http://www.youtube.com/watch?v=_3d2tPxVm2QБах И.С. - Токката ре-минорЧАСТЬ 3Глава 8Карета остановилась у ворот монастыря. Возница заискивающе осведомился, надолго ли они здесь остановятся. Томас передернулся, представив, что ему придется заночевать здесь - и решительно заявил, что ровно столько времени, сколько потребуется на отдых лошадям, и ни минутой больше. Уверенно направился к покоям настоятеля, отмахнувшись от сопровождавшего монаха. Недолго переговорив с настоятелем, побрел в сторону монастырского кладбища. Каждый шаг давался с огромным трудом, ноги словно отказывались нести его к гнетущему месту.Неловко опустившись на колени у простого каменного надгробия, Томас долго молился. А может, и не молился. К кому он обращался - к Богу, к своей душе, к тому, кто покоился под тяжелой плитой - кто знает?.. Любопытствующие монахи издалека глазели на странного гостя - скорбная коленопреклоненная фигура, стиснутые руки, беззвучно шевелящиеся губы... Подошедший отец настоятель разогнал лентяев, постоял, размышляя, покачал головой и направился по своим делам. Солнце уже начинало клониться к вечеру, когда загадочный гость вновь возник на пороге кельи настоятеля. Негромко поблагодарив святого отца, попросил проводить его до ворот. Настоятель охотно исполнил его нетрудную просьбу. Он был стар и мудр, и, хоть сам испытывал жгучий интерес, чувствовал, что сейчас не стоит задавать никаких вопросов. Стоя у ворот, старик, повинуясь необъяснимому порыву, вдруг цепко взял гостя за руку; пристально взглянул в покрасневшие глаза и перекрестил, не говоря ни слова. Странник так же молча поклонился, поцеловал бледную сморщенную старческую руку и отбыл прочь - в сторону Сиенны. Настоятель долго глядел вслед пыльному хвосту на дороге, погрузившись в раздумья... Очнувшись, очень удивился, обнаружив в руке тяжелый кошель со знакомой монограммой. Ошарашенно выдохнул, пораженный догадкой - неужели этот гость и есть тот самый щедрый неизвестный пожертвователь? Надо же, на протяжении стольких десятилетий... Хотя нет, не может быть, слишком молод. Решил, что со временем непременно разберется с этой странной головоломкой, а теперь нужно поспешить все подробно записать - память уж не та, подводит память-то... ***- ...Триста лет. Триста лет я жил не нужной мне жизнью и мечтал о смерти...Голос Томаса дрожал и срывался. Он, склонив голову, стоял в огромном высоком зале; толстые каменные стены без окон, казалось, сдавливали его, как пыточный пресс; потолок терялся во тьме. Пламя нескольких свечей давало едва достаточно света, чтобы различить во мраке три фигуры в черных одеяниях с накинутыми капюшонами.- Я не мог завести семью, я терял друзей, у меня не было дома. Я скитался по дальним странам, чтобы вновь объявиться на родине - под чужим именем, через много лет. У меня не осталось ничего, что я мог бы сохранить, что было бы ценным для меня. Я богат - и я нищ, ибо в золоте нет мне счастья. Неужели наказания сроком в триста лет недостаточно, чтобы смыть мою вину?- Чего ты хочешь, Томас? - прошелестел неслышный голос, одна из фигур чуть пошевелилась.Томас судорожно сглотнул, облизал пересохшие губы.- Я... я прошу отсрочки.- Почему? Ты сам много раз молил о смерти, так радуйся же - твой час настал.- Я встретил женщину. Я... полюбил ее. Я полюбил первый раз в жизни.- У тебя было много женщин, Томас. И достаточно времени, чтобы разобраться в своих чувствах.Он выдохнул бессильно:- Я молю вас... - Ты сам говорил, что бессмертие - хуже, чем смерть.- Да, я говорил так. Ведь жить бессмертным без счастья - горше, чем смертным, но счастливым.- Ты противоречишь сам себе... Ты все-таки решил, что бессмертие - это благо для тебя?Томас трясущейся рукой вытер липкий пот с лица.- Я не прошу бессмертия... Я лишь прошу смертной жизни. - Твое время вышло.Фигуры в капюшонах качнулись и бесшумно поплыли над полом - прочь от него.