Одинокая птица над полем, кружит.Догоревшее солнце уходит, с небес.Если шкура сера и клыки что ножи,Не чести меня волком, стремящимся в лес.Лопоухий щенок любит вкус молока,А не крови, бегущей из порванных, жил.Если вздыблена шерсть, если страшен оскал,Расспроси-ка сначала меня, как я жил.Я в кромешной ночи, как в трясине, тонул,Забывая, каков над землей небосвод.Там я собственной крови с избытком хлебнул –До чужой лишь потом, докатился черёд.Я сидел на цепи и в капкан попадал,Но к ярму привыкать не хотел и не мог.И ошейника нет, чтобы я не сломал,И цепи, чтобы мой задержала рывок.Не бывает на свете тропы без концаИ следов, что навеки ушли в темноту.И ещё не бывает, чтоб я стервецаНе настиг на тропе и не взял на лету.Я бояться отвык голубого клинкаИ стрелы с тетивы за четыре шага.Я боюсь одного — умереть до прыжка,Не услышав, как лопнет хребет у врага.Вот бы где-нибудь в доме светил огонек,Вот бы кто-нибудь ждал меня там, вдалеке...Я бы спрятал клыки и улёгся у ног.Я б тихонько притронулся к детской щеке.Я бы верно служил, и хранил, и берёг —Просто так, за любовь!. — улыбнувшихся мне... ...Но не ждут, и по-прежнему путь одинок,И охота завыть; вскинув морду к луне.