Когда схлынула первая волна ярости, криков и угроз, родные незадачливых обрученных впали в такое отчаяние, что даже попытались объединить усилия. Они сменили тактику и начали длительную осаду. Джиневра, стиснув зубы и не поднимая глаз от стола или вышивания, выслушивала от матери бесконечные усталые упреки в неблагодарности и себялюбии. В том, что та совсем не думает о семье, а только об удовлетворении своих низменных желаний. Что в двадцать два года пора иметь свою голову на плечах и задумываться о будущем. О настоящем, правильном и обеспеченном будущем, а не рае в шалаше с оборванцем без гроша за душой, пусть даже и знатным. Что она помрет в нищете, под забором, ведь ей не на что будет жить... Мысленно сосчитав до пятидесяти, девушка тихо, но твердо отвечала, что она очень, очень благодарна своим близким за все, что они для нее сделали, но она хочет прожить свою собственную жизнь. Что она имеет полное право на приданое, оставленное ей по завещанию покойным дедом. Пусть крошечное, но это все же хоть какие-то деньги и они принадлежат только ей - все равно никто, кроме нее самой, не может ими распоряжаться. Как-нибудь проживут, справятся. А вот ее мысли и чувства никого не касаются. Мать снова срывалась на крик и, потрясая толстым пальцем, брызгала слюной, обвиняя дочь во всех смертных грехах, начиная со стяжательства и заканчивая блудодейством. Джиневра крепко зажмуривалась, сдерживая предательские слезы. А потом, проглотив комок в горле, ровным голосом благодарила мать за обед, выходила из-за стола и покидала комнату, принимая прямой спиной летящие вслед оскорбления и упреки…