Он отчаянно закричал им в спины:- Прожить три века и не обрести счастья - не слишком ли сурова кара за один проступок? Тени замерли, повернулись к нему.- Ты так ничего и не понял, Томас. Твои триста лет прошли впустую. Ты напрасно отбывал свое наказание, ты не искупил свой грех. Твое время вышло.Томас рухнул на колени, закрыв лицо руками, глухо простонал сквозь пальцы:- Мария... У нее чистая, искренняя, любящая душа... Я обещал ей, что вернусь. Почему она должна страдать за мои прегрешения? За что?...- Напрасно ты дал такое обещание. Не в твоем праве было решать.Капюшоны помедлили, чуть повернулись друг к другу. Кивнули.- Хорошо, Томас... Раз ты просишь не за себя - мы дадим тебе время.Он отнял руки от лица, с надеждой взглянул на тени.- До конца года. Приводи свои земные дела в порядок, раздавай долги и возвращайся.Гулко ударил колокол.***http://www.youtube.com/watch?v=FQ2yXWi0ppwR.E.M.-Losing My ReligionТомас не помнил, как он оказался в таверне. Лишь смутные ощущения - вот он остался один в пустом темном зале, вот кто-то низенький со свечой поднимает его с колен, тянет за рукав, ведет бесконечными коридорами... - Еще вина, синьор?На грубый стол перед ним со стуком опустился кувшин. Томас молча кивнул, подвинул опустевший бокал.Четыре месяца. Триста ненужных лет - и четыре жалких и таких драгоценных месяца. Из которых один уйдет на обратную дорогу. Что он может успеть за это время? Имеет ли право обнадеживать Марию? Что может дать ей? Короткое счастье? Он сумел бы, он бросил бы к нее ногам все, что имеет. И даже больше. Но что у него есть? Богатство? Презрительно скривился. Любовь? Да, любовь... Но у него нет главного - нет времени. Не будет ли это слишком жестоко - подарить ей все, а потом отнять в один миг, отнять навсегда, разрушить ее счастье... Томас представил Марию - недоумевающую, плачущую, раздавленную... Может, не стоит тогда возвращаться вообще? Остаться здесь и смиренно ждать своего смертного часа... Стиснул в кулаке платок. Нет, он обещал. Он... обещал вернуться и отдать Марии платок. Он не обещал любить ее, быть с ней, провести рядом всю жизнь. Горько усмехнулся - вся его жалкая жизнь умещается сейчас на собственной ладони... Он не обещал ей этого вслух. Сдержался, сумел. Как знал. Как тогда поступить? Объяснить, рассказать ей все, как есть? Разве так будет лучше? Вспомнил ее глаза, шепот: "Я буду ждать тебя..." Конечно, она не испугается, она останется с ним. До конца. А что потом? Забудет ли с легкостью, будет ли жить как прежде, найдет ли силы радоваться жизни - без него? Может, и так, но Томас сомневался. Он видел любящих людей - по-настоящему любящих; видел, как один не мог жить без другого; как оставшиеся тихо угасали или уходили вслед за любимым по своей воле, грешным образом, не вынеся разлуки... Не последует ли она за ним?.. Вздрогнул. Стоит ли рисковать? Может, тогда вовсе не нужно давать ей надежду? Встретиться, отдать платок, сделать вид, что ничего не было... Она, конечно, будет недоумевать, обижаться, страдать... Но если увидит, что между ними ничего не осталось, что он равнодушен к ней, что сдержал свое проклятое обещание - но не более... Может, тогда она отвернется от него? И, пережив обиду, обретет свою судьбу и новую любовь - с кем-то другим? Станет ли это лучшей долей для нее?..Томас допил вино, кинул на стол пару монет и оправился в гостиницу. Решив, что обдумает все, как следует, на обратном пути, он ясно и четко понимал одно - он любит Марию и будет любить ее весь отпущенный ему срок. И он готов заплатить своей и ее болью - за ее будущее счастье. А ему к страданиям не привыкать.***Глава 10Еще удар - и он опять валится на землю. Поднимается на дрожащих от напряжения ногах, принимает стойку... Пара обманных движений, выпад, удар - и снова летит лицом вниз. Хохот вокруг уже не прекращался. Наверное, со стороны это выглядит действительно весело. Утер грязным рукавом лицо - разбитую губу защипало. Руки налились тяжестью и онемели, словно он поднимал не шпагу, а мешок с мукой.