Когда б я уголь взял для высшей похвалы —для радости рисунка непреложной,я б воздух расчертил на хитрые углыи осторожно и тревожно.Чтоб настоящее в чертах отозвалось,в искусстве с дерзостью гранича,я б рассказал о том, кто сдвинул ось,ста сорока народов чтя обычай.Я б поднял брови малый уголок,и поднял вновь, и разрешил иначе:знать, Прометей раздул свой уголек, —гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!Я б в несколько гремучих линий взялвсе моложавое его тысячелетьеи мужество улыбкою связали развязал в ненапряженном свете.И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,какого, не скажу, то выраженье, близяськ которому, к нему, - вдруг узнаешь отцаи задыхаешься, почуяв мира близость.И я хочу благодарить холмы,что эту кость и эту кисть развили:он родился в горах и горечь знал тюрьмы.Хочу назвать его — не Сталин — Джугашвили!Художник, береги и охраняй бойца:в рост окружи его сырым и синим боромвниманья влажного. Не огорчи отцанедобрым образом иль мыслей недобором.Художник, помоги тому, кто весь с тобой,кто мыслит, чувствует и строит.Не я и не другой — ему народ родной —народ-Гомер хвалу утроит.Художник, береги и охраняй бойца —лес человеческий за ним идет, густея,само грядущее — дружина мудреца,и слушает его все чаще, все смелее.Он свесился с трибуны, как с горы, —в бугры голов. Должник сильнее иска.Могучие глаза мучительно добры,густая бровь кому-то светит близко.И я хотел бы стрелкой указатьна твердость рта - отца речей упрямых.Лепное, сложное, крутое веко, знать,работает из миллиона рамок.Весь — откровенность, весь — признанья медь,и зоркий слух, не терпящий сурдинки.На всех, готовых жить и умереть,бегут, играя, хмурые морщинки.Сжимая уголек, в котором все сошлось,рукою жадною одно лишь сходство клича,рукою хищною — ловить лишь сходства ось, —я уголь искрошу, ища его обличья.Я у него учусь - не для себя учась,я у него учусь — к себе не знать пощады.Несчастья скроют ли большого плана часть?Я разыщу его в случайностях их чада...Пусть недостоин я еще иметь друзей,пусть не насыщен я и желчью, и слезами,он все мне чудится в шинели, в картузе,на чудной площади с счастливыми глазами.Глазами Сталина раздвинута гораи вдаль прищурилась равнина,как море без морщин, как завтра из вчера —до солнца борозды от плуга-исполина.Он улыбается улыбкою жнецарукопожатий в разговоре,который начался и длится без концана шестиклятвенном просторе.И каждое гумно, и каждая копнасильна, убориста, умна - добро живое -чудо народное! Да будет жизнь крупна!Ворочается счастье стержневое.И шестикратно я в сознаньи берегу —свидетель медленный труда, борьбы и жатвы -его огромный путь — через тайгуи ленинский октябрь —            до выполненной клятвы.Уходят вдаль людских голов бугры:я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят.Но в книгах ласковых и в играх детворывоскресну я сказать, как солнце светит.Правдивей правды нет, чем искренность бойца.Для чести и любви, для воздуха и сталиесть имя славное для сильных губ чтеца.Его мы слышали, и мы его застали.