“В словах Экзюпери — горечь и гнев, он называет услышанное комедией, комедией, «которая разыгрывается всякий раз».Разумеется, все это фальшивка, военная хитрость для введения в заблуждение. Не берусь сказать, что гнусней с точки зрения морали: вырвав отдельные фразы из речи военнопленного, состряпать монтаж или эскадрильями бомбардировщиков сровнять с землей польский город. Не берусь определить, что достойно, а что недостойно. Стоит отойти от некоего кодекса, как мораль теряет свою абсолютность. Но я усматриваю тут две допущенные ошибки: первая заключается в том, что мы очень четко, с потрясающей очевидностью поняли, за что мы, я и мои товарищи, деремся, когда услышали, как немецкая пропаганда использует на такой игривый манер тех, в ком мы уверены больше, чем в самих себе.Автор, не скрывая гнева, говорит о том, как ловкий монтаж унижает человеческое достоинство.Нацисты презирают человека, всех людей, своих и врагов, коль скоро так бессовестно используют сокровенные движения их души, коль скоро ловят проявления сострадания, благодарности, любви, усталости, чтобы дать им такое омерзительно механическое применение.«Мы обмануты»: что писал о войне Антуан де Сент-ЭкзюпериВ этом тексте Экзюпери вспоминает и еще одну, очень показательную историю из своей юности — когда он вместе с друзьями вступился за соученика, у которого хулиганы отобрали его сокровенные письма и зачитали вслух перед всем классом. Писатель говорит, что им и его товарищами тогда двигала не жалость, они  «защищали этого мальчика, и все же нечто большее — человека, которого чтили в нем».  Экзюпери пишет, что именно эта борьба за человека, его достоинство, его границы — то, за что он сражается на войне.Нам прекрасно известно, что тоталитарное государство — это масса, подавляющая индивидуальность, нация, подавляющая человека. Вот уж поистине великое открытие, которым так кичится г-н Гитлер, доказывая свою гениальность! Суть его в том, что множество людей сильнее, чем один человек, и, следовательно, если единица не подчиняется множеству, это противоестественно. Что немецкая масса сильней, чем чешский народ. А то, что чешский народ, будучи слабее, существует и имеет какое-то свое мнение, это уже нестерпимый вызов, равно как и существование художника, который не желает писать в соответствии с идеалом массы.Среди его писем и публичных обращений есть еще много рассуждений о войне: язвительных и печальных; одни написаны с надеждой, а другие — в отчаянии. Это отчаяние есть и в одном из его последних писем. Он с горечью пишет о том, что больше не понимает, к чему движется его родная страна в этой войне. И все же, несмотря на глубокое отчаяние, мы видим, что его главная ценность — человек — остается неизменной. Письмо неизвестному адресату завершается словами:Добродетель — это значит спасать французское духовное наследие, оставаясь хранителем библиотеки где-нибудь в Карпантра. Добродетель — беззащитным лететь на самолете. Обучать детей чтению. Быть простым плотником и пойти на смерть. Они — народ… а я нет. Нет, я тоже принадлежу этой стране. Несчастная страна! «