У Келвина Диггори пришлось несладко. Ох, как несладко... Конечно, тот очень обрадовался ему, хоть и немного удивился странному решению Анны. Долго приветственно хлопал его по спине, так, что та жалобно захрустела; довольно проревел: "Давно пора! Сделаем из тебя настоящего вояку! Запомни, ты здесь не гость, ты - дома!" Сейчас Диггори думал - уж лучше бы он был здесь гостем. В замке Келвина было людно - зрелые воины, мужественные, сильные, опытные, иные покрытые шрамами. А с ними совсем еще молодые - пажи, воспитанники, ученики. Такие, как он, Диггори.И как Дэниел.Дэниел только сузил черные глаза, увидев Диггори, которого Келвин ввел за ужином в просторный зал и представил присутствующим. И с этого момента жизнь Диггори превратилась в ад. Он оказался самым скверным учеником. Он хуже всех фехтовал, стрелял, боролся, бегал, метал ножи и копье. Его даже лошади не слушались. Он уставал, как собака, и к вечеру еле волочил гудящие ноги, доползал до отведенной ему комнатки и валился на тюфяк. У него болело все - руки, спина, голова. Он раньше даже не подозревал, сколько у него мышц и костей, которые могут болеть - по очереди и одновременно. Но самым ужасным было то, что над ним смеялись. И это были вовсе не милые и невинные шуточки тетки. Нет, Дэниел, который как раз был лучшим во всем, вроде бы не оскорблял его и не издевался. Нет. Но почему-то постоянно получалось так, что если он фехтовал с Диггори, тот не просто проигрывал - а как-нибудь особо позорно, неуклюже падая в грязь, как сейчас; или по-дурацки запинаясь о собственные сапоги. Из всех лошадей обязательно доставалась самая непослушная и кусачая, злобно хватающая зубами в самый неожиданный момент. И в каждом вежливом, казалось бы, слове Дэниела, обращенном к Диггори, так тонко звучала едкая насмешка, что не только юные ученики покатывались со смеху, но и опытные, повидавшие всякое воины. И Келвин, предатель, тоже смеялся вместе со всеми, хлопал по плечу и говорил: "Ничего, терпи! Все через это прошли. Пока ты самый неопытный - такая твоя доля. Придет кто-то моложе тебя - и тому достанется." Как будто это могло утешить - что какому-то бедняге придется так же худо, как и ему, Диггори. Ему и в голову не приходило пожаловаться Келвину - какой смысл? Отослать его обратно к Анне тот не мог, такой уж был уговор. Самовольно Диггори тоже не имел права уехать - пока он несовершеннолетний. Разве что трусливо сбежать - а куда, к кому, кто его ждет?.. У него один дом - но там Анна, которая не желает его видеть. Остается одно - стиснуть зубы и терпеть, познавая воинскую премудрость... Диггори горько понимал, что ему никогда не поспеть за теми, кто постигал это искусство годами, день за днем, с самого детства... Сколько ему предстоит здесь мучиться? Еще каких-то жалких три с половиной года. Всего ничего. Самая малость.От невеселых мыслей Диггори отвлек легкий укол. Диггори с трудом поднял голову - Дэниел склонился над ним, кончиком шпаги похлопал его по плечу, заботливо спросил:- Я не помешал?.. Извини, что отвлекаю, мы будем продолжать? - новый взрыв хохота.Диггори не ответил, лишь сжал челюсти, как обычно; с третьей попытки поднялся, встал в позицию. Их прервал Келвин, громко объявивший об окончании состязаний.***Только одна отрада была здесь у Диггори.В свободное время ученики частенько выбирались в городок, расположенный неподалеку от замка. Заигрывали с девушками, пили в трактире эль и вино, разговаривали, слушали незатейливую музыку. Там, в трактире, Диггори и увидел ее в первый раз - ее, Нику.