Навеяло...В. Пикуль, "На задворках великой империи" (в отрывке описываются события вскоре после Кровавого воскресенья)."Трепов разговаривал с царем, как с малым дитятком.– Ваше величество, – дерзил он, – пора уже вам и выступить перед обществом, как государю, как монарху…– Дмитрий Федорович! – пугался император. – Но пятьдесят тысяч пострадавшим я уже дал. А получаю в год всего двести тысяч. У меня же – семья, дети, обязанности…– Но рабочие шли к вам девятого января! – настаивал Трепов. – Знать, у них дело было до вашего величества!– Теперь уже поздно, Дмитрий Федорович, не идти же мне к ним на улицу… Что вы предлагаете?– Зачем вам идти? Они сами придут, ваше величество…Путиловский котельщик Егор Образумов сидел дома, в свете пятилинейной керосиновой лампы, мирно дул липовый чай с блюдца и, не строя никаких баррикад, грыз постный сахар, когда к нему постучали.– Феня, – сказал Образумов, – ты спроси – кто?Ввалились: помощник пристава, жандарм, двое городовых и один дворник. Образумов от страха штаны себе прохудил.– Ваше благородие, ей-ей, не я… Кожуркин начал! Кожуркин!– Дворник, – позвал жандарм, – это и есть тот?– Точно так. Он самый…– Прошу одеться!Образумов положил сахарок на блюдце, с краев обкусанное:– За што? Вот крест святой… Кожуркин! Яво и берите…– Не разговаривать!Запихнули Образумова в карету – повезли без разговоров. Вот и комендантский подъезд Зимнего дворца. Едва ноги волок по мраморным ступеням. Увидел самого Трепова и задрожал.– Ну, был грех, – стал каяться Образумов. – Ну, верно: выпили мы литку. Дал я ему бутылкой… Так за што казните?– Обыскать, – распорядился Трепов.– Горе-то… горе-то какое, – убивался Образумов. – Ваш сиятельств! Дык это кажинного так можно… Кожуркин первый полез! А я только бутылкой… Кожуркина и берите!Барахло смотали в узел, привесили бирку. Ну, все: прощай, дорогая свобода! И вдруг (мати дорогая, спаси и помилуй нас!) несут Образумову белье, тащат пиджак с искрой, штиблеты.– Ну-ка одевайся, сокол! – говорит ему Трепов, улыбаясь.Тут Образумов осмелел. Давай штаны новые натягивать.– Зеркало-то… есть ли? – спросил. – Посмотреться…Опять – в карету и повезли. В императорский павильон Царскосельского вокзала. А там еще тридцать три человека – под стать Егорке, в пиджаках, в штиблетах. Красуются…– Ты с какого завода? – спросил Образумов одного из них.– Цыц! – подскочил жандарм. – Переговоры воспрещены.Посадили в вагон на диваны. Тронулись. До Царского Села.– Предупреждаю вас, – объявил Трепов в приемной императора, – что вы все представляете здесь выборную рабочую делегацию, которой его величество желает выказать свое монаршее доверие. И выслушает все ваши нужды.Николай спросил одного депутата:– Ваше имя?– Василием нарекли, ваше величество!И рассеянно повернулся ко второму:—…отчество?– Потапыч буду по батюшке!Третьего спросил о фамилии.– Херувимов! – бодро отозвался тот.В результате опроса появилось новое лицо, никогда не существовавшее в русской истории: Василий… Потапович… Херувимов. Бог с ним!Развернув бумагу, Николай тихо прочел свою речь.– Я верю, – заявил он, – в честные чувства русских людей и непоколебимую их преданность мне, а потому прощаю им вину передо мною!..Затем был хороший обед, и забегавшийся Трепов тоже закусил и выпил с «выборными» рабочими.…Обо всем этом Сергей Яковлевич узнавал из газет, иностранных и русских (нелегальных). Было стыдно за Петербург: двор царя после крови даже не отрыгивал – он просто блевал. Мышецкий спрашивал себя: «И можно ли быть еще глупее?..»