И Сталин ещё раз иезуитски прокачал эту речь Пастернака, неожиданно позвонив ему:>>> он сообщил Пастернаку, что дело Мандельштама пересматривается и что с ним все будет хорошо. Затем последовал упрек, почему Пастернак не обратился в писательские организации ухаха или “ко мне” и не хлопотал о Мандельштаме. “Если бы я был поэтом и мой друг-поэт попал в беду, я бы на стены лез, чтобы ему помочь…” Ответ Пастернака: “Писательские организации этим не занимаются с 27 года, а если б я не хлопотал, вы бы, вероятно, ничего бы не узнали…”Затем Пастернак прибавил что-то по поводу слова “друг”, желая уточнить характер отношений с О.М., которые в понятие дружбы, разумеется, не укладывались. Эта ремарка была очень в стиле Пастернака и никакого отношения к делу не имела.Сталин прервал его вопросом: “Но ведь он же мастер, мастер?” Пастернак ответил: “Да дело не в этом…” — “А в чем же?” — спросил Сталин. Пастернак сказал, что хотел бы с ним встретиться и поговорить. “О чем?” — “О жизни и смерти”, — ответил Пастернак. Сталин повесил трубку.Пастернак попробовал снова с ним соединиться, но попал на секретаря. Сталин к телефону больше не подошел. Пастернак спросил секретаря, может ли он рассказывать об этом разговоре или следует о нем молчать. Его неожиданно поощрили на болтовню — никаких секретов из этого разговора делать не надо… Собеседник, очевидно, желал самого широкого резонанса. Чудо ведь не чудо, если им не восхищаются. О том, что звонил Сталин, знала вся Москва.Меня, помнится потрясло в 90-е, что Пастернак, Пастернак(!) спрашивал у кого-то там, можно ли ему об этом говорить. Ну уж об этом-то он мог не спрашивать, ну посмелее что ли быть.Все боялись, да, кроме Мандельштама, в силу, конечно, его психофизической и поэтической конструкции. Сейчас уже не удивляет.