Проблема милости и справедливости в романе А. С. Пушкина «Капитанская дочка»
Автор: Четвергова Светлана Сергеевна (учитель русского языка и литературы, МОУ "ЦО "Тавла" - СОШ №17")
Тип документа: Другое. Аудитория: Учителя, студенты, аспиранты. Дата публикации: 31.12.2018
Описание: Цель исследования – рассмотреть проблему милости и справедливости в романе А. С. Пушкина «Капитанская дочка».


                                               Четвергова Светлана Сергеевна
                                                  МОУ "ЦО "Тавла" - СОШ №17"
                                         Учитель русского языка и литературы

          Проблема милости и справедливости в романе А. С. Пушкина
                             «Капитанская дочка»

                                 Содержание
|Введение                                                                  |
|1 Жанровое своеобразие «Капитанской дочки» А. С. Пушкина                  |
|как образца исторического романа в русской литературе первой              |
|половины XIX века                                                         |
|2 Проблема милости и справедливости в социально-этических взглядах        |
|А. С. Пушкина и идейной структуре романа «Капитанская дочка»              |
|3 Художественные средства раскрытия идеи милости                          |
|и справедливости в произведении                                           |
|Заключение                                                                |
|Список использованных источников                                          |




                                  Введение
      Актуальность  исследования.  Роман  «Капитанская  дочка»  занимает   в
творчестве  А.  С.  Пушкина  особое  место.  Это  последнее  завершенное   и
опубликованное при жизни прозаическое произведение поэта, итог  его  идейных
и  творческих  исканий.  На  протяжении  двух  веков   «Капитанская   дочка»
привлекала внимание  писателей,  критиков  и  литературоведов.  В  настоящее
время продолжается интенсивное изучение романа. Анализу «Капитанской  дочки»
посвящены монографии Г. П. Макогоненко, Н. И. Черняева,  отдельные  главы  в
работах Н. К. Гея, Л. Ф. Киселевой, А. З. Лежнева, Н. Н. Петруниной,  Л.  С.
Сидякова, А. А. Слюсарь, Н.  Л.  Степанова  и  других  исследователей  прозы
Пушкина, множество статей (Г. В. Демина,  С.  Лютова,  И.  В.  Марусова,  А.
Панов, Е. Полтавец, Л. Рослякова, Н. Рубанова и др.).
      Однако многие авторы отмечают, что, несмотря на существование обширной
литературы, посвященной творчеству А. С. Пушкина 1830-х годов, этот  отрезок
творческого пути писателя все еще является наименее  изученным.  Ряд  важных
вопросов, связанных с исследованием поэтики  «Капитанской  дочки»,  остается
почти не затронутым.
      Так, неоднократно  отмечалось,  что  писатель,  одновременно  создавая
художественные и исторические  произведения  о  пугачевском  восстании,  по-
разному  использовал  собранный  в  ходе  работы  документальный   материал,
подчиняя  его  главенствующей  идее,  замыслу  книги.  Однако  исследователи
ограничиваются рассмотрением отдельных аспектов проблемы.  Открытым  до  сих
пор остается  вопрос  о  приемах  трансформации  исторического  материала  в
исторической и художественной прозе А. С. Пушкина, о роли в его смысловом  и
художественном  пространстве  проблемы  милости  и  справедливости,  не  раз
упоминающихся автором в повествовании. В настоящий момент данный  вопрос  не
получил должного освещения в научной литературе: высказывания ученых  носят,
как правило, случайный характер (М. Бражников, Н. К. Гей, В.  Касатонов,  М.
Неклюдова, С. Сапожников, Л. Соболев, Б.  Сушков,  Н.  К.  Телетова,  В.  Н.
Черемухина и др.).  Таким  образом,  необходимостью  полного,  всестороннего
изучения  указанной  проблемы  в  художественном  пространстве  «Капитанской
дочки»,  которое  может  существенно  дополнить  представления  о  романе  и
художественной  прозе  А.  С.  Пушкина  в  целом,  обусловлена  актуальность
исследования.
      Цель исследования – рассмотреть проблему милости  и  справедливости  в
романе А. С. Пушкина «Капитанская дочка».
      Достижение данной цели предполагает решение следующих задач:
      1. Выявить жанровое своеобразие «Капитанской дочки» А. С. Пушкина  как
образца исторического романа в русской литературе первой половины XIX века.
      2.  Проанализировать  проблему  милости  и  справедливости  в   рамках
социально-этических взглядов  А.  С.  Пушкина  и  идейной  структуре  романа
«Капитанская дочка».
      3.  Определить  художественные  средства  раскрытия  идеи  милости   и
справедливости в произведении.
      Методы исследования: теоретический анализ литературы по  теме  работы;
описательный   метод;    сравнительно-сопоставительный    и    сравнительно-
исторический методы.
      Материалом  исследования  послужил  текст   романа   А.   С.   Пушкина
«Капитанская дочка» (1836).
      Методологической  базой  исследования   стали   работы   отечественных
авторов, в центре внимания  которых  находятся  различные  аспекты  изучения
романа А.  С.  Пушкина  «Капитанская  дочка»:  Н.  К.  Гея,  В.  Касатонова,
    Ю. М. Лотмана, У. Ш.  Магомедова,  Г.  П.  Макогоненко,  М.  Неклюдовой,
        О. Соболева, В. Н. Черемухиной и др.
       ПРАКТИЧЕСКАЯ ЗНАЧИМОСТЬ  НАСТОЯЩЕЙ  РАБОТЫ.  РЕЗУЛЬТАТЫ  ИССЛЕДОВАНИЯ
МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ В  ШКОЛЬНОЙ  ПРАКТИКЕ  ПРЕПОДАВАНИЯ  ЛИТЕРАТУРЫ  ПРИ
ИЗУЧЕНИИ ТВОРЧЕСТВА А. С. ПУШКИНА В СРЕДНЕЙ ШКОЛЕ.
      Структура исследования. Курсовая  работа  состоит  из  введения,  трех
глав, заключения и списка использованных источников.
      Во введении обосновывается выбор темы исследования,  ее  актуальность,
определяются цель и задачи работы, описываются методы  анализа  фактического
материала.
      Первая  глава  посвящена   изучению   жанровых   особенностей   романа
 А. С. Пушкина «Капитанская дочка».
      Во второй главе рассматривается проблема милости  и  справедливости  в
социально-этических взглядах А. С. Пушкина, определяется ее место в  идейной
структуре романа «Капитанская дочка».
      В третьей главе подобно описываются художественные средства  раскрытия
идеи милости и справедливости в произведении.
      В заключении подведены итоги работы.
      Список использованных источников содержит перечень  научных  работ  по
теме исследования.


                           1 Жанровое своеобразие
                      «Капитанской дочки» А. С. Пушкина
                 как образца исторического романа в русской
                     литературе первой половины XIX века


      Роман А. С. Пушкина «Капитанская  дочка»  стал  последним  законченным
прозаическим опытом  автора,  над  которым  он  работал  с  января  1833  по
сентябрь 1836 года и который напечатан в  последнем  для  него  прижизненном
томе «Современника» (№ 4 за 1836). Длительная и серьезная работа над  данным
текстом  (собирание  исторического  материала,  наличие  нескольких  планов,
существенных  сюжетных  изменений,   серьезной   художественной   обработки)
подтверждает осознание самим автором принципиальной значимости  «Капитанской
дочки» в собственном творческом процессе.
      «Капитанская дочка» – итоговое создание А.  С.  Пушкина  как  в  жанре
художественной прозы,  так  и  во  всем  творчестве.  «В  этом  произведении
сошлись воедино многие волнующие Пушкина  на  протяжении  долгих  лет  темы,
проблемы, идеи; средства и способы художественного воплощения  их;  основные
принципы творческого метода; авторская оценка  и  мировоззренческая  позиция
по ключевым понятиям бытия человека и мира, – пишет исследователь  О.  Иост.
–  Являясь  историческим  романом,  то  есть  включая  реальный   конкретный
исторический материал  (события,  исторические  лица),  "Капитанская  дочка"
содержит в себе в концентрированном виде  постановку  и  решение  социально-
исторических,   психологических,   нравственно-религиозных,   метафизических
вопросов, которые и предопределили  жанровое  своеобразие  произведения  как
образца русского исторического романа» [Иост, 2006: 111].


