II iii глав книги Н. Павлова-Сильванского «Феодализм в Древней Руси»

Реферат II-III глав книги Н. Павлова-Сильванского

«Феодализм в Древней Руси»



ГЛАВА ВТОРАЯ. Сеньериальные основы удельного порядка. 

I. Вступление. 

<…> 

§ 14. Крупное землевладение, как основа феодализма. 

Историки западно-европейского средневековья в последнее время выяснили вполне, что основу феодального порядка составляет крупное землевладение. «Экономический фундамент, на котором возникает феодальная система – говорит М. М. Ковалевский, – составляет крупная земельная собственность: где ее нет, где большинство народа продолжает владеть землею на правах частных или общинных обладателей ее, там нет необходимых условий для развития феодализма». Выдвигая эту экономическую основу феодального строя, Лампрехт в крупном землевладении видит существо средневекового строя и ленным отношениям придает очень мало значения. Он подчеркивает, что «социальное значение лена незначительно», что «влияние его не проникает до глубин национальной жизни», что не ленная связь является главным двигателем или ферментом социального развития эпохи, существо которого заключается в росте господствующего сословия, а крупное землевладение, которое было источником силы и значения этого господствующего сословия, независимо от ленных связей. «Выдающегося положения в ленном государстве – говорит Лампрехт – достигали только роды, сами по себе могущественные, одаренные собственною силою жизни». Эта их «собственная сила жизни» состояла в крупном землевладении типа Grund- herrschaft (сеньерии, боярщины), возникшей на основе натурального хозяйства. Все видные знатные роды – замечает Лампрехт – ранней эпохи императоров владеют крупной земельной собственностью, для всех них социальный фермент в это время в существе своем – более хозяйственный, чем политический». 

Новые французские историки не отходят так далеко от старого взгляда на феодализм, как на «феодальную систему» в тесном смысле слова, существо которой составляет «феодальный» или ленный договор. Они также признают существенное значение за крупным землевладением, но не умаляют значения и «феодальной системы». Порядки, тесно связанные с крупным землевладением, Люшер называет сеньериальным режимом и изучает их с равным вниманием, как и режим феодальный. 

Рассматривая обе эти стороны феодального строя, главным образом, на примере французского классического феодализма, Н. И. Кареев так же, как новые историки германской ленной системы, выдвигает «поместье-государство», как основное учреждение феодального строя, признавая «второстепенной» ту феодальную, в тесном смысле слова, систему, от которой этот строй получил свое название. «Феодализм, – говорит он, – есть особая форма политического и экономического строя, основанного на земле, на землевладении, на земледелии, и это – главное, от чего в той или другой мере зависит и все остальное, начиная с замены отношений подданнства отношениями вассальности с ее иерархической градацией». 

Соответственно этим воззрениям, прежде «феодального режима» в России я изучаю «режим сеньериальный», или «домениальный», изучаю устройство боярской вотчины или боярщины, как основной ячейки феодального строя. Где нет крупного землевладения, там не может быть и феодализма, существеннейшие черты которого состоят, с одной стороны, в раздроблении страны на множество самостоятельных владений, княжеств и привилегированных боярщин-сеньерий, и, с другой стороны, в объединении этих владений договорными, вассальными связями, заменяющими позднейшие государственные начала подданства <…>.

III. Боярщина. 

§ 18. Боярщина – сеньерия. 

Крупное землевладение на западе в средние века было тесно связано с правами государственного порядка. В самом понятии земельной собственности того времени, по определению Гирке, тесно сливались элементы частного и публичного права: «германская собственность была одновременно земельным господством (Grundherrschaft) и земельным имуществом (Grundvermogen) и таила в одном зерне зародыши как территориального верховенства, так и собственности нашего времени». Крупный землевладелец в средние века был не только землевладельцем, не только собственником, но и судьей, и управителем, часто почти государем в пределах своих, нередко очень обширных владений. 

Крестьяне, снимавшие участки его земли по тому или иному срочному или бессрочному договору, должны были подчиняться его суду и расправе, хотя бы и не были его рабами или крепостстными людьми. Эти права господ, в связи с крепостным правом, сохранялись в несколько ограниченном виде и после средних веков до освобождения крестьян. В средние же века господские права суда и расправы в своем полном расцвете, при слабости государственной власти, давали сильнейшим владельцам крупных имений независимость от чиновников короля или князя и составляли одно из главных оснований феодального строя. 

