Продолжим чтение классики, раз тут у нас набег небратьев."........Сейчас   хозяин   города  -   полковник   Голуб,  "краса   и  гордость"Заднепровской дивизии.     Вчера его двухтысячный отряд головорезов торжественно вступил  в город.Пан полковник  ехал  впереди отряда на  великолепном жеребце и, несмотря  наапрельское теплое солнце, был в кавказской бурке и  в  смушковой запорожскойшапке с малиновой "китыцей", в черкеске, с полным вооружением: кинжал, саблячеканного серебра.     Красив  пан  полковник  Голуб:  брови черные,  лицо  бледное  с  легкойжелтизной  от  бесконечных попоек.  В  зубах  люлька. Был пан  полковник  дореволюции агрономом на  плантациях сахарного завода, но скучна эта жизнь, несравнять  с  атаманским  положением,  и  выплыл  агроном  в  мутной  стихии,загулявшей по стране, уже паном полковником Голубом.    ......................          Погром  начался  на  третий  день  после  боя  павлюковского  отряда  сголубовцами.     Разбитый и  отброшенный  от  города,  Павлюк  убрался  восвояси и занялсоседнее местечко, потеряв  в ночном  бою два  десятка человек.  Столько  женедосчитали голубовцы.     Убитых поспешно  отвезли на кладбище и в  тот  же день  похоронили, безособой пышности, потому что хвастаться здесь было нечем. Погрызлись, как двебродячие  собаки,  два  атамана,  и  устраивать  шумиху  с  похоронами  былонеудобно.  Паляныця хотел  было  хоронить с треском, объявив Павлюка краснымбандитом, но  против этого был эсеровский  комитет, во  главе которого стоялпоп Василий.     Ночное  столкновение  вызвало   в  голубовском  полку  недовольство,  вособенности в конвойной сотне Голуба, где убитых насчитывалось больше всего,и, чтобы потушить это недовольство и поднять дух, Паляныця предложил  Голубу"облегчить существование",  как он  издевательски  выражался  о погроме.  Ондоказывал Голубу  необходимость  этого, ссылаясь  на  недовольство в отряде.Тогда  полковник,  не  желавший  было  сначала нарушать спокойствия в городеперед свадьбой с дочерью буфетчика, под угрозами Паляныци согласился.     Правда,  немного  смущала  пана  полковника  эта  операция  в  связи  свступлением его в эсеровскую партию. Опять же враги могут создать вокруг егоимени  нежелательные разговоры, что вот он, полковник  Голуб, - погромщик, иобязательно будут на  него  наговаривать "головному"  атаману. Но  пока  чтоГолуб от "головного" мало зависел, снабжался со своим отрядом на свой риск истрах.  Да "головной" и сам прекрасно знал,  что за братия у него  служит, исам   не  раз  денежки  требовал  на  нужды  директории  от  так  называемыхреквизиций,  а насчет  славы погромщика, то у Голуба она уже  была  довольносолидная. Прибавить к ней он мог очень немногое.     Разбой начался ранним утром.     Городок плавал в предрассветной серой дымке. Пустые улицы, как измокшиеполотняные полосы, беспорядочно опутывавшие несуразно  застроенные еврейскиекварталы, были  безжизненны. Подслеповатые окошки завешены и наглухо закрытыставнями.     Снаружи  казалось, что кварталы спали  крепким предутренним сном, но  всередине  домишек  не  спали.  Семьи,  одетые,  готовились  к  начинающемусянесчастью, сбивались в какой-нибудь комнатушке, и только  маленькие дети, непонимавшие ничего, спали безмятежно-спокойным сном на руках матерей.     Долго  будил  в  это утро  голубовского  адъютанта  Паляныцю  начальникголубовского  конвоя Саломыга, черный, с  цыганским лицом, с сизым рубцом отудара сабли на щеке.     Тяжело  просыпался адъютант. Никак оторваться  не мог от дурацкого сна.Все еще его царапал когтями по горлу кривляющийся горбатый черт, от которогоне было отбоя всю ночь. И когда наконец поднял разрывающуюся от боли голову,понял: это будит Саломыга.     - Да  вставай же, холера! -  тряс его за плечо Саломыга. - Поздно  уже,пора начинать. Ты бы еще больше выпил.     Паляныця совсем  проснулся,  сел  и,  скривившись  от  изжоги,  сплюнулгорьковатую слюну.     - Чего начинать? - вылупил он бессмысленные     глаза на Саломыгу.     - Как чего?  Жидов потрошить. Не знаешь?  