      Важно подчеркнуть, что разинско-пугачевская тема приковывала  внимание
А. С. Пушкина  уже  вскоре  после  его  приезда  в  Михайловское.  В  первой
половине ноября 1824 года в письме к  брату  Льву  он  просит  прислать  ему
«Жизнь Емельки Пугачева» [Пушкин, 1981, т. 10:  119].  Пушкин  имел  в  виду
книгу «Ложный Петр III, или Жизнь, характер и злодеяния  бунтовщика  Емельки
Пугачева» (Москва, 1809). В следующем письме  к  брату  Пушкин  пишет:  «Ах!
боже мой, чуть не забыл! вот тебе задача:  историческое,  сухое  известие  о
Сеньке Разине,  единственном  поэтическом  лице  русской  истории»  [Пушкин,
1981, т. 10: 121]. В Михайловском же Пушкин обрабатывает  фольклорные  песни
о Разине. По справедливому замечанию М.  И.  Гиллельсона,  песни  Пушкина  о
Разине «кажутся как бы раскрытием  замечания  Пушкина  о  Разине  как  самом
поэтическом лице русской истории, и здесь начало того  пути,  который  позже
приведет Пушкина к "Истории Пугачева" и к "Капитанской дочке"»  [Гиллельсон,
1977: 72].
      Как указывает исследователь, интерес к разинско-пугачевскому фольклору
не ослабевал у А.  С.  Пушкина  и  в  последующие  годы;  тема  крестьянских
восстаний  прошлых  столетий   все   время   переплеталась   с   осмыслением
современных событий,  крестьянских  волнений  во  многих  губерниях.  Вторая
половина 1820-х годов отмечена волной  крестьянских  возмущений,  беспорядки
не обошли стороной и Псковскую область, в  которой  жил  писатель  до  осени
1826 года и где он неоднократно бывал  и  позднее.  Крестьянские  беспорядки
конца   1820-х   годов   создавали   тревожную   ситуацию.    В    секретном
правительственном  комитете   велись   бесконечные   прения   о   том,   как
безболезненнее разрешить проблему крепостного права; в конце концов зашли  в
тупик, план реформ был отложен, а положение в стране становилось  все  более
опасным.  «Сложная  историческая  и  политическая  ситуация   1830-х   годов
вызывала   противоречивые   тенденции   в   историко-философских    взглядах
  А.  С.  Пушкина:  его  высказывания  в  защиту  русской  государственности
отражали веру  поэта  в  историческое  предназначение  России,  веру,  столь
энергично выраженную  в  одическом  вступлении  к  "Медному  всаднику";  его
скептическое отношение к современной цивилизации  происходило  от  отрицания
николаевского самовластия, от неприятия буржуазных порядков Западной  Европы
и  социальных  перемен,  которые  указывали  на  то,  что  дух   буржуазного
предпринимательства все явственнее проникает в Россию»,  –  поясняет  М.  И.
Гиллельсон [Гиллельсон, 1977: 74].
      Действительно, накаленная общественная обстановка вызывала  постоянные
споры писателей пушкинского  круга  о  путях  дальнейшего  развития  России.
Естественно, что в ходе этих непрерывных историко-философских дебатов А.  С.
Пушкин начинает проявлять  все  больший  интерес  к  изучению  и  осмыслению
истории России XVIII века. Он добивается допуска в государственные архивы  и
приступает к фундаментальной работе над «Историей Петра». И в  то  же  время
его  очень  занимает  правление  Екатерины  II  –  ведь  именно  в  годы  ее
царствования  происходило  восстание  Пугачева,  одно  из  наиболее   мощных
социальных  движений  второй  половины   XVIII   столетия.   Призрак   новой
пугачевщины  стимулировал   обращение   Пушкина   к   истории   пугачевского
восстания, к фигуре  его  вождя  –  Емельяна  Пугачева,  одного  из  главных
действующих лиц  «Капитанской  дочки».  Именно  специфика  идейного  замысла
произведения, тех художественных задач,  которые  ставил  перед  ним  автор,
послужили основной причиной жанрового своеобразия романа  –  по  своей  сути
исторического, но написанного в форме мемуаров, что  требовало  от  писателя
существенного     пересмотра     литературных     традиций,      значительно
распространенных в литературе того времени.
      Как  отмечает  У.  Ш.  Магомедов,  «Капитанская   дочка»   создавалась
   А.  С.  Пушкиным   в  то  время,  когда  русское  образованное   общество
находилось под впечатлением от романов  В.  Скотта,  разработавшего  поэтику
приключенческого исторического романа.  В  писательской  среде  популярность
«шотландского чародея» выразилась в  появлении  «толпы  подражателей».  Так,
роман М. Н. Загоскина «Юрий Милославский, или  Русские  в  1612  г.»  (1829)
имел  неслыханный  в  истории  русской  литературы  успех.  Ознакомившись  с
произведением  М.  Н.  Загоскина,  Пушкин  отметил  «неоспоримое  дарование»
автора, которое, однако,  «изменяет  ему,  когда  он  приближается  к  лицам
историческим» [Пушкин, 1981,  т.  10:  164].  Аналогичные  замечания  Пушкин
адресовал  И.  И.  Лажечникову.  Признавая  художественные  достоинства  его
романа  «Ледяной  дом»  (1835),   поэт   упрекал   автора   в   несоблюдении
«исторической истины» [Пушкин, 1981,  т.  10:  177],  предостерегая,  что  в
будущем (когда читатель ознакомится с историческими материалами)  это  может
повредить   произведению.   «С   учетом   промахов   и   достижений    своих
предшественников  А.  С.  Пушкин  и  создал  русский   исторический   роман,
основываясь  также  на  западноевропейском  опыте  и  перерабатывая  его   в
соответствии с собственными художественными  задачами»,  –  полагает  У.  Ш.
Магомедов [Магомедов, 2009: 149].
      На сюжетно-композиционную близость «Капитанской дочки»  и  романов  В.
Скотта    указывали    многие    отечественные    ученые:    С.     Алпатов,
 А. А. Долинин, И. В. Марусова, Е. Полтавец,  Н.  К.  Телетова  и  др.  Так,
            И. В. Черняев писал, что «в произведении нет  ни  одной  мелочи,
которая  не  отзывалась  бы  подражанием  В.   Скотту.   Зато   весь   роман
свидетельствует  о  том,  что  Пушкин,  наведенный  В.  Скоттом   на   мысль
воссоздать в художественных образах и картинах нашу старину, шел  совершенно
самостоятельно» [Черняев, 1987: 45].
      Более  последовательно  влияние  исторических  романов  В.  Скотта  на
жанровое  своеобразие  «Капитанской  дочки»  представляет  в  своей   работе
   У. Ш. Магомедов. По мнению ученого,  создавая  национальный  исторический
роман, Пушкин отталкивался от романов В. Скотта, которые стали для  писателя
«пищей души»  [Пушкин,  1981,  т.  10:  33]  еще  в  Михайловской  ссылке  и
находились в центре его внимания в  период  написания  «Капитанской  дочки».
«Главная прелесть романов В. Скотта, – по мнению поэта,  –  состоит  в  том,
что мы  знакомимся  с  прошедшим  временем,  современно,  домашним  образом»
[Пушкин, 1981, т. 10: 33]. Именно так – «современно», «домашним  образом»  –
изображены события в «Капитанской дочке».
      Но связь пушкинского романа с В. Скоттом  не  исчерпывается  общностью
исторического метода. Немало общего можно обнаружить на сюжетном  уровне.  В
«Капитанской дочке», как и в романах В.  Скотта,  основу  сюжета  составляет
любовная интрига, строящаяся  по  схеме:  потеря  возлюбленной,  ее  поиски,
счастливое спасение. Однако «любовь» у А. С.  Пушкина  не  «главное  занятие
общества» и не «главная двигателъница событий», но одно из основных  средств
раскрытия характера  героев.  Вопреки  В.  Скотту,  автор  отвел  конкретным
историческим персонажам  не  только  эпизодические                (Екатерина
II),  но  и  центральные  роли,  например,  Пугачеву,  чей   образ   получил
художественное осмысление, не противоречащее «исторической истине».  Хотя  в
то же время, как и у  В.  Скотта,  в  «Капитанской  дочке»  мы  также  видим
столкновение мировоззрений и  этических  норм  представителей  разных  слоев
общества (например, Пугачев – Гринев).
      Кроме того, А. С.  Пушкина  и  В.  Скотта  объединяют  важные  аспекты
осмысления истории. Оба автора пришли к сходным принципам изображения  типов
эпохи; оба автора выбирают трагические моменты в жизни народа. «Однако  если
романы Скотта повествуют о  событиях  "давно  минувших  дней"  (они  большей
частью посвящены Средневековью), то Пушкин в "Капитанской  дочке"  обратился
к событиям относительно недавним, табуированным для обсуждения  официальными
властями, – пугачевскому восстанию. Поэт первым осмелился нарушить  молчание
о  "маркизе  Пугачеве",  о  "пугачевщине",  обретшей  в  связи  с  кровавыми
бунтами, вспыхивавшими  в  разных  областях  страны  в  начале  1830-х  гг.,
чрезвычайную  злободневность.  Этим,   очевидно,   отчасти   и   обусловлено
игнорирование   Пушкиным    характернейшего    атрибута    романов    Скотта