То же соединение элементов частного и публичного права присуще было и русской боярщине удельного времени. Наши крупные боярские и монастырские имения пользовались такою же независимостью «государства в государстве», таким же иммунитетом, как и западные сеньерии; княжеские волостели и тиуны не имели права «в'езжать» в частные, боярские и монастырские имения для суда и сбора налогов, и бояре и игумены сами «ведали и судили своих людей», то-есть всех, живущих на их земле. 

Привилегированное крупное имение, с этими правами государственного порядка, обозначается во Франции термином сеньерия, в Англии – манор, в Германии – Grundherrschaft, земельное господство; у нас в удельное время находим точно соответствующий этим словам термин боярщина, обозначающий именно боярское господство, соединенное с частным правом собственности на землю. 

Эта боярщина-сеньерия средних веков представляет собою учреждение, параллельное общине: боярщина была единоличным управлением, как община была самоуправляющимся союзом. Самоуправление связано было в общине с известными правами на землю, территориального свойства; тот же территориальный характер имели и права боярина на землю, потому что большая часть его земли состояла в наследственном владении крестьян, и потому, что судебные права его на лиц проистекали из поселения их на его земле. 

Так же, как в указанном политическом значении господства, властвования, наша боярщина одинакова с западной сеньерией и по главным основаниям хозяйственного своего устройства. Средневековое крупное имение у нас, как на западе, делится на две неравные части; одна, большая часть, обрабатывается крестьянами, как самостоятельными хозяевами, за известную плату в пользу землевладельца; другая состоит в непосредственном хозяйственном заведывании господина и составляет обыкновенно незначительную часть всего имения. Тесно связывая средневековое крупное землевладение с феодальной системой, новые исследователи вводят эту основу хозяйственного строя сеньерии, это «соединение крупного землевладения с мелким хозяйством» крестьян – в определение главных признаков феодализма. У нас в средние века наблюдается та же незначительность барской запашки, та же незначительность собственного хозяйства господина, которая является основною чертою крупного землевладения феодальной эпохи. 

Центральным пунктом имения, средоточием всего вотчинного управления была господская усадьба. Эта усадьба и у нас и на западе называлась двором (Hof, curtis), одинаково с крестьянской усадьбой, с крестьянским двором (curtis villicana). Наш термин двор боярский представляет собою точный перевод латинского термина curtis dominicalis и немецкого Fronhof. 

Принадлежавшая к боярскому двору, состоявшая в непосредственном хозяйственном ведении господина, земля называлась на западе землей салической (terra salica, Salland), у нас – землей боярской. Часть этой боярской земли обрабатывалась людьми господина, плугом господского двора, другая часть барщинным трудом крестьян. Источником образования этой земли была или роспашь новин, или же припуск к боярскому двору пустошей, т.е. запустевших крестьянских участков. Известия русские и германские совпадают в этом пункте, как и во многих других: германские грамоты говорят о переходе запустевших крестьянских гуф в салическую землю (in terram salicam); русские писцовые книги – о «припуске» к боярскому двору запустевших крестьянских дворов. 

Управление и хозяйство господского имения обыкновенно было в руках уполномоченного господином приказчика. По-немецки его называли мейером, по-латински villicus; наш термин посельский дает как бы буквальный перевод латинского villicus, от слова villa – имение, село. Посельский заведывал собственным хозяйством господина на боярской земле; в отношении же участков, занятых крестьянами, как самостоятельными хозяевами, он был только сборщиком оброков и податей, а также судьей и управителем. Вознаграждением ему служило пользование пожалованным ему участком земли, и в особенности особые пошлины, которые он сбирал с крестьян в свою пользу. 



§ 19. Господские крестьяне. 

Юридические отношения владельческих крестьян к господам на западе и у нас в средние века были столь же сходны, как и все остальные вотчинные порядки. На первый взгляд, с точки зрения ходячих воззрений, между владельческими крестьянами феодальных стран и удельной Руси нет ничего общего. В феодальной Франции, говорят, господствовал полурабский серваж; в Германии владельческие крестьяне были поземельно-зависимыми грундгольдами. У нас же, говорят, крестьяне в удельное время были свободными; они были прикреплены к земле только в начале XVII века. В этом В. О. Ключевский видит одно из коренных отличий между русским и западным средневековым строем; на западе, говорит он, вся «военно-землевладельческая иерархия держалась на неподвижной почве сельского населения вилланов, крепких земле или наследственно на ней обсидевшихся»; у нас же была иная «социальная почва, подвижное сельское население». В своей статье о феодальных отношениях я сделал ту же ошибку, указав, что крепостное право на западе «давало прочную опору феодальному землевладению», и что отсутствие крепостного права у нас в удельное время «обессиливало бояр, в качестве сельских хозяев». 

Я писал так в 1900 году, еще не изучив внимательно этого вопроса, а теперь должен взять назад это противоположение. В отношениях крестьян к господам у нас и на западе не было коренной разницы: вилланы не были «крепки земле», так как они сохраняли право отказа (droit de desaveu), то же право, какое имели и наши господские крестьяне до их закрепощения в исходе средневековья. 

Наших господских крестьян удельного времени называют свободными, резко противополагая их позднейшим крепостным, и основываясь на том, что они пользовались правом перехода. Но если принять во внимание те формальности, те тяжелые для крестьян условия, которыми было обставлено это право перехода, то свобода их окажется очень ограниченной. Право перехода было, в сущности, особым правом отказа или отрока, то есть отречения от господина. Уйти с господской земли крестьянин мог не иначе, как только тогда, когда он открыто, формально «отрекся» или «отказался» от господина. При этом он должен был рассчитаться с господином, уплатить недоимки, а также особые выходные пошлины: пожилое, повоз, поворотное. При неисполнении этих условий, господин не давал своего согласия на выход крестьянина, не «отказывал» его с своей стороны; крестьянин, ушедший «без отказа и беспошлинно», считался беглым, и, в случае поимки, его силою возвращали к господину. Нетрудно представить себе, как сильно стесняли свободу крестьян эти условия отказа, особенно если принять во внимание распространенную в то время, как и позднее, задолженность крестьян господам. 

Таким же точно правом отказа пользовались владельческие крестьяне и на западе во время расцвета феодализма, во второй половине средних веков, и это право обеспечивало им, так же как у нас, только условную свободу. Приниженное бесправное положение владельческих крестьян, в виде рабского крепостничества сервов, прикрепленных к земле, господствовало во Франции только в начале средних веков. Серваж смягчается уже в XII веке, в эпоху расцвета феодализма; сервы приобретают право перехода, сначала под условием отречения от своего имущества («серв оставлял сеньерию голым»), затем под условием уплаты высоких выгодных пошлин. В эту же эпоху, когда рабские черты серважа исчезают мало-помалу, приобретает широкое распространение другая, более легкая форма крестьянской зависимости. Сервов вытесняют вилланы, не только пользующиеся свободой перехода, но и менее отягченные оброками и повинностями. 

В Германии поземельная зависимость крестьян всегда была мягче французского серважа с его первоначальными рабскими чертами; с XIII же века здесь, как и во Франции, распространяется право перехода. И в Англии вилланы, как называет Д. М. Петрушевский, никоим образом не были glebae adscripti и пользовались свободой перехода. И в Испанской марке или в Каталонии – как доказывает М. М. Ковалевский – «крепость к Земле не составляла первоначального удела крестьянства, и члены его имели свободу передвижения». 

Это право перехода на западе выражалось в той же форме отказа, как и у нас. «Отказ» крестьянина во Франции назывался desaveu, от desavouer – отречься, отказаться. В этом случае, как и во многих других, наши средневековые порядки совпадают с западно-европейскими не только по существу, но и в самой терминологии. Чтобы уйти законно и не стать в положение беглого, серв должен был открыто отказаться от господина (se desavouer), формально заявив ему о своем уходе. В Германии требовалось во многих местах, чтобы этот уход возвещен был заранее, – в одних местах за 3 недели, в других за 6, перед церковным алтарем. В связи с отказом, в Германии взыскивалась особая выходная пошлина – курмед; эта пошлина совершенно соответствует тем выходным пошлинам при отказе крестьян: пожилому и повозу, о которых говорят наши судебники. 

Так же как переход – отказ крестьянина дворохозяина, особыми условиями затруднен был и переход крестьянина или крестьянки, подчиненных членов крестьянской семьи, связанный с их женитьбой. Условия ухода из именья новобрачных были одинаковы на западе и у нас, так же как условия отказа; они заключались в уплате особой пошлины; во Франции эта пошлина называлась формарьярж (formariage, forismaritagium, буквально: вне-брачное), в Германии – бумед (Bumede). Такая же брачная пошлина, но в меньшем размере, уплачивалась и в тех случаях, когда брак не связан был с уходом из имения, когда жених и невеста оба жили в одном господском имении. Эта пошлина называлась марьяжем (manage, maritagkim). 

