О великой отчественной войне - Тема войны

О великой отчественной войне - Тема войны

Чем дальше от начала и конца войны, тем больше осознаем мы величие народного подвига. И тем больше - цену победы. Вспоминается первое сообщение об итогах войны: семь миллионов погибших. Потом надолго войдет в оборот другая цифра: двадцать миллионов погибших. Совсем недавно уже названо уже двадцать семь миллионов. А сколько искалеченных, изломанных жизней? Сколько несостоявшихся счастий, сколько нарожденных детей, сколько слез материнских, отцовских, вдовьих, детских было пролито?
Особо следует сказать о жизни на войне. Жизни, которая, естественно, включает в себя бои, но только к боям не сводится. Главную неимоверную трудовую часть составляет быт войны. Об этом рассказывает Вячеслав Кондратьев в повести "Сашка", которую "можно было назвать глубочайшим сущностным трагическим прозаизмом войны. 1943 год. Бои надо Ржевом. С хлебом плохо. Нет курева . Нет боеприпасов. Грязь. Через всю повесть проходит основной мотив: битая-перебитая рота.
Почти совсем не досталось однополчан дальневосточников. Из ста пятидесяти человек в роте осталось шестнадцать. "Все поля в наших " - скажет Сашка. Вокруг ржавая, набухшая красной кровью земля. Но бесчеловечность войны не смогла обесчеловечить Сашку. Вот он полез, чтобы снять с убитого немца валенки. "Для себя ни за что бы не полез , пропади пропадом эти валенки! Но Рожкова жалко. Его пимы насквозь водой пропитались - и за лето не просушишь".
Хочется выделить самый главный эпизод повести - историю с племенными немцами, которого не может Сашка, выполняя приказ, пустить в расход. Ведь написано было в листовке: "Обеспеченна жизнь и возвращение после войны". И Сашка обещал немцу жизнь: "Тех, кто спалил деревню, поджигателей этих стрелял бы Сашка безжалостно. Если б попались".
А как в бебружиого? Очень много видел Сашка смертей за это время. Но цена человеческой жизни не уменьшилась от этого в его сознании. Лейтенант Володько скажет, когда услышит историю про пленного немца: "Ну, Сашок ты человек" А Сашка ответит просто: "Люди же мы, а не фашисты". В бесчеловечной, кровавой войне человек остается человеком, а люди - людьми. Об этом и написана повесть: о страшной войне и сохраненной человечности.
Десятилетия, это минимум со дня ВОВ, не ослабели интересы общества к этому историческому событию. Время демократизма и гласности, осветившее светом правды многие страницы нашего прошлого, ставит перед историками и литераторами новые и новые вопросы. Не принимая лжи, малейшей неточности, в показе исторической наукой минувшей войны, её участник, писатель В. Астафьев сурово оценивает сделанное: "Ек тому что написано войне, я, как солдат никакого отношения не имею, я был совершенно на другой войне Полуправда нас измучила" Эти и подобные, возможно, и жесткие слова приглашают обратиться наряду с традиционными произведениями Юрия Бондарева, Василия Быкова, Виктора Богомола к романам Астафьев "Пастух и пастушка", "Жизнь и судьба" В. Гроссмана, повестям и рассказам Виктора Некрасова "В окопах Сталинграда", К.Воробьева "Крик", "Убиты под Москвой", "Это мы, господи!", В.Кондратьева "Сашка" и другие.
Это мы, господи!" произведение такой художественной значимости, что, по словам В. Астафьева "Даже в незавершенном виде...может и должно стоять на одной полке с русской классикой." Мы ещё очень много не знаем о войне, об истинной цене победы. Произведение К. Воробьева рисуют такие события ВОВ, которые не до конца известны взрослому читателю и почти не знакомы школьнику. Герои повести Константина Воробьева "Этом ты, господи!" и повести "Сашка" Кондратьева очень близки по мировоззрению, возрасту, характеру, события обеих повестей происходят в одних и тех же местах, возвращают нас, говоря словами Кондратьева "в самое крошево войны", в самые кошмарные и бесчеловечные её страницы". Однако у Константина Воробьева другой, по сравнению с Кондратьевской повестью лик войны - плен. Об этом написано не так уж и много: "Судьба человека" М. Шолохова, "Альпийская баллада" В. Быкова, "Жизнь и судьба" Гроссмана. И во всех произведениях отношение к пленным неодинаково. Сыромухов, герой Воробьева 70-х годов, говорит, что за мучение плена надо выдавать бред, а его оппонент Хлыкин с яростью отвечает: "Да, бред. "Блудный сын" - получай и носи без права снятия. И до сих пор многие воспринимают пленных как бледных сыновей и дочерей. В заглавии повести "Это мы, Господи!" как-бы слышится голос - стон измученных: мы готовы к смерти, к тому, чтобы быть принятыми тобой, Господи. Мы прошли все круги ада, но свой крест несли до конца, не потеряли в себе человеческое." В заглавии и мысль о безмерном страдании, о том, что в этом страшном обличие полуживых существ, трудно узнать самих себя. О системе уничтожении людей-свидетелей нацистских преступлений, о злодеяниях с болью и ненавистью пишет К. Воробьев. Что давало силы бороться измученным, больным, голодным людям? Ненависть к врагам, безусловно, сильна, но она не основной фактор. Всё-таки главное - это вера в правду, добро и справедливость. А ещё - любовь к жизни.