Сначала ему показалось, что это Вероника - золотистые волосы, серые глаза с длинными ресницами, очаровательная улыбка. Он даже зажмурился и поморгал - нет, конечно - девушка, ловко разносящая тяжелые кувшины и глиняные блюда с дымящимся мясом, была не Вероника. Но Диггори следил за нею, как зачарованный, она казалась ему лучиком света в его мрачном бытии, напоминанием о той, прежней, беззаботной жизни и счастливых днях. Девушка сверкала зубами, хлестко отвечала на шутки, успевала кого-то шлепнуть по рукам, пробираясь меж длинных деревянных столов. Подошла к нему, поставила щербатую кружку с элем, улыбнулась:- Добрый вечер. Вы недавно здесь? Я вас раньше не видела.- Здравствуйте. Да, недавно. - хотя казалось - уже целую адскую вечность.- Вы из замка сэра Келвина?- Да. Спасибо. - да что такое с его языком, что он не в силах выдавить ни слова, не может поддержать разговор с такой славной девушкой?- Пожалуйста. Меня зовут Ника. - улыбнулась ласково и пошла дальше. Господи, у нее даже имя похожее!Теперь Диггори с нетерпением ждал вечера, приодевался и летел в трактир. Постепенно он все больше разговаривал с Никой - она оказалась остроумной, смешливой и очень-очень милой. Казалось, он тоже нравится ей - она с удовольствием задерживалась у его стола, чтобы перекинуться парой слов, нежно краснела на его комплименты, опускала ресницы. Однажды Диггори принес ей розу - Ника признательно улыбнулась, воткнула цветок в волосы и так и ходила весь вечер. Это было очень приятно. С того дня Диггори непременно приходил с цветами. И самой потрясающей и неожиданной благодарностью за букет был восхитительный нежный поцелуй. А недавно он выбрал в лавке хорошенькие золотые сережки, долго сомневался - не будет ли неуместным такой подарок, не оскорбится ли Ника на его дерзость... Но действительность превзошла все ожидания. Ника чуть не запрыгала от радости, увидев сережки; быстро вдела в маленькие уши; довольно поразглядывала себя в карманное зеркальце. И обняла его крепко-крепко, и поцеловала так, что кровь прилила к голове, застучала в ушах. Уходя, шепнула: "Подожди меня вечером."Диггори весь изнылся в нетерпении, ерзая на скамье, подсчитывая оставшихся посетителей - ему хотелось взять их всех за шиворот и вытолкать вон. Наконец, последний шатающийся крестьянин неверной походкой побрел за дверь, и в длинном зале с низким закопченным потолком остался он один. Ника вышла из кухни, уже без этого безобразного фартука, с нарядным платком на плечах. Потянула его наружу, крепко держа за руку; молча прижала палец к губам. Они быстро пробирались какими-то узенькими улочками - амбары, заборы, ветхие строения. Остановившись у огромного деревянного сарая, Ника открыла дверцу, толкнула его внутрь. Теплый летний запах наполнял огромное помещение, пьяняще кружил голову. Сено - огромные копны, до самой крыши. За стеной неподалеку глухо заржала лошадь, топнула в пол. Ника шепотом позвала его откуда-то сверху: "Забирайся сюда!" И Диггори полез вверх по душистым волнам. Уже рядом с ней провалился одной ногой, почти ткнувшись носом прямо в грудь девушке. Ника тихо рассмеялась, взяла его лицо в руки, и стала целовать - нежно и сладко. Диггори чувствовал себя, как в прекрасном сне - таинственная полутьма, запах травы и цветов, теплые руки на его щеках, мягкие губы... Перед глазами проплыло лицо Вероники и сменилось другим - Ника... Даже не удивляясь собственной уверенности, бережно опустил девушку на спину, начал спускаться поцелуями вниз по подбородку, шее... Распустил шнуровку, провел руками по вырезу платья и осторожно потянул вниз, освобождая из тесного плена плечи и маленькую грудь. Приник губами - Ника тихо застонала над ухом, вцепившись пальцами в его волосы. Диггори продолжал, упиваясь этой прекрасной музыкой, а его руки жили собственной смелой жизнью, делая все новые открытия под платьем - колено, напряженное бедро, полоска гладкой кожи над краем чулка... Ника, задыхаясь, крепко, до боли, прижалась к нему. И он не стал медлить, заспешил в свой маленький жаркий рай...