Диггори снова вздохнул, покусал губы и уселся прямо на пыльную ступеньку. Искоса взглянул на свою собеседницу и нерешительно произнес:- Оливия, скажите… Вы попадали когда-нибудь в смешное, дурацкое положение? Так, чтобы все хихикали за вашей спиной?Оливия вспомнила свою серую, тоскливую юность, скупо расцвеченную редкими искрами праздников, и поморщилась:- О, тысячу раз. - И как вы с этим справлялись?- По-разному. Своим врагам я давала беспощадный отпор, друзья принимали и любили меня такой, как есть, и я благодарна им за это. На чужих мне было искренне наплевать. Вот и все.- А… как же вы сами? - Я тебя не понимаю. Что ты имеешь в виду?- Как вы оправдывались перед собой? Если вам было стыдно, или неловко, или досадно?- А, вот ты о чем.Женщина с сомнением оглядела грязную ступеньку, и подобрала платье, чтобы присесть на нее.- Стойте! Так вы испачкаетесь.Диггори быстро содрал с плеч свой темно-серый камзол и кинул его на пол.- Не нужно… Ох, напрасно ты это сделал.- Вот теперь садитесь.Оливия с сожалением покосилась на безнадежно испачканный камзол и осторожно опустилась на него.- Спасибо.- Не за что.Отряхнув платье, она повернулась к Диггори и понимающе улыбнулась:- Диггори, поверь мне. Если и есть на свете кто-то, кто всегда поймет тебя, выслушает, не перебивая и не насмехаясь, то это – ты сам. Только умей слушать этого человека и доверять ему. Ты можешь обмануть других, солгать, схитрить, притвориться, но себя не обманешь, не проведешь. Только перед самим собою ты честен всегда. Скажи мне, разве такой искренний собеседник не достоин уважения?