Марина Цветаева и в 48 лет не умела этого :"Она что-то готовила, и на краю кухонного стола лежал петух, синий труп петуха со вздувшимся животом, при шпорах, свесив чуть ли не до пола длинную, обросшую перьями шею.— Что с ним делают? — спросила Марина Ивановна, гадливо глядя на петуха.И я с неменьшей гадливостью, отворачиваясь:— Мама зажигает бумагу и сначала палит перья, у нас нет газа, но, наверное, это можно сделать и на газу, а потом она всегда боится раздавить желчь...Я так и не поняла, что это просто было приглашение выпотрошить петуха! Теперь, задним числом, прочтя столько писем Марины Ивановны, я представляю, с каким презрением она должна была отнестись ко мне, она так часто поминает в письмах о тех своих соседках во Вшенорах и Мокропсах, которые приходили к ней в жажде интеллектуального общения, а нет чтобы вымыть пол, сготовить, постирать! Конечно, интеллектуального общения, может, жаждала и я, но так робела и смущалась, что, выполнив поручение, скорей бежала прочь. А петуха все же выпотрошить следовало бы, следовало бы догадаться! Но, увы, я так о многом не успела догадаться...Я приносила цветы, нет, с того первого раза больше не приносила, приносила блокноты, бумагу для машинки, книги, коробку конфет, а надо было хоть приготовить что-нибудь дома и принести...«Восхищаться стихами — и не помочь поэту! — прочла я теперь у Марины Ивановны в ее очерке о Белом. — Слушать Белого и не пойти ему вслед, не затопить ему печь, не вымести ему сор, не отблагодарить его за то, что он — есть. Если я не шла вслед, то только потому же, почему и близко подойти не смела: по устоявшемуся благоговению 14 лет. Помочь ведь тоже — посметь»."Извенити за многа букф