по дисциплине: литература на тему: Индивидуализм в романе «Преступление и наказание»

Министерство образования РФ

МОУ- СОШ №10





















РЕФЕРАТ

по дисциплине: литература.

на тему: Индивидуализм в романе « Преступление и наказание».



Выполнила: Клепач Мария

Преподаватель: Ерыгина И. И.













Армавир 2004г.




				Оглавление.

1.Вступление. Обоснование проблемы.

2. Утверждение в романе «Преступление и наказание» идеала нравственно- социальной гармонии.

3.ндивидуалистический бунт Раскольникова и его социально- нравственные причины. 

4.Разрешение конфликта романа и утверждение Достоевским нравственного закона жизни.

5. Библиография.


Писатели 19 века , продолжая традиции Пушкина, Лермонтова, выдвигают мотив личной ответственности каждого за царящее в мире зло, требуют от своих литературных героев моральной активности, внутреннего противодействия враждебным влияниям буржуазного антагонистического общества. Эта тема очень актуальна сегодня.

Волевая деятельность различных персонажей в произведениях Толстого  и  Достоевского  отличается определенным  содержанием  и  направленностью: у некоторых из них она соответствует, у других противоречит моральным   критериям. Поведение   персонажей,  как  и реальных  людей,  зависит  от  их  ценностных  ориентаций. Выбор становится свободным, когда он согласуется с требованиями нравственного закона, с велениями совести.   Выбор   же,   продиктованный   корыстными  устремлениями,   по   праву   считается   произволом,   индивидуалистическим своеволием, торжеством эгоистического разъединения  людей.   Русские  писатели  понимали,  что нравственность не может быть частным делом человека, что она имеет всеобщее значение. Признавая закономерности в духовной жизни людей, они резко порывали с романтической трактовкой свободы воли.

Противник индивидуалистической настроенности,  Достоевский высоко поднимает положительного героя, наделенного влечением к добру и отвращением ко злу, глубочайшими внутренними духовными связями с народом.

Он абсолютизировали значение нравственного начала в деле исторического развития человечества. Социальные изменения, таким  образом, станут следствием глубокого нравственного перерождения людей.

В капиталистическом обществе человек неизбежно приходил к закону борьбы всех против всех. Он отравлен здесь сознанием законности и необходимости борьбы за существование с себе подобными, поэтому становится  агрессивным,  попирающим  интересы других.



В каждом романе 60-х и 70-х годов Достоевский изображает героя-бунтаря, который индивидуалистическими средствами стремится решить проблему жизнеустройства и терпит полное поражение именно потому, что в самом себе ощущает глубинное нравственное сознание. Для трагически обособившейся личности Достоевский видит единственный путь спасения в ее слиянии с народом, в признании ею нравственных представлений народа о жизни. Этот процесс слияния с народом возможен для нее именно потому, что она в самой себе несет не только жажду индивидуалистического самоутверждения, но и нравственную тревогу, связанную с внутренним непризнанием обособления и раскола.



Перечитываешь «Преступление и наказание» и недоумеваешь: как могли раньше, читая одно, понимать совсем другое, как могли видеть в романе истасканную «идею», что преступление будит в человеке совесть и в муках совести несет преступнику высшее наказание.

Повторяется старая декадентская версия о том, что роман Достоевского не имеет ничего общего с трагедией совести.  Раскольников, заглянув «во святые святых» человеческой совести, увидел «ничто», пустое место, пустой воздух — «белые голые стены» и потому им овладел «ужас пустоты, ужас ничего». Раскольников не вынес «беспредельной свободы»: «она раздавила его больше, чем вся тяжесть карающего закона». «Не укора совести боится он, а молчания совести», «внутренняя свобода и безнаказанность для него ужаснее всякого внешнего насилия и наказания».   Вина  Раскольникова  в том,  что он «любил себя не до конца, не до бога, и недостаточно, не последней любовью», в том, что он не «властелин», а «дрожащая тварь», потому  что не выдержал свободы, последней,   беспредельной.  «Да,  в   созерцании — «властелин», в действии Раскольников, пожалуй, и в самом деле — только «дрожащая тварь». Он просто не создан для действия: такова его природа».

Трагедия Раскольникова — это, несомненно, трагедия совести. «.. .Совесть, мучащую Раскольникова после преступления,  Достоевский изображает как то присущее ему потенциально народное начало, которое не дает ему спокойно пожать плоды преступления, так как напоминает ему о единстве с другими страдающими и угнетенными, делает восприимчивым к разуму людей из  народа  и к их нравственным требованиям, близким, в понимании писателя, евангельскому идеалу любви и милосердия».  В. Днепров отмечает в Раскольникове нравственную силу, которая противится задуманному преступлению: «Она создает ощущение внутренней невозможности злого и страшного намерения, запрещает его, воздвигает перед ним моральную стену, связывает с ним страдания почти невыносимые».

Голос совести долгие время остается у порога сознания Раскольникова, однако лишает его душевного равновесия «властелина», обрекает на муки одиночества и разъединяет  с  людьми,  порождает  в нем  сомнения в истинности    теории    «сверхчеловека»,     проливающего кровь «по совести». «Властелин», мечтающий о власти над «дрожащей тварью» во имя ее же благополучия, способен  привести человечество лишь к самоистреблению. Бредовые грезы Раскольникова на каторге о всеобщем безумии приобретают смысл грозного предупреждения. Целые города и народы заражались и сумасшествовали, не понимали друг друга, теряли прирожденное знание добра и зла, «дрались и резались». Какие-то новые трихины, «духи, одаренные умом и волей», вселялись к тела людей, делали каждого «антихристом», бесноватым.     Галлюцинация       Раскольникова     выражает нравственно-психологическое состояние    людей,    разделенных враждой и непониманием. Встает необходимость ради спасения  жизни  на  Земле преодолеть эту разобщенность людей в каком-то надличном единстве. Идеал  нравственно-социальной гармонии, связанной с абсолютной духовностью, утверждается от противного.                 



Достоевского, по собственному признанию, волновала судьба «девяти десятых человечества», нравственно униженных, социально обездоленных в условиях современного ему буржуазного строя. «Преступление и наказание» — роман, воспроизводящий картины социальных страданий городской бедноты, роста социального неравенства, преступности, проституции, процесса морального разложения не только «верхов», но и «низов». Многочисленные уличные сцены в романе с пьяными мещанами, мастеровыми, проститутками выросли из непосредственных,  живых  наблюдений  над жизнью тогдашнего Петербурга.  Свое  представление о  современной буржуазной действительности Достоевский  выразил в   образе   приснившегося   Раскольникову   кабака,   символизирующего идею неблагообразия людей, их бездуховности,     распада     патриархальной     нравственности, «содома   безобразнейшего»;   там «орали, хохотали, ругались, так безобразно и сипло пели и так часто дрались. Кругом кабака шлялись такие пьяные и страшные рожи...» .

Судьба бедных людей, зашедших в тупик полного отчаяния, безысходного страдания, Достоевского волновала с самого начала его сознательной творческой деятельности и до конца дней.

Бросив университет, Раскольников порвал с миром, «как паук, к себе в угол забился». Только в полном одиночестве, в «раздражительном и напряженном состоянии», он смог отдаться своей «безобразной мечте». Она родилась в условиях петербургской «духоты, толкотни», «особенной летней вони», в «каморке», которая «походила более на шкаф, чем на квартиру», в бедности и даже нищете. «В бедности вы еще сохраняете свое благородство врожденных чувств, в нищете же никогда и никто», — разъяснял Мармеладов Раскольникову.

Крайняя нищета характеризуется тем, что «идти больше некуда». Мотив безысходности самый центральный и «сквозной»: «Понимаете ли, понимаете ли вы, милостивый государь, — говорит Мармеладов Раскольникову в трактире, — что значит, когда уже некуда больше идти?» .

Образ нищеты постоянно варьируется в романе. Здесь и судьба Катерины Ивановны, оставшейся после смерти мужа с тремя малолетними детьми. «Плача и рыдая, и руки ломая», она приняла предложение Мармеладова, «ибо некуда было идти». Это и судьба самого Мармеладова, руку свою предложившего Катерине Ивановне, «ибо не мог смотреть на такое страдание». Он — жертва внешних социальных обстоятельств (места лишился по изменению в штатах) и внутренних психологических: «целый год я обязанность свою исполнял благочестиво и свято... Но и сим не мог угодить». Он оказался в ситуации,  когда  «некуда  больше идти», и «отсюда питейное». Катерина Ивановна, «дама хотя и великодушная, но несправедливая...», «дама горячая, гордая и непреклонная», не пожалела Мармеладова, не признала в нем человеческого достоинства («О, если б она меня пожалела!»).

Переживая интимно-личную драму, драму мужа, не получившего признания жены, отца, вынужденного принять падение дочери, Мармеладов не утратил в себе высокой духовности, которая сказалась в резком самоосуждении («свинья», «прирожденный скот»). Он не снимает с себя нравственной ответственности, но жаждет «прощения», жалости, сострадания: «Ведь надобно же, чтоб у всякого человека было хоть одно такое место, где и его пожалели!» . Как и Соня, он верит в существование вечной и торжествующей в мире высшей справедливости: «Там, не на земле, а там... о людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют!» Он живет надеждой и уверенностью, что все страдающие здесь, на земле, встретят там сострадание и прощение: «...а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и все понимал, он единый, он и судия». Мармеладов в своем уповании на высшую «жалость» становится в данном случае выразителем авторского голоса, защитником морали милосердия.



Мармеладов, жаждущий социального признания, вызывает лишь грубые и жестокие ругательства «кабатчиков». Та пьяная толпа во главе с хозяином распивочной, которая окружала Мармеладова в момент его горячей исповеди, связана с символической темой кабака, приснившегося  герою.  Один  Раскольников проявил  молчаливое участие к несчастному. Вслушиваясь в скорбные признания Мармеладова, чиновника в отставке, он постигает в нем главное— душевное заболевание вследствие жизненной  неустроенности:  «Что-то было    в    нем очень странное; во взгляде его светилась как будто даже восторженность, пожалуй, был и смысл, и ум, но в то же время мелькало как будто и безумие». Он понял трагедию отца, вынужденного принять падение дочери, судьбу  безответной  Сони,, совершившей   «подвиг  преступления» над собой ради любви к близким, а также понял мучения детей, выраставших в грязном углу, рядом с пьяным отцом и умирающей, раздраженной матерью, в атмосфере постоянных ссор. Потрясенный картиной нищеты и бедствий, Раскольников оставляет на квартире Мармеладовых последние медные гроши. По

дороге от них он размышляет, от конкретной эмпирической действительности поднимается на высоту философских обобщений, к мысли о добре и зле. «Аи да Соня! Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать! и пользуются! Вот ведь пользуются же. И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко всему-то подлец-человек привыкает». Человек, привыкший к мерзости, становится подлецом, по мысли писателя, только в том случае, если существует нравственный закон. Только при условии абсолютной нравственности, связанной с абсолютной духовностью жизни, возможны дурные поступки. С уничтожением идеи добра, естественно, снимается идея зла. Раскольников задумался именно над этим центральным вопросом. «Ну а коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, — коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и кет никаких преград, и так тому и следует быть!..» . Нет преград, т. е. бога и нравственного закона, к свободному проявлению индивидуалистической воли. . Г. Н. Поспелов верно заметил: «Что же все это значит? Если людей с их всегда дурными поступками судить по законам религиозной морали, осуждающей их за  грехи, за  их извечное грехопадение, тогда люди дурны по своей природе   («подлецы» по иронически-небрежному выражению героя). Если же люди по природе своей не «подлецы», если что-то извне делает их такими, тогда сама религиозная мораль и все, чем она подкрепляется,    оказывается     только     «предрассудками», только «напущенными страхами». И в таком случае «нет никаких преград», никаких нравственно сдерживающих начал . Значит, Раскольников, придя к своему индивидуалистическому   атеизму,   еще   колеблется  в  нем, еще все убеждает себя в том, что «нет никаких преград» для нарушения нравственных законов»9.

 При всем идейно-эстетическом своеобразии Достоевский объединяется с Толстым в главном: преодолевая сомнения и безумно терзаясь ими, он желает убедиться в том, что сущностью человека, как и сущностью мира, является свободная духовность, и потому, высоко ставя человека, требует от него сознания нравственной  ответственности  за  свое  поведение и  за  то зло,  которое творится всюду. Мысль о совиновности людей сближает писателей. Не случайно Толстой обратил внимание на изречение Зосимы: «Все, как указано, все течет и соприкасается, в одном  месте тронешь — в другом конце мира  отдается».  Об  этом   же  Толстой  сказал  проще: «Всякое   дело    добра,   как   волна,   всколыхивает    все море и отражается на том берегу». Эта общая позиция Толстого и Достоевского, связанная с их решением философской проблемы о взаимосвязях «конечного» и «бесконечного», сказалась в их романах 60-х годов — «Войне и мире», «Преступлении и наказании». Вновь и вновь Достоевский в своих романах экспериментирует  над  человеческой  природой с целью убедиться  самому  и  убедить других в  ее  непреходящем, вневременном характере, ответить на вопрос о смысле жизни. Есть ли эта   жизнь   в   человеке   игра и сцепление  материальных  частиц  или  проявление  абсолютной трансцендентной   силы?   «Открыть   человека   в   человеке»— так  определяет  Достоевский  задачу  художника. Он ищет в человеке ту глубинную духовность, которая одна могла бы стать залогом единения людей, их нравственного   «воскресения».   Как   подлинный   реалист,  он интересуется   «глубинами   души   человеческой»,   чтобы выявить  те  всеобщие  закономерности   духовной жизни людей,  которые и делают их братьями, звеньями единой цепи, уходящей в бесконечность. 

Истоки напряженного интереса Достоевского к проблеме преступления лежат в его личных наблюдениях на каторге и в его этико-философских исканиях. Конечно, одно с другим связано неразрывно. Внимание Достоевского к проблеме преступления не случайно обострилось в период 60-х годов, когда рост преступности со сложной идейно-психологической мотивировкой явился следствием развития капитализма в России, крушения вековечных нравственных представлений.

Ведь вопрос Раскольникова о том, можно  ли средствами  нарушения нравственного закона «не  убий» бороться  за  водворение  справедливости  на Земле,- это вопрос самого писателя.



Однако следует сразу заметить, что необходимость преступления Раскольников по-разному аргументировал «во времени», в разных ситуациях своей жизни. В первом разговоре с Порфирием Петровичем выделяется мотив «крови по совести». Но это признание непреложности нравственного закона сменяется потом пониманием жизни как абсурда, как нелепости. Признаваясь Соне в своем преступлении, Раскольников отдается индивидуалистическому задору, становится выразителем индивидуалистического бунтарства, нигилистического отрицания нравственного смысла жизни: «Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к черту! Я... я захотел осмелиться и убил...». Недаром на эти кощунственные слова Раскольникова Соня воскликнула: «От бога вы отошли, и вас бог поразил, дьяволу предал...» На своем религиозном языке и в терминах религиозного мышления Соня точно определила  смысл  философского суждения  Раскольникова.

Он убежден, что «не переменятся люди и не переделать их никому», что рабство и господство—это закон человеческой жизни, что в большинстве своем люди — «дрожащие твари» и потому, «кто крепок и силен умом, тот над ними и властелин», «кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель». Это высокомерное, презрительное отношение к «обыкновенным» и определяет способ  действия. 

 Сочетающиеся в  Раскольникове сострадание к людям и презрение к ним сказались в теории о «властелине», изменяющем  мир  к лучшему,  спасающем  бедных людей от «нищеты, от разложения, от гибели, от разврата, от венерических больниц»  . Мечтая о «властелине», который действует в  интересах «дрожащей твари», Раскольников захотел быть Единым, Мессией, через преступление   проложить   путь    царству   добра и правды.

Сложное сочетание  противоположных    тенденций   в личности Раскольникова — исступленного сострадания к несчастным с презрением к ним — неизбежно ставит его на путь индивидуалистического бунта, потому что презрение к массе «обыкновенных людей» вызвано неверием в их творческие потенции, в их историческое право бороться за свое освобождение. Раскольников берет на себя миссию освободителя, индивидуалистически  утверждая власть одного над всеми и тем самым становится предтечей Великого инквизитора.



Следует обратить внимание на то, что анархический протест Раскольникова    связан  с острой    жалостью к бедным,  страдающим,  беспомощным,  с  желанием  создать для них социальное  благополучие.  Нельзя забывать, что исходная и центральная ситуация в романе — крайнее обнищание городской бедноты — объясняет трагедию Раскольникова. При отсутствии объективных социальных   обстоятельств   (социальных   «бедствий»)   и субъективных условий (нравственной тревоги за людей). Раскольников превратился бы в экспериментатора-теоретика, решающего вопрос о том, к какой категории людей он принадлежит — к «властелинам» или «обыкновенным», служащим лишь материалом для зарожден!

