Прислали мне сегодня.Ахххх как приятно!        Замечательное эссе!           Израиль глазами московской  туристки.        >        > Данное эссе написано мною со слов и впечатлений гостьи моих друзей.        Отредакировано моей сестрой Викой Сафоновой.        > Нахожу нужным послать его вам, и попросить вас переслать его, в свою        очередь, как можно большему количеству людей, так как мне кажется, это        эссе способно представить Израиль совсем под неожиданным ракурсом всем        скептикам, которые называют Израиль "аггресором" и "узурпатором", не        совсем представляя вообще        кто мы на самом деле.        > Это эссе очень личного свойства, посему имя гостьи изменено по ее        просьбе - мир невелик, и гостья не желает быть легко узнаваемой своими        московскими знакомыми, а я как раз надеюсь, что данное эссе докатится и        до них..                 > Здравствуйте,        > Меня зовут Марина Романенко, и я хочу поведать вам о своем тур-вояже        в Израиль, Землю Обетованную. И не только о  нем.        > Вообще-то, я не думала, что возьмусь писать такое... эссе, но, если        прочтете до конца, вы поймете,        почему я не могла не написать.        > В Израиль я поехала экспромтом - после трагедии в личной жизни (слава        Богу, все живы, меня всего лишь бросил муж ради большой и светлой 22-ух        летней любви). Позвонила моя подруга детства - Наташка, с которой мы        выросли на одном московском дворе, и, узнав про мой резко изменившийся        статус, немедля заявила, что свой 33 день рождения я встречаю не одна с        мамой в нашей двушке в суровом московском январе, а как раз у них, на        берегу Средиземного моря, где в том же январе плюс 20, где        любимые        друзья, и вообще... смена обстановки. Так я обнаружила себя на борту        Эль-Алевского Боинга по рейсу  Москва-Тель-Авив.        > Сказать, что меня встретили хорошо, ничего не сказать. Этих людей        (Наташку и ее мужа Эдика) я знаю много - много лет, мы родные - как        семья, и я чувствовала их природную и столь привычную доброту, как бы        окрашенную легким налетом местного менталитета. Трудно объяснить, но        здесь люди ходят с душой нараспашку, не боясь: дарят свое расположение -        и не только знакомому, а даже чужаку - просто так,        "забесплатно". Мне        было странно поначалу, все-таки мы, москвичи, жуткие снобы, и для меня        неприемлемо явиться в гости к друзьям друзей вместе, просто "за        компанию". Я упиралась, Наташка настаивала, утверждая, что "Ира и Таль        классные ребята", и "Оля и Габи всегда рады новым знакомствам". Я поняла        ее только после того,  как почувствовала кожей,  как тут принимают        гостей. После шумных приветствий и обниманий открывается бутылка        терпкого красного вина (по ходу дела выясняется, что родом оно с        Голанских высот или с        Иерусалимского надгорья), из недр холодильника        выуживается все его содержимое, ставится чайник (для тех, кто не хочет        вина или не может,  по причине предстоящего вождения машины, и не только        по этой причине, как выяснилось чуть позже), все располагаются,  где        угодно (только не в креслах гостиной, а на поверхностях,  вроде кухонной        столешницы, ковра и т.д.),  и ведется разговор обо всем на свете; и все        очень тепло интересуются,  как мне тут, нахожу ли я Израиль интересным и        красивым, как мне было в Иерусалиме        на экскурсии, и пробрало ли меня у        Гроба Господня, и снизошла ли на меня Иерусалимская благодать, подобно        которой нет нигде в мире, и что я думаю по поводу местной политики своим        непредвзятым мнением, и как я нахожу жутких и наглых израильтян -        водителей (ха! Вы не ездили по МКАДу в пятницу вечером!),  и все,  все,        все+ И иврит, и английский, и русский вперемешку; и меня учат        обязательным словам, которые прилипают ко мне насмерть, вроде: мазган        (кондиционер), беседер (все в порядке, хорошо), "ма питом?!" (с        какой        радости?!); и хозяйка Ирина, смеясь, переводит мне своего мужа Таля,        "аборигена", как она его наз        ывает, который не смог донести  (или я не смогла допонять?) до меня свою        мысль по-английски... И вдруг