Т. В. из Гудермеса свидетельствует: «Мы приехали с кладбища и сидели дома вместе с друзьями супругами Сапроновыми. Когда Таня и Володя пошли домой, их чеченцы из белых „Жигулей“ в упор расстреляли из автомата. У них был хороший дом, и, видимо, кому-то из „титульной нации“ понравился… С работы меня уволили. Заставляют закрывать платком лицо по-шариатски, чтобы не было видно волос. Но ведь я не мусульманка, а православная… Русских с руководящих должностей снимают, ставят чеченцев, даже самых безграмотных. Один знакомый чеченец всю жизнь работал чабаном, пас овец, а потом повоевал на стороне Масхадова и стал начальником депо» (Труд-7, 17.02.2000).Типичной представляется судьба Марии Ильиничны Закаевой: «Когда война утихла, решила в 96-м вернуться в Грозный. Там ведь жила испокон веку вся моя родня — стародавние терские казаки. Кое-как отремонтировала сгоревшую под бомбами трехкомнатную квартиру, попутно стала собирать необходимые документы на получение пенсии. Ходила по учреждениям, хотя на улицу и нос высунуть было страшно. Многие подростки тут завели моду бегать по городу с автоматами, обирали каждого встречного-поперечного, — а главным образом русских, за которых некому было заступиться. Случалось, и расстреливали людей — просто так, „из вредности“. Кстати, не только русские, но и многие чеченцы страдали от этих молодых „отморозков“. Впрочем, чего еще было ожидать от юнцов? Ведь с 1991 года (приход Дудаева) они фактически не учились ни в школах, ни ремеслу. Да и работать им было негде. К тому же дудаевские идеологи вбили им в головы, что высшая военная доблесть для чеченца — стрелять по русским „захватчикам“ и добывать хлеб насущный исключительно с помощью автомата Калашникова. Так и выросло целое поколение, живущее отныне по закону: у кого больше патронов — тот и хозяин жизни. (…) Выхлопотала себе пенсию. Получали ее мы на Ставрополье — в Чечне собесы были попросту разогнаны. Ну и поехала я за ней. Получила. Но радовалась недолго… В поезде на обратном пути мои деньги до копеечки отобрали эти самые „отморозки“. Чеченцы-попутчики хоть и сочувствовали мне (я же по глазам видела), но и пикнуть не посмели: с автоматом не поспоришь. Зная, что в милицию обращаться бесполезно, побрела с вокзала домой. А в квартире уже новые хозяева, какие-то вооруженные местные распоряжаются и моей мебелью, и вещами как своей собственностью. Махнула я на все рукой и, считайте, в одних тапочках снова подалась в Ставрополь, к подруге. Здесь хоть и трудно живется, но зато никто мне не угрожает ни автоматом, ни пистолетом» («Труд-7», 12.03.1999)..