По дороге от старухи-ростовщицы,   к   которой Раскольников  с  первого  взгляда  почувствовал  «непреодолимое отвращение», он зашел в один плохенький трактир  и  крепко  задумался:   «Страшная  мысль  наклевывалась в его голове, как из    яйца   цыпленок,   и   очень, очень занимала его». От старухи, следовательно, он «вынес зародыш своей мысли» о  возможности воспользоваться правом  сильного и пролить кровь этой злой и ничтожной ростовщицы, с тем чтобы воспользоваться ее  капиталом и «посвятить потом себя на служение всему  человечеству и общему делу». «Сто, тысячу добрых дел и начинаний, которые можно устроить и поправить на старухины деньги, обреченные в монастырь». Речь студента, обращенная к офицеру, становится как бы внутренним монологом самого Раскольникова, согласно которому во имя лучшего, т. е. спасения тысячи людей, возможна одна смерть: «Одна смерть и сто жизней взамен— да  ведь  тут  арифметика».  С  позиций «расчета» эта умственная    диалектика    представляется    неуязвимой.

 Развертывается история самосознания Раскольникова: он должен уяснить свою мысль о моральном праве на кровавое насилие, проверить истинность теории практикой собственной жизни и сделать последние выводы. При этом он видит внутренние преграды, которые должен «преступить», чтобы «право иметь». В этом смысле задуманное преступление становится нравственно-психологическим экспериментом над собой. Убийство, «устранение» гадкой старушонки-процентщицы в его глазах теоретика и деятеля — всего лишь «проба» собственных сил, всего лишь проверка и ответ на вопрос: к какому разряду человечества он относится?

Однако теоретизирующий рассудок Раскольникова находится в противоборстве с нравственным чувством, с свободной духовностью, которая проявляется как сострадание к несчастным и готовность служить им, как, наконец, заботливая мысль о совести «необыкновенных» людей,   призванных   нарушить   старый   закон   во   имя лучшего будущего Это глубинное духовное начало  стучится  в сознание Раскольникова, заявляет о себе  в импульсивных движениях, в чувстве тоски и отвращения  к задуманному.  Так, репетиция    предполагаемого убийства   завершается   обострением   внутреннего  конфликта. Он вышел от старухи в «решительном смущении», которое все более и более увеличивалось. Кровавое насилие представилось ему в  своем оскорбительном безобразии: «О боже! как это все отвратительно! И неужели такой ужас мог прийти мне в голову? На какую грязь  способно,  однако,   мое  сердце!   Главное,  грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я целый месяц...» Автор разъясняет:   «Чувство   бесконечного  отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей». Авторское вмешательство, очень скупое и  далеко   не  аналитическое,  тем   не  менее  проливает свет на внутреннюю драму Раскольникова. Человеческая. природа  не  принимает кровавого насилия и реагирует  на него чувством бесконечного отвращения. Внутреннее  противодействие замыслу было настолько сильным,  что он, отдаваясь ему, забывает «диалектику», ту систему    мыслей, которая была создана в условиях полного разъединения   с  человечеством,  духовного  подполья, когда   он, оставив университет, «решительно ушел от всех, как «черепаха  в свою скорлупу».    Изображая    внутреннюю    драму героя, автор  таким образом осуществляет свою напряженную   борьбу  с  кругом   идей  гордого «властелина.                                                                                   

Идея-страсть Раскольникова вступает в противоречие с глубинной его духовностью. Раздвоенность героя— основной предмет изображения в романе. Отдаваясь движению нравственного чувства, он проникается отвращением к задуманному кровавому насилию, но, вспомнив затем идею, вновь преодолевает нравственный протест. Эта смена нравственно-психологических состояний дается во взаимном оценочном сопоставлении.

Раскольников готов был отдаться проснувшемуся в нем чувству отвращения к задуманному преступлению, но жизненные обстоятельства ставят его перед необходимостью «действия».

На другой день он проснулся «желчный, раздражительный, злой». Из письма матери он узнает историю изгнания опозоренной сестры-гувернантки, явного и гнусного преследования ее главою семьи Свидригайловым,  мать сообщает также, что Дуня собирается стать женой господина Лужина, человека благонадежного и обеспеченного, положительного, уже имеющего свой капитал, служащего в двух местах и разделяющего убеждения новейших наших поколений, кажется доброго.

Потрясенный Раскольников размышляет над судьбой Дуни и ее возможном браке с Лужиным. Он понимает, что сестра не продаст себя для «комфорта своего, даже для спасения себя от смерти», но продаст для: «другого», «для милого, для обожаемого человека» . В потенции Дунечка — та же Сонечка, т. е. способна на преступление для других: «О, тут мы, при случае, и нравственное чувство наше придавим; свободу, спокойствие, даже совесть, все, все на толкучий рынок снесем». Дуня готовилась повторить подвиг Сонечки Мармеладовой: «Сонечка, Сонечка Мармеладова, вечная Сонечка, пока мир стоит! Жертву-то, жертву-то обе вы измерили ли вполне? Так ли? Под силу ли? В пользу ли? Разумно ли?».

Бедственное положение матери, слепнущей от косынок и слез, чахнувшей от поста и бессильных забот о  сыне, унижение сестры — все это давным-давно истерзало сердце Родиона. Последующие события еще более вовлекают Раскольникова в трагическую атмосферу страданий бедных людей. Встреча с обиженной девочкой на бульваре отозвалась в нем нравственной тревогой за судьбу всех бедных девушек, к числу которых относится и его горячо любимая Дуня.

Для спасения всех «сестер» Раскольников встал перед необходимостью немедленного действия. Он оказался перед неотложной дилеммой: для предварения катастрофы надо было «не тосковать, не страдать пассивно», а «решиться хоть на что-нибудь» или «отказаться от жизни совсем». Оказавшись в социальном тупике, Раскольников припомнил вчерашние слова Мармеладова: «Понимаете ли, понимаете ли, милостивый государь, что значит, когда уже некуда больше идти?» .

Не случайно радикальным действием для спасения «сотни жизней» представилась ему смерть ничтожной, злой старушонки-процентщицы. Неумолимая социальная судьба поставила Раскольникова перед необходимостью действия, которое понималось им с позиций ушедшего в себя одиночки анархически, как индивидуалистическое выступление «сильной личности». Еще вчера мысль об убийстве была только «безобразной мечтой», а «теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде».

Несмотря на неотвратимость «действия», у Раскольникова не было полной готовности к нему из-за внутренней борьбы. Тоска и отвращение к задуманному кровавому своеволию становятся формой протеста того нравственного чувства, которое настойчиво стучится в сознание героя и требует своего признания. После окончательного решения пойти к Разумихину «после того, когда уже то будет копчено», в нем заговорила «человеческая природа»: «После того, — воскликнул он, срываясь со скамейки,— да разве то будет? Неужели в самом деле будет?» Символический сон об избиении  клячи, приснившийся Раскольникову, тоже явился выражением осуждения насилия вообще. Снится ему безобразная картина избиения маленькой, тощей, саврасой крестьянской клячи. Сострадание, боль за другое существо как собственная боль разрывает сердце Родиона-мальчика. «С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и целует ее, целует ее в глаза, в губы... Потом вдруг вскакивает и в  исступлении   бросается  с  своими  кулачонками  на Миколку».  Сострадание обращает Раскольникова и во сне  к  активной  защите  угнетенных, обиженных. Вместе с тем картина убийства клячи обостряет в нем отвращение к насилию. Задуманное кровавое предприятие даже  во  имя  счастья  людей  представилось ему еще более античеловечным: «Боже! — воскликнул он,— да неужели ж, неужели ж я в самом    деле возьму топор, стану   бить по голове,   размозжу   ей  череп... буду скользить   в  липкой  теплой  крови,   взламывать замок, красть и дрожать, прятаться, весь залитый кровью... с топором... Господи, неужели? Он дрожал как лист, говоря это»  (50). Но следует отметить, что даже в этот момент сильнейшего нравственного  потрясения у Раскольникова нет сомнения в правильности «арифметических» расчетов, есть только сознание собственной внутренней неспособности стать Наполеоном: «Нет, я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких| сомнений во всех этих расчетах, будь это все, что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика». Не сомневаясь в теории, он старается понять природу собственной личности. Вспоминая свою «пробу» и связанные с ней ощущения, он окончательно решил:  «не вытерплю». «Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко... ведь меня от одной мысли   наяву  стошнило и в ужас бросило». Нравственно-возвышающий смысл  «сна» сказался в том, что он «сбросил с себя это страшное бремя», освободился «от этих чар, от колдовства, обаяния, от наваждения». Отказ от «проклятой мечты» изображается как обретение им духовной свободы, как внутреннее раскрепощение: «Точно нарыв на сердце его, нарывавший весь месяц, вдруг прорвался» .

Сильный и мужественный Раскольников стремится овладеть своей человеческой природой во имя заведомо ложных идей. Вся его внутренняя жизнь становится упорной борьбой с самим собой. В этом смысле он продолжает традиции тургеневского Базарова, который, полюбив Одинцову, ощутил в себе романтика вопреки своим нигилистическим отрицаниям. Не случайно Достоевский приветствовал роман Тургенева и трагическую фигуру «беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм» .     Необходимо заметить, что преступление никогда бы не осуществилось, так сказать по чисто теоретическим причинам, без давления жизненных обстоятельств, без того социального тупика, из которого надо было найти выход. Писателем    раскрываются    причинно-следственные связи, многосторонняя    обусловленность   действий Раскольникова.   Прежде   всего   изображаются  внешние детерминанты, определяющие  нравственно-психологическое состояние    Родиона    и    его    поведение.    Несчастные обстоятельства   (исповедь  Мармеладова,    трагическая участь Сонечки, письмо матери о возможности безлюбовного брака Дунечки, встреча с обиженной девочкой на  бульваре)   потребовали от него немедленного  активного вмешательства, которое и представилось ему возможным  в  виде  кровавого злодеяния.  Внешние детерминанты сталкиваются с внутренними, строго причинный ряд с другим рядом мотивов, возникающих из внутреннего содержания личности. Теоретические представления Раскольникова о    вечных,    неизменных   законах природы, согласно которым люди разделяются на «героев» и «тварей дрожащих», и являются такими внутренними мотивами. Таким  образом,  преступление Раскольникова строго обусловлено внешними и внутренними причинами. Но, с другой стороны, Достоевский руководствуется мыслью о том, что человек располагает свободной духовностью, совестью  и  потому способен противостоять «среде», ее воздействиям.

Преступление Раскольникова, во многом обусловленное социальными причинами, освещенное идеями, тоже родившимися под воздействием социально-исторических обстоятельств «переходной эпохи», писатель не мог считать правомерным, необходимым результатом «среды». Именно потому, что Раскольников, как и любой другой, безусловно обязан прислушиваться к голосу своей совести,  считаться с требованиями нравственного закона   живя даже в буржуазном обществе, насквозь безнравствен ном, развращенном  и  оскверняющем  человека1.  Писатель полагал, что «преступника можно простить, а не оправдать», осуждал теории, написанные в защиту преступления как своеобразного протеста против социальной неправды.

Преступление  совершается  под  воздействием внешних и внутренних обстоятельств. Но поскольку человек духовно   свободное   существо,   располагающее   правом выбора, он, несмотря на всестороннюю обусловленность, несет  нравственную   ответственность.  Тайное  сознание вины еще более обостряет внутреннее раздвоение Раскольникова, оказавшегося во власти темного влечения, непреодолимого  стремления  дойти  до  «последней черты», «до пропасти». Проклятая мечта стала «наваждением» в результате активизации в нем самом этой бессознательно живущей стихии зла. Именно поэтому преступление представилось ему вмешательством сверхъестественных сил: «Раскольников в последнее время стал суеверен... Во всем этом деле он всегда потом наклонен был   видеть   некоторую   как   бы   странность… Живущая в подвалах бессознательного страсть к разрушению лишает Раскольникова последних проблесков духовной свободы, делает его своим рабом. Действительность  представилась ему фантастически безумной.  Усталый,  измученный,  случайно оказавшись на Сенной площади, он узнал, что «в восьмом часу завтра»   Алена   Ивановна   останется   одна, а ее сожительница, сводная сестра Елизавета Ивановна, уйдет из дома.   После этого свою участь он  почел фатально решенной: «Он вошел к себе,    как    приговоренный    к смерти.  Ни  о  чем  он не рассуждал  и совершенно не мог  рассуждать;   но  всем  существом  своим  вдруг  почувствовал, что нет у него более ни свободы рассудка, ни воли   и что  все  вдруг  решено  окончательно» . Роковые   случайности   вовлекают   его   в преступление, «точно он попал клочком одежды в колесо   машины,   и его начало в нее втягивать». Он почувствовал себя механически подчиненным  и трагически обреченным, каким-то слепым орудием  судьбы. Ему показалось, «как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силой, без возражений». Исповедуясь потом перед Соней, он сказал: «Кстати, Соня, это когда я в темноте — то лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня?».

Преступление совершается в состоянии «наваждения», «затмения рассудка и упадка воли», автоматически, словно другой («черт убил, а не я») руководил его действиями, сопровождаясь «чем-то вроде болезни»: «Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом». Эти почти механические движения сопровождаются неодолимым отвращением Родиона к тому, что он делает. Им овладевает состояние мучительного раздвоения: одна какая-то сторона его существа преодолевает другую.

Преступление изображается как высший момент  нравственного падения человека, извращения его личности. Убийца ощущает в себе протест человеческой природы, ему «захотелось бросить все и уйти». Второе, непредвиденное кровавое насилие над безответной Лизаветой окончательно погружает его в чувство какой-то отрешенности и отчаяния, он становится как бы бессознательным проводником злой силы. По замечанию автора, если бы в эту минуту Родион мог правильно видеть и рассуждать, то он «бросил бы все и тотчас пошел бы сам на себя объявить... от одного только ужаса и отвращения к тому, что он сделал. Отвращение особенно поднималось и росло в нем   с каждою минутою». Позже в своей исповеди он разъясняет Соне: «Разве я старушонку убил? Я  себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки...» Преступление совершается согласно сочиненной теории, которая приобрела необычайную силу, встретив поддержку со стороны скрывающейся в глубинах подсознания страсти к разрушению.

        «Натура» опрокидывает «расчет», верный как арифметика. Предлагая за одну смерть спасти сто жизней,  Раскольников взял лишь незначительную часть ценностей и не мог ими воспользоваться. Индивидуалистическая борьба с обществом даже во имя высоких целей приводит его к собственному отрицанию.

Преступление начинается не с момента осуществления, а с момента его зарождения в мыслях человека. Самый замысел убийства, вспыхнувший в сознании Раскольникова в трактире после посещения отвратительной ростовщицы,  уже  заражает  его   всеми   ядами  эгоистического самоутверждения и ставит в противоречие с духовным потенциалом. Ему не удалось победить «наваждения», несмотря  на  отчаянное  внутреннее сопротивление. До последней минуты он не верил в свою способность «переступить», хотя «весь анализ, в смысле нравственного разрешения  вопроса, был уже им покончен - казуистика его выточилась, как бритва, и в самом себе он уже не находил сознательных возражений».

«Безобразная мечта», как демоническая красота индивидуалистического своеволия,    как    «болезнетворная трихина», вселилась в Раскольникова и подчинила себе его волю.  По Достоевскому, мысль — тоже реальность, когда она становится всепоглощающей страстью. Достоевский писал: «Идея обхватывает его и владеет им, но… что владычествует в нем не столько в голове его, сколько  воплощаясь  в него, переходя в натуру всегда со страданием и беспокойством, и уже раз поселившись в натуре, требуя и немедленного приложения к делу». В статье «Для чего люди одурманиваются?»  Толстой воспользовался образом Раскольникова для иллюстрации положения о том, что все действия  человека   имеют  свое  начало  в его мыслях. «Для Раскольникова, — писал Толстой, — вопрос о том, убьет  он или   не  убьет   старуху,   решался не тогда, когда он, убив одну старуху, стоял с топором перед другой, а тогда, когда он не действовал, а только мыслил, когда работало одно его сознание и в сознании этом происходили  чуть-чуточные  изменения». Тайна того автоматизма,  с  которым   Раскольников   пошел «кровавиться», и состоит в способности человека отравляться ложной идеей и подчиняться ей вопреки протесту нравственного чувства.

Изображается неотвратимость задуманного действия: Раскольников оказался во власти той огромной духовной силы, которая называется мыслью. Подслушанный разговор в трактире о том, что смерть зловредной старушонки-процентщицы  может дать сто  жизней взамен, был моментом

рождения кровавого замысла,  ставшим  столь роковым для  Родиона.   «Этот  ничтожный,  трактирный   разговор имел   чрезвычайное   на   него   влияние   при   дальнейшем развитии дела:  как  будто действительно было тут какое-то    предопределение,    указание...».    Опасная «арифметика» стала той «трихиной»    зла,    которая   и разъединила Раскольникова с человечеством и обрекла его  на величайшее страдание.  Он  становится  бездушным  автоматом,  рабом   ложной  идеи.   Вопреки  своему нравственному сознанию и благодаря ложно направленному уму и взметнувшейся в нем бессознательной стихии зла он  совершает кровавое злодеяние.  «О, черти знают, что значит запрещенная мысль, для них это сущий клад». Эгоистические, злые влечения к «саморазрушению» в условиях порочно организованной общественной среды приобретают необыкновенную силу, питаясь заблуждениями разума и становясь всепоглощающей страстью.