Такие же точно пошлины, называвшиеся свадебными, существовали и у нас. За выход из именья с новожена взимали выводную куницу; когда оба новобрачных жили в одном имении, с них брали новоженый убрус. Первоначально эти пошлины взимались вещами, куницей и убрусом (полотенце); в Германии также бумед первоначально состоял из вещей: рубашки и козьего меха. Впоследствии же у нас, как и на западе, эти вещи заменены были деньгами: «за новоженый убрус» платили 4 деньги и «за выходную куницу два алтына». В удельное время размер этих пошлин был невысок, хотя за выход взимали иногда не два алтына, а целую гривну. В позднейшее же время, в эпоху расцвета крепостного права, господа значительно увеличили эти пошлины; в XVIII веке выводные или «куничные» деньги взимались в размере выкупа или калыма,/по 30 и 100 рублей с уходящей из именья крестьянки. 

<…> Основные черты положения владельческих крестьян на западе и у нас в средние века состоят в том, что они пользовались правом перехода, под условием формального отказа, что они наследственно владели участками господской земли, пользовались ею как самостоятельные хозяева, под условием уплаты разнообразных, большею частью очень тяжелых оброков и пошлин, а частью и барщинных работ, наконец, в том, что они, доколе жили на господской земле, должны были подчиняться суду и управе господина. 

Эта власть господина, однако, у нас, так же как и в Германии и в Англии, ограничивалась крестьянским миром, крестьянской общиной на господской земле. Господский приказчик (мейер и посельский) не был полновластным управителем; его власть была ограничена выборным старостой и мирскою сходкою общины. У нас, как и на западе, общинные порядки долгое время живут под покровом власти господина, у нас, как и в Англии, говоря словами П. Г. Виноградова, «манориальный элемент оказывается наложенным сверху на общинный». 

Марковые общины в господских имениях, как подробно выясняют немецкие историки, пользовались весьма различными правами. Во многих имениях господское влияние на марковое самоуправление было едва заметно; в других власть господского приказчика заметно стесняла власть мирского старосты и мира; в третьих, наконец, господская власть совершенно подавляла или вовсе уничтожала общину. Такие же разнообразные комбинации взаимоотношений между господином и миром наблюдаются и в нашей древности. В большей части имений, а в крупных имениях едва ли не повсюду, мы находим, что община обладает значительной самостоятельностью, существенно ограничивая власть господского приказчика. «Община в боярщине» сохраняет самостоятельное значение даже при крепостном праве в XVII – XIX столетиях; приказчики в это время должны были судить крестьян не иначе, как по старине с старостою и с выборными целовальниками. В удельное время власть господских приказчиков, посельских и ключников, также ограничивалась властью мирских властей: выборных сотников и старост. В дворцовых селах, которые управлялись на одинаковых основаниях с другими частновладельческими имениями, уставные грамоты предписывают посельскому судить не иначе, как с мирскими властями: «а без старосты ему и без лучших людей суда не судити».<…>



IV. О подвижности населения. 

§ 21. Мнимые странствования бояр и крестьян. 

Несомненный быстрый рост крупного землевладения в удельной Руси, завершающийся полным его господством в XV – XVI веках, является главным доказательством ошибочности распространенного у нас представления о чрезвычайной подвижности населения древней Руси, как особенности, отличающей ее от оседлого запада. Собственно говоря, вполне достаточно и этого одного аргумента; но я считаю нужным привести и другие доводы, в виду особенной важности этого вопроса, как и в виду того, что антитеза «волнующегося жидкого состояния» древней Руси, похожей на перекати-поле, и прочного каменного запада выдвигается нашими историками, начиная с Соловьева, – как указано в I главе этой книги, в качестве главного общего отличия нашей истории от западно-европейской. 

Мнение о чрезвычайной подвижности населения в древней Руси у нас очень утвердилось, но в нашей литературе вы тщетно будете искать твердого его обоснования. Это – не обоснованное сколько-нибудь положение, а только характеристика, передающая впечатление от некоторых стереотипных выражений грамот, подкрепленная общими соображениями о порядках, связанных с начальным заселением, с колонизацией страны. В подтверждение подвижности высшего сословия, бояр и слуг, приводят единственно – как я уже упоминал – известную статью междукняжеских договоров: «а боярам и слугам межи нас (князей) вольным воля». Но исследователи упускают из виду, что даже эти самые дрговоры, помимо прочих соображений, никак не позволяют говорить, что бояре, переходя на службу от князя к другому, «не дорожили землей» – как писал П. Н. Милюков – или «не особенно дорожили землей», – как он пишет в новом издании своей книги (см. § 8). 

