С каждым днем Ники все больше привыкала к этой спокойной, размеренной жизни, и порой ей казалось, что она сама давно стала частью семьи Перкин, этого теплого дома и города. Родной дом в Лестершире, дядя, Свити, Лондон, близнецы и их родители – все это сейчас казалось таким далеким, ненастоящим, призрачным, как забытый поутру бессвязный сон. Дорогие наряды, пышно убранные гостиные, люди с изысканными манерами и утонченными разговорами, дорога во Францию, замок в Авиньоне – светлые каменные стены, тысячи цветов и густой теплый воздух, напоенный фруктовыми запахами и жужжанием пчел. Синее южное море, сверкающее под солнцем, виноградники и припудренная желтой пылью глинистая дорога. И сразу же - серые лондонские улицы, дворцы и соборы, темная гладь Темзы, отраженная в свинцовом небе. Какая-то комната, наполненная удивительными вещами, рубиновое вино, дрожащее в высоком бокале, книги и череп на полке, равнодушно скалящийся желтоватыми зубами, блюдо с ключами… В высоком зеркале - кареглазая девушка со светлыми волосами, убранными в затейливую прическу, лиловое платье и брошь из фиалок на груди. Холодные глаза женщины, сидящей напротив, и ласковый синий взгляд Анри… Все расплывалось, мутнело, таяло невесомым утренним туманом, и Ники с плачем просыпалась, всхлипывала, глотая теплые слезы, и снова утыкалась лицом в мокрую  подушку… Тогда голову посещали совсем уж дикие мысли – остаться у Шарлотт навсегда. Если Дэвид Скофилд так и не приедет, Ники придется осесть здесь, каждый день ходить к морю и встречать корабли до скончания своих дней. Кожа ее иссохнет под соленым ветром, волосы поседеют, и она тронется умом, как Сьюзен. И местные станут называть ее «та бедняжка из Лондона, которая…»