- Я отошел к стене,  -  продолжал Иоахим,  - остановился в почтительнойпозе и,  когда они дошли до комнаты маленькой Гуйус, номер двадцать восьмой,слегка наклонил голову.  По-моему,  священник обрадовался, что я поклонился;он  очень вежливо поблагодарил меня и  снял свою шапочку;  потом они  тут жеостанавливаются,  мальчик  с  кадилом  стучит  в  дверь,  нажимает  ручку  ипропускает священника вперед. И вот представь себе и вообрази мой ужас и моиощущения!  В  минуту,  когда священник переступает порог,  кто-то в  комнатевзвизгивает отчаянно,  пронзительно -  я  ничего подобного не слышал -  три,четыре раза подряд,  а потом начинается крик, беспрерывный, несмолкающий, онвырывается из широко раскрытого рта,  знаешь,  вот так: "Аа-ааа..." И в этомкрике такая жалоба,  такой ужас и  негодование,  что передать невозможно,  амгновениями - раздирающая сердце мольба. И вдруг этот крик становится глухими далеким, точно он опустился в землю и доносится из глубокого погреба.     Ганс Касторп порывисто обернулся к двоюродному брату.     - И это была маленькая Гуйус?  -  спросил он взволнованно.  - А потом -что это значит "из глубокого погреба"?     - Она заползла под одеяло!  - сказал Иоахим. - Нет, ты представь, что яиспытывал!  Священник остановился у  самого  порога и  говорил успокаивающиеслова, как сейчас вижу его, он то вытягивал шею, то втягивал голову в плечи.Человек с крестом и служка стояли растерянные,  не решаясь войти. А мне быломежду ними видно,  что делается в комнате.  Комната совершенно такая же, кактвоя и  моя,  слева от двери у  стены кровать,  и возле изголовья столпиласькучка людей, - конечно, родители и близкие, - и они уговаривают, склонившисьнад  постелью,  а  на  ней  видно только что-то  бесформенное,  и  оно молитисступленно, негодует, брыкается...     - Ты говоришь, она брыкалась?     - Изо всех сил!  Но все было напрасно.  Она вынуждена была причаститьсясвятых  тайн.  Священник подошел к  ней,  вошли  оба  его  спутника,  кто-топритворил  дверь.   Однако  я  успел  еще  увидеть:  на  миг  приподнимаетсярастрепанная белокурая голова маленькой Гуйус, девочка смотрит на священникашироко раскрытыми от ужаса глазами, они совсем белые, без цвета, потом опятьраздается "ай-ой", и она снова ныряет под простыню.     - И  ты  мне  рассказываешь  такую  вещь  только  теперь?  -  помолчав,проговорил Ганс Касторп. - Я не понимаю, как ты вчера вечером не вспомнил обэтом.  Но, боже мой, ведь у нее, очевидно, было еще очень много сил, раз онатак  сопротивлялась.  Для  этого ведь необходимы силы.  За  священником надопосылать, только когда человек уж совсем ослабеет...     - Она и ослабела,  -  возразил Иоахим. - О!.. Много кой-чего можно былобы порассказать;  самое трудное -  начало,  выбор...  Она была на самом делеочень слаба,  только страх придал ей  такую силу.  Ей было страшно до ужаса,она же почуяла,  что скоро умрет. Ведь совсем молоденькая девушка, как тут вконце концов не извинить ее? Но иногда и мужчины ведут себя так же, а уж этонепростительное безволие!  Впрочем,  Беренс умеет с ними разговаривать, он втаких случаях находит нужный тон!     - Какой же тон? - спросил Ганс Касторп, насупившись.     - "Пожалуйста,  не ломайтесь",  говорит он,  -  продолжал Иоахим.  - Покрайней мере он  совсем недавно сказал это одному умирающему -  мы узнали обэтом от  старшей сестры,  она  помогала держать больного.  Был у  нас такой,напоследок он  разыграл отвратительную сцену,  ни  за  что не хотел умирать.Тогда-то Беренс на него и накинулся.  "Пожалуйста,  не ломайтесь",  - заявилон, и пациент мгновенно утихомирился и умер совершенно спокойно.     Ганс  Касторп хлопнул себя  рукой по  колену и,  откинувшись на  спинкускамьи, взглянул на небо.     - Послушай,  но  это уж слишком!  -  воскликнул он.  -  Накидывается начеловека и прямо заявляет:  "Не ломайтесь!" Это умирающему-то!  Нет,  это ужслишком!  Умирающий в какой-то мере заслуживает уважения. Нельзя же его так,ни  с  того ни  с  сего...  Ведь умирающий,  хочу я  сказать,  как  бы  лицосвященное...     - Не отрицаю, - отозвался Иоахим. - Но если он такая тряпка...     - Нет!  - настойчиво продолжал Ганс Касторп с упорством, которое отнюдьне соответствовало возражениям двоюродного брата.  -  Нет,  умирающий -  этосущество гораздо более благородное,  чем какой-нибудь ражий болван,  которыйразгуливает себе по жизни,  похохатывает,  зашибает деньгу и  набивает пузо.Так нельзя...  - И голос его странно дрогнул. - Нельзя так, ни за что ни прочто...  - Он не договорил: как и вчера, на него напал неудержимый смех, этотсмех  вырывался из  глубины его  существа,  сотрясая все  тело,  смех  стольнеодолимый,  что Ганс Касторп невольно закрыл глаза,  и из-под век выступилислезы.