Я не помню Ленина живьём,Я его застал уже холодным.Говорят, был дерзким пацаном,Поимел державу принародно.Отнял у богатых кошелькиИ подвел под новые понятия:Дескать, все отныне босяки -Вот такая, значит, демократия.Маленький, картавый, без волос,Без конца по тюрьмам ошивался.Видно, там несладко довелось,Говорят, чернильницей питался.Десять лет торчал на Колыме,Партизанил в питерских болотах,А потом метнулся по зимеЗа бугром подтягивать босоту.Женщин он к себе не допускал -Все боялся, что менты банкуют.Он, конечно, жутко тосковал,Съест чернила и сидит, тоскует.Но однажды в питерских КрестахЛенин встретил каторжанку Надю,Тоже вся на шифре, в кандалах -Вот и поженилися не глядя.Он Надюхе спуску не давал,Так сказать, держал всегда на стрёме,Сам удачно банки обувал,Надя знала фарт на ипподроме, В общем, жили воровской семьёй,Вечерами резались в картишки.Только вот о жизни половойВова беспокоился не слишком.Как он мог Надюхе рассказать,Как в далеком магаданском краеПри морозе минус сорок пятьОн по снегу полз от вертухаев,Как, отняв ладони от лица,Плакали навзрыд оленеводы...Нет у революции конца!Отдала, однако, за свободу.От судьбы приняв такой удел,Вова стал чудить и куролесить,Прокатился дикий беспределПо российским городам и весям,Расстреляли тысячи людей,У живых отняли пропитанье.Вона как бывает у вождей,Если он не вождь в интимном плане.А теперь он вон, в гробу лежит,Может, помер, может, притворился.Он ведь, гад, живее всех живых,Не, ну вона как в гробу-то сохранился.Может быть, гореть ему в аду,Но пока для всех, на всякий случай,Пусть он будет лучше на виду,Вдруг еще чего-нибудь отчебучит...