Он продолжал сжимать гладкий снежный комочек, а когда тот развалился на кусочки, отряхнул перчатки и наконец взглянул девушке в лицо:- Отец с матерью долго болели. Лечение стоило дорого. А денег у нас было мало… У меня есть две младшие сестры. Их тоже нужно было кормить, поить, одевать… Одним словом, нам пришлось заложить дом. Нужно было выплачивать по закладной. И я пошел в матросы. Первые недели мне приходилось очень… туго. Я везде был чужим – неловким, неуклюжим растяпой. Надо мной все смеялись. Это было ужасно… И я постоянно подсчитывал время до того дня, когда наконец смогу вернуться домой, и клялся себе, что сразу по возвращению в порт я покину корабль и никогда больше туда не вернусь. Нет, я не ныл, не жаловался на судьбу. Я постоянно напоминал себе, что все, что я делаю – это для моей семьи. Для родителей, которых я очень любил, и двух маленьких девочек, моих сестренок.  Это знание поддерживало и утешало меня. Я верил, что мои труды рано или поздно будут вознаграждены, что родители выздоровеют, и денег хватит на то, чтобы расплатиться по долгам, и сестры будут восхищаться и гордиться мной. Только этим я и жил. Когда я вернулся из первого плавания и отправился домой, в Плимут, все так и было. Родители благодарили меня со слезами на глазах, а Мэри и Рут – так зовут моих сестер - смотрели на меня с немым восторгом. Правда, оказалось, что тех денег, что я заработал, не хватило, чтобы покрыть все выплаты, и лекарю мы остались должны. Но это было уже не так страшно. Мама и папа уверенно шли на поправку, сестры были обуты-одеты, и у них был гувернер. Я пробыл дома всего неделю, а потом снова ушел в плавание. Самое удивительное, что, когда я вернулся на судно, я почувствовал… радость. Радость возвращения. Я видел знакомые лица, я, как оказалось, любил свой корабль. И боцман, который безбожно бранил меня каждый раз, как я попадался ему на глаза, при встрече буркнул что-то вполне доброжелательное. Я с удовольствием предвкушал новый морской поход, новые земли и дальние страны, которые смогу увидеть… И в то же время я прекрасно помнил, что все это – ненадолго, все это временно. Что мое истинное предназначение – служение церкви. Но тогда я был почти счастлив.