Это стихотворение я учила наизусть для школьного вечера памяти. Илья Сельвинский написал его в Керчи в 1942 году.Я это видел! Можно не слушать народных сказаний,	Не верить газетным столбцам,Но я это видел. Своими глазами.	Понимаете? Видел. Сам.Вот тут дорога. А там вон - взгорье.	Меж нами	     вот этак -	                ров.Из этого рва поднимается горе.	Горе без берегов.Нет! Об этом нельзя словами...	Тут надо рычать! Рыдать!Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,	Заржавленной, как руда.Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.Может быть, партизаны? Нет.Вот лежит лопоухий Колька -	Ему одиннадцать лет.Тут вся родня его. Хутор "Веселый".Весь "Самострой" - сто двадцать дворовБлижние станции, ближние села -Все заложников выслали в ров.Лежат, сидят, всползают на бруствер.У каждого жест. Удивительно свой!Зима в мертвеце заморозила чувство,С которым смерть принимал живой,И трупы бредят, грозят, ненавидят...Как митинг, шумит эта мертвая тишь.В каком бы их ни свалило виде -Глазами, оскалом, шеей, плечамиОни пререкаются с палачами,Они восклицают: "Не победишь!"Парень. Он совсем налегке.Грудь распахнута из протеста.Одна нога в худом сапоге,Другая сияет лаком протеза.Легкий снежок валит и валит...Грудь распахнул молодой инвалид.Он, видимо, крикнул: "Стреляйте, черти!"Поперхнулся. Упал. Застыл.Но часовым над лежбищем смертиТорчит воткнутый в землю костыль.И ярость мертвого не застыла:Она фронтовых окликает из тыла,Она водрузила костыль, как древко,И веха ее видна далеко.Бабка. Эта погибла стоя,Встала из трупов и так умерла.Лицо ее, славное и простое,Черная судорога свела.Ветер колышет ее отрепье...В левой орбите застыл сургуч,Но правое око глубоко в небе	Между разрывами туч.И в этом упреке Деве ПречистойРушенье веры десятков лет:"Коли на свете живут фашисты,	Стало быть, бога нет".Рядом истерзанная еврейка.При ней ребенок. Совсем как во сне.С какой заботой детская шейкаПовязана маминым серым кашне...Матери сердцу не изменили:Идя на расстрел, под пулю идя,За час, за полчаса до могилыМать от простуды спасала дитя.Но даже и смерть для них не разлука:Не властны теперь над ними враги -И рыжая струйка            из детского ухаСтекает      в горсть              материнской                        руки.Как страшно об этом писать. Как жутко.	Но надо. Надо! Пиши!Фашизму теперь не отделаться шуткой:Ты вымерил низость фашистской души,Ты осознал во всей ее фальши"Сентиментальность" пруссацких грез,Так пусть же           сквозь их                   голубые                         вальсыТорчит материнская эта горсть.Иди ж! Заклейми! Ты стоишь перед бойней,Ты за руку их поймал - уличи!Ты видишь, как пулею бронебойной	Дробили нас палачи,Так загреми же, как Дант, как Овидий,Пусть зарыдает природа сама,Если    все это           сам ты                 виделИ не сошел с ума.Но молча стою я над страшной могилой.Что слова? Истлели слова.Было время - писал я о милой,	О щелканье соловья.Казалось бы, что в этой теме такого?	Правда? А между темПопробуй найти настоящее слово	Даже для этих тем.А тут? Да ведь тут же нервы, как луки,Но строчки... глуше вареных вязиг.Нет, товарищи: этой муки	Не выразит язык.Он слишком привычен, поэтому бледен.Слишком изящен, поэтому скуп,К неумолимой грамматике сведенКаждый крик, слетающий с губ.Здесь нужно бы... Нужно созвать бы вече,Из всех племен от древка до древкаИ взять от каждого все человечье,Все, прорвавшееся сквозь века,-Вопли, хрипы, вздохи и стоны,Эхо нашествий, погромов, резни...Не это ль       наречье             муки бездонной    Словам искомым сродни?Но есть у нас и такая речь,Которая всяких слов горячее:Врагов осыпает проклятьем картечь.Глаголом пророков гремят батареи.Вы слышите трубы на рубежах?Смятение... Крики... Бледнеют громилы.Бегут! Но некуда им убежать	От вашей кровавой могилы.Ослабьте же мышцы. Прикройте веки.Травою взойдите у этих высот.Кто вас увидел, отныне навекиВсе ваши раны в душе унесет.Ров... Поэмой ли скажешь о нем?Семь тысяч трупов.              Семиты... Славяне...Да! Об этом нельзя словами.	Огнем! Только огнем!