Купила новые книги , вот одна из них...Никаких намёков, просто поделиться хорошими стихами, которые трогают за душу.Ей было восемьдесят два, давно шли дни на убыль.Не для себя она жила, считая каждый рубль.Жила для внука и детей, носки крючком вязала,Но часто не спала ночей, ворочалась, вздыхала.Да, очень больно, хоть убей, и бесконечно грустно,Но для своих родных детей она слыла обузой.Ей место дали в закутке, кормили старой гречкой,И клали спать на сундуке за шторкою у печки.Зять часто дочери твердил: «Ну, сколько можно, Настя?Нет никаких мужичьих сил терпеть мне это «счастье»!»Молчала дочь, лишь иногда перечила с тоскою:«Мы будем старыми, когда, нас то же ждет с тобою».Отрадой бабкиной был внук (его так долго ждали!),Он ей читал тихонько вслух, пока все сладко спали.Носил ей в закуток обед и сладкое печенье,Расспрашивал, каким был дед, делился настроением.«Ба, расскажи мне про войну! Ты тоже воевала?Ты немцев видела орду, у них в плену бывала?»«Орду!» - какой же ты смешной, «орда» - у ханов только.Дед воевал твой под Москвой. И не вернулся, Колька...Не научилась я, сынок, под сердцем горе прятать.Война, Колюня, .. не дай Бог!» «Ну, Ба, не надо плакать!»Она прижмет к себе внучка, и он ее обнимет.И жизнь уже не так горька в бездушно черством мире.Но часто снится бабке дед. Зовет ее с собою.И все трудней ответить «Нет!» и под ребром так ноет…… Ушла старуха налегке на небо, как на волю.В ее старинном сундуке нашли записку «Коле!»,Две пары вязаных носков, запас сухого хлебаИ пряжи несколько клубков, и фото бабки с дедом.Никто не плакал. Только внук, стеная и рыдая,Сидел, обняв большой сундук, старуху вспоминая.Он сухари к груди прижал (старухин клад бесценный),И боль пронзила, как кинжал. И будто ток по венам.Мальчишке лишь двенадцать лет. Но он других мудрее:Не страшно, когда черствый хлеб. Когда душа – страшнее.