А потом вдруг нахлынул стыд. Стыд, отчаяние, злоба. Злоба на Луизу за то, что осмелилась говорить Ники такие ужасные гадости о ее – ее! – маме. И на себя - за то, что дала себя запугать и покорно выслушивала эти мерзкие ядовитые речи, не оборвала Луизу, не прикрикнула, как следует! И неважно, что тогда Ники овладели отчаяние, смятение, растерянность. Неважно. Она просто струсила – вот как это называется! И не смогла достойно ответить. Она поступила подло по отношению к своей собственной матери и предала ее – потому что поверила в гнусную ложь и потому что промолчала. Ненавидя себя и коря за малодушие и трусость, Ники снова и снова подбирала подходящие слова, которые могла бы швырнуть в лицо этой жестокой бессердечной женщине – Луизе Моро. Она представила, как скривились бы ее губы, как она растерянно замолчала бы, не договорив фразы. Как сникли бы ее плечи, и сломилась бы гордая осанка, выражавшая пренебрежение и презрение ко всему миру. Мысленно глядя в ненавистное холеное лицо, Ники была готова бежать вслед за Луизой, чтобы высказать ей все, что думает. А потом холодные голубые глаза потемнели, тонкие черты исказились, и девушка обнаружила, что всматривается уже в свое собственное лицо. Справа и слева засверкали знакомые льдистые блики, одинокий луч света отразился в хрустальной кромке и разбился на мелкие сверкающие радуги. Те ужасные зеркала снова посмели ей привидеться! И это вдруг привело Ники в такую ярость, что она принялась крушить зеркала, разбивать их одно за другим, и светлые лучистые осколки осыпались звенящим дождем, оставляя золоченые рамы зиять мертвыми оскаленными пастями. За зеркалами оказалась темная пустота, лишь на полу тускло отсвечивали лежащие неопрятным ворохом бумажные листы. Ники подняла один – это оказались те самые гравюры – карета, трактир, снова ярко освещенная солнцем комната… Она сминала их, рвала в мелкие клочки, но их становилось все больше и больше. А потом они вдруг поднялись в воздух и закружились невиданной вьюгой, летели в лицо и слепили глаза, и Ники отмахивалась от них что было сил. В руках оказался последний уцелевший листок – это был тот самый рисунок карандашом, старый портрет ее матери, и Ники снова плакала, бережно разглаживая его, и кричала, и громко звала – мама! мама!.. Послышался тихий ускользающий смех, девушка судорожно всхлипнула и открыла глаза.