С того вечера все изменилось. Днем Диггори, как во сне, занимался уже привычными делами - фехтовал, стрелял, скакал верхом, падал, снова фехтовал, терпел насмешки... А вечером, окрыленный и снова полный сил, спешил в городок, на встречу со своей нимфой. И это были чудесные, счастливые, наполненные страстью и нежностью вечера. Однажды, когда они отдыхали в сене, умиротворенные и спокойные, и Диггори лениво поглаживал обнаженную спину Ники, послышался шум. Скрипнула дверь, раздались голоса. Диггори дернулся было, но Ника поймала его за руку, приложила ладонь к губам, покачала головой. Они замерли, не выдавая своего присутствия, и прислушались. Тихий женский смех и приглушенное низкое мурлыканье сменились поцелуями, шорохом снимаемой одежды и недвусмысленными вздохами и стонами. Двое наверху, обнявшись - сердце к сердцу - затаили дыхание, внимая этой песне любви. И это так вдруг разожгло их, что они снова набросились друг на друга, стараясь сдерживаться и не издавать ни звука, и это делало наслаждение еще ярче и острее...***Диггори счастливо улыбнулся, подвинул к себе нетронутый бокал, отпил вина. Он терпеливо ждал, когда Ника закончит работу. В который раз обвел взглядом зал, выискивая ее золотистую голову, нашел в полутемном проходе у двери в кухню, рядом... с Дэниелом.Тот наклонился к девушке, улыбаясь, что-то прошептал в самое ухо. Ника зарделась и опустила глаза, сдерживая улыбку. Дэниел отвел светлый локон от ее лица, продолжая говорить. Она кокетливо закусила губу, отстранилась от него, словно собираясь уйти; но Дэниел загородил ей дорогу, оперевшись рукой о косяк,.Диггори подбросило, как пружиной. Он подлетел к двери, обратился к Нике, с яростью глядя прямо в ненавистные черные глаза:- Ника, этот господин досаждает тебе?Дэниел лениво протянул:- Диггори, тебя не учили, что это невежливо - вмешиваться в чужой разговор?Тот повторил:- Ника?..Та промолчала, виновато отвела взгляд. Юноша мельком отметил новое, незнакомое бирюзовое ожерелье на ее шее. Дэниел вкрадчиво провел пальцами по плечу девушки, обернулся к Диггори:- Ты еще здесь? Ступай, мальчик, не мешай взрослым...И Диггори не выдержал. Собрав все свое отчаяние, ненависть и злость, он ударил, ударил кулаком прямо в этот ухмыляющийся рот. И продолжал бить, яростно, не чувствуя боли в ободранных костяшках, ощущая ответные удары по лицу, по животу... В ухе что-то взорвалось и зазвенело, один глаз стремительно заплывал и почти не видел, из носа текла горячая струйка. Под ногами хрустело стекло, вокруг слышались крики и грохот падающей мебели. Он почувствовал, как его за локти оттаскивают от противника, сопротивлялся и вырывался, ощущая жгучее желание зубами вцепиться в его глотку... Поток ледяной воды, ударивший в лицо, привел его в чувство.- ... я понимаю, молодые господа повздорили, всякое бывает; но я нижайше прошу - не устраивать подобного в моем заведении!.. - Толстый трактирщик умудрялся говорить подобострастно и гневно одновременно.- Что здесь происходит? - раздался знакомый рык.Диггори облизал лопнувшую губу, с досадой качнул головой - Келвин, черт его принес, не раньше, не позже...- Я повторяю - что здесь происходит? - Жесткие пальцы больно взяли Диггори за подбородок, повертели в стороны. Он мельком взглянул на Дэниела, злорадно удивился - тот выглядел, очевидно, не лучше, чем он сам - разбитый нос, губы в крови, на скуле наливается синяк. - Так. - Келвин, не глядя, сунул кланяющемуся трактирщику несколько монет, небрежно махнул ладонью. - Вы, двое - на конюшни. На три дня.Диггори и Дэниел провели три дня, выгребая навоз, ухаживая за лошадьми, таская бесчисленные ведра с водой. Одуревая от вони и изнурительной работы, они не сказали друг другу ни слова. В последний день срока Дэниел поскользнулся и упал, Диггори рассмеялся над ним, и они опять подрались. А Келвин продлил наказание еще на неделю.