Паляныця вспомнил: да, верно,он совсем забыл, вчера здорово выпили на хуторе, куда забрался пан полковниксо своей невестой и кучкой собутыльников. Убраться из города Голубу на времяпогрома было удобно. Потом можно было сказать, что произошли недоразумение вего отсутствие,  а Паляныця успеет все обделать на совесть. О, этот Паляныцябольшой специалист по части "облегчения"     Он  вылил  ведро  воды  на  голову,  и  к  нему  вернулась  способностьсоображать. Он зашнырял по штабу, отдавая различные приказания.     Кон***я  сотня  была  уже на конях. Предусмотрительный  Паляныця,  воизбежание  возможных  осложнений,  приказал  выставить  заставу,  отделяющуюрабочий поселок и станцию от города.     В саду усадьбы Лещинских был поставлен пулемет, смотревший на дорогу.     В случае если бы рабочие подумали вмешаться, их бы встретили свинцом.     Когда все приготовления были окончены; адъютант и Саломыга вскочили  налошадей.     Уже трогаясь в пути, Паляныця вспомнил:     - Стой, забыл было. Давай две подводы: мы  Голубу приданое постараемся.Го-го-го... Первая добыча,  как  всегда, командиру, а первая баба, ха-ха-ха,мне, адъютанту. Понял, балда стоеросовая? - Последнее относилось к Саломыге.     Тот блеснул на него желтоватым глазом:     - Всем хватит.     Тронулись   по  шоссе.   Впереди  -  адъютант   и  Саломыга,   сзади  -беспорядочной ватагой конвойники;     Дымка рассвета прояснилась. У двухэтажного дома с проржавевшей вывеской"Галантерейная торговля Фукса" Паляныця натянул поводья.     Серая тонконогая кобыла его беспокойно ударила копытом по камню.     - Ну, с божьей  помощью отсюда и начнем, -  сказал Паляныця, соскакиваяна землю.     - Эй,  хлопцы, слазь с коней! - обернулся он к обступившему его конвою.-  Представление начинается,  - пояснил он. - Хлопцы, по черепкам никого  нестукать,  на то  будет еще  час;  баб тоже, если не велика охота, до  вечерапродержитесь.     Один из конвойников, оскалив крепкие зубы, запротестовал:     - Как же так, пане хорунжий, а ежели по доброму согласию?     Кругом   заржали.  Паляныця  посмотрел  на  говорившего  с  восхищеннымОдобрением:     - Ну, конечно, если по доброму согласию, валяйте, этого запретить никтоне имеет права.     Подойдя к закрытой двери магазина, Паляныця с силой  толкнул ее  ногой,но крепкая дубовая дверь даже не дрогнула.     Начинать  надо было не отсюда. Адъютант завернул за угол,  направился кдвери, ведущей в квартиру  Фукса,  придерживая рукой саблю.  За ним двинулсяСаломыга.     В доме сразу  услыхали стук копыт по мостовой, и,  когда топот  затих улавки и сквозь стену  донеслись голоса, сердца словно оторвались  и тела какбы замерли. В доме было трое.     Богатый Фукс еще вчера удрал из города со  своими дочерьми и женой, а вдоме  оставил стеречь добро прислугу Риву, тихую, забитую девятнадцатилетнююдевушку. Чтобы ей не  страшно было  в пустой квартире, он предложил привестисвоих стариков  -  отца  с матерью - и  всем троим  жить до его возвращения.Хитрый коммерсант  успокаивал  слабо возражавшую Риву,  что  погрома,  можетбыть,  н не будет,  что  им  взять с нищих? А  Он  уже ей, Риве,  по приездеподарит на платье.     Все  трое  в мучительной  надежде прислушивались:  авось  проедут мимо,может, они ошиблись, может, те остановились  не у их дома, может, это простопоказалось. Но,  как  бы  опровергая  эти  надежды, глухо  ударили  в  дверьмагазина.     Старый,  с серебряной  головой, с детски испуганными  голубыми  глазамиПейсах,  стоявший у двери, ведущей  в магазин, зашептал, молитву. Он молилсявсемогущему Иегове со всей страстностью  убежденного фанатика. Он просил егоотвратить  несчастие от дома сего, и  стоявшая рядом с ним старуха не  сразуразобрала за шепотом его молитвы шум приближающихся шагов.     Рива забилась в самую дальнюю комнату, за большой дубовый буфет.     Резкий,  грубый  удар  в  дверь  отозвался  судорожной  дрожью  в  телестариков.     - Открывай! - Удар резче первого и брань озлобленных людей.     Но нет сил поднять руки и откинуть крючок.     Снаружи  часто  забили  прикладами.  Дверь  запрыгала  на   засовах  и,сдаваясь, затрещала.     Дом  наполнился вооруженными  людьми,  рыскавшими  по  углам.  Дверь  вмагазине была вышиблена ударом приклада. Туда вошли, открыли засовы наружнойдвери.     Начался грабеж.     Когда подводы были нагружены доверху материей, обувью и прочей добычей,Саломыга  отправился на  квартиру Голуба и,  уже возвращаясь в дом,  услыхалдикий крик.     