Свити спрашивала мать, не хотелось ли ей настоящей свадьбы – пышной, веселой, красивой, со множеством гостей и подарков. А та смеялась и отвечала – нет, другая свадьба ей была не нужна. Ведь главное – это не подарки и гости, не платье и празднично убранный стол, а тот, кто стоит перед алтарем рядом с тобой. Вот это главное. А она, Джиневра, сделала правильный выбор. И ни о чем не жалеет по сей день…Жизнь молодых не была простой – им постоянно не хватало денег, они мало что умели и плоховато справлялись с собственным небогатым хозяйством. Зато они были готовы учиться, запоминали свои ошибки и славно уживались со старенькой теткой, а та с радостью помогала им по мере сил. После смерти мужа она продала его небольшое дело, удачно разместила деньги и жила на проценты с капитала. Старушка радовалась рождению Свити не меньше счастливых родителей, а когда пришел ее срок, отошла в мир иной – мирно и безболезненно, во сне, с улыбкой на губах… Оплакав ее, молодые узнали, что та завещала им свой дом. И жизнь снова потекла своим чередом. Джон и Джиневра исправно писали письма своим родным, хоть те и оставались без ответа - родители по-прежнему не желали их знать. Но рождение внучки, видимо, все же смягчило их сердца, и они стали наносить визиты, умудрившись перессориться еще и по поводу имени для новорожденной... Правда, отношение их к супругам детей также не изменилось – мать Джона критиковала и ругала все, что делала невестка, начиная с обстановки и заканчивая воспитанием дочерей; матушка Джиневры презрительно отзывалась о Джоне, издеваясь над его неумением вести дела и обеспечить семью. Обстановка в доме становилась натянутой и мрачной, во время семейных трапез за столом то и дело повисала гнетущая колючая тишина, нарушаемая лишь приглушенным звоном приборов и односложными фразами. Маленькая Свити не любила эти продолжительные визиты, побаивалась бабушек и во время их приездов старалась проводить с ними как можно меньше времени. Ей не нравились постоянные замечания и упреки в непослушании, выговоры и продолжительные нотации, во время которых девочка отчаянно скучала и с трудом сдерживала зевоту. Долгие разговоры о поведении, правильной осанке, величии рода и манерах, которыми следовало обладать юным девицам ее положения, навевали на девочку тоску. Она покорно делала вид, что слушает наставительный голос бабушки, а сама украдкой смотрела за окно, где ярко светило солнце, щебетали птицы и ветер колыхал верхушки зеленых кустов… Иногда она так погружалась в собственные мысли, что пропускала обращенный к ней вопрос и зарабатывала новый сердитый окрик и новую нотацию. В такие дни дом погружался в некое тоскливое забытье, в воздухе словно повисала паутина, в которой люди двигались неуверенно и безнадежно - увязшими мухами, и даже шаги и голоса звучали приглушенно, как в густом тумане. И только непреклонный голос бабки – с отцовской или с материнской стороны,  – распекающей очередную жертву, раздавался уверенно и властно.