Но послезавтра отправиться в путь не получилось. Долгожданная поездка все откладывалась и откладывалась - сначала сломалась карета, и ее чинили целых два дня. За это время дядя ухитрился застудить больное колено, которое нещадно ныло даже на перемену погоды, не говоря о сквозняках, и почти все время проводил в постели. А если и вставал, то едва ходил, тяжело опираясь на палку и подволакивая почти неподвижную ногу. А потом и Свити подкинула сюрприз - тоже простыла, самым бессовестным образом, и третий день подряд лежала в жару с мокрым полотенцем на лбу. Выглядела она ужасно - с распухшим хлюпающим носом, слезящимися глазами, и говорила чудовищно хриплым голосом. Она чувствовала себя виноватой перед Ники, и сипло оправдывалась, уверяя, что "еще денек, и она будет в совершенном порядке", и сможет ехать с нею хоть на край света. Ники бессильно бранилась про себя, искренне, от души проклиная болезни, так некстати одолевшие ее дядю и подругу, и принималась подсчитывать потраченные впустую дни. Подсчитывала и вновь расстраивалась, и раздражалась, и не знала, чем себя занять, и томилась этим унылым пустым ожиданием. На четвертый день болезни Свити, вопреки всем ожиданиям, не пошла на поправку. Наоборот - ее кашель стал надсадным и гулким, и отдавался в груди вязким хрипением, и стало ясно, что рассчитывать на ее скорое выздоровление не стоит. Ники, Джиневра и Клэр по очереди и одновременно ухаживали за обоими больными, подавленная Ники почти все время проводила то с дядей, то с подругой, и грустно думала о том, что время, драгоценное время истекает, уходит с каждым часом, с каждым днем. Дэвид Скофилд, может быть, в этот самый миг ступает с борта корабля на землю и вновь бесследно исчезает из ее жизни – еще на четверть века. А она так и сидит дома, и не может ничего с этим поделать.