Ща, абзацик докалякаю и сюда добавлю.Когда четыре года назад Лаури, глава секты Грамари, тайно встретился с Вилле, сводным братом правящего в то время короля Хельге, и предложил ему коварный план по свержению его законного величества и воцарению на троне самого Вилле, тот согласился почти не раздумывая, и мечты его в первую очередь, как ни стыдно ему было признаться в этом самому себе, были именно любовного толка. Он умел нравиться и женским вниманием обделён не был, но всегда оставался в тени брата – а тень, надо сказать, Хельге отбрасывал большую и густую. Огромного роста, богатырского телосложения, с истинно королевской статью, мужественной лепкой властного лица и роскошной густой гривой, да ещё законнорожденный, в отличие от Вилле – его-то мать была одной из фавориток.	План сработал без сучка без задоринки, и каждый получил что хотел – понятно, кроме Хельги. Конечно, новый король не пустился во все тяжкие сразу, Вилле был далеко не глуп. Первым делом он стал завоёвывать народную любовь и уважение городской аристократии, стараясь править осторожно, не ущемляя ничьих интересов. Маги всегда были под рукой, помогая и подсказывая в том, что представлялось Вилле неразрешимым. Они, в свою очередь, получили «своего» короля, доступ к дворцовой библиотеке и немало других привилегий, в которых раньше им было отказано. Самых горячих сторонников прежнего короля либо подкосили болезни, либо семейные проблемы, из-за которых им стало совсем не до дворцовых дел. Единственное, что омрачало безоблачное правление Вилле, – что приговорённому к казни Хельге удалось бежать – с помощью одного из инквизиторов, судя по тому, что тот исчез вместе с ним. Но время шло, а о свергнутом короле не было никаких вестей, и Вилле успокоился.	Потом были несколько лет любовного неистовства, когда никем уже не затеняемый король во всём блеске своей привлекательности, усиленной флером власти, а иногда и магией, менял любовниц даже чаще, чем перчатки, не в силах уже запоминать их лица и имена. Это были и аристократки, и женщины среднего сословия, и простые горожанки, и даже крестьянки, для Вилле в этом вопросе не было табу. 	Затем настал момент, когда король пресытился любовью и влюблёнными женщинами. Их податливость нагоняла тоску, их навязчивость раздражала. Игры не разнообразили любовь, а придавали ей фальшивость. Развратность опытных любовниц вызывала отвращение, а неискушённость молоденьких девушек - досаду и нежелание с ними возиться, ведь каждая из них требовала особого подхода и считала себя его судьбой, еле отвязывался потом. 	Вилле продолжал очаровывать, покорять и внушать обожание, потому что это вошло в привычку, въелось под кожу, срослось с его личностью. Но, покопавшись в себе, он осознал, что, во-первых, любовь из-за доступности потеряла для него свою романтическую составляющую, осталась лишь похоть. Во-вторых, его больше не возбуждали сорванные увядающие цветы, пусть другие собирают из них букеты. И в-третьих, он больше не хотел брать то, что отдают добровольно. Он хотел отнимать то, с чем не хотят расставаться.	Это был новый этап в его связи с чернокнижниками. Ранее Вилле не особенно интересовался их делами, если ему не нужна была их помощь. Предоставив им небольшой зал за библиотекой для их месс, он лишь однажды посетил его, заинтересовался пентаграммой на полу и по её подобию создал свою хартаграмму – и магия, и любовь в одном знаке. Теперь же, обсудив новые потребности короля и открывавшиеся в связи с ними возможности для магов, они пришли к соглашению. Для чёрных месс, ритуалов и зелий часто требовались юные девственницы, и надо ли говорить, что домой ни одна из них не возвращалась. Но если раньше несчастными пользовались только чернокнижники, то теперь они делили девушек с королём: он жестоко насиловал каждую до, во время или после магического действа, в зависимости от его характера и целей.