- Рассказываю. С чего бы начать…- Попробуйте начать с начала, - любезно подсказала девушка. – Простите, молчу.Лоусон взглянул на нее с упреком, горько повздыхал и заговорил:- Помните, я рассказывал, что в юности служил матросом на корабле- Помню, - Оливия с готовностью кивнула. – Как такое забудешь.- И еще говорил, что был вынужден зарабатывать себе на жизнь, когда родители заболели.Она снова покивала:- И вы так и не признались, как снова вернулись к своей мечте стать священником. Мужчина остановился, рассеянно снял с ветки горсть снега и помял ее в руках, и непонятно ответил:- В этом-то все и дело…Он продолжал сжимать гладкий снежный комочек, а когда тот развалился на кусочки, преувеличенно тщательно отряхнул перчатки и наконец взглянул девушке в лицо:- Отец с матерью долго и тяжело болели. Лечение стоило дорого, денег у нас было мало, очень мало. У меня есть две младшие сестры. Их тоже нужно было кормить, поить, одевать… А мне – продолжать учебу. Одним словом, нам пришлось заложить дом - больше денег взять было неоткуда. К сожалению, много выручить не удалось. Потом пришел срок, и нужно было выплачивать по закладной. Я оставил университет, долго искал место, вскоре нанялся матросом на торговое судно и покинул дом.- Отчего вы не выбрали другое место? Насколько мне известно, в Девоне имеются верфи, угольные и медные копи. На худой конец, рыбацкие суда – они не уходят в море надолго. Я понимаю, что вам пришлось взяться за тяжелую, грубую работу, но зачем вы выбрали именно ту, которая увела вас так далеко от семьи?- Ох, Оливия… Вы зрите в самую суть.- Так почему же?- Стыдно признаваться в этом, но я… боялся.- Боялись? Чего?- Как вам объяснить… Мне было страшно покидать свой уютный маленький мир, в котором были книги, знакомый с детства дом, родные, которые любили меня и уважали. Университет, профессора, друзья-студенты. И отправиться в неизвестность. К чужим равнодушным людям, к тяжелому труду, к которому я не был привычен. Я боялся, что не справлюсь со… всем этим. Что не выдержу, струшу, и малодушно сбегу домой в первый же день. При этом я отчетливо понимал, что другого пути у меня нет. Настала моя очередь позаботиться о своей семье. О родителях, которые вырастили меня, о маленьких сестрах.  Пришло время раздавать долги. И я нашел выход. Я нанялся на торговое судно, которое уходило в долгий рейс, потому что в открытом море бежать некуда.- То есть… вы сознательно загнали себя в угол? Поставили в такое безвыходное положение?!- Ну да. А отцу сказал, что меня больше никуда не брали.- Что было потом?- Да ничего особенного. Я работал и снова учился – только уже совсем другим вещам. Привыкал. Терпел. Старался. Вот, вобщем-то, и все. Да, и еще каждый божий день проклинал себя за принятое решение. Как оказалось, я правильно боялся. Мне страстно хотелось плюнуть на все и удрать с корабля, куда глаза глядят. Но удирать было некуда.- Тяжело было?- Конечно, труд моряка – тяжелая работа. Хуже было то, что я не мог смириться с другим.- С чем же?- Насмешки, Оливия, - Лоусон криво усмехнулся. – Насмешки. Я везде был чужим – неловким, неуклюжим растяпой. Недоучившимся долговязым школяром, у которого все валилось из рук, который запинался о собственные ноги и жестоко страдал от качки. Надо мной все смеялись. А я, стыдно признаться, с детства был страшно самолюбив. Я привык быть первым, лучшим, и свысока посматривал на тех, у кого получалось хуже, чем у меня. Наверное, это была такая ирония судьбы – что таким образом я получил сполна за свою спесивость, получил с прибытком и даже сверх того. Мне казалось, что я попал в ад. Я постоянно подсчитывал дни, когда наконец смогу вернуться домой, и клялся себе, что сразу по приходу в Плимут я покину корабль и больше туда не вернусь. Если б вы знали, как я ненавидел и презирал всех этих грубых необразованных людей, что окружали меня! Боцмана, старших матросов, которые не стеснялись подробно объяснить мне всю мою ничтожность, не жалея тычков и подзатыльников, и даже капитана, который просто не замечал меня, да и зачем ему вдруг пристало бы мною интересоваться? Я искренне считал, что лучше их, умнее, и держался соответственно, и мне платили той же монетой. Сам же я представлялся себе этаким великомучеником, смиренно терпящим лишения ради высокой цели. И бесился от того, что никто не может оценить моих страданий. Как на ваш вкус, очень я был похож на святого? А вы говорите…