Две пары ног быстро прошагали к выходу, и вновь стало тихо. Оливия вяло рассматривала рану, продолжая прижимать ко лбу ковшик, приятно холодивший ушиб. Лоусон опустился перед ней на колени, судорожным движением провел ладонью по лицу и сдавленно произнес:- Оливия, будет немножко щипать. Вы... потерпите, хорошо? Потом станет легче.Она непонимающе взглянула на него, потом снова опустила глаза к ране. Лоусон открыл склянку, набрал немного мази на кончики пальцев, помедлил и нежно прикоснулся к колену девушки. Снадобье оказалось таким едким, что Оливия громко завопила от неожиданности. Казалось, будто в ранку плеснули жидкого огня. Одной рукой она вцепилась в руку Лоусона и попыталась оттолкнуть ее от себя. Тот переполошился:- Что, Оливия? Жжет, да? Очень больно?От адского огня из зажмуренных глаз брызнули слезы, и Оливия не смогла ничего произнести, только замычала, отчаянно мотая головой. А Лоусон вдруг сделал и вовсе неожиданную вещь - бережно придерживая ее ногу чистой рукой, он склонился ближе и, вытянув губы, подул на горящее место. Через пару секунд жжение стихло. Мазь была словно горячей и леденящей одновременно, и боль утихала, отступала... Девушка ощутила блаженное облегчение, выдохнула и открыла глаза. И замерла.Время остановилось.Сам воздух в комнате, казалось, загустел, стал тягучим и прозрачным, как цветочный мед; звуки запутались в нем, как мухи в паутине. Где-то далеко, очень далеко - на другом краю вселенной - раздавались медленные гулкие шаги и чьи-то незнакомые голоса. Мир стремительно померк, обрушился, обвалился, сжался до размера булавочной головки, и на всем белом свете осталась лишь одна эта комната.Кресло, повернутое к льющему из окна тусклому дневному свету.Девушка, сидящая в кресле.Стоящий перед нею на коленях мужчина.Время остановилось.Оливия, к которой враз вернулось сознание,  всхлипнула, рассматривая удивительную, небывалую картину.Она сама сидит в кресле, бессильно откинувшись на мягкую спинку - платье задрано до бедра, одна нога выставлена вперед, ступня в туфельке покоится на колене ненавистного Лоусона. А чулок - о боже! - спущен до самой лодыжки. Она завороженно рассматривала длинные пальцы мужчины на своем бедре; сосредоточенно сведенные тонкие брови и бисеринки пота, выступившие на виске. Длинные темные ресницы и губы, почти касающиеся ее голого колена.Да, время остановилось и никак не желало идти дальше.Секунды тяжелыми каплями повисли в безвременье.В ушах гулко отдавались вязкие, увесистые удары - один, другой, третий…Лоусон медленно поднял голову и посмотрел ей в глаза.Время остановилось.