- Ужасные. Напыщенные, вычурные, полные скучных прописных истин. Что я мог сказать людям в шестнадцать лет, чему научить, чем поделиться? Но тогда я этого не понимал, и мои тексты казались мне гениальными. Спустя три года, болтаясь в море или наливаясь ромом по уши в портовом трактире где-нибудь на Барбадосе, я вспоминал свои нравоучения и зло хохотал над ними и над самим собою. Все, все, к чему я стремился раньше, выглядело смешным и жалким. Я будто мстил себе - прежнему. И чем больше умудрялся вывозиться в грязи, тем больше испытывал какое-то мрачное удовлетворение, тем больше отдалялся от того самоуверенного, благополучного юнца, каким был раньше…- Но не могло же все быть так плохо? Встречались в той вашей жизни хоть какие-то светлые пятна?- Встречались, - задумчиво кивнул Кейн. – И это были люди. Я зачастую обнаруживал доброту, или честность, или чистоту там, где меньше всего ожидал найти. Джон Ризен, к примеру.- Джон Ризен? Кто это?- Преподобный Ризен - корабельный священник. Очень хороший человек. Грубиян, выпивоха, сквернослов, и в то же время – один из добрейших людей, что я знал.- Вы были дружны?- Я… не назвал бы это дружбой. Я частенько насмехался и издевался над Ризеном, он тоже был скор на острое словцо. А однажды я отлеживался после жестокой драки, зализывал раны, и Риезн вдруг взялся ухаживать за мной. Я злился, прогонял его, хотя у меня не было сил даже подняться на ноги, но он пропускал мои слова мимо ушей и просто делал то, что считал нужным. Потом я пытался благодарить его, но он просто кивнул и будто забыл о том, что сделал.- Ну вот, видите! И, наверное, не он один, верно?- Да. - Расскажите мне о них.- Хм… В одном… в одном месте…Лоусон замялся, и Оливия подбодрила его, нарочито равнодушно кивнув:- Говорите, я слушаю.- В одном борделе местные… обитательницы кормили меня целую неделю, когда я вчистую проиграл все свои деньги. Просто так, по доброте душевной. И еще потому… Одним словом, это тоже были… хорошие люди, - он порозовел и смущенно взглянул на девушку.