Вспомнилось.АристократкаМихаил ЗощенкоЯ, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней, и в театр водил. В театре-то все и вышло. В театре она и развернула свою идеологию во всем объеме.А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакая фря. Чулочки на ней, зуб золоченый.— Откуда, — говорю, — ты, гражданка? Из какого номера?— Я, — говорит, — из седьмого.— Пожалуйста, — говорю, — живите.И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмой номер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, в смысле порчи водопровода и уборной? Действует?— Да, — отвечает, — действует.И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазами стрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц — привыкла. Стала подробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, Григорий Иванович.Дальше — больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, а она велит себя под руку принять. Приму ее под руку и волочусь, что щука. И чего сказать — не знаю, и перед народом совестно.Ну а раз она мне и говорит:— Что вы, говорит, меня все по улицам водите? Аж голова закрутилась. Вы бы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр.— Можно, — говорю.И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билет я получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал.На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой — внизу сидеть, а который Васькин — аж на самой галерейке.Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я на Васькин. Сижу на верхотурьи и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то ее вижу. Хотя плохо.Поскучал я, поскучал, вниз сошел. Гляжу — антракт. А она в антракте ходит.— Здравствуйте, — говорю.— Здравствуйте.— Интересно, — говорю, — действует ли тут водопровод?— Не знаю, — говорит.И сама в буфет прет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.А я этаким гусем, этаким буржуем нерезанным вьюсь вокруг нее и предлагаю:— Ежели, — говорю, — вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.— Мерси, — говорит.И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.А денег у меня — кот наплакал. Самое большое что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег. А денег — с гулькин нос.Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.Я говорю:— Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.А она говорит:— Нет.И берет третье. Я говорю:— Натощак — не много ли? Может вытошнить.А она:— Нет, — говорит, — мы привыкшие.И берет четвертое. Тут ударила мне кровь в голову.— Ложи, — говорю, — взад!А она испужалась. Открыла рот. А во рте зуб блестит. А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь с ней не гулять.— Ложи, — говорю, — к чертовой матери!Положила она назад. А я говорю хозяину:— Сколько с нас за скушанные три пирожные?А хозяин держится индифферентно — ваньку валяет.— С вас, — говорит, — за скушанные четыре штуки столько-то.— Как, — говорю, — за четыре? Когда четвертое в блюде находится.— Нету, — отвечает, — хотя оно и в блюде находится, но надкус на ем сделан и пальцем смято.— Как, — говорю, — надкус, помилуйте. Это ваши смешные фантазии.А хозяин держится индифферентно — перед рожей руками крутит.Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты. Одни говорят — надкус сделан, другие — нету.А я вывернул карманы — всякое, конечно, барахло на пол вывалилось — народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.Сосчитал деньги — в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил.Заплатил. Обращаюсь к даме:— Докушивайте, — говорю, — гражданка. Заплачено.А дама не двигается. И конфузится докушивать.А тут какой-то дядя ввязался.— Давай, — говорит, — я докушаю.И докушал, сволочь. За мои деньги.Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой. А у дома она мне и говорит:— Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег — не ездют с дамами.А я говорю:— Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.Так мы с ней и разошлись. Не нравятся мне аристократки.