Еще одна история "про клубнику, голубой плащ и репрессии".Кое-кому может показаться, что отличники – это скромные безобидные тихони, книжные черви с белыми манжетами на лапках, постоянно зубрящие исключения из правил, внешне непривлекательные и страшно непопулярные. Их никогда не ведут к директору за ухо, а их родителей ни разу не пропесочивали на родительских собраниях.  Все так и было,  пока не  пришло лето и не началась безумная и беспощадная барщина под названием 20-дневная отработка. Если кто не знает, отработка – это была такая легализованная советским законодательством форма эксплуатации детского труда. Мы рьяно сражались с сорняками на полях местного питомника, а  школьная столовая получала за это для нас по бартеру свежие овощи и фрукты к осени. Итак, каждое июньское утро вся школа, с 6 по 10 класс, загружалась в кузова раздолбанных грузовиков и с песнями про Орленка отправлялась на поля. В основном, нам доставались поля с подсолнечником и сахарной свеклой, ничего  интересного,  машешь тяпкой налево-направо, с 8 утра до часу дня, и следишь, чтобы процент ненароком срезанных свеклы и подсолнечника не превышал процент одобренных к уничтожению лебеды и осота.  Кому-то везло: родители правдами-неправдами доставали им справки о хронических недугах, несовместимых с работами под палящем солнцем, и эти счастливцы уже в июне наслаждались всеми прелестями полноценных летних каникул. Наша классная Варвара Петровна, уважаемый в городе педагог-«языковик», продолжавшая, несмотря на заслуженую пенсию, сеять доброе, светлое и вечное в упёртые головы, на время отработки спихнула наш 8-й Б на руки вчерашней студентке филфака Белле Ивановне, известной своей ангельской добротой и терпимостью. Благодаря такой рокировке,  уже на второй день школьно-полевого десанта, из 25 признанных годными для медленной прожарки под солнцем  душ, от нашего класса  отметилось только 10 человек.  Школа рисковала остаться без бартерных харчей для столовой, так что Варвара Петровна вынуждена была вернуться к штурвалу, несмотря на возраст и давление. Одновременно в платке и широкополой шляпе из соломы, чем-то смахивающая на ветерана-пчеловода, она в мгновение ока вернула наш распосаявшийся штрафбат в основной состав. Отлынивать никак не получалось, по шкале педагогических ценностей  нашей Варвары Петровны, трутни приравнивались к врагам народа.  Домой я приползала из последних сил, в состоянии,близком к катарсическому, смывала под «летним душем» в огороде трудовой пот и падала отсыпаться. Даже на чтение сил не было. Бабуля возмущалась, шутка ли, дома ребенку созданы все условия для интеллектуального развития, к огороду на пушечный выстрел не дают подходить, а тут мозоли на ладонях, ноющая спина и сгоревшее лицо за «здорово живешь». Плюс еще, как назло, где-то день на 15-й вынужденных сельхозработ, у меня приключилось расстройство желудка со всеми вытекающими. Бабушка, прикинув в уме,что от домашнего борща с петушатиной вряд ли бы с ребенком случился такой конфуз,  тут же вкрадчиво поинтересовалась, откуда нам привозят на поле питьевую воду. Ответить я не успела, потому что меня вывернуло прямо на ковер в прихожей, и бабушка самолично смогла лицезреть полупереваренные клубничные ошметки. Нашему классу днем ранее как раз несказанно свезло – вместо до чертиков надоевшей прополки маслично-сахарных культур, нас бросили на сбор клубники, и да, самые крупные ягоды так и не попали в берестяные лукошки для последующей реализации. И да, клубника была немытой. Откуда в поле посреди грядок кран с водой? Кроме того, агроном, седой сухощавый дяденька в брезентовом тренче (несмотря на 35-градусную жару), строго наказал, чтобы мы не вздумали рассовывать клубнику по карманам, а наедались на месте, потому что воровать у государства - не по-пионерски . Он, видимо, рассчитывал, что желудки у пионеров - менее вместительны, чем карманы.  К концу дня наша бригада напоминала кучку сытых осоловелых шмелей, так что даже грузовик на обратном пути почти не подскакивал на выбоинах.- Ты что, сдурела? - завелась бабуля. - Вот погибель на мою голову, прости Господи! Мало ли какой химией они там эту клубнику поливают?! Результат – ненавистные полоскания желудка марганцевым раствором «до посинения», то бишь до полной очистки, и строгий запрет на поедание грязной клубники. Альтернативно мне было предложено принести ягоды в кулёчке домой, помыть, как нормальные люди, и есть-хоть уесться. Сказать легко, сделать – почти нереально, ведь с одной стороны, бабушкин наказ прямо противоречит директивам питомникового  начальства, с другой, ослушаться бабушку и опять налопаться грязной клубники означает повторение марганцевых процедур и гораздо более резонансный скандал, возможно, даже с участием лозины. А с третьей стороны – не есть на поле и ничего не уносить в карманах – тоже не годится, клубника-то – вкуснющая!Решение, как это обычно случается, отыскалось само собой, со всеми вытекающими. Следующие несколько дней погода барахлила, похолодало, шли проливные дожди, прополока временно прекратилась, потому что по размытому грунту, да на горку, ни один грузовик не проедет, а поля с подсолнухом и свеклой находились аж в самом закутке питомника.А  вот к клубничным грядкам можно было легко добраться пешим шагом от ворот.  Очевидно, такая же мысль пришла в голову и Варваре Петровне с руководством. Поскольку клубника зреет очень быстро, нам предстояло пройтись по новой по уже исхоженным ранее грядкам и собрать остаточный урожай. В тот день бабушка заставила меня, кроме резиновых сапог, надеть еще и голубой плащ с капюшоном, тот самый, что мама с боем достала в «Детском мире», мало ли – вдруг опять дождь. Забегая наперед, скажу, что дождя в тот день не случилось, а плащ таки вымок изрядно. Логично рассудив, что капюшон -  не карман, и про капюшон строгий агроном ничего не говорил, я, искоса наблюдая за одноклассниками, давящимися немытой клубникой,  за несколько часов работы успела сложить в целофановый пакет 20-30 особо крупных ягод, и спрятать его в капюшоне  плаща, затянув шнуровку до упора. Мало ли – вывалятся еще, не ровен час. Сидя на лавке в кузове грузовика, я уже представляла,как дома перемешиваю тщательно промытую клубнику с сахаром или домашней сметаной, а лучше с подтаявшим пломбиром, усаживаюсь в кресло, как раз к началу «Каникул Петрова и Васечкина» и.......- Иииии!! Мамочки! Аааа!– донесся до меня визг Людки Толмачевой. Пока я оборачивалась, чтобы посмотреть, что ее так испугало, всполошенные одноклассники уже метались по кузову кучей осатаневших мышей, а побледневшая Варвара Петровна истерически барабанила по крыше кабины: «Стой! Стоять!ЧП!»- Аааа! У нее кровь из шеи! Аааа! – продолжала визжать Людка.Грузовик наконец закашлялся и остановился. Варвара Петровна бросилась щупать мне пульс и заглядывать в зрачки, а я совершенно ничего не понимая, крутила головой из стороны в сторону, пока кто-то не выкрикнул: «Тю, так-то ж у нее клубника в капюшоне подавилась!» Меня словно ведром холодной воды окатили, я лихорадочно стянула с себя плащ и, как баран на новые ворота, уставилась на огромное пунцовое пятно , расползшееся по всему капюшону, как империалистическая зараза по глобусу с плаката в кабинете истории. Воцарилась немая сцена. В одночасье были загублены клубника, плащ и моя репутация отличницы-передовички. Варвара Петровна  незамедлительно разразилась гневной тирадой, кратко