В тему про взрослых, которые стесняются общаться с детьми - рассказ Драгунского из "Денискиных рассказов", называется "Ничего изменить нельзя". Написано прямо в точку! У кого глаза не сломаются, могут здесь почитать НИЧЕГО ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ   Я  давно  уже  заметил,  что  взрослые  задают  маленьким очень  глупыевопросы. Они как будто сговорились. Получается так, словно они все выучилиодинаковые вопросы и  задают их всем ребятам подряд.  Я  так к  этому делупривык,  что  наперед знаю,  как  все  произойдет,  если я  познакомлюсь скаким-нибудь взрослым. Это будет так.   Вот  раздастся звонок,  мама откроет дверь,  кто-то  будет долго гудетьчто-то  непонятное,  потом  в  комнату войдет  новый  взрослый.  Он  будетпотирать руки. Потом уши, потом очки. Когда он их наденет, то увидит меня,и хотя он давным-давно знает, что я живу на этом свете, и прекрасно знает,как меня зовут, он все-таки схватит меня за плечи, сожмет их довольно-такибольно, притянет меня к себе и скажет:   "Ну, Денис, как тебя зовут?"   Конечно, если бы я был невежливый человек, я бы ему сказал:   "Сами знаете!  Ведь вы только сейчас назвали меня по имени, зачем же вынесете несуразицу?"   Но я вежливый.  Поэтому я притворюсь, что не расслышал ничего такого, япросто криво улыбнусь и, отведя в сторону глаза, отвечу:   "Денисом".   Он с ходу спросит дальше:   "А сколько тебе лет?"   Как будто не видит, что мне не тридцать и даже не сорок! Ведь видит же,какого я роста,  и,  значит, должен понять, что мне самое большее семь, нувосемь от силы,  -  зачем же тогда спрашивать?  Но у  него свои,  взрослыевзгляды и привычки, и он продолжает приставать:   "А? Сколько же тебе лет? А?"   Я ему скажу:   "Семь с половиной".   Тут он расширит глаза и схватится за голову,  как будто я сообщил,  чтомне вчера стукнуло сто шестьдесят один.  Он прямо застонет,  словно у неготри зуба болят:   "Ой-ой-ой! Семь с половиной! Ой-ой-ой!"   Но чтобы я  не заплакал от жалости к  нему и понял,  что это шутка,  онперестанет стонать.  Он  двумя пальцами довольно-таки  больно ткнет меня вживот и бодро воскликнет:   "Скоро в армию! А?"   А  потом  вернется к  началу игры  и  скажет маме  с  папой,  покачиваяголовой:   "Что делается, что делается! Семь с половиной! Уже! - И, обернувшись комне, добавит: - А я тебя вот такусеньким знал!"   И  он  отмерит  в воздухе сантиметров двадцать. Это в то время, когда яточно  знаю,  что во мне был пятьдесят один сантиметр в длину. У мамы дажетакой  документ  есть.  Официальный. Ну, на этого взрослого я не обижаюсь.Все  они такие. Вот и сейчас я твердо знаю, что ему положено задуматься. Ион задумается. Железно. Он повесит голову на грудь, словно заснул. А тут яначну потихоньку вырываться из его рук. Но не тут-то было. Просто взрослыйвспомнит,  какие  там  у  него  еще  вопросы  завалялись  в кармане, он ихвспомнит и наконец, радостно улыбаясь, спросит:   "Ах да! А кем ты будешь? А? Кем ты хочешь быть?"   Я-то,  честно говоря,  хочу заняться спелеологией,  но я  понимаю,  чтоновому взрослому это будет скучно, непонятно, это ему будет непривычно, и,чтобы не сбивать его с толку, я ему отвечу:   "Я хочу быть мороженщиком. У него всегда мороженого сколько хочешь".   Лицо нового взрослого сразу посветлеет.  Все в  порядке,  все идет так,как  ему хотелось,  без отклонений от  нормы.  Поэтому он  хлопнет меня поспине (довольно-таки больно) и снисходительно скажет:   "Правильно! Так держать! Молодец!"   И  тут я  по своей наивности думаю,  что это уже все,  конец,  и  начнунемного посмелее отодвигаться от него,  потому что мне некогда, у меня ещеуроки не приготовлены и  вообще тысяча дел,  но он заметит эту мою попыткуосвободиться и  подавит ее  в  корне,  он  зажмет меня  ногами и  закогтитруками,  то есть, попросту говоря, он применит физическую силу, и, когда яустану и перестану трепыхаться, он задаст мне главный вопрос.   "А  скажи-ка,  друг ты  мой...  -  скажет он,  и  коварство,  как змея,проползет в его голосе, - скажи-ка, кого ты больше любишь? Папу пли маму?"   Бестактный  вопрос.   Тем  более  что  задан  он  в  присутствии  обоихродителей. Придется ловчить. "Михаила Таля", - скажу я.   Он  захохочет.  Его  почему-то  веселят  такие  кретинские  ответы.  Онповторит раз сто:   "Михаила Таля! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Каково, а? Ну? Что вы скажете на это,счастливые родители?"   И будет смеяться еще полчаса,  и папа и мама будут смеяться тоже. И мнебудет стыдно за них и  за себя.  И  я  дам себе клятву,  что потом,  когдакончится  этот  ужас,  я  как-нибудь  незаметно  для  папы  поцелую  маму,незаметно для мамы поцелую папу.  Потому что я  люблю их  одинаково обоих,о-ди-на-ко-во!!  Клянусь своей  белой мышкой!  Ведь  это  так  просто.  Новзрослых это почему-то не удовлетворяет. Несколько раз я пробовал честно иточно ответить на этот вопрос,  и всегда я видел,  что взрослые недовольныответом,  у них наступало какое-то разочарование,  что ли.  У всех у них вглазах как будто бывает написана одна и та же мысль, приблизительно такая:"У-у-у...  Какой банальный ответ!  Он любит папу и  маму одинаково!  Какойскучный мальчик!"   Потому я  и  совру им  про  Михаила Таля,  пусть посмеются,  а  я  покапопробую снова вырваться из стальных объятий моего нового знакомого!  Кудатам,  видно,  он поздоровее Юрия Власова.  И сейчас он мне задаст еще одинвопросик.  Но по его тону я догадываюсь,  что дело идет к концу. Это будетсамый смешной вопрос,  вроде бы  на  сладкое.  Сейчас его  лицо  изобразитсверхъестественный испуг.   "А ты сегодня почему не мылся?"   Я мылся, конечно, но я прекрасно понимаю, куда он клонит.   И как им не надоест эта старая, заезженная игра?   Чтобы не тянуть волынку, я схвачусь за лицо.   "Где?! - вскрикну я. - Что?! Где?!"   Точно! Прямое попадание! Взрослый мгновенно произнесет свою старомоднуюмуру.   "А глазки?  -  скажет он лукаво.  - Почему такие черные глазки? Их надоотмыть! Иди сейчас же в ванную!"   И он наконец-то отпустит меня! Я свободен и могу приниматься за дела.   Ох  и  трудненько достаются мне эти новые знакомства!  Но что поделать?Все дети проходят через это! Не я первый, не я последний...   Тут ничего изменить нельзя.