Глядя в полубезумные глаза племянницы, старик Эванс выдернул руку и испуганно замахал:- Что ты, что ты, Ники! Поднимись сию же минуту. Тебе не нужно так просить!- Дядя, я буду делать все, что велишь. Я стану чинить тебе перья, ездить на почтовую станцию и самолично отправлять все твои письма. Я буду вести себя так, как ты скажешь. Я буду сидеть дома. Стану самой примерной и послушной племянницей на свете. Только скажи!..- Ну уж нет! - старик с опаской покосился на девушку. - Это точно будет не моя Ники. Ты дорога мне такой, как есть... - Дядя.. - всхлипнула Ники.- Ну же, что мы сидим и теряем время? - воскликнул тот трубным голосом. - Неси скорее перо, бумагу, чернила! Зажги еще свечи - глаза у меня уже не те, чтобы писать в полутьме. Да возьми карандаш, я пока попытаюсь припомнить всех своих знакомых. Будешь вести список. Мда, задачка не из простых...***Следующие несколько дней Ники находилась в радостном лихорадочном возбуждении, и ей стоило больших усилий вести себя, как ни в чем не бывало, и изображать каменное спокойствие. Дядя сдержал свое слово, и с утра до ночи строчил письма своим бесчисленным знакомым. Ники, которой пришлось вести список, удивлялась безмерно – их в самом деле оказалось очень много, не меньше двух сотен. Еще она поражалась ясной дядиной памяти – почти все имена и адреса он помнил наизусть, а если что-то и позабыл, то Ники с готовностью кидалась ворошить старые письма, расписки и отыскивала нужные данные. Она бесшумно подносила дяде очередной заполненный листочек, клала на стол под правую руку и оставалась стоять рядом, глядя из-за его спины на ровные, четкие строчки, вьющиеся из-под пера. Тихий стук пера о дно чернильницы, шорох мелкого песка, сыплющегося на невысохшие слова, солидное увесистое движение мраморного пресс-папье. Шелест складываемой бумаги, потрескивание сургуча, плачущего и истекающего тяжелыми каплями в пламени свечи, снова скрип пера – и вот в плотную стопочку на левом краю стола ложится еще одно запечатанное письмо.