(свойственного и  французским  романтикам)  –  "тайны  занимательности"»,  –
подчеркивает У. Ш. Магомедов [Магомедов, 2009: 153-154].
      Историческая  концепция  А.  С.  Пушкина,  как  и  В.   Скотта   имеет
примирительный смысл и строится на оптимистическом представлении о том,  что
все события, даже самые ужасные, в конечном счете приводят к благу:  доброта
и благородство – залог счастливого финала для Гринева и  Маши.  Швабрина  же
аморальность и измена долгу  приводят  на  каторгу.  Пушкин  и  Скотт  часто
ставят своих героев  перед  моральным  выбором,  причем  для  обоих  авторов
справедливостью  является  не  следование  букве  закона,  а  милосердие   и
сострадание. «Милости, а не правосудия» ищет у  императрицы  Маша  Миронова;
сострадание движет Гриневым, переживающим за судьбу Пугачева. «Стремление  к
справедливости, Человечность, свидетельствующие о нравственном  Здоровье,  –
черта, общая для героев Скотта  и  Пушкина»,  –  подчеркивает  исследователь
[Магомедов, 2009: 154].
      Но, помимо нравственного  вывода,  историческая  концепция  В.  Скотта
привела А. С. Пушкина к другому открытию. Он отошел  от  принципов  дотошной
реставрации исторического периода и сделал акцент на воссоздании  психологии
людей описываемой эпохи.  Скотт  готов  принести  в  жертву  психологической
правде историческую достоверность произведения, наполняя роман  вымышленными
персонажами и не  имевшими  места,  но  теоретически  возможными  событиями.
Вымысел требовался для  создания  ситуаций,  в  которых  мог  бы  проявиться
характер героев. «Вымышленные события содержатся и  в  "Капитанской  дочке",
мемуарная форма которой создает иллюзию достоверности», –  указывает  И.  В.
Лукьянец [Лукьянец, 1997: 107]. Другими словами, А.  С.  Пушкину  нужен  был
свидетель  событий  крестьянского   восстания   –   свидетель,   не   только
наблюдавший восстание  (штурм крепости, осаду Оренбурга, установление  новых
порядке», заседание совета Пугачева и т. д.), но и знакомый с фактами  жизни
Пугачева и его товарищей, взаимоотношениями  руководителей  восстания.  Этот
свидетель должен был  в  ходе  «происшествия»  попадать  и  ситуации  прямой
зависимости от мятежников  и,  благодаря  вмешательству  Пугачева,  выходить
невредимым, да еще и облагодетельствованным (плен и  помилование,  помощь  в
спасении Маши от притязаний Швабрина).
      «Вот почему так важен был "выбор" мемуариста, – пишет по этому  поводу
Г. П. Макогоненко. –  Мемуарист  должен  был  отвечать  многим  требованиям,
которые ставил  перед  ним  его  создатель  Пушкин.  Рассказчиком-свидетелем
избирался  дворянин.  Для  него  было  естественным  неприятие  и  осуждение
восстания и всех  мятежников.  В  этом  проявлялся  социально  обусловленный
дворянский характер убеждений рассказчика.  Конечно,  данное  обстоятельство
обеспечивало цензурное прохождение "Капитанской дочки" – Гринев не  принимал
восстания, называл его  руководителей,  в  том  числе  и  Пугачева,  в  духе
официальных  документов  «злодеями».  Подобные  оценки  звучали   совершенно
искренне. Но дело не только в цензуре. Пушкин ставил более важную  задачу  –
показать двойственность позиции Гринева: осуждая, не принимая восстания,  он
принужден был свидетельствовать не только о кровавых расправах Пугачева,  но
и о его человечности, гуманности,  справедливости  и  великодушии.  Ценность
таких показаний Гринева увеличивалась именно оттого, что их давал  противник
мятежников» [Макогоненко, 1977: 33-34].
      Вот  почему  огромную  роль  при   выборе   рассказчика   играли   его
нравственные качества. Гринев добр, честен, благороден – это признаки и  его
личности,  и  его   дворянского   положения.   Пушкин   подчеркивал   данное
обстоятельство эпиграфом к роману:  «Береги  честь  смолоду».  При  этом  оп
уточнял происхождение афоризма. Это пословица,  в  которой  аккумулировалась
народная мудрость.
      Большую роль в  поэтике  и  философской  основе  произведения  сыграли
традиции   французских   романистов   более   позднего   времени.   Согласно
наблюдениям Г. А. Гуковского, французские романисты, отдавая В. Скотту  дань
восхищения, указывали и на недостатки его романов. Они  внесли  существенные
«коррективы»  в  «вальтер-скоттовский»  жанр.  Так,  Ф.   Стендаль   отмечал
слабость шотландского романиста в знании человеческого  сердца.  Аналогичные
замечания высказывал О. Бальзак, упрекавший В.  Скотта  за  неумение  делать
выводы из истории. Сам же О. Бальзак в  «Шуанах»  изображает  исключительные
романтические страсти в противоборствующих лагерях и  доводит  драматическое
развитие сюжета до гибели главных героев. А. де  Виньи  в  романе  «Сен-Мар»
ставил в  центр  любовной  интриги  реального  политического  деятеля  (чего
избегал  Скотт,  отделявший  романический  интерес  к   событиям   в   жизни
вымышленных  героев  от  исторических  персонажей),  считая  исторический  и
романический  интерес  равновесными.  П.  Мериме  и               В.   Гюго,
отталкиваясь от Скотта, разрабатывали чисто романтические варианты жанра.  В
«Хронике царствования Карла IX» любовные страсти постоянно  переплетаются  с
политическими, а противоборствующие  силы  отличаются  особым  неистовством.
Герои и Мериме, и  Гюго  (в  «Соборе  Парижской  богоматери»)  вымышлены  от
начала до конца.
      Французские  романтики  отказываются   от   следования   историческому
документу, свободно интерпретируют историю как историю  нравов.  Они  решали
новые задачи начала XIX в. – выдвигали на  первый  план  идею  национального
развития на основе ответственности за  то,  что  совершает  человек.  Авторы
французских исторических романов апеллируют к справедливости и  великодушию;
их герои стремятся к обретению высших нравственных ценностей. Такая  позиция
импонировала  Пушкину.  Однако  игнорирование   исторической   правды   (что
наблюдалось у французских  писателей)  поэт  рассматривал  как  существенный
недостаток  произведений  исторического  жанра.   Интерес   к   нравственной
проблематике – то, что сближает А. С. Пушкина  с  французскими  романистами.
«Нравственная составляющая  является  главенствующей  в  пушкинском  романе,
обнаруживающем усвоение  "исторической"  поэтики  Скотта,  а  в  интересе  к
нравам эпохи соприкасающемся с французскими романами»,  –  заключает  Г.  А.
Гуковский [Гуковский, 1997: 124].
      Таким образом, опираясь  на  «вальтер-скоттовские»  сюжетные  схемы  и
внешние приемы письма, А. С. Пушкин в «Капитанской  дочке»  раскрывает  тему
Пугачева  и  «пугачевщины».  В  тесной  связи  с   этой   темой   в   романе
затрагиваются нравственные вопросы, имевшие чрезвычайную актуальность и  для
французских исторических романов. Творческий опыт В. Скотта получил у А.  С.
Пушкина  критическое  осмысление:  поэт   выступил   не   подражателем,   но
продолжателем и  новатором,  создав  совершенно  оригинальное  произведение,
заложившее основы русского  национально-исторического  романа.  Органическое
переплетение  семейной  хроники,  жизни  и  судеб  простых,  рядовых  людей,
попавших  в  водоворот  бурных  исторических  событий,  с  широкой  картиной
народного  восстания  –  отличительная  черта  исторического  романа  А.  С.
Пушкина «Капитанская дочка». Через судьбы рядовых людей  раскрывается  смысл
и величие исторических событий, возникновение которых  было  предопределено,
по наблюдениям писателя, ходом российской  истории.  Автор  со  свойственной
ему скупостью рисует исторические события, однако  их  масштаб,  показ  роли
народных  масс  неизмеримо  шире,  чем   у   европейских   предшественников.
«Капитанская дочка» написана как  роман  о  современной  жизни,  в  ней  нет
никакой  исторической  декоративности,  документальных  или  археологических
примет. Герои романа даны в тех естественных,  жизненных  проявлениях  своих
характеров с безыскусственностью и правдой. Кроме того, он, в отличие от  В.
Скотта, в качестве главных героев использовал не только  вымышленных,  но  и
реальных  исторических  персонажей,  достигая  психологической   правдивости
художественного произведения  формой  мемуарных  записок,  автор  которых  –
человек  высоких  нравственных  устоев,  чести,  дворянин,  тем   не   менее
удостоившийся  доброго  к  себе  отношения  со  стороны  мятежника  Емельяна
Пугачева. Это отражало гражданские идеалы  Пушкина-мыслителя,  заключавшиеся
в  признании  необходимости  гуманного  отношения  людей  друг  к  другу   в
обществе.