все начинают петь мне "Happy Birthday"  и        на английском, и на иврите, и Таль даже исполняет в мою честь "День        Рождение только раз в году" из "Чебурашки" (знания почерпнуты после        просмотра оного мультика с четырехлетней дочуркой, как объясняют мне,        хохоча от его акцента, еще параллельно исполнению). И все        поднимают        бокалы с красным душистым вином, и в мою честь произносятся тосты,        которые завершаются емким тостом "Лехаим!" - "За жизнь!", и я краснею и        бледнею, понимая, что лучшего тоста в мою честь не произносили никогда и        никто, как эта странная и разношерстная, но в тоже время какая-то своя,        родная всего за два часа, - компания. И я влюбляюсь в этот тост.        > И этот смешной и живой Вавилон вдруг замолкает и становится очень        серьезным,  когда муж Ольги,  кинув взгляд на свой пейджер,  срывается с        места и бежит,          как есть, без куртки и зонта (а шел дождь),  к своему        автомобилю, успев крикнуть Эдику, чтоб довез Олю домой. И я с изумлением        узнаю, что этот смешной балагур, который травил анекдоты на почти трех        языках, виртуозно не растеряв их смысла в переводах,  - боевой летчик        Израильского ВВС в звании майора, находящийся на "коненут" - боевой        готовности, в случае вызова на базу при необходимости. А что может быть        за необходимо  - в этой маленькой отважной стране, окруженной недругами        (да что там - врагами) -  можно        только догадываться. База находится        совсем рядом с тем населенным пунктом, где меня принимают друзья и        друзья друзей, и, когда через 20 минут я слышу рев реактивных двигателей        над головой, Таль говорит что-то на иврите,  я понимаю только одно слово        - "Аза" (Газа), и Эдик не успевает перехватить нечто непечатное,        вылетевшее у него из-за плотно сжатых, побледневших губ. У каждого в        этой стране есть кто-то знакомый, который погиб, ее охраняя. Это трудно        понять, в это трудно поверить,  но представьте себе: у каждого        (!)        человека в возрасте около 30 лет здесь есть хотя бы один "кто-то" (друг,        сослуживец, знакомый, брат...),  кто положил свою жизнь при обороне        этого государства, вынужденного ежедневно, ежечасно бороться за        безопасность своих граждан и за свое  право существовать; или - пал        жертвой теракта. Но не подумайте, что все так мрачно, жизнь идет своей        колеёй, и назавтра все уже как будто забыли о том, как мы подвозили Олю        одну домой, как она ждала своего мужа до 2 часов ночи, когда тот        вернулся с задания. И о том,  как она        уже научилась не спрашивать (все        равно не ответит): "как?" и "что?". Потому что это - их быт. Это их        жизнь, и израильтяне умеют шутить о своем быте с известной долей        цинизма. Вы знаете, что у евреев есть даже шутки о Холокосте? Может, в        этом - секрет ума и живучести этой удивительной нации:  в умении        смеяться над собой и своими самыми        великими несчастьями?        > А на следующий день мы едем в Хайфу и в старый город Сакко, и успеваем        заехать в волшебное местечко на горе, с которого видно синее Средиземное        море:        Зихрон-Яаков. А еще через день мы едем на Мертвое море через        Иерусалим и заезжаем в этот Город, потому что не заехать - невозможно. И        на этот раз мы идем не по святым местам, а просто по кривым улочкам        Города и по знаменитому базару Махане-Ехуда, и смотрим на город со        смотровой площадки. И на меня нисходит пресловутая "Иерусалимская        благодать", о которой меня спрашивали простодушные израильтяне, для        которых спросить о самом сокровенном - все равно как пожелать доброго        утра, но почему-то это не воспринимается как        бестактность, и почему-то        им легко отвечать... И, уезжая из Золотого Иерусалима уже ближе к заходу        солнца (а ехали мы на Мертвое Море с ночевкой, с палатками), я понимаю        суть этого названия: весь город вымощен и облицован светлым камнем,        выкорчеванным из самих же Иерусалимских гор, который светится золотом в        лучах заходящего солнца.        > И я вспоминаю вопрос одного из моих соплеменников (заданный гиду во        время Иерусалимской экскурсии),  разочарованно заметившего, что он        воображал Иерусалим на более знатной высоте        гор; на что гид,        усмехнувшись,  ответил, что не тот город возвышен, который высок, а тот,        который ближе к Господу.        > +А по дороге мелькают библейские пейзажи, прямо как с иллюстраций к        Старому Завету: надгорья, кустистая зелень, пещерки и лесочки, "что-то        крымское немного и кавказское слегка"&, и я осознаю,  что каждый        квадратный метр этой страны насыщен историей - мировой, великой, порою -        страшной  историей, а так же - пропитан кровью, совсем недавней для этой        исторической земли, кровью,  которой всего        несколько десятков лет,  -        кровью людей,  боровшихся за право иметь свою Родину и право жить.        > Мы разбиваем палатки на горе Мецада; полная луна светит почти        неестественным светом, показывая мне самое низкое место на земном шаре -        Мертвое Море, а за ним горы Иордании, и чуть ближе - призраки библейских        Содома и Гоморры и соляные столбы Лота и его жены... И горит костер, и я        курю сигарету, и каждый думает о своем; и я знаю, что думаем мы об одном        и том же: что такие минуты редки, а помнят их всю жизнь, что скоро        мы        расстанемся, так как мои друзья  живут на одной из своих Родин, и        наличие другой, нашей общей, порой разрывает им сердце; и этот вечный        диссонанс, вечная мука русской души кровного еврея, уехавшего сюда "с        концами", но "не до конца" уехавшего оттуда.  И скоро будут "снова между        нами города, взлетные огни аэродрома"&,        > но мне жаль только чуточку, потому что вдруг я понимаю, как я горда за        моих друзей, которые являются частью этого народа, сумевшего за каких-то        60 лет построить страну в пустыне; народа, не        растерявшего себя через        тысячелетия и все  беды и катастрофы; у которого внутри есть животворная        сила, как будто он и в самом деле был избран Господом в пустыне, совсем        недалеко от того места, где сейчас догорает наш костер.        > А восход солнце открывает мне совершено непередаваемый пейзаж:        бирюзовое Мертвое Море в окружении розовых гор и белой-пребелой соли,        обрамляющей бирюзовые берега.  Мы спускаемся к берегу, и я захожу в эти        воды, которые всё норовят вытолкнуть меня, как будто в них нет места        для        инородного тела. Но, в конце концов, Море позволяет мне опуститься в его        маслянистую теплую воду, где вместо дна - глыбы соли. Ощущение        непередаваемое, его можно только почувствовать, словами его не передать.        И это в январе месяце! А тут 25 градусов, тепло, как в Эдеме.        > & Из песен Владимира Фридмана        > А в последующие дни Эдик сокрушается, что не сможем поехать в Эйлат -        никак не успеваем: ехать далеко, но на один день - нет смысла, а отгул        Эдику не дают... Зато мы гуляем по старому Яффе и Тель-Авиву, и я        удивляюсь,          как такой небольшой по нашим меркам (400 тыс.) город создает        впечатление такого большого из-за своей разношерстности и        противоположностей, которыми он кишит: молодой и вместе с этим солидный,        современный и исторический, бурлящий и степенный... Сидящие в "кафешках"        израильтяне что-то горячо обсуждают, и я интересуюсь у Наташки, о чем        сыр-бор. Послушав их гортанную речь, Наташка хмурится и переводит мне,        что в связи грядущим (28 января) всемирным днем памяти Холокоста по        всему миру прошла волна антисемитских        выступлений разных общественных        лиц: дескать, Холокоста вообще не было, и все это - промысел хитрых        евреев, маскирующих таким образом собственные грехи перед палестинским        народом. И вот, дескать, мужики в кафешке спорят как можно "натереть        пятак" мерзким антисемитам по всему миру, да и вообще всему ООН, который        дает им право голоса...        > А на следующий день случилось землетрясение в Гаити, и Израиль первым        направил на другой конец света бригаду спасателей со всем оборудованием        и медикаментами, которые за 2 часа        после прилета разбили там самый        лучший и самый современный полевой госпиталь и начали спасать жизни        гаитянам, которые и понятия,  что такое Израиль и с чем его едят,  - не        имели, да и не факт, что будут иметь и потом.        > Вот так "натерли пятак" израильтяне всем мировым мудрецам, которые        призывали отменить день памяти тем 6 миллионам, стертым с лица земли        нацистами 60 всего лишь лет назад.        > И я не могла понять: откуда у них столько великодушия? Как они не        посылают всю эту мировую общественность,  лениво        отчитывающую        антисемитов,  в тартарары, как у них есть еще желание делать что-то для        какой-то другой страны, в которой о них духом не слышали, когда их хают        все,  кому не лень?  Какого черта они шлют сотни своих солдат и все это        оборудование через 3 океана, неужто они думают, что страны поближе не        смогут помочь? Зачем им этот чужой, незнакомый народ, который оказался в        беде, когда и них своих бед - выше крыши? И ответ приходит сам собой -        за Жизнь. Они летят туда подарить Жизнь, потому что народ, которому        столько        стран отказывали в помощи, когда его обезумевшие беженцы искали        и е находили спасения у врат чужих государств от смерти в концлагерях        нацизма,  не имеет право равнодушно созерцать чужую беду. Этот народ        подарит помощь своими руками, которые раскопают руины и спасут  тех,        кого можно спасти, и похоронят тех, кого спасти не удалось, сделают        сложнейшие операции в невозможных условиях, примут роды,  - и все        потому, что (для них) ничего, более святого, чем Жизнь, - нет. Любой        жизни - своего народа или чужого:        израильского солдатика, или        островитянина с другого конца земного шара, который не понимает  языка        своих спасителей, но успокаивается,  глядя в их глаза. Они приехали        подарить Жизнь. Так они ответили на надругательство над памятью их        народа и его истории. Так они почтили погибшие 6 миллионов - подарив        жизнь людям другого народа, попавшего в беду.        > А я, созерцая все это немного со стороны, почти уже как своя в этой        стране, давалась диву и робела перед тем, что только начинала понимать.        Как можно пронести себя        через тысячелетия гонений и погромов? В чем        секрет этого народа? Уж не в том ли, что так ёмко и верно превозносит их        "фирменный" тост "лехаим" - "За Жизнь"? Не это ли проносило и сохраняло        их народ в течение 5 тысяч лет, и не просто сохраняло, а еще произвело        величайших людей своего поколения, где бы этот народ не был вынужден        начинать все с нуля? Не это ли является простой формулой их избранности        и вечности - свято чтить Жизнь, свою и чужую просто потому, что ничего,        более святого, попросту нет.        > Делегация с Гаити        возвращалась со своей миссии как раз 28 января - в        международный день памяти Холокоста, а так же  - в день моего вылета        назад, в Москву. Я видела их в аэропорту: уставшие люди в несвежей        военной форме с черными тенями под глазами, которые светились каким-то        особым внутренним светом, - они возвращались домой. Конечно же, их        встречали. Все СМИ теснились вокруг, армейские и политические шишки были        тут же. Хлопнуло шампанское, и зашуршали пластиковые стаканчики (героев        встречали скромно, как,  впрочем, и везде), и я        услышала столь знакомое        и столь уместное именно в этой ситуации "Лехаим!" - "За Жизнь!".        > Наше расставание с ребятами было нелегким. Я скучала по ним,  еще        обнимая их, понимая, что пройдет еще немало месяцев до нашей следующей        встречи+        > Самолет набирал высоту,  и я смотрела в иллюминатор. Милая        Эль-Алевская стюардесса предложила мне вина, и,  получив мой пластиковый        стаканчик с красным и терпким вином Голанских высот,  я салютовала        удаляющемуся берегу Тель-Авива, понимая, что эта страна течет у меня        в        крови, что я ей благодарна за подаренную мне возможность посмотреть на        свою жизнь под совсем другим углом, что я безнадежно влюблена в ее        непосредственных и добрых людей, в ее историю и в ее простое величие; и        я подняла свой стаканчик с простым, емким и древнем тосте - "за жизнь".        > Марина Романенко        >  Иерусалим - Москва        >  Февраль 2010