Щас я вам буду рассказывать страшные истории. Пользуясь тем, что у большинства уже не ночь.  Ну а шуня у нас непробиваемый материалист, так что ей в любом случае страшно не будет! В общем, как, наверное, большинство из вас помнит, моя старшая сестрыня сидит сейчас у кровати умирающей бабки в Ялте (мама нашего отца). Она уже полностью не в своем уме, совершенно не встает, в памперсе, ест-пьет чрезвычайно мало (можно даже сказать, что почти совсем не ест и не пьет), и каждый день нам говорят: "Ну, это уже точно все!" Но она все живет и живет. Живет в заповедном мире своего детства. Она уже давно снова маленькая девочка Зоенька, а сестру мою она считает своей старшей сестрой Милей, которая должна ей помогать во всем, как когда-то в детстве и было. Глаза она почти не открывает. А когда открывает, Ира говорит, у нее такая смертная мука по лицу пробегает - видать, от того, что интерьеры ей совершенно незнакомые. Должны же быть те, из детства, а этих она не помнит. А потому опять закрывает глаза. И если что-то говорит или ест, то тоже с закрытыми глазами. В общем, так было постоянно до вчерашнего дня. А вчера, Ира говорит, она (бабуся) побывала, явно, в загробном царстве!  Ира это поняла по отдельным фразам, которые звучали неправдоподбно четко и ясно. Неправдоподобно потому, что бабуся давно уже говорит очень нечленораздельно. Во-первых, потому что слабая уже очень, а во-вторых потому, что Ира ей челюсти вставные вынула от греха подальше. В общем, обычная ее речь звучит шамкающе и нечленораздельно. А тут абсолютно четкие фразы. "Миля, а моя очередь когда подойдет?", "Миля, а ты не знаешь, зачем меня вызывали?", "Миля, а сегодня чья очередь? Ты не знаешь, кто умер?", "Миля, они все придут! Надо же встретить! Поставь цветы на подоконник, накрой на стол, водки купи. Мама будет, папа, конечно, тетя Настя и тетя Лена, тетя Соня придет -  обязательно поцелуй ее!" Ну, и в общем, перечисляла она всех умерших родственников. Ира говорит, что она знает только кто такие тети Настя и Лена - это умершие давным-давно сестры бабусиной матери.  Потом, говорит, замолчала ненадолго и вдруг абсолютно ясно и как бы отдельно от всего: "Ой, Сережа идет!" и замолчала. Сережа - это мой папа, ее сын, о смерти которого ей так никто и не сказал.  Потом, Ира говорит, она впала в какое-то буйство. Все пыталась одеяло над головой узлом связать и ныла: "Ну, Миля, ну покажи ты мне, как это делается! Мне сказали, что так надо, а я не умею! Ну научи меня! Ведь ТАК НАДО!" И чуть не в слезы. Ира говорит, что разозлилась и говорит ей: "Ты себя удушишь этим одеялом! Прекрати!" А она ноет и ноет, что мол ТАК НАДО, ей ТАК СКАЗАЛИ!  А я говорю: "Ир, а ведь покойников из дома так выносят: завязывают узлом в то, на чем они лежат, и выносят."  А оставшийся вечер искала какую-то заповедную дверь и тоже все просила "Милю", чтобы она научила ее открыть. "Я, говорит, никак не пойму, как она открывается. Вот вижу ее, а открыть не могу. Научи меня!"Все это очень удивительно, особенно если учесть тот факт, что бабуся всегда была прожженым материалистом еще похлеще шуни.  Никогда и ни во что не верила. Ни в какие загробные миры и прочую лабудень. И к смерти она никогда не готовилась и думать о ней не желала (до последнего, пока еще была в сознании, считала, что она просто приболела, и ей надо вылечиться и встать). Т.е. о своих покойных родственниках (включая маму) она не говорила при нас ни разу в своей жизни. А тут вот такое. Очень страшно. И интересно. И страшно интересно.