Достоевский показывает Раскольникова в состоянии крайнего нравственного падения, саморазрушения, самоотрицания, в перспективе «восстановления»,«самосохранения и покаяния»,                                                                                                                  

 обретения    свободы    как    своей духовности. С той же самой  неотвратимостью, с какой Раскольников  совершает   преступление,   наступает  возмездие, развертывается саморазоблачение. Отягощенный всевозможными   обстоятельствами,   Раскольников   оказался невольником «безобразной мечты», но, по мысли писателя, обязан был сопротивляться ей и подчиниться уже высшей необходимости, выражающей трансцендентные силы жизни.

Всем ходом повествования писатель ответил на вопрос Раскольникова, показав, что преступление порождается нравственной болезнью, ложной мыслью, которая, становясь страстью, делает своего носителя бездушным и покорным автоматом.

Раздробленное, помраченное сознание и лихорадочное слабосилие Раскольникова на первых порах побеждается инстинктом самосохранения (он стремится замести следы преступления, спрятать   вещи и кошелек).

Вскоре после убийства очень взволновала Раскольникова повестка в полицию. Но, узнав о цели вызова, он всецело отдается  чувству    «полной,    непосредственной, чисто животной радости», «торжеству самосохранения» Затем изображается крутая смена нравственно-психологических   состояний   героя:   в   полицейской   конторе  он  пережил глубокое  человеческое уединение, окончательную духовную разобщенность с человечеством, мертвенное равнодушие  ко   всему:   «Мрачное ощущение мучительного,  бесконечного  уединения   и  отчуждения вдруг сознательно сказались душе его», «вдруг опустело его сердце». Это ощущение бесконечного одиночества было до такой степени мучительным, что побуждало Раскольникова к саморазоблачению. Из него рвется признание в преступлении:   «Странная   мысль ему пришла вдруг: встать сейчас, подойти к Никодиму Фомичу и рассказать  все  вчерашнее  до   последней   подробности, затем пойти вместе с ним на квартиру и указать им вещи, в углу,  в дыре.  Позыв  был до  того силен, что он уже встал с места для исполнения».

Резкая смена психологических состояний, когда чувство животной радости самосохранения уступает место мучительному ощущению своего бесконечного «уединения» среди людей и желанию признаться, не случайна: она выражает движение авторской мысли. Внезапно пришло  внутреннее  нравственное наказание, о котором Раскольников не думал,  радуясь за  минуту перед тем «спасению  от  давившей   опасности».   Он   почувствовал себя заключенным   в  полное одиночество:  «С  ним  совершалось   что-то   совершенно   ему   незнакомое,   новое, внезапное и никогда не бывалое», «будь то все его родные  братья и сестры, а не  квартальные поручики, то  и тогда ему совершенно незачем было    бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни». Протест духовной природы человека против    пролития    человеческой крови становится «странным и ужасным ощущением» и не доходит до порога сознания: «И что всего мучительнее — это было более ощущение, чем сознание, чем понятие». Авторская реплика служит скорее намеком, чем этико-философским и психологическим комментарием, анализом сущности этого «странного ощущения». На наш взгляд, М. М. Бахтин ошибается, считая слово героя о себе самом адекватным выражением наиболее затаенных и глубинных движений души. Подсознательные процессы  не могут найти  прямого  выражения в слове героя, и потому они становятся объектом авторского понимания и авторского слова. Тот «смысловой избыток», который, по мнению Бахтина, присущ только создателям

«монологических романов», свойствен и Достоевскому Он видит проницательно и то, что смутно иногда ощущается героем-персонажем, но не осознается им до конца. Снимая слой за слоем, автор добирается до глубинных пластов психики, до того основания личности, которое само по себе является подвижным и одновременно устойчивым.

В приведенном случае тревоги совести Раскольникова  стоят где-то  у самого  порога  сознания,  на  уровне чувства. Многие психологи указывают на то, что чувство всегда сознательно, и бессознательное чувство есть противоречие в самом определении. Так, Фрейд, защитник бессознательного, говорит: «Ведь сущность чувства состоит в том, что оно чувствуется, т. е. известно сознанию. Возможность   бессознательности   совершенно   отпадает, таким  образом, для  чувства,  ощущений  и аффектов». Все дальнейшее  повествование  становится  историей самосознания      героя,      превращением      мучительного

«странного ощущения» в факт его сознания. Слово героя о самом себе не может быть до конца

верным познанием самого себя, потому что в человеке скрывается содержание, являющееся достоянием подсознания. Сложное и противоречивое сплетение сознательного и бессознательного — предмет авторского изображения. Скрывающиеся в душевной глубине внутренние мотивы литературного героя, его подспудные тревоги и терзания проявляются во внешних его движениях, в жестах, мимических изменениях, непроизвольных, неуправляемых. Стихия иррациональных сил в человеке, не имеющая адекватного выражения в слове персонажа, прорывается невольно в его поведении, стимулах и побуждениях, в жажде покаяния, вступающей в противоречие с его рассудком, с теорией.

Соня Мармеладова и Родион Раскольников в сцене первого свидания (часть четвертая, глава четвертая) — с одной стороны, противники, а с другой — друзья. Здесь противостояние  персонажей  не  механическое   а  имеет органическую конфликтность, предполагающую их близость и их борьбу. Сложные взаимоотношения Сони и Раскольникова выражаются в их идеологическом споре.  Налицо столкновение разных мировоззренческих этико- философских позиций.    Соня    отстаивает    религиозный смысл жизни и верит, что все в мире выражает волю провидения, что все совершается в соответствии с высшими закономерностями духовной жизни. Раскольников же подвергает сомнению существование бога и полон индивидуалистического бунтарства.

Между Соней и Раскольниковым имеются и общие объединяющие начала. Связывает их прежде всего неспособность жить интересами личного самосохранения и постоянная  открытость  миру  всеобщего.  Раскольников не мог удовлетвориться малыми делами, честной работой в духе Разумихина, не мог не думать о судьбах человечества и о своей ответственности за эти судьбы. Соня буквально истерзана «ненасытимым» состраданием к людям. Они рассматривают свое существование только в соотнесенности с мировым порядком. Их связывает общая социальная судьба, а также крайняя степень социальной отзывчивости, обращенность к активному действию ради  спасения  погибающих  людей.  Сближаясь Соней, Раскольников оставляет родных, людей, морально чистых  и  необремененных мыслью о всемирном порядке ,считая себя не достойным их любви. «Я сегодня родных бросил, — сказал он, — мать и сестру. Я не пойду к ним теперь. Я там все разорвал... у меня теперь одна ты,— прибавил он. — Пойдем вместе... Я пришел к тебе. Мы вместе прокляты,  вместе  и  пойдем!» Он почувствовал внутреннюю близость с Соней, «преступившей» и вместе с тем оставшейся по эту сторону    «дрожащей   твари» благодаря своему смятению и боли: «Ты тоже переступила.... смогла  переступить... Но ты выдержать не можешь, и если останешься  одна,  сойдешь с ума, как и я. Ты уж и теперь как помешанная».

Соня и Раскольников изображаются и в этой сцене в сложных взаимоотношениях, взаимовлияниях. В нашей критике эти отношения любви и борьбы выпрямляются. Он бросил родных, он теперь совершенно один, ему нужна Соня, как союзница в борьбе за осуществление своего призвания и своей миссии. Раскольников призывает Соню покинуть ее веру и пойти с ним по его пути, для осуществления его целей.

Соня должна оставить Христа, поверить в Раскольникова, убедиться в его правоте, попытаться вместе с ним, его средствами, исцелить и искоренить страдания человечества. Не было у Раскольникова уверенности в правде своей позиции вследствие внутреннего раздвоения, душевного раскола в себе, подспудных толчков нравственного чувства, вступавшего в противоречие с его теорией «крови по совести».

Соня и Раскольников страдают от морального одиночества  и  «позора».   В   нашей  литературной  науке утвердилось очень одностороннее понимание «внутреннего человека» в Раскольникове. Принято считать, что свой «позор» он понимает только в том, что остался по эту сторону «дрожащей твари» и не примкнул к «властелинам». Разумеется, ему обидно и страдает гордость при мысли о том, что он относится к низшей породе людей, служащей единственно для зарождения себе подобных. Но внутренняя драма Раскольникова носит более глубокий этико-философский смысл. Не случайно Соня занимает Раскольникова не только как «преступившая», но сохранившая в себе рядом с позором «святые чувства».  Он понимает, что движет Соней, «преступившей», отдавшей себя другим. Но желает понять, что ее сохраняет нравственно: «Как этакий позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и светлыми чувствами совмещаются?»

Вера   в   исконный,   изначальный,    глубинный  смысл жизни    спасает    Соню   и   возвышает ее над   низостью бытия, печальной необходимостью продавать свое тело и чудовищно пятнать свою душу. «Весь этот позор, очевидно,   коснулся   ее   только     механически;   настоящий разврат еще не проник ни одной каплей в    ее сердце: он это видел; она стояла перед ним наяву...» «Соня, как тот святой, который, согревая своим телом прокаженного,  сам  не  заражался,  не  становилась  порочной.     И пусть не говорят и не пишут, что   нравственность   Сони — это     нравственность христианская, и  тем   более   православная,    догматическая. Конечно, нравственность Сони Мармеладовой— это нравственность не православная и не догматическая, но христианская, которая, по Достоевскому, и является общечеловеческой.  Во  всяком   случае,  бесспорно: нравственность Сони связана с ее убеждением в том, что в мире,  несмотря  на  его  кажущуюся  дисгармонию, осуществляется  высшая   необходимость.    Соня    спасалась

верой в духовный, т. е. умопостигаемый, порядок вещей, который,  по мысли писателя, существует одновременно с природным. Именно вера позволяет ей жить интенсивной духовной жизнью. Евангелие для нее книга жизни, о ее смысле, о назначении человека на земле , книга помогающая ей  быть непреклонной в служении добру, жертвовать собой. Не формальная догматическая сторона, не церковная обрядность,  а нравственное учение о жизни, заветы Христа, обращенные к жизненной практике  людей, — вот  что   привлекает   и  убеждает  Соню, живущую надеждой на высшее прощение и примирение. Ведь Соня далеко не оправдывает себя логикой обстоятельств,  напротив, она терзается мыслью о позорном своем положении и считает себя «бесчестной», «великой, великой грешницей», но совсем не потому, что нарушила общепринятую житейскую нравственность, а потому, что нарушила нравственный  закон,    имеющий абсолютный всеобщий характер.

Раскольников почувствовал, что Соня заключает в себе неистощимую душевную энергию, которая питалась недоступной ему религиозной убежденностью. Скептически настроенный, он сомневался в существовании бога, сомневался, но не отрицал, как уверяют наши исследователи. С острым любопытством он обращается к ней с вопросом:                                                к

«— Так ты очень молишься богу-то, Соня? — спросил он ее. Соня молчала, он стоял подле нее и ждал ответ

—  Что ж бы я без бога-то была? — быстро, энергически прошептала она, мельком вскинув на него вдруг засверкавшими глазами,  и  крепко стиснула рукой его

руку-

«Ну, так и есть!» — подумал он.

—  А тебе бог что за это делает? — спросил он, выпытывая дальше.

Соня долго молчала, как бы не могла отвечать. Слабенькая грудь ее колыхалась от волнения.

—  Молчите!   Не   спрашивайте!     Вы   не   стоите!..— вскрикнула она вдруг, строго и гневно смотря на него

«Так и есть! так и есть!» — повторял он настойчиво

про себя.

—   Все делает, — быстро прошептала она, опять потупившись.

«Вот и исход!  Вот   и  объяснение исхода!»- решил он про себя, с жадным любопытством рассматривая ее».

Спор их не приводит к единому логическому решению. Но «диалектика» Раскольникова побеждена живым    чувством. Истина постигается им не логически, а интуитивно, путем   предчувствий».  Диалог   обращен   к   читателю не столько  логической,   сколько   интуитивной   стороной. Истинность и сила убеждений Сони побеждают, потому что они связаны с ее нравственным чувством. «Диалектика»    Раскольникова    выступала    рационалистически убогой, потому что она лишена главного — сердечности. Но внутренний голос Раскольникова свидетельствует о его жадном внимании к психологии религиозного человека.   Вопрос о боге  для   него — вопрос    нерешенный, волнующий его. Не было у него убежденного и полного атеизма, он выражал лишь сомнение в существовании бога: «Да, может быть, и бога-то совсем нет, — с каким-то злорадством ответил   Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее». Своим скепсисом он хотел заразить и Соню, но даже в эту минуту выступал лишь сомневающимся: может, бога нет... Ведь не случайно он создал правовую  теорию  преступления   по  совести.  Мысль  о совести — его постоянная мысль, связанная с признанием реальности сверхчувственного порядка вещей.

Религиозный энтузиазм  Сони сказался  в том  «восторженном волнении». С которым она ,   убежденная   в божественности   Христа,  читала   притчу   о   воскресении Лазаря. «Раскольников    обернулся к ней и в волнении смотрел на нее: да, так и есть... Она приближалась к слову  о величайшем   и   неслыханном   чуде,   и   чувство великого торжества охватило ее. Голос ее стал звонок, как металл; торжество и радость звучали в нем и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала» . Она горячо и страстно передала «укор и хулу неверующих, слепых иудеев, которые сейчас, через минуту, как громом   пораженные,     падут,   зарыдают   и   уверуют...» Соня надеялась, что и Раскольников,  подобно слепым иудеям,  «тоже ослепленный  и неверующий, — он тоже сейчас услышит, он тоже уверует», «и она дрожала от радостного ожидания».

Соня стремилась заразить Раскольникова своей верой в последнюю правду о жизни, верой в добро и торжество справедливости. И действительно, на какой-то миг они объединились общими чувствами благоговения и  признания.  Не логикой доказательств,  не силой от-

влеченных теоретических построений, а  средствами создания    эмоциональной     атмосферы,     способствовавшей  внутреннему   соприкосновению   с   какими-то    важ ными для   писателя   нравственными   истинами .   «Огарок уже давно  погас  в  кривом   подсвечнике,  тускло освещая в этой  нищенской  комнате  убийцу  и  блудницу ,   странно сошедшихся    за    чтением    вечной    книги». Оба  впиваются в  один  и  тот же текст,  но оба  понимают его по-разному.  Раскольников   думает о воскрешении всего человечества,     заключительную фразу, подчеркнутую   Достоевским, — «Тогда    многие    из иудеев,  пришедших   к   Марии   и   видевших, что  сотворил  Иисус,  уверовали   в   него»,— он понимает  по-своему: ведь и он ждет того часа, когда люди в него поверят, как иудеи поверили в Иисуса, как Мессию. Но Раскольников  в  этой  сцене выступает особенно раздвоенным, в кризисном состоянии, разброде и разладе с самим собой.   Именно  борьба  противоположных начал в самом Раскольникове, колебания его между арифметическим   расчетом   и   непосредственным  отвращением тому злу, которое освещается его рациональным сознанием, и  открывают возможность его сближения с Соней.

Раскольников  близок Соне какой- то стороной своего существа,  и она ему близка – не только  состраданием   к   несчастным,   не  только    способностью «переступить» и «руки на себя наложить», как привычно считается   нашей  критикой,  но  также и  упованием на высшую,  совершающуюся в  мире справедливость.   Раскольников не лишен этих упований, что подтверждается прежде всего его соображениями о «крови по совести» К тому же он пришел, хотя и не совсем осознанно, только на уровне чувства и ощущения; к прямому непосредственному   соприкосновению   с   нравственными   основами жизни.  Протест нравственного чувства против насилия и разрушения выливается в форму тоски, неудовлетворенности и влечения к Соне, как человеку, знающему истину. Соня чувствует в нем эту духовность, с которой борется он в себе самом с крайне ограниченных рационалистических позиций. Недаром Соня надеется на возрождение Раскольникова,  потому что чувствует в нем внутренний разброд. Если бы Раскольников во всем был противоположен Соне, не было бы содержательного общения.  Он, конечно, еще, по Достоевскому не верующий человек, но его сознание как бы трепещет возможностью веры.  Подобно Лазарю,  Раскольников придет к возрождению, через  любовь к Соне    сомкнётся с человечеством, через преодоление жестокого противоречия мысли и чувства  приобщится  к  истине,  высшему  порядку вещей.

Однако в момент первого свидания Раскольников и Соня находятся в кризисном состоянии и полны отчаяния. «Что же, что же делать?» — этот вопрос стоит перед ними и неумолимо требует ответа.

Раздраженный религиозными упованиями Сони, Раскольников говорит о практической бесполезности ее жертвы, об иллюзорности всех ее надежд на чудо, безжалостно напоминает ей о больнице, о печальных последствиях  ее  профессии,.   Раскольников понял,  что  Соня  отдала  себя  на  заклание,  понял «до какой  чудовищной   боли   истерзала ее,   и  уже    давно, мысль о бесчестном  и позорном  ее положении». Даже самоубийство  стало  для   нее  слишком   благополучным исходом,  невозможным  из-за  жалости к  беспомощным детям.   На  слова   Раскольникова,   что   справедливее  и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить, Соня отвечала: «А с ними-то что будет?.. Раскольников странно посмотрел на нее... И тут только понял он вполне, что значили для нее эти бедные, маленькие дети — сироты  и  эта  жалкая,   полусумасшедшая  Катерина Ивановна...» Раскольников не мог допустить гибели чистейшего существа, способного жить высокой духовной жизнью и сидящего «над погибелью, прямо над смрадной   ямой».   На   вопрос Сони   «Что   же  делать?» Раскольников  отвечал   еще   большим   отчаянием,  которое    сказалось   в   заостренном     индивидуалистическом бунтарстве. На помощь пришла легенда о «властителе», который, получая власть над «муравейником», стремится спасти «дрожащую тварь», обеспечить ее довольством и берет страдание на себя. Разговор с Соней завершается    наполеоновским    мотивом    владычества    над    людьми с целью водворить между ними справедливость:  «Что делать? Не понимаешь? После поймешь …   Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие!»

Раскольников выступает здесь во всей, душевной смуте: от сознания своего позора, от тайных надежд приобщиться к духовным ценностям Сони он, впадая все в большее и большее отчаяние, вспыхивает сатанинской гордостью и верой в свою миссию Единственного, спасающего мир как власть имущий.

Безмерно страдая от социального неравенства, Раскольников на факты чудовищного оскорбления не случайно отвечает философией индивидуалистического насилия. В условиях спада освободительного движения в стране, когда первая революционная ситуация не завершилась самостоятельным историческим выступлением народных крестьянских масс в силу субъективных причин— слабости политического сознания, — протест одиночек неизбежно принимал форму индивидуалистического бунта.

В момент второго свидания с Соней Раскольников с «невыразимым ужасом» признается ей в преступлении. Соня ответила на это признание взрывом исступленного сострадания. Через взволнованную экспрессию движений и слов автор передает душевное потрясение Сони, способной входить в чужое «я» и сливаться с ним нераздельно: «Как бы себя не помня, она вскочила и, ломая руки, дошла до середины комнаты; но быстро воротилась и села опять подле него, почти прикасаясь к нему плечом к плечу. Вдруг, точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего, перед ним на колени.

— Что вы, что вы это над собой сделали! — отчаянно проговорила она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко сжала его руками.— Нет, нет несчастнее никого теперь в целом свете!— воскликнула она, как в исступлении, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике».

Это исступленное сострадание Сони, острая жалость и стали для него той необходимой внутренней духовной связью с человечеством, без которой он все более и более опустошался, отдаваясь чувствам ненависти и презрения ко всему:  «Давно уже незнакомое чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило ее. Он не  сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на  ресницах». Раскольников  в  этот момент; находит в себе человека. Своей любовью, беспримерной! преданностью  Соня обращает его  к  живым родникам высокой    человеческой     «чувственности»,   т.   е.  живой спасительной сердечности. Душевная сухость, питаемая гордостью  и  своеволием,  т.  е.  презрительным отношением  к людям,   «дрожащим  тварям»,  хоть  на минуту сменяется  эмоциональным  движением,    возвышающим его.

В сцене второго свидания Раскольников продолжал рассуждать по-старому, мрачно веря в неотразимость своей логики. Вместе с тем само «мировоззрение» оказалось лишенным цельности: с одной стороны, высокомерное презрение к «твари дрожащей»,  а с другой- признание, что человек – не вошь:

«— Я  ведь  только   вошь   убил,   Соня,   бесполезную гадкую, зловредную.                                                         

—  Это человек-то вошь!

—  Да ведь я знаю, что не вошь, — ответил он, странно смотря на нее».  Раскольников согласился с Соней, что человек — не вошь, наверное, в глубине души признал непреходящую духовную ценность за ним.

Эти противоречия мысли не случайны у Раскольникова: они питаются внутренним мучительным конфликтом— нравственное чувство требует признания и падает под взлетом сатанинской гордости. С упорством мономана отстаивая наполеоновские идеи, Раскольников шире своего теоретического разума. Та глубинная правда, которую он сознательно не принимает, но бесспорно чувствует, становится определяющей в его поведении. Соня спасает Раскольникова «страстным и мрачным сочувствием», подвигом высокой бескорыстной любви:

«—Экое страдание! — вырвался мучительный вопль у Сони.

—   Ну,   что   теперь    делать,   говори!— спросил   он,  вдруг подняв голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее». Теперь   уже   Раскольников   ставит   вопрос   «что   делать?», и уже Соня отвечает на него. Она повелительно призывает к покаянию: «Поди сейчас, сию же минуту стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю,  которую  ты  осквернил,  а  потом  поклонись  всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда бог опять тебе жизни пошлет». При этом в утешение добавила ему: «Вместе ведь страдать пойдем, вместе и крест понесем!»

При всей надменности у Раскольникова нет уверенности в себе, недаром он обращается к Соне как руководительнице.  Разумеется, Соня влияет на Раскольникова не религиозно-нравственными идеями, не аргументами,   не  логикой  доказательств,    а    той    внутренней душевной силой, которая питается ее страстной верой в конечную победу добра. Он подчиняется ей не разумом, а всем нутром своего   существа.   Сопротивляясь всячески  и  отстаивая  истинность наполеоновской теории, в «мрачном восторге» говоря о своеволии, он между тем бессознательно ищет возвращения к жизни, и на этом пути Соня и ее любовь становятся для него спасением. Встревоженная совесть Раскольникова, оставаясь у порога  сознания,  не  может пока  воздействовать на  его воззрения, но проявляется во всех моментах его поведения, даже в этом сближении с Соней,_как_последней надежды на   прощение. Протест духовного «я» порождает противоречия в самой мировоззренческой позиции Раскольникова. Еще до признания в убийстве он как-то пытался психологически подготовить Соню и оправдать себя  в  ее глазах ссылкой  на социальное неравенство, страдания униженных и преуспеяние дельцов Лужиных. Он обратился к ней с вопросом:  «Лужину ли жить и делать мерзости, или умирать Катерине Ивановне?» Соня поняла  индивидуалистическую  природу вопроса    и потому ответила: «И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому не жить?» На это Раскольников неожиданно заявляет: «Это я прощения просил, Соня...»

В двух свиданиях с Соней Раскольников с особой силой обнаружил многослойность сознания. Все поведение литературного героя в этих сценах определяется подсознательным движением нравственного чувства и борьбой с доводами его индивидуалистически настроенного разума. Отдаваясь внутренней «необходимости», он приходит к Соне с целью признаться в преступлении. Но «мучительное сознание своего бессилия перед необходимостью», говорит автор, т. е. перед непреложностью нравственного закона, он понимает как свою человеческую  бездарность,   принадлежность   к  «тварям  дрожащим». Он считает себя трусом и подлецом, потому что «сам не вынес и на другого пришел свалить: страдай и ты, мне легче будет». Он объясняет Соне: «...если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права власть  иметь...» .   Нравственное  сопротивление в себе самом против сначала задуманного, а потом и совершенного убийства он презирает и страдает чувством оскорбленной гордости. Он испытывает боль самолюбия при  мысли, что оказался  не  на  уровне  «властелина»: «...черт-то  меня  тогда  тащил,  а  уж после    того    мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все!». Несомненную духовность он переживает как свою бездарность, человеческое ничтожество,  и отсюда  вывод:  «Разве я старушонку  убил?   Я   себя   убил, а не  старушонку», «...я не человека убил, а принцип убил! Принцип-то я убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался...» То есть Раскольников, по собственному разумению, не смог преступить черту, которая отделяет героев от обыкновенных людей. На призыв Сони «страдание принять и искупить себя им» он сначала ответил отрицательно, потому что в нем еще теплилась надежда оказаться Наполеоном: «...может, я еще человек, а не вошь и поторопился себя осудить... Я еще поборюсь...»