                     2 Проблема милости и справедливости
                       в социально-этических взглядах
                      А. С. Пушкина и идейной структуре
                         романа «Капитанская дочка»




      В  заметках  о  роли  «милости»  и  «правосудия»,  «справедливости»  в
социально-этических  взглядах  А.  С.  Пушкина  В.  Э.  Вацуро  указал,  что
сопоставление этих понятий  восходит  к  политическому  словарю  XVIII  века
[Вацуро,  1986:  314].  Однако,  как  полагает  М.  Неклюдова,  язык   эпохи
оперирует   целым   рядом   близких   терминов   («милость»,   «милосердие»,
«правосудие», «справедливость»), причем образуемые ими пары («милосердие»  /
«правосудие», «справедливость»  /  «правота»)  хотя  и  являются  вариациями
одной темы (правитель призван не только следить за исполнением закона, но  и
смягчать  его  излишнюю  суровость,  руководствуясь  чувством   естественной
справедливости), не  всегда  совпадают  с  пушкинской  формулой  [Неклюдова,
2000: 206].
      Между  тем  понятия  «милости»   и   «справедливости»   прежде   всего
свойственны  французской   правовой   риторике   XVII   века,   впоследствии
переосмысленной  просветителями.  Согласно  наблюдениям  М.  Неклюдовой,  во
французском   языке   XVII   века   понятия    «милость»    [gr[pic]ce]    и
«справедливость» [justice] обладают широким спектром  значений,  из  которых
важно  выделить  лишь  те,  что  связаны  со  взаимоотношениями  монарха   и
подданного. Наиболее  очевидным  здесь  является  правовой  аспект:  милость
[gr[pic]ce] иногда противопоставлялась справедливости  [justice],  строгости
и  тогда  означала  прощение:  «Король  дарует  милость,  если  преступление
заслуживает прощения... Когда преступление совершено невольно или  случайно,
или в случае законной самообороны,  Король  выпускает  указы  о  помиловании
[lettres  de  gr[pic]ce]...  Только   Король   может   даровать   милость...
Подначальные судьи всегда суровы, монархи могут миловать» [Неклюдова,  2000:
207].
      Теоретически монарх не вмешивался в процесс судопроизводства, оставляя
за  собой  право  отменить  приговор.   Усиливаясь,   монархическая   власть
старается  максимально  расширить  границы  «милости»,  тем  самым   ущемляя
привилегии благородного сословия. Несмотря на то, что  «милость»  отнюдь  не
тождественна   «справедливости»,   понятие   «милости»,    таким    образом,
становилось своеобразной эмблемой могущественного, но мудрого,  гуманного  и
справедливого монарха.
      Данные представления послужили  отправной  точкой  для  историософских
размышлений  А.  С.  Пушкина,  предварявших  написание  романа  «Капитанская
дочка».  Как  указывает  другой  исследователь,   Ю.   М.   Лотман,   «общие
замечания», которыми снабдил писатель  «Историю  Пугачева»  для  Николая  I,
свидетельствуют о глубоком переломе, который  произошел  в  его  взглядах  в
ходе изучения  материалов  крестьянской  войны  под  руководством  Пугачева.
            А.  С.  Пушкин  писал:  «Весь  черный  народ  был  за  Пугачева.
Духовенство  ему  доброжелательствовало.  Одно  дворянство   было   открытым
образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники  хотели  сперва  и
дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были  слишком  противоположны»
[Пушкин, 1981, т. 10: 375]. Именно то, что в  основе  поведения  людей,  как
теперь считает Пушкин, лежат «интересы», позволяет объединить  всех  дворян,
без различия их идейно-интеллектуального уровня,  степени  свободолюбия  или
сервилизма,  в  один  общий  с  правительством  лагерь,  противопоставленный
«черному народу».
      Поэтому  вся  художественная  ткань  «Капитанской   дочки»   отчетливо
распадается на два  идейно-стилистических  пласта,  подчиненных  изображению
двух миров: дворянского и крестьянского. Каждый из них  имеет  свой  бытовой
уклад, овеянный своеобразной, лишь ему присущей поэзией, свой  склад  мысли,
свои эстетические идеалы. «Разные по образу жизни,  интересам,  нравственным
идеалам и поэтическому вдохновению, миры дворянский и крестьянский  имеют  и
разные представления о государственной власти.  Пушкин  отбросил  разделение
властей  на  "законные"  и  "незаконные".  Увидев  раскол  общества  на  две
противопоставленные,  борющиеся  силы,  он  понял,  что  причина   подобного
раскола лежит не в чьей-либо злой воле, не в низких  нравственных  свойствах
той или иной стороны, а в глубоких социальных  процессах,  не  зависящих  от
воли  или  намерений  людей.  Писатель  в  борющихся   сторонах   видел   не
представителей порядка и анархии, не  борцов  за  "естественное"  договорное
общество и нарушителей исконных прав человека, а то, что  у  каждой  стороны
есть своя, исторически и социально обоснованная "правда", которая  исключает
для нее возможность понять резоны противоположного лагеря. Более того,  и  у
дворян, и у крестьян есть своя концепция законной  власти  и  свои  носители
этой власти,  которых  каждая  сторона  с  одинаковыми  основаниями  считает
законными» [Лотман, 1995: 216].
      Так,  Екатерина  –  законная  дворянская  царица,  и   ее   управление
соответствует правовым идеалам  дворянства.  Сама  законность  принципов  ее
власти делает, в глазах дворянина, второстепенным вопрос  о  недостатках  ее
личного характера, неизбежном спутнике  самодержавия.  И  старик  Гринев,  в
облике которого А. С. Пушкин сознательно приглушил черты  аристократического
фрондерства, сведя их с пьедестала самостоятельной политической  позиции  до
уровня характеристической черты  человека  эпохи,  наставляет  сына:  «Служи
верно, кому присягнешь...» [Пушкин, 1981, т. 7: 282]. С точки зрения героев-
дворян, Пугачев – «злодей».  Иван  Кузьмич  говорит  Пугачеву:  «Ты  мне  не
государь», а Иван Игнатьич повторяет: «Ты нам не  государь»  [Пушкин,  1981,
т. 7: 324-325].
      Но со своей стороны крестьяне  в  повести  считают  Пугачева  законным
властителем, а дворян  –  «государевыми  ослушниками».  Готовя  материалы  к
«Истории Пугачева», А. С. Пушкин записал, что  яицкие  казаки  «кричали:  Не
умели вы нас прежде взять, когда у нас Хозяина не  было,  а  теперь  Батюшка
наш опять к нам приехал – и вам уж взять нас не можно; да и  долго  ли  вам,
дуракам, служить женщине –  пора  одуматься  и  служить  государю»  [Пушкин,
1981, т. 10: 326]. Гринев же не может признать Пугачева царем: «Я  природный
дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу»  [Пушкин,
1981, т. 7: 332].
      Следовательно, А. С. Пушкин ясно видит, что, хотя «крестьянский  царь»
заимствует  внешние  признаки   власти   у   дворянской   государственности,
содержание ее – иное. Крестьянская власть патриархальнее, прямее  связана  с
управляемой  массой,  лишена  чиновников  и  окрашена   в   тона   семейного
демократизма. На «странном» для  Гринева  военном  совете  у  Пугачева  «все
обходились между собою как  товарищи  и  не  оказывали  никакого  особенного
предпочтения своему предводителю» [Пушкин, 1981, т. 7: 330]. В  этом  смысле
кавалерские ленты на крестьянских тулупах сподвижников Пугачева и  оклеенная
золотой бумагой крестьянская изба с рукомойником  на  веревочке,  полотенцем
на гвозде, ухватом  в  углу  и  широким  шестком,  уставленным  горшками,  –
«дворец» Пугачева – глубоко символичны.
      Но именно эта крестьянская природа политической власти Пугачева делает
его одновременно вором и самозванцем для  дворян  и  великим  государем  для
народа. Пугачев сам говорит Гриневу, что «кровопийцем»  его  называет  «ваша
братья» [Пушкин, 1981, т.  7:  352],  а  Гринев-старший  знает,  как  и  все
дворяне,  что  цель  «гнусного  бунта»  была  «ниспровержение   престола   и
истребление дворянского рода» [Пушкин, 1981, т. 7: 369].
      «Осознание того, что социальное примирение  сторон  исключено,  что  в
трагической борьбе  обе  стороны  имеют  свою  классовую  правду,  по-новому
раскрыло  Пушкину  уже  давно  волновавший  его  вопрос  о  жестокости   как
неизбежном спутнике общественной борьбы, – пишет Ю. М. Лотман. –  К  моменту
создания "Капитанской дочки" позиция Пушкина изменилась: мысль о  жестокости
крестьян заменилась представлением о роковом и неизбежном ожесточении  обеих
враждующих сторон. Как показывали  его  многочисленные  наблюдения,  крайняя
жестокость обеих враждующих сторон проистекала  часто  не  от  кровожадности
тех или иных лиц,  а  от  столкновения  непримиримых  социальных  концепций»
[Лотман, 1995: 218]. Так, добрый капитан Миронов не задумываясь прибегает  к
пытке, а добрые крестьяне вешают невиновного Гринева, не  испытывая  к  нему
личной  вражды:  «Меня  притащили  под  виселицу.  "Не  бось,  не  бось",  –
повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня  ободрить»  [Пушкин,
1981, т. 7: 325].
      Невозможность примирения враждующих сторон и неизбежность  кровавой  и
истребительной гражданской войны открылись Пушкину  во  всем  своем  роковом
трагизме. Это  только  подчеркивалось  тем,  что,  излагая  события  глазами
наблюдателя-дворянина, Пушкин показывал социальную узость и  необъективность
точки зрения повествователя. Гринев пишет: «Шайка выступила  из  крепости  в
порядке» [Пушкин, 1981,  т.  7:  336],  и  стилистический  оксюморон  «шайка
выступила»,  подчеркнутый  обстоятельством  образа  действия  «в   порядке»,
показывает  и   объективную   картину   выступления   войска   крестьян,   и
невозможность для наблюдателя-дворянина  увидеть  в  этом  войске  что-либо,
кроме шайки.
      По мнению Л. Соболева, определение отношения автора к изображаемым  им
лагерям, социальным классам – коренной вопрос  в  проблематике  «Капитанской
дочки».  «Постепенно  перед  писателем  раскрылось,  что  люди,  живущие   в
социально разорванном обществе, неизбежно находятся во власти одной из  двух
взаимоисключающих концепций законности и справедливости, причем  законное  с
точки зрения одной социальной силы оказывается беззаконным  с  точки  зрения
другой, – пишет исследователь. –  Это  убеждение  обогатило  А.  С.  Пушкина
высоким историческим реализмом, позволило  увидеть  в  истории  столкновение
реальных классовых сил. Но это же проникновение в законы истории снова и по-
новому  поставило  перед  Пушкиным  издавна   волновавший   его   вопрос   о
соотношении  исторически  неизбежного  и  человечного.  Мысль  о  том,   что
исторический прогресс неотделим от человечности, постоянно в  той  или  иной
форме присутствовала в сознании автора» [Соболев, 1996: 18].
      Диалектика  прав  исторической  закономерности  и  прав   человеческой
личности волновала А. С. Пушкина с 1826 г. Но теперь история  предстала  как
внутренняя борьба, а не как некое  единое  движение,  и  автор  встал  перед
вопросом соотношения социальной борьбы и этического критерия  гуманности.  В
«Капитанской дочке» он раскрывает сложные  противоречия,  возникающие  между
политическими и этическими коллизиями в судьбах его героев.  Справедливое  с
точки зрения законов дворянского государства оказывается бесчеловечным.  Но,
согласно точке зрения Б. Сушкова, было бы недопустимым упрощением  отрицать,
что этика крестьянского восстания XVIII  в.  раскрылась  А.  С.  Пушкину  не
только в  своей  исторической  оправданности,  но  и  в  чертах,  для  поэта
решительно неприемлемых: «Сложность мысли автора раскрывается  через  особую
структуру, которая  заставляет  героев,  выходя  из  круга  свойственных  им
классовых представлений, расширять свои нравственные  горизонты.  Композиция
романа построена исключительно симметрично. Так, сначала Маша оказывается  в
беде: суровые законы крестьянской революции губят ее  семью  и  угрожают  ее
счастью. Гринев отправляется к крестьянскому царю и  спасает  свою  невесту.
Затем Гринев оказывается в беде,  причина  которой  на  сей  раз  кроется  в
законах дворянской государственности. Маша отправляется к дворянской  царице
и спасает жизнь своего жениха.  Милость,  таким  образом,  приравнивается  к
справедливости в общечеловеческом, гуманном отношении» [Сушков, 2005:  156].

