Но обстоятельства сложились иначе. На следующий день Свити с отцом наконец позволили себе отдохнуть и поспать подольше - ведь все предыдущие дни им приходилось вставать затемно, чтобы уже с самого утра быть в Олд-Бейли. И за поздним завтраком в "Розе и кувшине" в компании близнецов Сомерсет неожиданно для всех объявил:- Свити, Ники, такое дело... Мне нужно ненадолго уехать. Очень нужно.Свити поставила на стол чашку с чаем, которую подносила к губам:- Уехать? Куда?Тот озабоченно нахмурился:- Я договаривался встретиться со старым приятелем здесь, в Лондоне. Мы списались с ним заранее. Он сам бывший судейский чиновник и я рассчитывал получить у него добрый совет. Может, ты помнишь его, дочка, - это Милн, такой невысокий, совсем седой...- Прости, папа, не помню.- Неважно. На днях Милн прислал письмо с извинениями, что не может приехать сюда - беднягу свалил приступ подагры, и он совершенно разбит. Сам он живет в сорока милях от столицы. Он приглашает меня к себе, и я собираюсь поехать. Даже не знаю, что делать с вами обеими... Я могу отправить вас домой - посадить на почтовую карету. Или же, если хотите, мы можем поехать к Милну все вместе. Это займет всего пару дней. Но, как я подозреваю, вам самим больше захочется дождаться меня здесь, в Лондоне. Верно?Произнося эти слова, Сомерсет отчего-то смотрел не на девушек, а не близнецов. Мишель спокойно выдержал его взгляд и произнес:- Мсье Сомерсет, вы можете не беспокоиться за Ники и Свити. Обещаю, мы позаботимся о них.Тот хмыкнул:- В этом я как раз не сомневаюсь. Мда, похоже, моя вчерашняя шутка оказалась неудачной…Ники и Свити молчали, затаив дыхание. Они чувствовали, что разговор, складывающийся, казалось бы, из обычных вежливых слов, на самом деле ведется мужчинами на другом, недоступном, непонятном им обеим уровне. Словно губы говорят одно, глаза - другое, а что в действительности творится в этих трех головах - одному богу ведомо.