Она вздохнула, откинула с лица спутанные пряди, и принялась дальше рассматривать себя. Повернулась плечом, натянула с боков просторную сорочку. Хмыкнула – грудь, пожалуй, хороша. И волосы тоже. Длинные, густые, красивого цвета, который Оливия с детства искренне считала мышиным, а потом они вдруг оказались вовсе не мышиными, а светло-русыми, с благородным пепельным оттенком. Папа всегда твердил – если б она не ленилась и посвящала себе немножко больше времени, то была бы очень хорошенькой. Девушка презрительно фыркнула – посмотрите, какая красотка выискалась… Что же еще любящий отец может сказать своей взрослой одинокой дочери? Но все же, поколебавшись, отыскала на столике кожаный футляр, в котором лежали щетка, зеркало на ручке и черепаховый гребень – изящные, дорогие, доставшиеся от матери. Взяла щетку и принялась задумчиво и неторопливо расчесывать волосы, пока они не заблестели ровной волной, гладко лежащей на спине и плечах. Девушка сгребла густые пряди в горсть у затылка и приподняла повыше. Пожалуй, если постараться, можно соорудить вполне пристойную прическу вместо обычного вороньего гнезда с воткнутым в него карандашом. Можно, так ведь лень… И потом, для кого стараться? Для… Лоусона? Будто он оценит. Посмотрит мимо, да еще обронит что-нибудь презрительное.Или нет?