Междукняжеские договоры, действительно, постоянно подтверждают боярское право от'езда, но они при этом всегда имеют в виду бояр-землевладельцев, они особыми статьями регулируют поземельные отношения отъезжавших бояр к князьям и обеспечивают неприкосновенность боярских вотчин. Рядом с статьей: «а боярам и слугам межи нас вольным воля», мы находим в договорах статьи о их имениях, «домах» и «селах»: «а домы им свои ведати, а нам ее в них не вступати» (около 1398 г.); или «в села их не вступатися» (1368), или «а судом и данью потянути по уделам, где кто живет» (1410), то-есть, где кто владеет землею. По договорам бояре, вопреки ходячему представлению, всегда являются в роли вотчинников, и притом очень заботящихся о земельных промыслах, так как договоры воспрещают боярам покупать села и принимать закладней в пределах владений чужого князя. Те же договорные, как и духовные, грамоты князей содержат ряд указаний на крупные земельные владения некоторых бояр. 

При более внимательном рассмотрении этих грамот представление о боярине вольном слуге заслоняется представлением о боярине-вотчиннике. 

Как, говоря о «странствованиях» бояр, историки наши имеют в виду, главным образом, их вольную службу, так, говоря о подвижности, бродячести крестьян, они основываются на неправильно понятом крестьянском праве отказа. Из того, что крестьяне имели в древности право отказа от господина, никак не следует, что они злоупотребляли этим правом, что они постоянно переходили от одного господина к другому, что они были похожи на перекати-поле. При крайней скудости источников удельного времени, характеризующих положение крестьян ясные постановления судебников о праве отказа и указания некоторых грамот на переход крестьян из одного имения в другое очень бросаются в глаза, и наши исследователи, поддавшись первому впечатлению, придали им преувеличенное значение. Некоторые наши историки, впрочем, заметили уже неправильность такого первого впечатления. «Нельзя сказать – давно уже писал Беляев – чтобы переселения крестьян с одной земли на другую были общим правилом; это скорее были исключения по крайней мере в XIV, XV столетиях; ибо мы почти во всех грамотах встречаем упоминания о старожильцах как на общинных, так и на частных землях; а старожильцы нередко говорят, что иной живет на занимаемой им земле 20, иной 30, 40, 50, 80 лет, что и деды, и отцы его жили на этой же земле. В. И. Сергеевич недавно также высказался против «весьма распространенного мнения о бродяжничестве крестьян при свободно переходе», основываясь на соображениях о трудности «ломать хозяйство» и на данных новгородских писцовых книг. «И теперь – говорит он – есть поговорка: три раза переехать с квартиры все равно, что один раз погореть. А переехать с крестьянского хозяйства во много раз труднее. Чем крестьянское хозяйство богаче, тем переход труднее. Вот почему в писцовых книгах конца XV века и незаметно сколько- нибудь чувствительного перехода крестьян». К этим соображениям и наблюдениям надо прибавить еще изложенные мною выше соображения о самом существе крестьянского права отказа. Зто право отказа никак не обеспечивало полной свободы крестьянского перехода, как думают наши исследователи, упустившие из виду его формальный характер; формальности, связанные с этим правом и обязавшие крестьян уплатить при отказе высокие выходные пошлины и все господские ссуды и недоимки, далеко не обеспечивали, а, наоборот, чрезвычайностесняли личную свободу крестьян. Сетуя на то, как мало право отказа обеспечивало свободу крестьян, немцы говорили в средние века, что «запряженную шестеркой повозку уходящего крестьянина мейер может остановить мизинцем». В виду всего этого нельзя не признать резкой ошибки перспективы у тех наших историков, которые из крестьянского права отказа по первому впечатлению сделали вывод о бродяжничестве крестьян до времени их прикрепления к земле, на рубеже XVI и XVII столетий. 



ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Феодальные основы удельного порядка. 

I. Основы феодализма. 

§ 23. Три начала феодализма. 

В наиболее общей форме феодализм характеризуется, в его противоположении позднейшему государственному строю, как система господства частного или гражданского права. В эпоху феодализма, говорил Чичерин, развивая мысль Вайца, «общественною связью служило либо имущественное начало, вотчинное право землевладельцев, либо свободный договор, либо личное порабощение одного лица другим». Эти отношения, это «частное право сделалось основанием всего быта». «Понятия о постоянной принадлежности к обществу, как к единому целому, о государственном подданстве, вовсе не было: вместо государя и подданных мы видим только лиц, вступающих между собою в свободные обязательства». 