Паляныця, предоставив  своим потрошить магазин, вошел в комнату. Обведятроих своими зеленоватыми рысьими глазами, сказал, обращаясь к старикам:     - Убирайтесь!     Ни  отец,  ни  мать  не  трогались. Паляныця  шагнул вперед и  медленнопотянул из ножен саблю.     - Мама! - раздирающе крикнула дочь. Этот крик и услышал Саломыга.     Паляныця обернулся к подоспевшим товарищам и бросил коротко:     -  Вышвырните  их!  -  Он указал  на  стариков,  и когда  тех  с  силойвытолкнули за дверь, Паляныця сказал подошедшему Саломыге: - Ты постой здесьза дверью, а я с девочкой поговорю кое о чем.     Когда старик Пейсах  кинулся  на крик  к  двери, тяжелый  удар  в грудьотбросил его  к  стене.  Старик  задохнулся от боли,  но  тогда  в  Саломыгуволчицей вцепилась вечно тихая старая Тойба:     - Ой, пустите, что вы делаете?     Она  рвалась  к  двери,  и  Саломыга  не  мог  оторвать   ее  судорожновцепившиеся в жупан старческие пальцы.     Опомнившийся Пейсах бросился к ней на помощь:     - Пустите, пустите!.. О, моя дочь!     Они вдвоем оттолкнули  Саломыгу от двери. Он  злобно рванул из-за поясанаган и ударил кованой рукояткой по седой голове старика. Пейсах молча упал.А из комнаты рвался крик Ривы.     Когда   выволокли  на   улицу  обезумевшую  Тойбу,   улица   огласиласьнечеловеческими криками и мольбами о помощи.     Крики в доме, прекратились.     Выйдя из  комнаты,  Паляныця, не  глядя на Саломыгу, взявшегося  уже заручку двери, остановил его:     - Не ходи - задохлась: я ее немного подушкой прикрыл. - И, шагнув черезтруп Пейсаха, вступил в темную густую жижу.     - Неудачно как-то началось, - выдавил он, выйдя на улицу.     За  ними  молча  следовали остальные, и от их ног  на полу комнаты и наступеньках оставались кровавые отпечатки.     А в городе уже шел разгром. Вспыхивали короткие волчьи схватки среди неподеливших  добычу  громил, кое-где взметывались выхваченные сабли. И  почтивсюду шел мордобой.     Из пивной выкатывали на мостовую дубовые десятиведерные бочки.     Потом ползли по домам.     Никто  не оказывал сопротивления.  Рыскали по комнатушкам, бегло шарилипо углам  и уходили навьюченные, оставив сзади  взрыхленные груды  тряпья  ипуха распоротых подушек и перин. В первый день  было лишь две жертвы: Рива иее отец, но надвигавшаяся ночь несла с собой неотвратимую гибель.     К вечеру  вся разношерстная шакалья стая перепилась досиня. Замутневшиеот угара петлюровцы ждали ночи.     Темнота развязала руки. В черной темени легче раздавить человека:  дажешакал и тот любит ночь, а ведь и он нападает только на обреченных.     Многим не  забыть  этих  страшных  двух  ночей  и  трех  дней.  Сколькоисковерканных, разорванных  жизней,  сколько  юных  голов, поседевших в  этикровавые часы, сколько пролито слез, и кто знает, были ли счастливее те, чтоостались  жить с  опустевшей  душой, с  нечеловеческой  мукой о  несмываемомпозоре  и  издевательствах,  с  тоской,  которую  не передать,  с  тоской  оневозвратно   погибших  близких.  Безучастные  ко  всему,  лежали  по  узкимпереулкам,  судорожно  запрокинув  руки,  юные девичьи тела  -  истерзанные,замученные, согнутые...     И только у самой  речки, в домике кузнеца Наума  шакалы, бросившиеся наего молодую жену Сарру, получили жестокий отпор. Атлет-кузнец, налитый силойдвадцати четырех лет, со  стальными мускулами  молотобойца, не  отдал  своейподруги.     В жуткой  короткой  схватке в маленьком домике разлетелись, как  гнилыеарбузы, две петлюровские головы. Страшный в своем гневе обреченного,  кузнецяростно защищал  две  жизни,  и долго трещали сухие  выстрелы у  речки, кудасбегались  почуявшие  опасность  голубовцы.  Расстреляв  все  патроны,  Наумпоследнюю пулю  отдал  Сарре, а  сам  бросился  навстречу смерти  со  штыкомнаперевес.  Он упал,  подкошенный свинцовым  градом  на первой же ступеньке,придавив землю своим тяжелым телом.     На  сытых  лошадях  появились  в  городке  крепкие  мужички из  ближнихдеревень,  нагружали подводы тем, что облюбовывали, и, сопровождаемые своимисынами и родственниками из голубовского  отряда, спешили обернуться  два-трираза в деревню и обратно.(Н. Островский. Как закалялась сталь.)