сводящейся к тому, что я – ходячий позор, что мне за такое преступление исключения из школы мало, и что по приезду в школу меня ждет аудиенция у директрисы, а то и детская комната милиции, чего уж там. Одноклассники застыли,как громом пораженные, таких угроз до сегодняшнего дня не слышали в свой адрес даже отпетые двоечники и ярые нарушители классной дисциплины. В школьный двор въехали, как на похороны. Класс в скорбном молчании высыпался из кузова, хотя домой никто не спешил - не каждый день лучшую ученицу школы ведут на выволочку в кабинет директора. А Варвара Петровна с такой укоризной прожигала взглядом мой испорченный плащ, как будто в нем было завернуто поруганное красное знамя.  Школьная  директриса, Клавдия Борисовна, невысокая круглобокая женщина с неизменной халой на голове и свекольным румянцем на щеках, восседала за массивным столом с  телефонной трубкой у уха, когда Варвара Петровна решительно открыла дверь и втолкнула меня внутрь со словами «Вот, вырастили на свою голову, полюбуйтесь на расхитительницу народного добра!»Клавдия Борисовна опешила, уж меня-то она точно не ожидала увидеть в таком амплуа. Внимательно выслушав историю моего грехопадения от начала до конца и лицезрев извлеченный Варварой Петровной вещдок в виде клубничного месива, она сразу же потемнела лицом,  и, срываясь на фальцет, пообещала мне исключение из школы и показательный процесс по линии ОБХСС. Тут даже Варвара Петровна перепугалась - с самым гуманным в мире правосудием шутки плохи, а уж с  расхитителей соцсобственности спросят так, чтоб другим неповадно было, того глядишь, достанется и всем, в том числе и тем, кто недобдел или проглядел зародыш зла. Так или иначе, мне было велено подождать в коридоре, а потом из кабинета выплыла Варвара Петровна и велела на завтра явиться в школу с родителями. То, что еще в обед было клубникой,  упокоилось в мусорном ведре, а то, что с утра было дефицитным голубым плащом из парусина, пошкандыбало домой в виде свертка в моих содрогавшихся от грядущих репрессий руках. Дома я по традиции с порога вывалила бабушке всю тяжесть случившегося.- Нас теперь всех посадят в тюрьму? – голосила я из кухни, пока бабушка поливала плащ пятновыводителем.- Всенепременно,  вечером полезу на чердак за сухарями, - отзывалась бабуля из ванной на удивление бодрым голосом, - и хватит уже мокроту разводить, в самом деле! И бубнила вдогонку: «погибель на мою голову, отправь дурня Богу молиться, так он и лоб разобьет»- Родителей в школу завтра вызывают, - осторожно напомнила я. Все-таки это был первый раз, когда за столь серьезный инцидент, как привод к директору, меня никто не ругал. Помнится, за четверки попадало сильнее.- Некогда родителям твоим по школам расхаживать, сама схожу.И таки сходила. Это был ее второй со времен инцидента с Толиком Зуевым поход в школу.С Клавдией Борисовной у них состоялась беседа за закрытыми дверями, тет-а-тет.  Я все толклась под дверью, пытаясь расслышать хоть краем уха, о чем они говорят, но внаглую прилипнуть к замочной скважине не получалось, потому что технички как раз белили потолок у директорского кабинета,  а через дерматиновую обивку на дверях не очень-то расслышишь. Но когда дверь наконец открылась, мне моему предстала картина в стиле «сюр наизнанку» –  бабуля несдавшимся «Варягом» степенно выплывает из кабинета директрисы, а Клавдия Борисовна со съехавшей набок халой и растекшимся по всему лицу клубничным румянцем затравленно смотрит ей вслед. - Пойдем, внучка, - сказала бабушка – само спокойствие. - Да что ты ей сказала-то, ба? – недоумевала я. – Нас что, совсем-совсем не посадят в тюрьму?- Как  бы им самим однажды на лесоповалах не оказаться, - ответствовала бабуля.