За отсутствием государственной власти, лица соединяются в частные союзы для взаимной защиты и помощи. «Они заключают между собою, – замечает Эсмен, – настоящий Общественный договор, Contrat social, в том именно смысле, какой Руссо придавал этим словам, хотя и не в тех условиях, какие он себе представлял». 

Эта характеристика феодализма, как системы частных союзов, союзов гражданских, действительно, обобщает основные стороны феодализма, так как она приложима не только к вассальным и ленным отношениям, не только к феодальному режиму, но и к сеньериальному, – но она не может быть признана достаточной, как формула слишком общая, слишком удаленная от исторической действительности. Ее главное значение заключается в противоположении феодальных частно-правовых начал началам государственным, в характеристике резкого коренного различия этих двух порядков. 

В феодальном порядке, характеризуемом в общих чертах, как режим частного права, при ближайшем рассмотрении выясняются историками две основные черты: 1) разделение страны на множество независимых и полунезависимых владений и 2) об'единение этих владений договорными вассальными связями. В этих двух чертах проявляется действие двух противоположных сил: 1) сил раз'единяющих, центробежных, которые особенно могущественны в первый период феодальной эпохи, доводя разъединение страны иногда до полной анархии, и 2) сил объединяющих, центростремительных, которые связывают распадающуюся на мелкие части страну цепью договорных союзов защиты и вассальной службы, и получают перевес над началами разъединения во второй период феодализма, являющийся ступенью к новому прочному государственному порядку. 

Главною, первою чертою феодализма следует признать раздробление верховной власти или тесное слияние верховной власти с землевладением. Это раздробление власти выражается прежде всего в основном учреждении феодального строя, в крупном землевладении, с его особыми, свойственными этой эпохе началами, т. е. в сеньерии-боярщине. 

Основное свойство сеньерии, как указано выше (§ 18), состоит в том, что владелец ее соединяет частные права собственника земли с некоторыми государственными правами на лиц, живущих на его земле. Если, с одной стороны, каждое крупное имение в феодальную эпоху пользуется некоторыми государственными правами, то, с другой стороны, и те истинно-государственные начала, которые рано проявляются в наиболее крупных имениях княжествах, зародышах будущих территориальных государств, тесно сливаются с началами частного права. С этой точки зрения, Гизо, в числе трех основных начал феодализма поставил: «тесное слияние верховной власти с (земельной) собственностью (la fusion de la souverainete avec de la propriety), иначе говоря, присвоение собственнику земли в отношениях всех, живущих на его земле, всех или почти всех прав, образующих то, что мы называем верховной властью, и принадлежащих в наше время единственно правительству, власти общественной». 

Это главная, основная черта феодализма, но не единственная. Страна, раздробленная на множество независимых и полунезависимых владений, связывается до некоторой степени в одно целое переплетающейся сетью вассальных договоров между этими владениями. Рядом с «тесным слиянием верховной власти и землевладения», Гизо указывает другую основную черту феодализма в «иерархической организации феодального общения» (rorganisation hierarchique de l'association feodale) или в «иерархической системе учреждений законодательных, судебных, военных, которые связывали вместе владельцев феодов и образовывали из них единое общество». Эту же основную черту феодализма, рядом с «разделением территории на крупные домены» или «сеньерии, похожие на маленькие государства», определяет Фюстель де-Куланж в следующих словах: «Сеньеры не все одинаково зависят от короля, но и одни от других... Всякий держит свою землю от другого, ему подчинен в силу этого. Отсюда – вся иерархия вассалов и сюзеренов, восходящая до короля». 

Рядом с этими двумя основными сторонами феодализма, рядом 1) с раздроблением территории на домены-сеньерии и 2) с объединением их вассальной иерархией, Гизо и Фюстель де-Куланж указывают и даже выдвигают на первое место еще третью черту – условность землевладения вообще, приравнивая к условно-землевладельческому феоду другие поземельные отношения феодальной эпохи. Гизо так определяет эту черту феодализма, «особое свойство земельной собственности»: «собственность действительная, полная, наследственная и, однако, полученная от высшего, налагающая на владельца, под угрозой отнятия ее, некоторые личные обязательства, наконец, лишенная той совершенной независимости, которая в наши дни составляет ее отличительное свойство». При феодальном порядке – говорит Фюстель де-Куланж, иначе формулируя то же положение: «земля находится в такого рода обладании, что владелец ее не есть, собственно говоря, ее собственник... Пользование землею условно, т.-е. подчинено или оброкам, или службам, словом, известным обязанностям, и неисполнение этих обязанностей влечет за собою утрату владения». 

