А беспощадные мучительницы продолжали пытки:- Это твой ребенок?- Конечно, нет, Ники. Он же сказал – ребенок Ребекки. Значит, не его.- Диггори, расскажи нам все!- Мы хотим помочь!Юноша не выдержал, резко поднялся с кресла, едва не толкнув обеих дам, и зло выпалил:- Постойте. Послушайте меня. Это касается только меня. И я не собираюсь ничего рассказывать!- Диггори…- Я не обязан этого делать. А вы не вправе меня заставлять!- Я наябедничаю Анне, – пригрозила Оливия.Диггори посмотрел на нее с презрением и обидой.- Как вам будет угодно. Она все равно узнает, рано или поздно. Только для самой Анны будет лучше, если я скажу ей сам.- И когда ты собирался это сделать? После венчания? Когда ничего уже нельзя будет исправить, да?Судя по тому, как еще больше помрачнел юноша, Оливия поняла - своим вопросом она попала точно в цель.- Пожалуйста, расскажи нам, Диггори! Прошу тебя! – взмолилась Ники.Но все было напрасно. Как ни бились девушки, как бы ни просили его, грозили, требовали, как бы ни взывали к его совести и доводам рассудка – юноша упрямо молчал, крепко стиснув зубы и глядя прямо перед собой. Оливия и Ники, притомившись от собственных воплей, тоже примолкли. Ники, едва успевшая отдохнуть после долгой дороги, вновь почувствовала небывалую усталость, и украдкой потерла ноющие виски. Оливия задумчиво прохаживалась взад и вперед по комнате, не глядя на своих собеседников. Внезапно она остановилась перед Диггори и произнесла, четко и громко:- Итак, Диггори. Ты не хочешь говорить, это твое право.Он вяло отозвался:- Не могу с вами поспорить.- Тогда, если позволишь, скажу я.