Каждый день начинался одинаково. Оливия с Лоусоном встречались в столовой, обменивались мрачным «Доброе утро!» и проводили завтрак в полном молчании, сопровождаемом лишь тихим стуком столовых приборов и бодрой болтовней прислуживавшей за столом Молли. Перекинувшись враждебными взглядами, они отправлялись в библиотеку или в хранилище, которое за прошедшие недели удалось почти полностью расчистить от трехвековых книжных завалов. При мысли о предстоящей работе Оливия слегка оттаивала и с удовольствием предвкушала, как снова возьмет в ладони очередной тяжелый том, откроет его и… Самым трудным было вовремя остановиться и не погрузиться в чтение с головой, забыв обо всем на свете. Во-первых, работа простаивала, а во-вторых, Лоусон никогда не упускал случая язвительно напомнить о том, что время идет, а книги сами собой по стопкам не разложатся и на полки не запрыгнут. Оливия нехотя отрывалась от чтения, смотрела невозмутимым карим взглядом на насмешника и ласково советовала ему не следить за соринками в чужих глазах, а поискать бревно в своем. За Лоусоном тоже водился такой грешок – иногда, забывшись, он надолго замирал над книгой – сидя за столом и обхватив голову руками, или привалившись плечом к стене, или неловко угнездившись на последней ступеньке невысокой лесенки, предназначенной для того, чтобы добираться до верхних полок. Смотреть на него было забавно – увлекшись, он хмурил брови, покусывал губу или рассеянно трогал переносицу или висок; а когда сидел на лесенке, неудобно примостив на ней длинные ноги, был похож на большую нахохлившуюся птицу. Обнаружив, что снова исподтишка пялится на его руки и лицо, Оливия злилась, мысленно бранила себя и от этого начинала дерзить еще больше, на что Лоусон, само собой, тоже не молчал в ответ. Обычно поле боя оставалось за ним, но иногда и Оливии удавалось неплохо вывести несносного соседа из себя. Она посмеивалась над его манерой тихонько рассуждать вслух и говорить с самим собой, когда приходилось решать сложную задачу - "Нашли наконец интересного собеседника, Лоусон?" Он язвил, когда Оливия, задумавшись, начинала грызть кончик пера - "Проголодались, Оливия? Может, стоило позавтракать поплотнее?" или когда при чтении рассеянно наматывала на карандаш выбившийся локон, а потом небрежно втыкала его в пучок. Она критиковала его удручающе тоскливую аккуратность, а он - ее привычку повсюду разбрасывать свои бумаги, карандаши и перья. Ей не нравились его невзрачные стариковские костюмы, а ему - обыкновение девушки к месту и не к месту надевать подаренное Томасом серебряное ожерелье… Продолжать можно было до бесконечности, и иногда Оливии казалось, что эта бессмысленная война никогда не закончится.