Эта всеобщая, всеопределяющая «условность землевладения» – такое же широкое обобщение и столь же отдаленное от действительности, как указанное выше определение феодализма, как системы гражданского права. <…> 

Выясняя существо отношений, мы должны выделить из мнимо единообразной феодальной сети все фиктивно феодальные договоры. Прежде всего необходимо провести резкую разграничительную черту между настоящими феодами, или благородными и феодами людскими (roturier), которые противополагались одни другим уже первыми феодальными теоретиками. Эти людские феоды представляли собою пожалования хозяйственным слугам, промышленникам и ремесленникам, какого-либо угодья, рыбной ловли, виноградника, мельницы, с обязательством, платить часть дохода натурой или деньгами господину. Эти мнимые феоды очень условно приравнивались к настоящим феодам, так как юридически не имели с ними ничего общего, будучи обыкновенным оброчным держанием или арендным договором. 

Из собственно феодальных договоров необходимо выделить также феод-должность (fief-office) и феод-деньги (fief- argent), особенно последний. Часто встречающиеся в XIII веке феоды-деньги, состоявшие из денежной пенсии, ежегодной ренты, резко отличаются от настоящего феода – земли. Под видом феода мы имеем здесь дело с денежной платой за службу или с договором найма; такие, часто встречающиеся с XIII века, сделки с вассалами, превращающие их в наемное войско, знаменуют собою уже переход от собственно феодальных порядков к порядкам новой государственной эпохи. <…>



§ 24. Две категории феодов. 

Основная черта феода – землевладение под условием службы. Владеет ли вассал землею лично, владеет ли он ею потомственно (как у нас позднее помещик), или почти как собственник (вотчинник), он всегда обязан нести с земли службу, главным образом, службу военную, и теряет землю, в случае нарушения этого обязательства. Это основное условие феодального договора на практике, однако, во многих случаях имело совершенно фиктивное значение. Под единообразной сетью феодальных договоров вскрываются глубоко различные отношения, являющиеся в данном случае следствием борьбы двух противоположных начал средневекового строя. 

По общему правилу феодал владел своим феодом под условием службы, и мы знаем, что у феодалов действительно иногда отбирались их земли, в случае нарушения ими договора о службе. Но рядом с этим мы знаем множество случаев, когда феодалы, разрывая договор, не теряют земли-феода, но вместе со своей землей переходят от одного сюзерена к другому. Феодальное право в теории легко примиряло эти два противоположные начала. Вассал лишается земли за нарушение своих обязанностей или за преступления, и в XIII веке – говорит Виолле – «вассал теряет еще свой феод с величайшею легкостью». Но «если вассал легко теряет свой феод, то и, наоборот, сюзерен, со своей стороны, подвергается опасности потерять сюзеренитет, если он относится бесчестно к своему человеку». «Разрыв феодальной связи» в этом случае «не что иное, как потеря сеньером господином сюзеренной власти на служащий ему феод». 

Здесь, с одной стороны, строгая «условность землевладения», с другой – свободная коммендация феодала вместе со своим феодом. Таковы два противоположных начала, сталкивавшиеся в области поземельно-феодальных отношений, обыкновенно недостаточно отчетливо выделяемые в общих определениях феодализма. С одной стороны, феодальная условность землевладения, – с другой, древняя, сохранявшая свою силу, свободная коммендация лица с землею. 

С этой точки зрения все феодальные договоры должны быть разделены на две категории, резко отличающиеся по существу, несмотря на внешнее единообразие феодального контракта. В одной категории этих договоров условность землевладения имеет реальное значение, потому что в основе их лежит действительное пожалование земли под условием службы. В другой же категории обусловленность землевладения службой имеет совершенно фиктивное значение, потому что в них составляющее основу договора пожалование земли – чистая фикция; в них собственник земли передает свою вотчину-алод в обладание сеньера и затем получает ее обратно, но уже в условное владение. Такою фикциею пожалование земли было в отношении не только алодиальных собственников, но и тех землевладельцев, которые раньше состояли уже в вассальной зависимости и заключали новый феодальный договор с другим сюзереном. 

