Малочько на меня не действует в любом сочетании  В этом смысле я кремень  Сливы еще куда ни шло, а вот пичонку жрите сами! Хати, сидя у костра возле обжимающейся и сыплющей остротами королевской четы, без конца припоминал и этот досадный эпизод, и несколько не менее болезненных, когда король, как нарочно, будто из вредности посылал его передать что-то Робсе, и тот, конечно же, не мог удержаться от ехидных колкостей. Уперев руки в бока, инквизитор выслушивал бывшего любовника, расплывался в улыбке, но глаза оставались хладнокровно-выжидающими. Как у льва, выслеживающего в засаде добычу. Спокойные, слегка прищуренные. «Никуда ты от меня не денешься» - говорили они. И Хати охватывало смятение. Спеша побыстрее убраться от этого пронзительного взгляда, он сжимал кулаки, кляня себя за то, что в сердце все еще бушевало адское пламя. Скорей бы там уже образовалась выжженная пустыня. И чтоб ни следа чувств к этой презренной твари не осталось на этом пепелище.  Ведь ненависть — опасное, шаткое чувство. Любому известно, что противоположность любви — не ненависть, а равнодушие. Скорей бы уже! Чтобы при мысли о Робсе даже не кольнуло больше ни разу, ничего не всколыхнулось и не отозвалось.Но пока до этого было бесконечно далеко, и муки Хати не делались терпимее, и способа избавиться от этих мук он не видел. Точнее, был один способ, вернейший и надежнейший, но увы, недостойный мужчины, тем более рыцаря, и Хати не позволял этим трусливым мыслишкам прокрадываться в свой рассудок, но они витали вокруг назойливыми комарами, ожидая момента, когда можно будет впиться в обессилевшую плоть. Сало, капавшее из поросенка, шкворчало на углях, и теперь ему вспоминался тот летний день у озера, когда он вперые посмотрел на Робсе как на мужчину и пропал. Тот же вездесущий запах запеченного мяса щекотал ноздри и больно царапал где-то внутри, поневоле вытаскивая из глубин души воспоминания о его грехопадении. Постылые и постыдные. Хати сжал губы и смотрел перед собой невидящим остекленевшим от боли взглядом, стараясь не замечать краем глаза черную гриву, которой играл вечерний ветерок, убить в себе воспоминания о том, как запускал в нее пальцы и как она щекотала ему то грудь, то спину.Кристиан, насытившись, сладко потянулся, встал, оправляя камзол, и объявил немногочисленной свите, что хочет прокатиться вдоль моря на своей любимице Генриетте, пока хмель еще не взял над ним верх.- Как я влюблен в эту лошадиную женщину! - промурлыкал он на ухо кобыле. - Мое твое величество, только никаких скачек на этот раз! Еще не хватало, чтобы ты навернулся. Вон зенки-то осоловелые какие.- Не пьянее некоторых! Смотри у меня, я уже ревную! - сурово ответил Петри, вскакивая в седло. - Ты со мной так не нежничаешь, как с этой особой!Шутливо препираясь, они скрылись из виду. Встал и Хати. Наконец-то можно будет побыть одному, не пытаясь держать лицо, не ощущая на себе насмешливый взгляд Робсе, не думая о том, что смешки дам за спиной относятся к нему, и не вдыхая этот вездесущий запах грехопадения. Да почему самые позорные его воспоминания связаны с этим проклятым жареным мясом? Он молча побрел было к морю, но передумал спускаться по тропинке и пошел вдоль скал, скрывшись за кустарником. Робсе и Хельге обменялись взглядами, выражавщими одну и ту же мысль, не требующую слов. Что-то очень не понравилось им в поникшей фигуре оруженосца, и дело было даже не в том, что тот набрался и может ненароком сверзнуться со скалы. От Хати так и разило обреченностью и смертельной усталостью. И Робсе, недолго думая, тихо последовал за ним.