Уильям Эванс по всей стране разыскивал врачей, лекарей, целителей, знакомых и незнакомых, рекомендованных друзьями, и одного за другим приглашал в свой дом. Мрачное беспросветье дней нарушалось лишь этими редкими визитами, и тогда все в доме будто веселели, и в сухих глазах Джиневры загоралась надежда, и ее муж,  Джон Сомерсет, начинал разговаривать чуть громче обычного. Лекари приезжали каждую неделю, иногда даже по двое-трое. Уильям встречал их на пороге дома со всей возможной предупредительностью и провожал в комнату Свити. Там врачеватели осматривали ее, заглядывали в рот, слушали сердцебиение и надолго замолкали. Молчание было многозначительным, исполненным благородного достоинства и уважения к  собственной персоне. Дальше события, как правило, шли по одному из двух путей: либо доктор потерянно вздыхал, разводил руками и заявлял, что ничем больной помочь не может, и медицина в подобных случая бессильна. Либо, что происходило гораздо реже, принимался лечить Свити. И еще неизвестно, что было хуже – с тоской смотреть вслед очередной уезжающей прочь карете или слушать из-за двери стоны несчастной девушки, которую мучили малоприятными процедурами.Но итог был все тот же – никто ничем не мог ей помочь. С каждым днем Свити становилось все хуже, а лекарей, которые соглашались ее осмотреть, находилось все меньше. Поначалу Ники, как и все в доме, с трепетом и воодушевлением встречала каждого из них, подобострастно заглядывая в лицо, кидалась исполнять любое поручение и часами стояла под дверью Свити, с надеждой прислушиваясь к каждому шороху, каждому звуку за стеной. Потом все лица приезжающих слились в одно, она уже не могла вспомнить подробности их визитов – кто откуда приехал, как выглядел и что говорил. И только две встречи запали ей в память.