Диггори чудилось, будто он знает Ребекку всю жизнь – настолько с ней было легко и весело. Она была прекрасной собеседницей, начитанной и рассудительной. И очень здравомыслящей, несмотря на свой юный возраст – они с Диггори оказались ровесниками. Ребекка могла оценить по достоинству хорошую шутку, с удовольствием смеялась и общаться с нею было приятно и просто.Но в те дни, когда на Диггори накатывала глухая тоска по Веронике, даже общество Ребекки не могло отвлечь его от грустных мыслей. В один из таких вечеров, когда за мутными окнами моросил бесконечный нудный дождик, Диггори зачем-то отправился в ту самую комнату, в которой делал Веронике предложение. Он, наверное, сам не смог бы внятно объяснить, для чего пришел сюда, где все, все напоминало ему о том несчастливом дне. Он словно испытывал какое-то мрачное удовольствие от своих горьких воспоминаний, и снова и снова растравлял свои раны, вызывая из памяти слова, жесты, объятия и поцелуи… Дни стояли холодные, в камине уютно потрескивали дрова, и веселое пляшущее пламя образовывало неприятный контраст с его собственным унылым настроением. Он сидел в кресле у огня, развернув его так, чтобы видеть дверь. А перед глазами до сих пор стояла Вероника – такой, какой он запомнил ее в ту минуту, когда она ушла. Ее рука на дверной ручке, свет, падающий из коридора и нежно обрисовывающий тонкий профиль и волосы. Диггори помнил каждую мелочь, каждую складочку на ее шелковом платье, золотистые локоны, грустное лицо и горькую сожалеющую улыбку.