      Рассмотрим основные  сюжетные  узлы  произведения.  До  десятой  главы
действие подчинено углублению  конфликта  между  дворянским  и  крестьянским
мирами. Герой, призванный воспитанием, присягой  и  собственными  интересами
стоять на стороне дворянского  государства,  убежден  в  справедливости  его
законов.  Нравственные  и  юридические  нормы  его  среды  совпадают  с  его
стремлениями как человека. Но  вот  он  в  осажденном  Оренбурге  узнает  об
опасности, грозящей Маше Мироновой. Как дворянин и офицер, он  обращается  к
своему начальнику по службе с просьбой о помощи, но в ответ слышит лекцию  о
предписаниях военного устава: «– Ваше  превосходительство,  прикажите  взять
мне роту солдат и полсотни  казаков  и  пустите  меня  очистить  Белогорскую
крепость.
      Генерал глядел на меня пристально, полагая,  вероятно,  что  я  с  ума
сошел (в чем почти и не ошибался).
      "Как это? Очистить Белогорскую крепость?" – сказал он наконец.
      – Ручаюсь вам за успех, – отвечал я с жаром. – Только отпустите меня.
      "Нет, молодой человек", –  сказал  он,  качая  головою.  –  "На  таком
великом расстоянии неприятелю легко будет отрезать  вас  от  коммуникации  с
главным стратегическим пунктом  и  получить  над  вами  совершенную  победу.
Пресеченная коммуникация..."
      Я испугался, увидя его завлеченного в военные рассуждения...» [Пушкин,
1981, т. 7: 343].
      Речи и действия генерала справедливы и обоснованны  с  уставной  точки
зрения. Они законны  и  закономерны.  Дав  Гриневу  войска,  он  нарушил  бы
правила  военной  теории;  не  дав   их,   он   нарушает   лишь   требования
человечности. Канцеляризм оборотов речи генерала подчеркивает новую  сторону
идеи законности: она оборачивается к герою своей  формальной,  бесчеловечной
стороной. Это особенно ясно  после  того,  как  Гринев  раскрывает  генералу
интимную заинтересованность  в  судьбе  Маши  Мироновой.  Он  слышит  ответ:
«Бедный малый! Но все же я никак не могу дать тебе роту  солдат  и  полсотни
казаков. Эта экспедиция была бы неблагоразумна; я не могу взять ее  на  свою
ответственность» [Пушкин, 1981, т. 7: 343]. Генерал как человек  сочувствует
Гриневу, но действует как чиновник.
      Гринев предпринимает совершенно неожиданный для русского  дворянина  и
офицера XVIII в. шаг (недаром он сам называет  свою  мысль  «странной»):  он
выходит из сферы действия дворянских  законов  и  обращается  за  помощью  к
мужицкому  царю.  Однако  в  стане  восставших  действуют  свои   законы   и
нормативные политические идеи, которые столь же  равнодушны  к  человеческой
трагедии Гринева. Более того,  как  дворянин,  Гринев  враждебен  народу,  и
законы восстания, политические интересы крестьян требуют  не  оказывать  ему
помощь, а уничтожить его. Подобное действие вытекало  бы  не  из  жестокости
того или иного  лица,  а  из  автоматического  применения  общего  закона  к
частному случаю. Желая остаться дворянином и получить  помощь  от  Пугачева,
Гринев  явно  непоследователен.  На  это  тотчас  же  указывает   сподвижник
Пугачева Белобородов. Он говорит: «...не худо и господина офицера  допросить
порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает,  так
нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что же  он  до  сегодняшнего
дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь  ли  свести  его  в
приказную, да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан  к
нам от оренбургских командиров» [Пушкин, 1981, т. 7: 348].
      Как показывают наблюдения Б. Сушкова,  совет  этот  не  выдает  в  его
авторе какой-либо особой жестокости: пытка в XVIII  в.,  как  А.  С.  Пушкин
отчетливо подчеркнул в двух параллельных сценах  и  специальном  размышлении
Гринева, входила в  нормальную  практику  дворянского  государства.  Что  же
касается  сущности  недоверия  Белобородова  к  Гриневу,   то   оно   вполне
оправдывается классовыми интересами крестьянской революции.  Белобородов  не
верит Гриневу, потому что видит в нем дворянина и  офицера,  не  признающего
власти мужицкого царя и преданного  интересам  мира  господ.  Он  имеет  все
основания заподозрить в Гриневе шпиона и,  оставаясь  в  пределах  интересов
своего лагеря, совершенно  прав.  Этого  не  может  не  признать  и  Гринев:
«Логика старого злодея показалась мне довольно убедительною. Мороз  пробежал
по всему моему телу...» [Пушкин, 1981, т. 7: 348].
      Гринев арестован, приведен на суд. Его судьи – «пожилой генерал,  виду
строгого и холодного, и молодой гвардейский капитан,  лет  двадцати  восьми,
очень приятной наружности, ловкий и свободный в  обращении»  [Пушкин,  1981,
т. 7: 367] – тоже  поступают  «по  законам».  Они  видят  в  Гриневе  только
связанного  с  «бунтовщиками»  политического  противника,  а  не   человека.
Уверенность же Гринева в том, что ему удастся оправдаться, зиждилась  совсем
на иных основаниях – чувстве своей  человеческой  правоты.  С  точки  зрения
дворянских законов Гринев действительно виноват и заслуживает осуждения.  Не
случайно приговор ему произносит не  только  дворянский  суд,  но  и  родной
отец, который называет его «ошельмованным изменником». Показательно, что  не
позорная  казнь,  ожидающая  сына,  составляет,  по   мнению   Гринева-отца,
бесчестие, а измена дворянской этике. Казнь даже возвышает, если  связана  с
возвышенными, для дворянина, умыслами и делами. «Не  казнь  страшна:  пращур
мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей  совести;
отец мой пострадал вместе с Волынским  и  Хрущевым.  Но  дворянину  изменить
своей  присяге,  соединиться  с  разбойниками,   с   убийцами,   с   беглыми
холопьями!..» [Пушкин, 1981, т. 7: 370].
      Как только Гринев понял, что судьям нет дела до  человеческой  стороны
его поступков, он прекращает самозащиту, боясь впутать Машу в  бесчеловечный
процесс формалистического судопроизводства.
      «Везде,  где  человеческая  судьба  Маши  и  Гринева   оказывается   в
соприкосновении  с  оправданными  внутри  данной  политической  системы,  но
бесчеловечными по сути законами, жизни и счастью героев  грозит  смертельная
опасность, – пишет по этому поводу Б. Сушков. – Но  герои  не  погибают:  их
спасает человечность. Машу Миронову спасает Пугачев. Ему нечем  опровергнуть
доводы Белобородова: политические интересы требуют расправиться  с  Гриневым
и не пощадить дочь капитана Миронова. Но не то чувство, которое  примитивно,
но прямо выразил Хлопуша, упрекнув Белобородова: "Тебе  бы  все  душить,  да
резать. Разве мало крови на  твоей  совести?",  –  руководит  Пугачевым.  Он
поступает так, как ему велят не  политические  соображения,  а  человеческое
чувство. Он милостив,  следовательно,  непоследователен,  ибо  отступает  от
принципов, которые сам считает справедливыми.  Но  эта  непоследовательность
спасительна,  ибо  человечность  таит  в  себе  возможность  более  глубоких
исторических  концепций,  чем  социально  оправданные,  но   схематичные   и
социально релятивные "законы". В этом смысле  особо  знаменательно  то,  что
Пугачев одобрительно отзывается о попадье, которая,  спасая  Машу,  обманула
пугачевцев: "Хорошо сделала кумушка-попадья..."» [Сушков, 2005: 159].
      Судьба Гринева, осужденного – и, с точки зрения формальной  законности
дворянского государства, справедливо, – в  руках  Екатерины  II.  Как  глава
дворянского  государства  Екатерина  II  должна  осуществить  правосудие  и,
следовательно, осудить Гринева. Замечателен разговор ее с  Машей  Мироновой:
«"Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и  обиду?"  –  Никак
нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия»  [Пушкин,  1981,  т.  7:
372].
      Противопоставление милости и правосудия, важное для эпохи Просвещения,
глубоко знаменательно и для А. С. Пушкина.  Как  полагает             Ю.  М.
Лотман, справедливость – следование законам  –  осуждает  на  казнь  сначала
Клавдио, а затем и самого  Анджело,  милость  –  спасает  их.  Тема  милости
становится одной из основных для  позднего  А.  С.  Пушкина.  Он  включил  в
«Памятник» как одну из своих высших духовных заслуг то, что  он  «милость  к
падшим призывал». Но «милость» для автора – отнюдь не  стремление  поставить
на    деспотизм    либеральную    заплату.    Речь     идет     об     ином:
«А.  С.  Пушкин  мечтает  о  формах  государственной  жизни,  основанной  на
подлинно  человеческих   отношениях.   Поэт   раскрывает   несостоятельность
политических  концепций,  которыми  руководствуются   герои   его   повести,
следующим образом: он заставляет их переносить свои  политические  убеждения
из общих сфер на судьбу живой человеческой  личности,  видеть  в  героях  не
Машу Миронову и Петра  Гринева,  а  "дворян"  или  "бунтовщиков".  В  основе
авторской  позиции   лежит   стремление   к   политике,   которая   возводит
человечность  в  государственный   принцип,   не   заменяющий   человеческие
отношения политическими, а превращающий политику в человечность.  Но  Пушкин
– человек трезвого политического мышления.  Утопическая  мечта  об  обществе
социальной  гармонии  им  выражается  не  прямо,  а  через  отрицание  любых
политически реальных  систем,  которые  могла  предложить  ему  историческая
действительность:   феодально-самодержавных   и   буржуазно-демократических.
Поэтому стремление  Пушкина  положительно  оценить  те  минуты,  когда  люди
политики, вопреки своим убеждениям и "законным  интересам",  возвышаются  до
простых человеческих  душевных  движений,  –  совсем  не  дань  "либеральной
ограниченности",  а  любопытнейшая  веха  в  истории  русского   социального
утопизма – закономерный этап на пути к  широчайшему  течению  русской  мысли
XIX в., включающему и утопических  социалистов,  и  крестьянских  утопистов-
уравнителей, и весь тот поток духовных исканий, который  подготовил  русский
марксизм» [Лотман, 1995: 226].
      Следовательно, писатель видит роковую  неизбежность  борьбы,  понимает
историческую обоснованность крестьянского восстания, отказывается  видеть  в
его руководителях «злодеев».  Но  он  не  видит  пути,  который  от  идей  и
действий любого из борющихся лагерей вел бы к  тому  обществу  человечности,
братства и вдохновения, туманные контуры которого возникали в его  сознании.
А. С. Пушкин начинает ценить в  историческом  деятеле  способность  проявить
человеческую  самостоятельность,  не  раствориться  в   поддерживающей   его
государственной  бюрократии,  законах,  политической   игре.   Прямое,   без
посредующих  звеньев,  обращение  Маши  к  Екатерине   II,   доступность   и
человечность Духа, который не ставит между жизнью  и  собой  мертвой  фикции
закона,  независимость  Пугачева  от  мнения  своих  «пьяниц»,  которые  «не
пощадили  бы  бедную  девушку»  [Пушкин,  1981,  т.  7:  356],  обеспечивают
счастливые развязки человеческих судеб. Для  автора  в  «Капитанской  дочке»
правильный путь состоит не в  том,  чтобы  из  одного  лагеря  современности
перейти в другой, а в том, чтобы подняться над «жестоким веком», сохранив  в
себе гуманность, человеческое достоинство и уважение к  живой  жизни  других
людей. В этом для него состоит подлинный путь к народу.
      Итак,  пристальное  внимание  к  таким  понятиям,  как   «милость»   и
«справедливость»,   широко   известных   во   французской   просветительской
литературе XVIII века, со стороны А.  С.  Пушкина  было  обусловлено  прежде
всего  сложной  социальной  обстановкой  в  России  в  1830-х   гг.   Острое
противостояние различных социальных сил – крестьян и дворянства –  у  каждой
из которой была своя «историческая правда», наводило  писателя  на  мысль  о
необходимости  проявления  более   гуманного,   верного   с   точки   зрения
христианской морали, отношения людей друг к другу. Поэтому в своих  письмах,
заметках, а также в своем романе «Капитанская дочка» автор четко  обозначает
разницу в социальном происхождении и положении  героев  (Гринев  и  Пугачев,
Маша  Миронова   и   Екатерина   II),   показывая   при   этом   возможность
сочувственного отношения их друг к  другу  и  те  положительные  результаты,
появление  которых  в  жизни  персонажей  было  обязано  именно   проявлению
гуманности и доброты со  стороны  власть  имущих.  А.  С.  Пушкин  постоянно
акцентирует внимание на ситуациях, в которых проявляются социальные  «маски»
одних персонажей и внутренние качества других, демонстрируя при этом,  какой
очищающей,  созидательной  силой  облает  способность  любого   человека   к
милосердию. С этими взглядами А. С. Пушкина связано и  далеко  неоднозначное
отношение к фигуре Емельяна Пугачева. В способном на благое деяние  человеке
писатель смог подчеркнуть и такие черты, как желание покончить с вопиющей  в
России того  времени  социальной  несправедливостью,  злом,  тяжелым  гнетом
народа, поэтому поэтическое мятежника  и  бунтовщика  оказывалось  внутренне
слитым с человечностью его нравственных устоев. Однако понятие  «милости»  у
А. С. Пушкина  не  совсем  тождественно  «справедливости»,  равно  как  и  у
французских просветителей:  право  вершить  справедливый  суд  над  деяниями
мятежников писатель оставляет за историей, но в то же  время  справедливость
выступает следствием милосердия, проявленного ранее героями по  отношению  к
другим людям (Гринев, Маша). В этом  прослеживается  сознательная  установка
писателя на признание силы гуманизма и его необходимости в обществе.














                     3 Художественные средства раскрытия
                        идеи милости и справедливости
                               в произведении