Феоды первой категории, состоявшие из реально выделенных вассалам участков земли под условием службы, в большинстве случаев были очень похожи на старые бенефиции. <…> С такими мелкими феодалами сеньер, конечно, не стеснялся и отнимал у них свою, пожалованную им, землю, как только они чем-либо нарушали условия службы. <…> От владельцев таких мелких феодов, легко теряемых ими подобно бенефициям, резко отличаются все крупнейшие феодалы-графы, и те феодалы, которые, владея не особенно значительными по размерам сеньериями, успели, однако, прочно их освоить, опираясь на давние, наследственные – «вотчинные» права. Такие крупнейшие феодалы и некоторые мелкие свободно переходят от одного сюзерена к другому вместе со своими землями. К этим землям их как-то даже мало подходит название феод, условное владение, – столь прочно они ими освоены. Их отношения к сюзеренам больше подходят под понятие вассальной зависимости, чем «феодальной», в точном значении термина, хотя их владения по общей теории феодализма также назывались «феодами». 

В XII веке несколько вассалов французского короля порывают свою зависимость от него, открыто приносят оммаж английскому королю и, вместе с тем, передают в его обладание все свои земли. В начале следующего столетия они отлагаются от английского короля и тем самым лишают его, Иоанна Безземельного, всех его французских владений. <…>

При такой свободной коммендации лица с землей, феодала со своим феодом, этот феод теряет совершенно характер условного владения. Наоборот, он является с характером безусловной собственности; права собственника феода в отношении его земли не ограничиваются только областью частного права, но простираются и дальше в область права публичного, так как феодал не только может передавать по наследству, дарить, продавать и т. д. свою землю, но он может передать ее из верховного обладания французского короля в обладание английского короля и, наоборот, как и из-под своего рода территориального обладания одного графа он может передать свою землю в обладание другого, резко разрывая исстари сложившиеся, но очень слабые тогда, территориальные связи. <…>

Далеко не все феодалы имели возможность свободно переходить со своим феодом от одного сюзерена к другому. Для большинства феодалов их феоды на деле, как и в теории, действительно были условною собственностью. Но рядом с такими феодами-бенефициями (fief-benefice) существовали феоды с указанным характером полной, безусловной, алодиальной собственности, которые можно было бы назвать взаимно противоречивыми терминами – феодами-алодами (fief-alleu). Такими fief-alleu были все крупнейшие феодальные владения, феоды-сеньерии, для которых феодальный договор с сюзереном был чистой фикцией. 

И эта-то категория феодов является наиболее характерной для первой половины феодальной эпохи, до XII – XIII века, когда преобладал процесс раздробления страны, основной процесс феодализации. К концу же средневековья, когда новые государственные территориальные начала усиливаются, свободная коммендация феодалов с феодами все более и более стесняется, пока новые территориальные государи не кладут ей конец, закрепляя силою теоретическую условность феодального землевладения. <…>

Комендация феодала с феодом получает особенное значение в новой теории феодализма, которая в основу феодального порядка кладет крупное землевладение, сеньерию. Когда собственник сеньерии заключает феодальный договор с сюзереном, когда он подчиняется ему со своей землей, признает себя его человеком за свою землю, его земля, его сеньерия не становится на деле феодом, условным, легко от'емлемым владением. Превращаясь теоретически в феод, она остается полной собственностью сеньера. В феодальном договоре между владельцами двух сеньерии реальное значение имеют только обещания службы, с одной стороны, и защиты – с другой, т.-е. вассальная связь. «Феод», как таковой, если принять во внимание его фиктивное значение по отношению к сеньериям, не может быть признан главною, всеопределяющею чертою феодализма, основною клеточкою ткани феодального организма, по выражению Эсмена. Такою клеточкою был не феод, а сеньерия. 



II. Раздробление верховной власти. 

§ 25. Малые сеньерии. Сеньериальное право и иммунитет. 

Верховная государственная власть разбилась в феодальную эпоху, как упавший стеклянный купол, на тысячи мелких осколхов, но эти осколки очень неравномерно распределились между крупными и мелкими доменами-сеньериями. Все сеньерии стали похожи на государства, но далеко не в равной степени; одни из них, немногие, были очень близки к государствам, другие же только похожи чертами отдаленного сходства. 

Барон, владелец небольшой сеньерии, далеко не государь в современном значении термина, потому, что власть его лишена важнейших свойств верховного властвования. Он отнюдь не самостоятельный государь в своих отношениях к соседним владениям, потому что он связан всецело феодальным контрактом, обязывающим его верно служить сюзерену. