Сидеть на стуле было неудобно - спинка c жесткой перекладной неприятно врезалась в лопатки. Ники наконец решила подняться и еле сумела устоять на ногах. Качаясь, как пьяная, она сделала три шага к кровати, наступила на подол платья и неловко, боком свалилась на покрывало. Подтянув ноги к груди, обхватив себя руками, она бессмысленно и бездумно уставилась в стену. Стена была той же самой, и окна с синими занавесками, и зеркало, и два стула, но Ники рассматривала их с отстраненным удивлением, будто видела впервые. Голова кружилась, в горле еще стояла кислая тошнотная вязкость; ноги страшно зябли, и руки тоже. Платье изомнется, да и туфли надо бы снять, вяло подумала девушка, но сил не было. В голове было пусто и гулко, как  в огромном молчащем колоколе. Если колокол не трогать – будет тихо. Не будет шума, оглушающего звона и пробирающей до костей, ударяющей в сердце могучей медной дрожи. Не трогать. Не думать. Не вспоминать о том, что только что произошло здесь, в этой комнате. Иначе, если колокол ударит – она просто сломается, треснет и развалится на куски. Держать, держать себя покрепче, вот так – обхватив руками. Еще минуточку. Еще минутку… Холодно. Как же холодно. С трудом расцепив руки, Ники, не глядя, пошарила у себя за спиной и натянула на плечи жесткое тканое покрывало. Оно было колючим и неуютным, но хоть немножко ее согрело, и, прижавшись щекой к неприветливой ткани, Ники с надеждой прислушивалась к своим ощущениям – как постепенно оттаивает закоченевшая спина, как судорога отпускает скрюченные пальцы. Каждый короткий неглубокий вдох давался тяжело, словно воздух сопротивлялся и не хотел входить внутрь, словно Ники стала чем-то чужим, неправильным, неприятным, чему теперь не дозволено было даже дышать. Постепенно она впала в вязкое мутное забытье, медленно погружалась в него, и очень боялась заснуть, и выныривала на поверхность с судорожным отчаянием. А еще ей было страшно думать о недавнем разговоре с… этой женщиной. С Луизой.