем из товарищей познакомился, зазвал к себе и показал свою работу.        -- У вас есть талант, где вы учились? -- сказали ему, только... вон эта рука длинна... да и спина не так... рисунок не верен!        Между тем затеяли пирушку, пригласили Райского, и он слышал одно: то о колорите, то о бюстах, о руках, о ногах, о "правде" в искусстве, об академии, а в перспективе -- Дюссельдорф, Париж, Рим. Отмеривали при нем года своей практики, ученичества, или "мученичества", прибавлял Райский. Семь, восемь лет -- страшные цифры. И все уже взрослые.        Он не ходил месяцев шесть, потом пошел, и те же самые товарищи рисовали... с бюстов.        Он взглянул в другой класс: там стоял натурщик, и толпа молча рисовала с натуры торс.        Райский пришел через месяц -- и то же углубление в торс и в свой рисунок. То же молчание, то же напряженное внимание.        Он пошел в мастерскую профессора и увидел снившуюся ему картину: запыленную комнату, завешенный свет, картины, маски, руки, ноги, манекен... все.        Только художник представился ему не в изящной блузе, а в испачканном пальто, не с длинными волосами, а гладко остриженный; не нега у него на лице, а мука внутренней работы и беспокойство, усталость. Он вперяет мучительный взгляд в свою картину, то подходит к ней, то отойдет от нее, задумывается...        Потом вдруг опять, как будто утонет, замрет, онемеет, только глаза блестят, да рука, как бешеная, стирает, заглаживает прежнее и торопится бросать новую, только что пойманную, вымученную черту, как будто боясь, что она забудется...        Робко ушел к себе Райский, натянул на рамку холст и начал чертить мелом. Три дня чертил он, стирал, опять чертил и, бросив бюсты, рисунки, взял кисть.        Три полотна переменил он и на четвертом нарисовал ту голову, которая снилась ему, голову Гектора и лицо Андромахи и ребенка. Но рук не доделал: "Это последнее дело, руки!" -- думал он. Костюмы выбросал наобум, кое-как, что наскоро прочел у Гомера: других источников под рукой не было, а где их искать и скоро ли найдешь?        Полгода он писал картину. Лица Гектора и Андромахи поглотили все его творчество, аксессуарами он не занимался: "Это после, когда-нибудь".        Ребенка нарисовал тоже кое-как, и то нарисовал потому, что без него не верна была бы сцена прощания.        Он хотел показать картину товарищам, но они сами красками еще не писали, а все копировали с бюстов, нужды нет, что у самих бороды поросли.        Он решился показать профессору: профессор не заносчив, снисходителен и, вероятно, оценит труд по достоинству. С замирающим сердцем принес он картину и оставил в коридоре.        Профессор велел внести ее в мастерскую, посмотрел.        -- Что это за блин? -- сказал он, скользнув взглядом по картине, но, взглянув мельком в другой раз, вдруг быстро схватил ее, поставил на мольберт и вонзил в нее испытующий взгляд, сильно сдвинув брови.        -- Это вы делали? -- спросил он, указав на голову Гектора.        -- Я-с.        -- И это вы? -- профессор указал на Андромаху.        -- Тоже я-с.        -- А это? -- спрашивал тот, указывая на ребенка.        -- Я же.        -- Не может быть: это двое делали, -- отрывисто отвечал профессор и, отворив дверь в другую комнату, закричал: -- Иван Иванович!        Пришел Иван Иванович, какой-то художник.        -- Посмотри!        Он показал ему на головы двух фигур и ребенка. Тот молча и пристально рассматривал. Райский дрожал.        -- Что ты видишь? -- спросил профессор.        -- Что? -- сказал тот, -- это не из наших. Кто же приделал голову к этой мазне?.. Да, голова... мм, а убо не на месте. Кто это?        Профессор спросил Райского, где он учился, подтвердил, что у него талант, и разразился сильной бранью, узнав, что Райский только раз десять был в академии и с бюстов не рисует.        -- Посмотрите: ни одной черты нет верной. Эта нога короче, у Андромахи плечо не на месте; если Гектор выпрямится, так она ему будет только по брюхо. А эти мускулы, посмотрите...        Он обнажил и показал колено, потом руку.        -- Вы не умеете рисовать, -- сказал он, -- вам года три надо учиться с бюстов да анатомии... А голова Гектора, глаза... Да вы ли делали?        -- Я, -- сказал Райский.        Профессор пожал плечами. И Иван Иванович сделал: "Гм! У вас есть талант, это видно. Учитесь; со временем..."        "Все учитесь: со временем!" -- думал Райский. А ему бы хотелось -- не учась -- и сейчас.        Он в раздумье воротился домой: там нашел письма. Бабушка бранила его, что он вышел из военной службы, а опекун советовал определиться в сенат. Он прислал ему рекомендательные письма.        Но Райский в сенат не поступил, в академии с бюстов не рисовал, между тем много читал, много писал стихов и прозы, танцевал, ездил в свет, ходил в театр и к "Армидам" и в это время сочинил три вальса и нарисовал несколько женских портретов. Потом, после бешеной масленицы, вдруг очнулся, вспомнил о своей артистической карьере и бросился в академию: там ученики молча, углубленно рисовали с бюста, в другой студии писали с торса...