Каждый вечер после ужина Томас, сопровождаемый мрачным взглядом Лоусона, уводил Оливию в свой кабинет. Там они зажигали свечи, запирались на ключ и приступали к совсем другой работе - работе над историей Томаса Беркли, того, что родился триста с лишним лет назад и который хотел сочинить для себя совершенно новую жизнь. Дело, признаться, шло из рук вон плохо. Сначала Оливия отнеслась к нему весьма самонадеянно. Ей казалось, что стоит только взяться за бумаги, как готовая история Томаса - идеальная, безупречная и не вызывающая сомнений - тут же нарисуется в ее мыслях и останется только записать ее и преподнести на блюдечке счастливому жениху. Он будет искренне благодарить и восхищаться ее сообразительностью, а она - небрежно отмахиваться и втайне тоже хвалить себя за находчивость. Но все оказалось не так просто. Томас Беркли и сам обладал острым умом и отменной памятью, и действительно проделал огромную работу, пытаясь написать сочинение о своей новой жизни. Раз за разом Оливия просматривала отобранные им бумаги, читала и перечитывала их; измарала десятки чистых листов, набрасывая схемы передвижений многочисленных родственников Томаса, чтобы втиснуть туда еще одного персонажа; обкусала с полдюжины карандашей, пытаясь увязать в одну цепочку десятки своенравных непослушных Беркли, так некстати забывших посоветоваться с нею и Томасом, прежде чем закончить свои дни. Они засиживались допоздна, когда в окно тускло светило равнодушное закатное небо, а в доме прекращались все работы, стихали шаги, громкие голоса и стук молотков. Свечи чадили и трепетали на сквозняке, медленно оплывали, принимая причудливые очертания; в кабинете пахло нагретым воском и старыми бумагами. Оливия, давшая отцу перед отъездом из дома твердое обещание избавиться от вредной склонности к табаку, сдалась и вновь раскуривала трубку за трубкой; Томас не выдерживал и открывал окно, позволяя теплому ночному ветру выдувать из комнаты густые клубы душистого дыма. Смущенно извинившись, он испрашивал у девушки позволения скинуть камзол и жилет, расстегивал ворот белоснежной рубахи и часами расхаживал по кабинету, закинув руки за голову. Иногда они оба молчали, напряженно размышляя; иногда говорили - торопливо, взахлеб, перебивая друг друга. Но все было напрасно - история не складывалась. Пару раз в кабинет с незначительными вопросами заглядывал Лоусон. Негромко извинившись, настороженно разглядывал профиль Оливии, устало облокотившейся на подлокотник кресла и даже не находившей сил сказать ему очередную колкость и вышагивающего по кабинету хозяина. Получал рассеянный ответ и нехотя уходил, обиженно оглядываясь на захлопнувшуюся перед носом дверь.