Потом она все-таки уснула, и во сне увидела все, как наяву – Луизу, себя, Франсуа, свою маму, совсем молодую. Картины, которые представлялись ей – старые потрепанные гравюры – вдруг ожили, и Ники почему-то оказалась там, на этих картинах. Она сидела в карете рядом с Луизой, когда та мчалась в Лондон. Горбилась рядом на лавке трактира, натянув до носа темный капюшон. Украдкой, прячась за портьерой, рассматривала высокого синеглазого мужчину рядом со светловолосой красавицей. И вдруг очутилась в просторной залитой солнцем комнате. Беспощадное солнце било в лицо, прорываясь сквозь частые переплеты высоких окон с балконной дверью посередине, расчерчивая пол косыми клетками, превращая его в диковинную шахматную доску. И на краю этой доски – две фигуры. Две королевы. Темная - в длинной, скрывающей фигуру и лицо накидке, и светлая – в пышной пене кружев легкого пеньюара. Белая королева загнана в угол и бесповоротно повержена – она в отчаянии ползает по клеткам на коленях, хватает черную королеву за руки и молит ее о пощаде. А та торжествующе смеется, запрокинув голову, и брезгливо отталкивает от себя дрожащие бледные пальцы. В этот миг Ники стало так отчаянно жаль эту белую королеву, несчастную униженную женщину - ее маму! Она горько заплакала и попыталась заслонить ее собой, укрыть от безжалостной мучительницы. Но ничего не выходило – ведь обе женщины не существовали в самом деле, они были… где? В ее, Ники, мыслях? В воспоминаниях Луизы? На неряшливых гравюрах? В далеком, покрытом пыльными полотнищами паутины прошлом?..