Весь этот ход рассуждений Раскольникова о своей слабости впервые прозвучал после драматической встречи с мещанином, посмотревшим на него «зловещим, мрачным взглядом» и «тихим, но ясным и отчетливым голосом» проговорившим: «Убивец!»

Нравственно потрясенный Раскольников отдается мукам оскорбленной гордости. Невыраженный в слове нравственный протест в себе он расценивает как бездарность: «Как смел я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться!» (210). Он понял, что не относится к категории «властелинов», безвозмездно проливающих кровь ради поставленных целей. Ведь «настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в Московском походе и отделывается каламбуром в Вильне, и ему же, по смерти, ставят кумиры, а стало быть, все   разрешается. Нет, на таких людях, видно не тело, а бронза!»  Себя Раскольников искренно и горячо презирает за внутренние нравственные страдания: «Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего, — прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный».                                  

Любовь Сони, хотя и стала для Раскольникова выходом из тягостного уединения, обострила в нем внутренние диссонансы,  так  как  ко  многому  обязывала  и побуждала его, убийцу, к явке с повинной. С упорством мономана  Раскольников отстаивает свои теоретические построения,  концепции,  но шире и глубже «арифметических   расчетов»,   не   исчерпывается    рационалистическими   представлениями   о   жизни,   интуитивно  «знает» о жизни  больше и  ближе подходит к истине, которая вступает в противоречие с его сознанием. Самое главное,  самое  сокровенное  герою  недоступно во  всей его полноте,  потому что находится за порогом его сознательной  мысли,  может  быть,  на уровне ощущения, но властно заявляет о себе и проявляется в его поведении. Эта конечная и бесспорная правда и заставила Раскольникова «тихо, с расстановкой, но внятно» признаться: «Это я убил тогда старуху чиновницу и сестру ее Елизавету, и ограбил».

В изображении диалектических процессов душевной жизни героя, сложного сочетания сознательного и бессознательного писатель очень скупо пользуется средствами психологического комментария, чаще всего ограничивается простой констатацией факта. Внутренняя драма Родиона изображается в смене психологических состояний как реакций на воздействия внешнего мира и своего глубинного «я», тех состояний, которые находятся во взаимном оценочном сопоставлении и выражают аналитическую мысль автора.

Весь роман отличается качеством реалистического стиля — объективностью повествования, когда характеры саморазвиваются с поразительной независимостью от автора, когда сам автор свободно отдается внутренней логике выбранного объекта. Торжество реализма выражается в этой свободе самораскрытия чужих точек зрения без завершающих авторских оценок и разъяснений. «Правда о человеке в чужих устах, не обращенная к нему диалогически, то есть заочная правда, становится унижающей и умертвляющей его ложью, если касается его «святая святых»; то есть «человека в человеке». Обобщенная характеристика — «заочная правда», но и самораскрытие не достигает цели в том случае когда персонаж,   отдаваясь   ложным   идеям, не может понять сущее в себе. К осознанию нравственной истины, которую   предварительно   знает   автор,     Раскольников идет через активный социальный и внутренний конфликт. За литературным   героем   остается   «последнее слово» в том смысле,  что  он должен  самостоятельно  понять последнюю правду о жизни. В романе ставится задача самовоспитания  человека  через  страдание,  обращение ко  всеобщему.   Нет  счастья   в   комфорте,   покупается счастье  страданием.   Таков   закон   нашей   планеты,  но это  непосредственное   сознание...   есть   такая    великая радость, за  которую можно заплатить годами страдания. Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье, и всегда страданием. Тут нет никакой несправедливости,  ибо жизненное знание и сознание... приобретается опытом.

Труден путь Раскольникова к преодолению духовного рабства. Он долго еще обвинял себя за «нелепость  малодушия», за «ненужный стыд», долго страдал еще уязвленной гордостью, от «низости и бездарности» своей,  от мысли,  что «первого  шага  не выдержал». Но с неизбежностью он приходит к моральному самоосуждению.  Именно  Соня  прежде  всего  открывает ему  душу и совесть народа.  Слово Сони  потому является таким действенным, что оно получает поддержку со стороны самого героя, ощутившего в себе самом  новое содержание. Это содержание и обратило его к преодолению гордости, эгоистического самоутверждения.

Сверхличное сознание народа открывается Раскольникову  разнообразными  путями:  тут  и  возглас  мещанина:  «ты убивец»,  и  ложно  принявший  на себя преступление  молодой  парень,  мастеровой,  и  приказание Сони  покаяться   перед  народом   на   площади.  Совесть народа помогает ему уяснить силу нравственного закона. Борьба противоположных начал во внутренней жизни литературного героя дается в перспективе его будущего нравственного возрождения. Изображается движение к добру через страдание    и    искренность,    через сближение   с   несчастными,   отверженными,   искалеченными.

История самосознания Раскольникова — это борьба двух начал: искушающей силы падения и саморазрушения  и   силы   восстановления.   Через   бездну  зла  он     идет к сознанию добра, правды нравственного чувства.     Так говорится об этом выходе Раскольникова из состояния духовного кризиса: «Их воскресила любовь, сердце одного   заключало   бесконечные   источники   жизни  для сердца другого...  Вместо диалектики наступила жизнь, и в сознании должно было выработаться что-то совершенно   другое».   Писатель   не   воспользовался   формой исповедального   самовысказывания,   наиболее   адекватного самой  внутренней  правде, словом человека о самом себе. В данном случае эта форма была бы убедительней заочного, завершающего авторского сообщения. Авторская концепция получила голое логическое выражение,  хотя   в   процессе  всего  повествования она осуществлялась очень тонко в самом рисунке сложнейших метаний Раскольникова, в его диалогических общениях с другими персонажами, в логике поведения, в оценочных сопоставлениях его различных   душевных  состояний.

Мысль   писателя   об   опасности   «арифметического», рационалистического отношения к жизни, о необходимости животворного переживания жизни как любви главный  нравственный пафос романа.   Создав трагический тип «нигилиста» Раскольникова, бедняка студента размышляющего над глобальными проблемами социального спасения  униженных  и обездоленных  и зараженного вместе с тем  анархо-индивидуалистической психологией, Достоевский решительно отвергает идею политической борьбы за изменение социальной действительности, доказывает необходимость морального перерождения людей, приобщения их к патриархальному миросозерцанию народа.

Внутренний конфликт в романе Достоевского  приобретает  еще более острый характер: рационалистическое отношение к жизни в свете созданной теории о «сверхчеловеке» вступает в кричащее противоречие с натурой человека, вернее, с его нравственным чувством, с его духовным «я».

Преодолевая разъединение с человечеством через встречу с народом, Раскольников, как и толстовский герой, приходит к признанию жизни как любви и сострадания.

 Достоевский ведет своего героя к более глубокому переживанию и пониманию жизни через сближение с народом.  К «смирению перед народной правдой» приходит и Раскольников.

Позицию  Достоевского можно выразить словами Гегеля: «То, что человек может назвать своим «я», что возвышается над гробом и тлением и само определяет воздаяние, которого оно достойно, может и само творить суд над   собой, — оно   выступает   в   качестве  разума,    чьи законы ни от чего более не зависят, чей критерий суда не подвластен никаким авторитетам, земным или небесным». Человек в самом себе находит решение, пользуясь сознанием конечной цели существования, данным ему еще до рождения. Свидетельство совести, по мысли   Достоевского,  и  есть  нравственный  закон жизни, общеобязательный и трансцендентный по своему значению.  Закон свободы  и есть тот закон, которому человек подчиняется добровольно

Именно с позиций признания морали братского единения человека с человеком, с позиций признания зла эгоистического, индивидуалистического разъединения людей  Достоевский решал в названных романах проблему положительного героя, того положительного героя, который во многом приближается к норме нравственного совершенства, но почти никогда ней не сливается. Осудив индивидуалистический бунт Раскольникова, писатель обратился ко всем последующим поколениям, обессмертил свой роман. Цель нашего реферата – осмысление уроков Достоевского, приобщение к высоким нравственным ценностям.


Литература.



Ю.В. Лебедев. Литература. Учебное пособие для учащихся 10 класса средней школы. –М., «Просвещение»., 1994.

Г.Б. Курляндская. Нравственный идеал героев Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского. – М., «Просвещение». 1988.

К.И. Тюнькин. Бунт Родиона Раскольникова//Достоевский Ф.М. Преступление и наказание. - М., 1966.

В.Я. Кирпотин. Разочарование и крушение  Родиона Раскольникова. –М., 1970.