Зюскинд в "Парфюмере" хорошо описал. В городах того времени стояла вонь, почти невообразимаядля нас, современных людей. Улицы воняли навозом, дворы вонялимочой, лестницы воняли гнилым деревом и крысиным пометом, кухни- скверным углем и бараньим салом; непроветренные гостиныевоняли слежавшейся пылью, спальни - грязными простынями,влажными перинами и остросладкими испарениями ночных горшков.Из каминов несло верой, из дубилен - едкими щелочами, соскотобоен - выпущенной кровью. Люди воняли потом и нестиранымплатьем; изо рта у них пахло сгнившими зубами, из животов -луковым соком, а из тела, когда они старели, начинали пахнутьстарым сыром, и кислым молоком, и болезненными опухолями.Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостамии во дворцах. Воняли крестьяне и священники, подмастерья и женымастеров, воняло все дворянское сословие, вонял даже сам король- он вонял, как хищный зверь, а королева - как старая коза,зимой и летом. Ибо в восемнадцатом столетии еще не былапоставлена преграда разлагающей активности бактерий, а потомувсякая человеческая деятельность, как созидательная, так иразрушительная, всякое проявление зарождающейся или погибающейжизни сопровождалось вонью.И разумеется, в Париже стояла самая большая вонь, ибоПариж был самым большим городом Франции. А в самом Париже былотакое место между улицами О-Фер и Ферронри под названиемКладбище невинных, где стояла совсем уж адская вонь. Восемьсотлет подряд сюда доставляли покойников из Отель-Дь° иблизлежащих приходов, восемьсот лет подряд сюда на тачкахдюжинами свозили трупы и вываливали в длинные ямы, восемьсотлет подряд их укладывали слоями, скелетик к скелетику, всемейные склепы и братские могилы. И лишь позже, наканунеФранцузской революции, после того как некоторые из могилугрожающе обвалились и вонь переполненного кладбица побудилажителей предместья не только к протестам, но и к настоящимбунтам, кладбище было наконец закрыто и разорено, миллионыкостей и черепов сброшены в катакомбы Монмартра, а на этомместе сооружен рынок.