      Как говорилось ранее, основной темой «Капитанской дочки» можно считать
взаимоотношение  человека  с  человеком  во  всей  полноте  исторических   и
нравственных детерминаций перед  лицом  Истины,  перед  лицом  Бога.  Особая
драматичность и острота этих отношений обусловлена тем,  что  субъектами  их
являются  две  противоположные  по  своему  социальному  положению  личности
личности:  например,   один,   нравственные   законы   преступить   сумевший
(Пугачев), другой – твердо держащийся  чести  и  совести  (Гринев);  простая
девушка (Маша Миронова) и императрица (Екатерина II). И  основным,  решающим
модусом  этих  взаимоотношений  –  нравственной  идеей,   направляющей   все
повествование,  –  является  милосердие  –  та  кардинальная,   христианская
добродетель, центральное положение которой в русской культуре  было  глубоко
осознано и гениально изображено А. С. Пушкиным.
      Стремление  писателя  максимально  полно  раскрыть   данную   идею   в
произведении обусловило ряд его художественных особенностей,  среди  которых
прежде  всего  следует  назвать  постоянное  повторение,  варьирование  темы
милости  как  деяния  исключительно  бескорыстного,   идущего   от   доброты
сердечной, мотива дарения в тексте.
      Как отмечает в этой связи В.  Касатонов,  писатель  очень  старательно
подбирает иллюстрации к основной теме и идее романа. Этому служит и  история
изувеченного башкирца. Он был пойман в Балогорской крепости,  как  лазутчик,
подосланный  Пугачевым  для  распространения  подбивающих  казаков  к  бунту
листовок. Комендант крепости Иван Кузьмич Миронов начинает его  допрашивать,
но башкирец ничего не отвечает:
      «– Якши, – сказал комендант, – ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка
с него дурацкий полосатый халат да выстрочите ему  спину.  Смотри  ж,  Юлай:
хорошенько его! Два  инвалида  стали  башкира  раздевать.  Лицо  несчастного
изобразило  беспокойство.  Он  оглядывался  на  все  стороны,  как   зверек,
пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его за руки и,  положив  их
себе около  шеи,  поднял  старика  на  свои  плечи,  а  Юлай  взял  плеть  и
замахнулся, – тогда башкирец застонал слабым,  умоляющим  голосом  и,  кивая
головою, открыл рот, в котором  вместо  языка  шевелился  короткий  обрубок»
[Пушкин, 1981, т. 7: 262].
      По мнению В. Касатонова, эта сцена нужна А. С. Пушкину не  только  для
осуждения жестокого старого обычая пытать при допросе. Замысел его глубже  и
раскроется несколько  позже,  в  эпизоде,  где  Белогорская  крепость  взята
повстанцами  Пугачева.  Среди  них  и  убежавший  ранее  башкирец.   Пугачев
приказывает повесить  коменданта  крепости  Миронова.  Скупыми,  лаконичными
фразами отмечает Пушкин всю драму «встреч и узнаваний»  этих  двух  людей  –
изувеченного  при  подавлении  прошлого  восстания  безымянного  башкирца  и
капитана  Миронова:  «Несколько  казаков  подхватили  старого   капитана   и
потащили  к  виселице.  На  ее  перекладине  очутился   верхом   изувеченный
башкирец, которого допрашивали еще накануне. Он держал в  руках  веревку,  и
через  минуту  увидел  я  бедного  Ивана  Кузьмича,  вздернутого   навоздух»
[Пушкин, 1981, т. 7: 263]. «Мир, лежащий возле, идет своими  путями,  путями
мести и немилосердия. "Око за око, зуб за зуб" – вот древний его  закон»,  –
заключает исследователь [Касатонов, 1994: 270].
      Для выявления все той же идеи милосердия,  милости  служит  и  история
урядника  Максимыча.  Фигура,  хотя  и  скупо  обрисованная,  но  сложная  и
неоднозначная. Максимычу еще до приступа  Белогорской  крепости  не  слишком
доверяет комендант Миронов. Максимыч тайно встречается  с  Пугачевым.  После
разоблачения его в Белогорской крепости  сажают  под  арест,  но  он  бежит.
Вместе с Пугачевым входит в крепость. Именно  Максимыч  указывает  Пугачеву,
кто  комендант  крепости.  И  вот,  когда  Гринев  и  Савельич,   отпущенные
Пугачевым, бредут по дороге, уводящей  их  от  крепости,  происходит  первая
личная встреча, личное касание Гринева и Максимыча:
      «Я шел, занятый своими  размышлениями,  как  вдруг  услышал  за  собою
конский топот. Оглянулся, вижу из крепости скачет  казак,  держа  башкирскую
лошадь в поводья и делая издали мне знаки.  Я  остановился  и  вскоре  узнал
нашего урядника. Он, подскакав, слез с своей лошади и  сказал,  отдавая  мне
поводья другой: "Ваше благородие! Отец  наш  вам  жалует  лошадь  и  шубу  с
своего плеча (к седлу привязан был овчинный тулуп).  Да  еще,  –  промолвил,
запинаясь, урядник, – жалует он вам... полтину денег..,  да  я  растерял  ее
дорогою; простите великодушно".
      Савельич посмотрел на него косо и проворчал: "Растерял дорогою! А  что
же у тебя побрякивает за пазухой? Бессовестный!" – "Что у меня  за  пазухой-
то побрякивает? – возразил урядник,  нимало  не  смутись.  –  Бог  с  тобою,
старинушка! Это бренчит  уздечка,  а  не  полтина".  –  "Добро,  –  сказали,
прерывая спор. – Благодари от меня того, кто  тебя  прислал;  а  растерянную
полтину постарайся подобрать на возвратном пути и возьми себе на  водку".  –
"Очень благодарен, ваше благородие, – отвечал он, поворачивая  свою  лошадь,
– вечно за вас буду Бога молить". При сих словах он поскакал назад,  держась
одной рукою за пазуху, и через, минуту он скрылся из  виду»  [Пушкин,  1981,
т. 7: 265].
      И именно этот Максимыч во время схватки под Оренбургом  (Гринев  –  на
стороне защитников города, Максимыч  –  на  противоположной  стороне,  среди
нападающих  казаков  Пугачева),  передает  Гриневу  письмо  из   Белогорской
крепости  от  Марьи  Ивановны.  Встреча  их  отмечена  у  Пушкина   какой-то
удивительной  теплотой:  «Однажды,  когда  удалось  нам  как-то  рассеять  и
прогнать довольно густую толпу, наехал я  на  казака,  отставшего  от  своих
товарищей; я готов был ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он  снял
шапку и закричал:
      – Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас Бог милует?
      Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно ему обрадовался.
      – Здравствуй, Максимыч, – сказал я ему. – Давно ли из Белогорской?
      – Недавно, батюшка Петр Андреич; только вчера воротился. У меня есть к
вам письмецо.
      – Где ж оно? – вскричал я, весь так и вспыхнув.
      – Со мною, – отвечал Максимыч, положив руку за пазуху.  –  Я  обещался
Палаше уж как-нибудь да вам доставить. – Тут он подал мне сложенную  бумажку
и тотчас ускакал» [Пушкин, 1981, т. 7: 266].
      «В отношениях урядника и  Гринева  присутствует  уже  и  некое  личное
начало – может быть, в особой доброжелательности тона, – никак  не  сводимое
только к внешним обстоятельствам. Откуда  оно?  Из  того  же  источника,  из
которого  произошли  и  отношения  Гринева  с  Пугачевым.   Простил   Гринев
Максимычу  украденную  полтину  денег,  безо  всякого  расчета  простил,  по
чистому милосердию, и, странным  образом,  именно  эта  уступка,  потеря  на
внешнем, материальном  уровне  существования  оказывается  приобретением  на
уровне духовном. Именно это задело Максимыча за душу, и  произошло  событие:
одна  личность,  вдруг  вырвавшись   из   трагической   и   кровавой   суеты
обыденности, предстала лицом к лицу другой. Смотря  в  глаза,  все  понимая,
простил... И вот эта вера в человека, в  милосердии  заключенная,  и  задела
сердце Максимыча. И начинаются чудеса. Бывший урядник  Максимыч,  предатель,
вор, по всему видно, человек "тертый", коварный  и  хитрый,  начинает  вдруг
носить любовные записки через линию фронта к офицеру враждебной  армии...  И
из той же запазухи, в которую  ушла  украденная  полтина,  чудесным  образом
появляется столь долгожданное, столь дорогое письмо любимой...», – пишет  В.
Касатонов [Касатонов, 1994: 171].
      Все в повести  действительно  полно  милосердием.  Сама  любовь  Петра
Андреевича Гринева и Марьи Ивановны Мироновой  также,  в  основном,  любовь-
милосердие. Любит и слезно жалеет  Марью  Ивановну,  сироту,  у  которой  не
осталось никого близкого в  целом  мире,  Гринев.  Любит  и  спасает  своего
рыцаря от ужасной участи бесчестия Марья Ивановна. Несмотря на  то,  что  ее
образ  нарисован  в  произведении  достаточно  условно,  в  нем  подчеркнуты
основные христианские добродетели:  верность,  благодарность,  жертвенность,
послушание, способность крепко любить.
      Довольно устойчива в  «Капитанской  дочке»  и  постоянно  повторяется,
варьируясь, тема милосердия к врагу (к Швабрину). Так, после  дуэли  Гринев,
умиротворенный  взаимностью  Марьи  Ивановны,  прощает  Швабрину   все   его
оскорбления, и они примиряются. «Я слишком  был  счастлив,  чтоб  хранить  в
сердце  чувство  неприязненное.  Я  стал  просить  за  Швабрина,  и   добрый
комендант, с согласия своей супруги, решился его освободить. Швабрин  пришел
ко мне; он изъявил глубокое сожаление  о  том,  что  случилось  между  нами;
признался, что был кругом виноват, и просил меня забыть о прошедшем.  Будучи
от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору и  рану,  мною
от него полученную. В клевете его видел я досаду оскорбленного  самолюбия  и
отвергнутой  любви  и  великодушно  извинял  своего  несчастного  соперника»
[Пушкин, 1981,  т.  7:  270].  В  Белогорской  крепости,  вырвав  с  помощью
Пугачева Марью Ивановну из рук Швабрина, Гринев имеет достаточно  оснований,
чтобы ненавидеть изменника и насильника.  Однако  вот  как  кончается  глава
«Сирота»: напутствуемые доброй попадьей, Гринев со  своей  любимой  отбывают
из крепости. «Мы поехали. У окошка комендантского  дома  я  увидел  стоящего
Швабрина. Лицо его изображало мрачную злобу. Я не  хотел  торжествовать  над
уничтоженным врагом и обратил глаза в другую сторону» [Пушкин, 1981,  т.  7:
270].
      Торжествовать над уничтоженным врагом, согласно  христианской  морали,
согласно закону  чести,  милосердия,  гуманности,  которыми  руководствуется
Гринев, стыдно.
      Реабилитация Гринева есть также следствие  милосердия.  Не  закон,  не
формальное судоразбирательство спасают его от позора (и смертной  казни),  а
именное повеление императрицы. По сюжету романа  Екатерина  II  решается  на
