В комнате повисла тишина. Невыносимая, густая, давящая на уши, плечи и сердце тишина. Солнце, с трудом пробивая себе дорогу сквозь дрянные синие занавески, наполнило комнату унылым полумраком. В узком луче кружились пылинки, а у стекла неуместно громко зажужжала вялая осенняя муха. Где-то далеко, за толстыми каменным стенами текла жизнь – там ходили люди, разговаривали, ругались и звенели посудой. Там скрипели щербатые ступени лестницы, у дверей сидела облезлая тощая кошка и вылизывала лапу, мальчишка-разносчик из зеленной шустро бежал по улице с полной корзиной капусты, а низенькая миссис Джонсон, напевая под нос немудреную песенку, старательно штопала ветхую наволочку. Голуби, хлопая крыльями, поднимались в небо и посматривали на людей глупыми коричневыми глазами, и рваные грязные облака плыли по небу – как всегда. Жизнь шла своим чередом – обычная, размеренная, равнодушная, и ей не было никакого дела до двух женщин, сидящих в полутемной комнатке скверной гостиницы в центре большого города, придавленных одним несчастьем.- Этого не может быть, - в сотый, наверное, раз за сегодняшний день потерянно прошептала Ники.- Я видела ее живот. Совсем небольшой к тому времени. Судя по его размерам, Линда должна была родить в начале - середине следующей зимы. - Этого не может быть.- Ваша матушка никогда не упоминала Франсуа в разговоре?- Никогда. Она утверждала, что вообще не любит Францию и французов.- Ну еще бы.- Погодите! Когда я спросила у нее, почему в таком случае меня назвали французским именем, она призналась, что так было не всегда. И…- Что, мисс Скофилд?- Этого не может быть. Брошь…- Что, что она говорила про брошь? Как объясняла ее появление?!- Что это подарок… моего отца. Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть…