В конце мая в Белгороде открылись несколько пунктов временного размещения (ПВР) для жителей приграничных районов. Там беженцы из зоны боевых действий могут пожить несколько дней, получить необходимую помощь и определиться с планами на ближайшее будущее. Что рассказали корреспонденту «Ъ» беженцы из Шебекино и Новой ТаволжанкиНа койке сидит молодая женщина, она разговаривает по телефону, еле сдерживая слезы. — Три дня назад, когда ночью страшная бомбежка была. Мы с мужем вообще не спали — дети, слава богу, заснули, а мы не спали, боялись за них. И Туся наша не спала, она показывает на собаку. До сих пор дерганая, до сих пор трусится и почти не ест...Женщина всхлипывает.— И вот наутро мы бежали, все бросили. За мамой заехали, а она только-только огород посадила у нас в деревне, под Шебекино. Тоже не хотела уезжать, но страшно, так страшно.— Я очень хочу домой, хочу к своей жизни, в свою квартиру. Я давно не была в Белгороде, и мне сейчас кажется, что он слишком большой, слишком потрепанный, какой-то грязный... Мне сейчас кажется, что лучше нашего Шебекино на свете города нет. Он такой маленький, такой уютный, зеленый. Такой чистый. А сейчас я не знаю, сохранится ли наш город? И как в нем теперь жить? Это приграничный город, а вдруг эти... эти звери так и не успокоятся?Я хочу поговорить с ней про «зверей», но тут к нам подходит волонтер. Она неодобрительно смотрит на меня и спрашивает женщину:— Что случилось? Почему вы плачете? Вам нужна помощь?— Нет-нет. Я просто... просто очень эмоциональный человек.Волонтер уходит, а женщина поднимает собаку с пола и крепко прижимает к себе:— Я понимаю, что надо жить, жить ради детей. Но так вот все разом потерять — и как жить?— Надо верить, что вы не навсегда уезжаете...— Я так себе и говорю: «Крепись, неприятность эту мы переживем». Но очень тяжело. Я уже и новости не смотрю, Telegram не смотрю. Плачу и плачу — что делать, как дальше жить? У меня у мужа брат вывозил луганчан, которые недавно в Шебекино переехали. Они ему говорили: «У нас в Луганске ***, конечно, но у вас в Шебекино сейчас гораздо хуже. Мы про такие обстрелы давно забыли. Мы в Луганске такого страха не переживали, как здесь». Потому что очень страшно, очень!«Пока здесь ничего серьезного не было, максимум снижение давления. Но очень часто у людей панические атаки, мы помогаем успокаивающими препаратами,— говорят медики.— И пожилые, и молодые — особенно после того, как услышат какой-то громкий взрыв. Сегодня ПВО сработало — и у женщины сразу истерика началась».- Николай Иванович, вы из Шебекино? Ваш дом не задело?— Вроде пока стоит. Но в городе много разворочали. А уезжали мы — воды не было, света не было, газа не было. Даже простого чая не подогреешь. Ну и как жить в таких условиях? Еще и лупят постоянно. Так что пока в общаге поживу.Рядом женщина аккуратно складывает одежду на ту же койку; слишком аккуратно — скорее даже механически.- У меня муж утром уехал обратно в Шебекино, вещи кое-какие забрать, родным продуктов завезти. уж недоступен весь день, и она тоже. А я тут сижу. У меня ощущение, что это все просто сон. Наверное, организм так себя настраивает. Ощущение, что я резко вынырну из этого сна, и все будет как раньше.— А теперь мы все привыкли к минометным обстрелам. Ну я еще понимаю, когда там подстанции били, по мостам. Хотя бы логика ясна. Но теперь по домам бьют со всех сторон. Когда ночью рядом прилетело, я с кровати упала — такое ощущение что ядерная *** началась. Такой звук был ужасный, просто жесть. Я не понимаю, почему авиация нас не защищает? И где наши войска? Вообще, мы здесь все очень злы на то, что нашу ситуацию так долго не замечали. Что-то в Подмосковье прилетело — это производит фурор. Что-то в Москву попало — все об этом говорят. Так ведь было? В новостях про Москву столько времени или про Донецк, а потом пару секунд: «Бу-бу-бу, а вот еще что-то в Белгородской области случилось». Ребята, ау, у нас тут вообще-то полная жесть. Но про других на первом месте — а про нас на втором. Хотя мы вообще-то тоже имеем значение.— А когда надо было это заметить?— Ой, у нас это все по нарастающей шло. Иногда слышишь взрывы, но думаешь, что это там, за границей. А потом в сентябре началось: «Представляешь, у нас в городе был прилет». Сначала удивляешься, а потом привыкаешь к этому. А потом прилетов больше, больше, больше. И когда думаешь, что хуже быть не может — вот оно еще хуже. И еще.