Навеяло:И вижу: все четверо потихоньку меня обсаживают — двое сели на стулья у изголовья, а двое в ногах. И смотрят мне в глаза, смотрят с упреком, смотрят с ожесточением людей, не могущих постигнуть какую-то заключенную во мне тайну… Не иначе как что-то случилось…— Послушай-ка, — сказали они, — ты это брось.— Что «брось»? — я изумился и чуть привстал.— Брось считать, что ты выше других… что мы мелкая сошка, а ты Каин и Манфред…— Да с чего вы взяли!..— А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?— Пил.— Много пил?— Много.— Ну так вставай и иди.— Да куда «иди»??— Будто не знаешь! Получается так — мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред…— Позвольте, — говорю, — я этого не утверждал…— Нет, утверждал. Как ты поселился к нам — ты каждый день это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а отсутствием этого дела. Ты негативно это утверждаешь…— Да какого «дела»? Каким «отсутствием»? — я уж от изумления совсем глаза распахнул…— Да известно какого дела. До ветру ты не ходишь — вот что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор как ты поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошел. Ну, ладно, по большой нужде еще ладно! Но ведь ни разу даже по малой… даже по малой!И все это было сказано без улыбки, тоном до смерти оскорбленных.— Нет, ребята, вы меня неправильно поняли.— Нет, мы тебя правильно поняли…— Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с постели, сказать во всеуслышание: «Ну, ребята, я срать пошел!» или «Ну, ребята, я ссать пошел!» Не могу же я так…— Да почему же ты не можешь! Мы — можем, а ты — не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты как лиле́я!..— Да нет же… Как бы это вам объяснить…— Нам нечего объяснять… нам все ясно.— Да вы послушайте… поймите же… в этом мире есть вещи…— Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет…И я никак не мог их ни в чем убедить. Они угрюмыми взглядами пронзали мне душу… Я начал сдаваться…— Ну, конечно, я тоже могу… я тоже мог бы…— Вот-вот. Значит, ты можешь, как мы. А мы, как ты, — не можем. Ты, конечно, все можешь, а мы ничего не можем. Ты Манфред, ты Каин, а мы как плевки у тебя под ногами…— Да нет, нет, — тут уж я совсем запутался. — В этом мире есть вещи… есть такие сферы… нельзя же так просто: встать и пойти. Потому что самоограничение, что ли?… есть такая заповеданность стыда, со времен Ивана Тургенева… и потом — клятва на Воробьевых горах… И после этого встать и сказать: «Ну, ребята…» Как-то оскорбительно… Ведь если у кого щепетильное сердце…Они, все четверо, глядели на меня уничтожающе. Я пожал плечами и безнадежно затих.— Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори, да не заговаривайся. Сами читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво сегодня пил?— Пил.— Сколько кружек?— Две больших и одну маленькую.— Ну так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошел. Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди.Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их облегчить. А когда вернулся, один из них мне сказал: «С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным».