Лоусон с отвращением поморщился и искоса взглянул на непроницаемое лицо девушки.- Я не жалуюсь, поверьте, и упомянул об этом, чтобы вы представляли, каким я был тогда. Я совершенно не понимал, что истинное смирение – в другом. И унижение, которого хлебнул в полной мере, многому меня научило. Но это знание пришло не сразу. Конечно, поначалу мне приходилось туго. Но прошло время, я окреп, набрался сил, приобрел некоторую ловкость и сноровку. Незаметно для себя я сблизился и даже подружился с людьми, с которыми трудился бок о бок, и стал уважать их. Я уже не считал себя мучеником и не страдал оттого, что некому меня пожалеть. Когда становилось совсем худо, я просто говорил себе: «Все, что я делаю – это для моей семьи». Это знание поддерживало и утешало меня, и становилось чуточку легче. Я верил, что мои труды рано или поздно будут вознаграждены, что отец с матерью выздоровеют, и денег хватит на то, чтобы расплатиться по долгам, и сестры будут восхищаться и гордиться мной. Только этим я и жил. И, когда я вернулся из первого плавания и отправился домой, в Плимут, все так и было. Родители благодарили меня со слезами на глазах, а Мэри и Рут – так зовут моих сестер - смотрели на меня с немым восторгом. Правда, оказалось, что тех денег, что я заработал, не хватило, чтобы покрыть все выплаты, и лекарю мы остались должны. Но это было уже не так страшно. Мать и отец уверенно шли на поправку, сестры были обуты-одеты, и у них даже имелся гувернер. Я пробыл дома всего неделю, а потом снова ушел в плавание. Мне самому тогда не верилось, что я сделал это по доброй воле. Самое удивительное, что, когда я вернулся на судно, я почувствовал… радость. Радость возвращения. Я видел знакомые лица, я, как оказалось, любил свой корабль и скучал по нему. И боцман, который безбожно бранил меня каждый раз, как я попадался ему на глаза, при встрече буркнул что-то вполне доброжелательное. Я с удовольствием предвкушал новый морской поход, новые земли и дальние страны, которые смогу увидеть… И в то же время я прекрасно помнил, что все это – ненадолго, все это временно. Что мое истинное предназначение – служение церкви. Но тогда я был почти счастлив. Подняв голову, мужчина проводил глазами пролетевшую сороку, рассеянно отряхнул запорошенные снегом манжеты и снова неторопливо заговорил. Оливия, не перебивая, слушала эту речь, и молчала.- Так прошло два года. Я привык к своей новой жизни, привык к морю. Исправно копил свое небогатое жалованье и не растрачивал его понапрасну, не играл в карты, не спускал деньги в кабаках и веселых домах.  Родители всякий раз уговаривали меня вернуться домой, вернуться насовсем, но я решил, что сделаю это, когда выплачу все долги. Оставалось совсем немного. Потом мне подвернулось очень выгодное дельце. Я нанялся на богатое торговое судно, которое отправлялось в Вест-Индию, с заходом на острова по пути. Это был долгий рейс, я вернулся бы домой и увидел семью очень нескоро. Но я с готовностью согласился на это предложение и уже прикидывал, сколько у нас останется денег после выплаты всех долгов – разумеется, при том условии, если я буду бережлив и расчетлив, как прежде. Я попрощался с отцом и матерью, расцеловал сестер и отбыл в плавание. А когда через восемь месяцев приехал в родительский дом, то…Мужчина снова надолго замолчал. Он смотрел в небо, и Оливия не решалась даже пошевелиться, чтобы нарушить это тяжеловесное молчание. Подул ветер, зашумел в ветках, запорошил снегом тропинку. Лоусон виновато посмотрел на Оливию и с трудом произнес:- Оказалось, что родители умерли. Вскоре после моего отъезда. Какая-то пустячная простуда унесла их буквально за неделю, их обоих. Мэри и Рут тогда были совсем маленькими, и их забрала к себе наша троюродная тетка. У них с мужем не было своих детей. Долг за дом никто не выплачивал, и через полгода он отошел к кредиторам. Я вернулся, и обнаружил, что у меня ничего нет – ни дома, ни семьи.