Я человек сильный, много в жизни пережила. Но когда ты слышишь, что начали «Градами» молотить совсем рядом с домом... Когда ты видишь, что у дома кусты посечены — муж осколки собирал, а в соседнем дворе торчит здоровая такая дура из асфальта... Тут понимаешь — надо уезжать.И я вот не понимаю, зачем они это делают? Они уже показали себя, произвели фурор. Зачем им пустой город продолжать обстреливать? Там живут мирные люди. Делали люди ремонты, думали пожить наконец для себя — а теперь остались без ничего. А главное, неизвестно, что дальше будет. Полная неизвестность. Вы знаете, у меня муж, он сильный мужчина, он такой качок, серьезный человек. А вчера он весь день в этом ПВР плакал — я первый раз такое с ним видела. Потому что вся жизнь рухнула. Все планы на жизнь.Женщина задумывается.— На самом деле я лояльно относилась... Я не очень вникала в политику — сама тяну свою лямку. У меня были претензии к власти какие-то, по своим жизненным моментам. Когда началась эта тема, я поначалу возвысила власть в своих глазах, потому что понимаешь, почему все это началось. Но когда такая ситуация здесь... Тут я, конечно, не понимаю происходящего. Еще месяц назад я политические передачи смотрела и рот открывала, а сейчас... Сейчас злость, и неприятно. Я понимаю, что они этого и добиваются, что хотят нас разозлить, внутри страны перессорить. Понимаю, но все-таки злость есть. И все равно думаю: лишь бы ядерная *** не началась. У меня сыну под тридцать, он в другом регионе живет. Он не сбежал, нет, он давно уехал, работу там нашел. Но я вот думаю: если сейчас ***, то он же не сможет никого убить. Он паука в комнате не прихлопнет, а на улицу выкинет. И стоит заговорить с ним о том, что происходит с родиной — он сразу: «Мам, ну ты шо...». Не знаю, такое ощущение, что он не взрослеет. И у нас таких пацанов много. Мы, может, неправильно их воспитывали...— Почему вы думаете, что неправильно?— Ну потому что они воспитаны на гаджетах, на играх. Это не то поколение, которое может нас защищать. А когда знаешь, как у них там воспитывают детей против нас — понимаешь: если столкнут наших детей и их детей, то их дети будут сильнее. Поэтому очень страшит, что все дальше продолжится.— А вам как матери не страшно, что вашего сына могут отправить воевать?— Ну, там же в армии смотрят, где какие люди важнее, правильно? Люди же разные... Я думаю, если бы моего забрали, он бы что-то строил. Или за компьютером что-то делал. Он ведь не такой человек, чтобы в окопе с автоматом сидеть. Его бы и не направили туда, правильно?Я молчу и не понимаю, что на это ответить взрослому человеку. Потом осторожно объясняю, что армия — слишком огромная структура, которая не может учитывать пожелания каждого — иначе мало кто оказался бы в окопе с автоматом.— У него здоровье плохое. И он без очков и не видит ничего,— настаивает женщина.— А вообще я до сих пор не верю, что это все происходит, понимаете? Мы же так с ними дружили, мы по юности ездили в Харьков каждую неделю, они к нам в Шебекино. Я сама с украинскими корнями ведь. И сейчас, когда видишь в ленте их публикации, просто не веришь, как нас теперь ненавидят. Как их против нас настроили.— Может, они так ненавидят, потому что у них многие еще раньше беженцами стали?Женщина упрямо поджимает губы и отвечает не сразу:— Говорят, в одной банке красные муравьи и рыжие муравьи мирно живут. А если потрясти — они друг в друга вцепятся. Вот надо найти, кто эту банку трясет.— А я сама из Шебекино,— говорит мне волонтер постарше.— Но мы уехали еще в том году, как первые обстрелы пошли. Решили, что раз такое дело, надо собраться и уезжать, уж слишком близко Шебекино к границе. Ну, не сразу переехали — вещи поначалу там остались, мы мотались постоянно на ту квартиру, тут же недалеко. А потом уже обжились в Белгороде, я работу здесь нашла. Теперь прихожу помочь землякам. Ведь случилось именно то, чего мы боялись. Боялись, уехали — и все равно до конца не верили. Так-то мы надеялись на власть, что нас защитят... до последнего дня надеялись...Она молчит, потом говорит неестественно бодрым голосом:— И сейчас надеемся, конечно. Конечно, нас защитят. А как иначе? Иначе тогда...И не договаривает.https://www.kommersant.ru/doc/6028408