После того разговора Свити каждый день задавала подруге один и тот же вопрос: "Ты ничего не хочешь мне рассказать?" Ники отрицательно качала головой и стремилась поскорее покинуть общество Свити, в котором чувствовала себя совершенно неуютно. А однажды утром она, неважно себя чувствуя и будучи в тоскливом настроении, надерзила Свити. В ответ та лишь вздернула бровь и надолго замкнулась в холодном высокомерном молчании. На протяжении этой ссоры Ники чувствовала одновременно и облегчение, и отвращение к себе. Облегчение - оттого, что теперь ей не приходилось отвечать на ежедневные тягостные вопросы подруги, не приходилось лгать и судорожно придумать, что ей придется делать, когда у Свити в самом деле закончится терпение и ей взбредет в голову вернуться в Лондон. А отвращение - потому что Свити все-таки была гостьей в ее доме, Ники сама пригласила к себе ее и ее семью. Люди, которые остались без дома, без крыши над головой и без средств к существованию, чувствовали себя ужасно и без того, чтобы им дерзили неприветливые хозяева, предоставившие кров и кусок хлеба. Сомерсеты провели в доме Уильяма Эванса и его племянницы почти год - пока шло разбирательство дела о похищении Свити, - и Ники даже представить не могла, каково это - столько времени жить на содержании у чужих, по сути, людей. И ей было ужасно горько от того, что она доставляет подруге лишнюю боль, когда та даже не может хлопнуть дверью и уйти, потому что и дверь здесь не ее, и идти ей, собственно, больше некуда. Утешение было одно - Ники уговаривала себя, что все, что она делает, - это для блага и безопасности Свити. А когда-нибудь потом, позже, когда все устроится, она все-все ей расскажет. И попросит прощения - тоже за все, и за необъяснимое молчание, и за странные просьбы.