Джиневра говорила, говорила, проворно ухаживая за дочерью, ловкими движениями протирая ей лицо, руки и шею намоченным в теплой воде полотенцем. Взяла щетку и начала осторожно расчесывать длинные русые локоны, пересказывая немудреные утренние новости, посмеиваясь над тем, что накануне за ужином заявил Уильям и что ему на это ответил Джон. О погоде, о занятиях Агнес музыкой, о письме от Лили – после завтрака она его принесет. Было заметно, что женщина двигается, говорит и улыбается по привычке, как заводная механическая игрушка. Ники украдкой разглядывала ее лицо и поражалась произошедшим переменам. Вчера она разговаривала с Джиневрой в полутьме, а сегодня, при свете дня, она ясно видела густую седину в пышных темно-русых волосах, горькие морщины, прорезавшиеся у губ и между бровей, бледность кожи и худобу, лихорадочный блеск глаз. Голос женщины звучал негромко и ласково, слова были полны бодрости, насмешливой веселости и заботы, но Ники ясно видела – силы Джиневры тоже на исходе, и поддерживает их только яростная надежда на выздоровление дочери. Клэр неслышной тенью скользила по комнате, осторожно помешивала в чашке горячий бульон, стелила салфетку, подбивала подушки, помогая сестре приподняться на постели. Свити покорно проглотила несколько ложек бульона, потом вдруг резко побледнела и откинула голову на подушку, закрыв глаза и тяжело дыша. Джиневра промокнула ей губы салфеткой, поправила одеяло и замерла, всматриваясь в исхудавшее лицо дочери.Ники кашлянула:- Джиневра, я могу что-то сделать? Как-то помочь Свити? Или вам.Женщина медленно повернула голову и встретилась с нею взглядом.- Думаю, можешь.