Мне становилось все хуже и хуже, и я уже не помню, в какой из дней я вдруг почувствовал едва заметное облегчение. Сознание ненадолго вернулось ко мне, и я совсем было решил, что настал мой смертный час, и эта легкость - последний дар, милостиво предоставленный мне судьбою. Веки мои озарились ярким теплым светом, а по губам стекла упоительно живительная влага. Мне стало чуть лучше, и я горько жалел лишь об одном - что перед кончиной не смог обнять своего дорогого мальчика, моего Джереми. А потом вдруг оказалось, что яркий свет - это всего лишь закатное солнце, бьющее в окно. Я с удивлением открыл глаза и обнаружил перед собой - точнее, над собой, ибо был так слаб, что не мог ни стоять, ни сидеть, а только лежать - двух людей. Одним из них был мой Джереми, а другого я не знал. Это был европеец средних лет, со светлыми, выгоревшими добела волосами и темными глазами. Отчего-то он показался мне смутно знакомым. Это и был тот самый таинственный белый лекарь, "Санда-сахиб". Не буду вновь утомлять тебя излишними подробностями, скажу лишь, что он действительно вылечил меня, просто вытащил с того света. Когда я окончательно пошел на поправку, он покинул нас. Я пытался отблагодарить его, но он сказал, что соотечественники должны помогать друг другу, тем более когда судьба забросила их на край света. И тогда вдруг я его вспомнил. Это был Дэвид Скофилд, я пару раз встречал его в Лондоне, у общих знакомых - давно, еще в молодости. Я пожал его руку, назвал по имени попытался расспросить о нем самом. Но ему, как ни странно, оказалось неприятно это внимание - он явно расстроился тому, что я его узнал. Вообще он производил довольно странное впечатление - мрачный, хмурый, нелюдимый... Я еще раз горячо поблагодарил Дэвида, заверил в своей преданности и поклялся, что если смогу как-нибудь отплатить ему за его заботы, то он всегда сможет рассчитывать на меня. Но он лишь махнул рукой, быстро распрощался и уехал. А я сказал своему мальчику: "Запомни, Джереми, этого человека, и молись за его здоровье, как за мое!"