После обеда Ники снова отправилась в порт. Теперь она уже узнавала улицы и дома, и уверенно могла найти дорогу обратно к трактиру. Некоторые люди почтительно здоровались с нею, Ники растерянно отвечала на приветствия, припоминая, что вроде бы уже видела их – утром, по пути в церковь. Она нашла удобное местечко для обзора, где набережная, огороженная парапетом, поднималась высоко над водой - отсюда, как на ладони, было видно и далекое море за устьем Мерси, и вся гавань, и входящие в нее корабли. И здесь ей никто не мешал – лишь ярдах в десяти неподвижно стояла одетая в темное женщина, да что-то напевал под нос безногий старик нищий, сидящий на низенькой тележке перед брошенной наземь истерзанной шапкой. Ники дала бедняге монетку, тот витиевато поблагодарил ее, как благодарил всех прохожих, одаривших его милостью.Облокотившись на широкие перила, Ники смотрела на серо-зеленые волны, на подсвеченные солнцем паруса; вдыхала уже ставший привычным морской воздух, и старалась ни о чем не думать. Развернула дядино письмо, которое прихватила с собой, чтобы спокойно перечитать его. Крепко удерживая своенравный листок, норовящий выскользнуть из пальцев и улететь вместе с крепко подсоленным ветерком, она в который раз пробегала глазами ровные строчки. Разумеется, дядя безбожно отругал ее за то, что без спросу уехала из дому – ровно половину письма. Выпустив пар, он, очевидно, успокоился, и следующие строки девушка читала уже без содрогания.Дядя Уильям уже получил письма, которые Ники посылала по дороге,  включая последнее, отправленное из Уоррингтона, и надеялся, что с нею все в порядке. Велел во всем слушаться Шарлотт. Спрашивал, не нужно ли выслать денег. Писал, что нога по-прежнему болит, и что Свити все хворает. Передал приветы от Сомерсетов.  Заверил, что как только ему станет лучше, он тоже отправится в Ливерпуль и присоединится к племяннице.