помилование  только  после  того,  как  узнает   от   Марьи   Ивановны   все
обстоятельства дела. Вроде бы справедливость в этом эпизоде  есть  следствие
милосердия, которое ранее Гринев постоянно проявлял по  отношению  к  другим
людям. Однако концовкой своей повести А. С.  Пушкин  как  бы  стремится  нас
убедить,  что  общепринятое  судопроизводство   по   самой   своей   природе
неспособно решать вопрос о виновности в  таких  деликатных  обстоятельствах.
Именно поэтому Гринев и отказывается  на  суде  рассказывать  о  роли  своей
невесты  в  его  истории.  Одной  справедливости  –  недостаточно,  нужно  и
милосердие. И здесь автор, по мнению В.  Касатонова,  высказывает,  «глубоко
христианский, с одной стороны, и с другой – специфически русский – со  всеми
его плюсами и минусами – взгляд на правосудие» [Касатонов, 1994: 172].
      Милость, обретенная Гриневым, как ни нечаянна она сама по себе,  есть,
тем  не  менее,  милость  ожидаемая,  милость  взыскуемая.  Весь   природно-
нравственный универсум, в котором ощущает себя  Гринев  (и  разделяющая  эти
взгляды его невеста),  есть  космос,  управляемый  милосердным  Провидением.
Поэтому А. С. Пушкин  предлагает  следующее  описание  поведения  Гринева  в
тюрьме: «Гусары сдали меня караульному офицеру. Он велел  кликнуть  кузнеца.
Надели мне на ноги цепь и заковали в  тесной  и  темной  конурке,  с  одними
голыми стенами  и  с  окошечком,  загороженным  железною  решеткою.  Таковое
начало не предвещало мне ничего доброго. Однако ж я не  терял  ни  бодрости,
ни надежды.  Я  прибегнул  к  утешению  всех  скорбящих  и,  впервые  вкусив
сладость молитвы, излиянной из чистого, но  растерзанного  сердца,  спокойно
заснул, не заботясь о том, что со мною будет» [Пушкин, 1981, т. 7: 374].
      Само же помилование Гринева происходит в два этапа.  Сначала,  еще  до
поездки Марьи Ивановны в Петербург, Екатерина II «из уважения к  заслугам  и
преклонным годам отца» [Пушкин, 1981, т. 7: 375] заменяет  Гриневу  смертную
казнь  вечным  поселением  в  Сибири.  Затем,  после  разговора   с   Марьей
Ивановной, императрица убежденная теперь в невиновности  Гринева,  избавляет
последнего и от ссылки. Вспомним этот эпизод:
      «Сначала она читала с видом внимательным  и  благосклонным;  но  вдруг
лицо ее переменилось, – и Марья Ивановна, следовавшая глазами  за  всеми  ее
движениями, испугалась  строгому  выражению  этого  лица,  за  минуту  столь
приятному и спокойному.
      –  Вы  просите  за  Гринева?  –  сказала  дама  с  холодным  видом.  –
Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из  невежества
и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.
      – Ах, неправда! – вскрикнула Марья Ивановна.
      – Как неправда! – возразила дама, вся вспыхнув.
      – Неправда, ей-богу, неправда! Я знаю все, я все вам расскажу. Он  для
одной меня подвергался всему, что постигло его.  И  если  он  не  оправдался
перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. –  Тут  она
с жаром рассказала все, что уже известно моему читателю.
      Дама выслушала ее со вниманием. "Где вы остановились?" – спросила  она
потом; и услыша, что у Анны  Власьевны,  примолвила  с  улыбкою:  "А!  знаю.
Прощайте, не говорите никому о нашей встрече.  Я  надеюсь,  что  вы  недолго
будете ждать ответа на ваше письмо"» [Пушкин, 1981, т. 7: 378].
      Образ Екатерины II, как видим, представлен «в динамике» и  основан  на
использовании такого художественного приема, как антитеза. А. С.  Пушкин  (и
не только в этом  эпизоде,  как  указывалось  уже  в  предыдущем  параграфе)
противопоставляет социальное и общечеловеческое  (надсоциальное),  гуманное,
что находит отражение в портретных характеристиках «дамы». Именно то, что  в
Екатерине II, по повести Пушкина, наряду с императрицей живет  дама  средних
лет, гуляющая по парку  с  собачкой,  позволило  ей  проявить  человечность.
«Императрица не может его простить», – говорит Екатерина II Маше  Мироновой.
Однако она не только императрица, но и  человек,  и  это  спасает  героя,  а
непредвзятому  читателю  не   дает   воспринять   образ   как   односторонне
отрицательный.
      Многократное  повторение  и  варьирование  темы  милости,   милосердия
создает очень плотное в идейном отношении повествование. То же  самое  можно
сказать и о мотиве дарения, часто фигурирующем в тексте.  Как  указывает  И.
Бражников,   шестнадцатилетний    недоросль-дворянин    Петр    Гринев,    в
сопровождении своего «дядьки» Савельича едет на место прохождения службы.  В
метель они сбиваются  с  пути,  но  встречают  мужика,  «вожатого»,  который
указывает  им  дорогу.  И  здесь  в  пушкинской  повести  возникает   первая
подарочная ситуация. Гринев хочет  отблагодарить  «вожатого»,  подарить  ему
полтину. Но все деньги находятся на сохранении у дядьки, и он  категорически
отказывается их  отдавать.  Тогда  Гринев  дарит  своему  спасителю  «заячий
тулупчик». «Поступок нелогичный, если учесть разность  комплекции  мужика  с
разбойничьей ухваткой и юного дворянчика. Тулупчик, расползается по швам  на
широких плечах "вожатого" и на этом даритель и  одариваемый  расстаются»,  –
замечает исследователь [Бражников, 2006: 14].
      Этот эпизод кажется  незначительным  и  сменяется  другими:  служба  в
крепости, капитанская дочка Машенька,  дуэль  со  Швабриным.  Судьбоносность
подарка становится  очевидной,  когда  в  кровавом  самозванце  Пугачеве  мы
узнаем «вожатого». Пугачев тоже узнает Гринева. И милует его, хотя Гринев  и
отказывается признать в бунтовщике государя. Как объясняет ему сам  Пугачев,
когда они остаются наедине «я помиловал тебя за  твою  добродетель,  за  то,
что ты оказал  мне  услугу,  когда  я  принужден  был  скрываться  от  своих
недругов» [Пушкин, 1981, т. 7: 328]. Таким образом,  Пугачев  дарит  Гриневу
жизнь. Но и этим не ограничивается, и, предлагает юноше поступить к нему  на
службу, обещает поставить Гринева «енералом и князем».  И,  в  конце-концов,
отпускает Гринева восвояси, сделав ему прощальный подарок  –  «лошадь,  шубу
со своего плеча (овчинный тулуп) и клячу» [Пушкин, 1981, т. 7:  359].  Таким
образом в повести возникает второй подарочный эпизод.  И  последняя,  третья
встреча с Пугачевым тоже оборачивается для Гринёва подарком  судьбы  –  лже-
царь, «помня стакан  вина  и  заячий  тулуп»  [Пушкин,  1981,  т.  7:  369],
помогает ему воссоединиться с невестой – капитанской дочкой Машей,  и  дарит
молодым пропуск по всем крепостям.  К  подобным  выводам  приходит  в  своей
работе и В. Н. Черемухина [Черемухина, 2004].
      В вышеприведенном эпизоде с тулупом Н. К. Гей указывает  на  смысловую
глубину и многозначность  пушкинского  слова,  особенно  тех  слов,  которые
имеют  в  тексте  «ключевое»  значение.  Данные  наблюдения  справедливы   в
частности по отношению к слову тулуп. Впервые оно выступает в  своем  прямом
значении; тулуп – теплая одежда (в данном случае на  заячьем  меху).  Гринев
приказывает Савельичу: «сейчас неси сюда тулуп». Тут же, в связи с  попыткой
Пугачева надеть тулуп, слово это начинает утрачивать свое  реальное  бытовое
значение. «Однако заячий тулуп явился. Мужичок тут же стал его  примеривать.
В самом деле тулуп, из которого успел и я вырасти,  был  немножко  для  него
узок. Однако он кое-как умудрился и надел его, распоров  по  швам»  [Пушкин,
1981, т. 7: 268]. Тулуп, распоротый  по  швам,  утрачивал  свою  ценность  и
главное свое свойство. Но при этом  сразу  же  слово  стало  обретать  новое
значение.  Пугачев  благодарит  не  за  подаренный  тулуп:  «Спасибо,   ваше
благородие! Награди вас господь за вашу добродетель.  Век  не  забуду  ваших
милостей» [Пушкин, 1981, т. 7:  269].  Не  за  тулуп,  а  за  добродетель  и
благодарит Пугачев Гринева; не тулуп дорог, а  душевное  намерение  молодого
дворянина, его искреннее  желание  отблагодарить  за  помощь,  его  доброта.
Потому «добродетель» заместила первое значение слова «тулуп».
      Далее, при встрече в Белогорской крепости Пугачев вспоминает о подарке
Гринева, но опять пользуется не словом «тулуп», а  его  заместителем,  «...Я
помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне  услугу,  когда
принужден я был скрываться от своих недругов» [Пушкин, 1981, т. 7: 323].  «В
слове тулуп засветились иные,  нравственные  смыслы,  передававшие  душевные
движения Гринева, угаданные и понятые Пугачевым. Таким образом  удивительная
дружба  офицера  и  мятежного  казака  покоится  на   прочном   нравственном
основании:   за   доброту,   сердечность,   искренность    чувств    Пугачев
рассчитывается на равных началах  –  благодарностью,  памятью  о  добре»,  –
пишет Н. К. Гей [Гей, 1989: 183].
      Вся  эта  трансформация  слова  «тулуп»,  его  употребление  в  разных
значениях, его способность обозначать душевные  порывы  Гринева  и  передает
душевную деликатность и чуткость  к  добру  Пугачева,  способность  понимать
глубинный смысл слова. Автор первым «открывает» эту чуткость  и  этим  своим
отношением к слову,  к  событию  и  герою  помогает  читателю  проникнуть  в
глубину слова, в микромир слова. Аналогичный характер носит  и  диалог  Маши
Мироновой с Екатериной II.
      Таким  образом,  стремясь  максимально  полно,  точно  и   исторически
правдиво раскрыть центральную  идею  повествования,  которая  заключается  в
признании  важности  гуманности  в  обществе,  милосердия  и  сострадания  к
ближнему, за которое обязательно отплатят той  же  ценой,  А.  С.  Пушкин  в
«Капитанской дочке» достиг высочайшей  плотности  (семантической,  образной,
идейной)  повествования.   Это   осуществлялось   многократным   повторением
основной темы (милости и справедливости), мотива дарения в разных  эпизодах,
с разными героями, что придавало сюжету некоторую цикличность и  заданность;
частым использованием приема  антитезы  при  противопоставлении  в  человеке
социального  и  надсоциального  (личностных  качеств,  гуманности,  доброты,
которые не признают социальных условностей), а также контекстное  расширение
семантики «ключевых» слов  повествования,  благодаря  чему  они  становились
своего  рода  символами,  «знаками»,  маркирующими  однородные  ситуации   в
романе.


















