Кроме Ники, в комнате постоянно находился кто-то еще. Джиневра приходила ухаживать за дочерью, ласково разговаривала с нею, если та не спала. Ники побаивалась заговаривать с нею, и, если Свити спала, они могли за несколько часов не обменяться и парой слов. Клэр тоже частенько заглядывала к сестре, приносила вышивание или книгу, но не делала ни стежка, и страницы так и оставались нераскрытыми. Джон Сомерсет тоже появлялся каждый день, отправлял жену отдохнуть и усаживался в кресло рядом с кроватью. Он был совершенно не похож на себя прежнего – отличный рассказчик, остроумный и едкий, с отменным чувством юмора куда-то исчез, и человек, который неловко молчал и так же неловко пытался шутить, был Ники почти не знаком. В иные дни, когда состояние Свити хоть немного улучшалось, она разговаривала с родными, и было заметно, что эти беседы стоят ей немыслимых усилий. Но никто не делал попыток остановить ее. Ники привыкла к этим разговорам, Сомерсеты тоже не обращали на нее внимания, и частенько выходило так, что Ники спала или дремала в кресле, когда в спальне находился кто-то еще. Однажды, в один из таких вечеров, когда Клэр уже ушла спать, а Джиневру сменил на посту Джон, Ники, как обычно, задремала, и сквозь сон слышала негромкие голоса. И вдруг кое-какие слова привлекли ее внимание и заставили проснуться. - Папа, у меня к тебе просьба.