Мужчина долго молчал, потом глухо произнес:- Тогда я посчитал, что господь отвернулся от меня. Что он обошелся со мной слишком сурово, взвалив на мои плечи ношу, которая оказалась мне не по силам. Я озлился – на себя, на бога, на весь свет. На родителей - за то, что умерли, на сестер, которые отказались меня признать, на родственников, которым было на меня наплевать. Все, что я делал раньше – прилежно учился, читал умные книги, мечтал о будущем, рвал жилы на реях и сбивал в кровь мозоли на ладонях ради семьи – вдруг оказалось никому не нужным. Все, все было зря. Даже сестер у меня отобрали – последнее, что связывало меня с прошлым. Ничего не осталось. Ни прошлого, ни будущего. А в настоящем все было просто и понятно – снова море, ветер, волны, тяжелый труд. День прожил, и ладно. Поел, выпил – и хорошо… От усталости становилось легче – не оставалось сил на то, чтобы думать, чувствовать и вспоминать. Выпивка тоже помогала забыться ненадолго. Я перестал беречь жалованье, мне казалось смешным то, как я раньше трясся над своими жалкими грошами. Уже не брезговал перекинуться с приятелями в картишки или в кости. Научился драться – а как без этого. И… Если раньше я тщательно берег себя, соблюдал чистоту души и помыслов, готовясь к будущему, и настолько же старательно я познавал все пороки, до которых только мог дотянуться. И падал все ниже и ниже. Хотя нет, вру, кое-что все же осталось за чертой, которую я не смог переступить.Оливия со свойственным ей стремлением к ясности собралась было уточнить, что именно, но благоразумно промолчала. А Лоусон будто не видел, не замечал ее, и казалось, что он разговаривает с самим собой.- Я, хвала господу, никого не убил, не ударил женщины, не украл, … Знаете, Оливия, - он неожиданно повернулся к девушке и тускло улыбнулся: - Я ведь в юности писал проповеди. Заранее, готовил задел на будущее, так сказать.- Это были хорошие проповеди? – осторожно поинтересовалась она.