                                 Заключение




      Предмет изображения в романе  А.  С.  Пушкина  «Капитанская  дочка»  –
история крестьянского восстания под руководством  Пугачева.  Однако  идейный
замысел произведения намного шире и богаче: в его центре – проблема  милости
и справедливости, которая представлялась писателю особенно  острой  в  эпоху
народных крестьянских восстаний. Русский народ оказался разделенным  на  два
лагеря, на две силы, и единственным спасением от неминуемой жестокости  было
гуманное,   надсоциальное    отношение    каждого    человека    к    своему
соотечественнику. Милосердным должен быть при этом  прежде  всего  тот,  кто
находится в «сильной» позиции  (имеет  власть,  право  распоряжаться  чужими
жизнями). Милость, проявленная в такой  ситуации,  обязательно  воздастся  в
будущем в виде справедливости.
      Понятие    «милости»    сопряжено    в    историософской     концепции
      А.  С.  Пушкина  с  нетождественным  ему  понятием   «справедливости».
Согласно  представлениям  писателя   (но   вопреки   суждениям   французских
просветителей), понятия «милость»  и  «справедливость»  сближаются  в  сфере
нравственных и гуманных отношений: милость  всегда  справедлива,  т.к.  есть
проявление человечности; кто  милостив,  тот  живет,  с  христианской  точки
зрения,   по   справедливости,   и,   следовательно,   ее   и   заслуживает.
Подтверждением данной мысли является счастливый финал романа, когда  Гринев,
сам не раз оказывавший милость окружающим его и даже  случайным  людям,  был
помилован  императрицей.  Надсоциальный   характер   указанных   философско-
этических категорий подчеркивается поведением действующих  лиц  произведения
в определенных ситуациях: на милосердные поступки оказываются способными  не
только люди дворянского круга, но и крестьяне, и даже  мятежник  Пугачев.  В
этом проявляется некоторая утопичность взглядов писателя и  в  то  же  время
здесь полностью отражается идеал общественного  устройства,  основанного  на
вечных, общечеловеческих ценностях), который был близок А. С. Пушкину.
      Данная  идея  романа  А.  С.  Пушкина  обусловила   его   жанровое   и
художественное своеобразие. Что  касается  жанровой  специфики  «Капитанской
дочки», то она заключается в органичном соединении формы  мемуарных  записок
с   жанром   исторического   романа.   Мемуарная   (ретроспективная)   форма
повествования от лица человека чести, дворянина  служила  задаче  сохранения
психологической правдивости художественного произведения,  даже  когда  речь
шла о милосердии со стороны бунтовщиков, в том числе и  Пугачева.  При  этом
автор сохранил основные «приметы» историко-приключенческого романа,  поэтику
которого разрабатывал В. Скотт, повысив  при  этом  его  историческую,  даже
документальную достоверность  (реальные  исторические  лица  в  «Капитанской
дочке»  выступают  не  только  в  качестве  эпизодических,  но   и   главных
персонажей) и  наполнив  его  нравственной  проблематикой,  характерной  для
французской литературы более позднего времени.
      С целью более полного раскрытия обозначенной идеи романа  «Капитанская
дочка» автор также усилил образную и семантическую плотность  повествования,
несколько  раз  повторяя  эпизод  проявления  милосердия  по   отношению   к
оказавшемуся в беде человеку, а  также  несколько  раз  включая  в  сюжет  и
варьируя мотив дарения, т.е. бескорыстного, безвозмездного оказания той  или
иной услуги. Среди других художественных особенностей произведения –  частое
использование   приема   антитезы   (А.   С.   Пушкин   в   данном    случае
противопоставляет  социальное   положение   человека   и   его   внутренние,
личностные качества, которые могут в одной и  той  же  ситуации  проявляться
совершенно по-разному), расширение семантики  «ключевых»  слов,  важных  для
понимания замысла романа в целом.






                      Список использованных источников




   1. Алпатов, С. Вальтер Скотт, Карамзин, Пушкин / С. Алпатов // Литература
      (приложение к газете «Первое сентября»). – 2002. – № 6. – С. 9-10.
   2. Алпатов, С. История и фольклор в «Капитанской дочке» / С.  Алпатов  //
      Литература (приложение к газете «Первое сентября»). – 2000. – № 28.  –
                     С. 5-7.
   3. Бражников,  И.  Иерархия  идеального  бытия  (религиозно-символическое
      пространство «Капитанской дочки») /  И.  Бражников  //  Филологические
      науки. – 2006. – № 3. – С. 13-15.
   4. Вацуро, В. Э. О  других  аспектах  понятия  «милости»  в  «Капитанской
      дочке» / В. Э. Вацуро // Пушкин : исследования и материалы. – Л. : Изд-
      во ЛГУ, 1986. – Т. XII. – С. 314-319.
   5. Гей, Н. К. Проза Пушкина : поэтика повествования / Н. К. Гей. –  М.  :
      Наука, 1989. – 270 с.
   6. Гиллельсон,  М.  И.  Повесть  А.  С.  Пушкина  «Капитанская  дочка»  :
      комментарий : пособие для учителя / М. И. Гилленсон, И. Б.  Мушина.  –
      Л. : Просвещение, 1977. – 192 с.
   7. Гуковский, Г. А. Пушкин и  проблемы  реалистического  стиля  /  Г.  А.
      Гуковский. – М. : Художественная литература, 1997. – 416 с.
   8. Демина, Г. В. Мир дворянской усадьбы  как  зеркало  жизни  общества  в
      романе  Пушкина  «Капитанская  дочка»  /  Г.  В.  Демина  //   Вестник
      Московского университета. Сер. 8. История. – 1996. – № 6. – С. 4-18.
   9.  Долинин,  А.  А.  История,  одетая  в  роман  /  А.  А.  Долинин   //
          Долинин  А. А. Пушкин и Англия. – М. : Изд-во МГУ, 2007. – С. 242-
      388.
  10. Иост, О. «Капитанская дочка» А.  С.  Пушкина  :  опыт  метафизического
      анализа / О. Иост // Простор. – 2006. – № 2. – С. 111-117.
  11. Касатонов, В. «Хождение  по  водам»  :  религиозно-нравственный  смысл
      «Капитанской дочки» А. С. Пушкина / В. Касатонов // Наш современник. –
      1994. – № 1. – С. 167-174.
  12. Киселева, Л. Ф. Пушкин в мире русской прозы ХХ века / Л. Ф.  Киселева.
      – М. : Наследие, 1999. – 362 с.
  13.  Лежнев,  А.  З.  Проза  Пушкина  :  опыт  стилевого  исследования   /
           А. З. Лежнев. – М. : Художественная литература, 1966. – 364 с.
  14. Лотман, Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» / Ю. М. Лотман  //
      Лотман Ю. М. Пушкин. – СПб. : Слово, 1995. – С. 212-227.
  15. Лютова, С. Роль хронотопа в  раскрытии  идейно-художественного  смысла
      повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» / С.  Лютова  //  Литература
      (приложение к газете «Первое сентября»). – 2001. – № 40. – С. 3-5.
  16.  Лукьянец,  И.  В.  «Капитанская  дочка»  А.  С.  Пушкина  и  традиция
      французского мемуарного романа XVII-XVIII веков / И.  В.  Лукьянец  //
      Русская литература. – 1997. – № 1. – С. 106-112.
  17. Магомедов, У. Ш. Роман А. С. Пушкина «Капитанская дочка» в отношении к
      поэтике  исторического  повествования  в   произведениях   европейских
      романтиков / У. Ш. Магомедов // Вестник  Московского  государственного
      университета. Сер. 9. Филология. – 2009. – № 1. – С. 148-156.
  18. Макогоненко,  Г.  П.  «Капитанская  дочка»  А.  С.  Пушкина  /  Г.  П.
      Макогоненко. – М. : Художественная литература, 1977. – 300 с.
  19. Макогоненко, Г. П. Творчество А. С. Пушкина  в  1830-е  гг.  /  Г.  П.
      Макогоненко. – Л. : Художественная литература, 1982. – 464 с.
  20. Марусова, И. В. Проблемы поэтики романа  А.  С.  Пушкина  «Капитанская
      дочка» : автореф. дис…  канд.  филолог.  наук  /  И.  В.  Марусова.  –
      Смоленск, 2007. – 23 с.
  21. Неклюдова, М. «Милость» / «правосудие» : о французском контексте
      пушкинской темы / М. Неклюдова // Пушкинские чтения в Тарту : сб.  ст.
      – Тарту, 2000. – С. 204-215.
  22. Панов, А. Уроки Гринева-отца / А. Панов //  Литература  (приложение  к
      газете «Первое сентября»). – 2008. – № 5. – С. 7-8.
  23. Петрунина, Н. Н. Проза Пушкина : пути эволюции / Н.  Н.  Петрунина.  –
      М.: Наука, 1987. – 336 с.
  24. Полтавец, Е. «Незваные гости» и самозванцы в «Капитанской дочке» А. С.
      Пушкина / Е. Полтавец  //  Литература  (приложение  к  газете  «Первое
      сентября»). – 2004. – № 26. – С. 11-12.
  25.  Пушкин, А. С. Собрание сочинений : в 10-ти т. – М. : Правда, 1981.  –
              Т. 7. –  570 с.; т. 10. – 448 с.
  26. Рослякова, Л. Отцы и дети в романе А. С. Пушкина «Капитанская дочка» /
      Л. Рослякова // Литература (приложение к газете «Первое сентября»).  –
      1999. – № 47. – С. 11-13.
  27. Рубанова, Н. Роль интерьера в романе А. С. Пушкина «Капитанская дочка»
      / Н. Рубанова // Литература (приложение к газете «Первое сентября»). –
      1999. – № 21. – С. 7-9.
  28. Сапожников, С. Фольклорно-сказочные мотивы в «Капитанской дочке» А. С.
      Пушкина / С. Сапожников // Литература в  школе.  –  1986.  –  №  1.  –
           С. 66-69.
  29. Сидяков, Л. С. Пушкинская проза и задачи ее изучения / Л.  С.  Сидяков
      // Известия АН СССР, Серия литературы и языка. – 1975. – Т. 34.  –  С.
      418-425.
  30. Сидяков, Л. С. Художественная проза А. С. Пушкина / Л. С.  Сидяков.  –
      Рига, 1973. – 220 с.
  31. Слюсарь, А. А. Проза А. С. Пушкина и Н.  В.  Гоголя  :  опыт  жанрово-
      типологического сопоставления / А. А. Слюсарь. – К.-Одесса  :  Лыбидь,
      1990. – 192 с.
  32. Соболев, Л. Авторская позиция в «Капитанской дочке» /  Л.  Соболев  //
      Литература (приложение к газете «Первое сентября»). – 1996. – №  9.  –
      С. 16-19.
  33. Степанов, Н. Л.  Изображение  характеров  в  прозе  А.  С.  Пушкина  /
        Н. Л. Степанов // Русская литература. – 1961. – № 1. – С. 3-24.
  34. Степанов, Н. Л. Проза Пушкина / Н. Л. Степанов. – М. : АН СССР,  1962.
      – 300 с.
  35. Сушков, Б. Современный Пушкин :  новое  прочтение  «Евгения  Онегина»,
      «Цыган», «Пиковой дамы», «Бориса Годунова», «Капитанской дочки»  /  Б.
      Сушков. – Тула : Изд-во ТГУ, 2005. – 188 с.
  36. Телетова, Н. К. Историческая достоверность и художественная  правда  у
      Пушкина / Н. К. Телетова // Пушкин : исследования и  материалы  :  сб.
      ст. – СПб. : Русское слово, 2004. – Т. XVI-XVII. – С. 37-52.
  37.  Черемухина, В. Н. Тема подарка в повести А. С.  Пушкина  «Капитанская
      дочка» / В. Н. Черемухина // Вопросы литературы. –  2004.  –  №  3.  –
               С. 171-176.
  38. Черняев, Н. И. «Капитанская дочка» А. С. Пушкина / Н. И. Черняев. – М.
      : Просвещение, 1987. – 244 с.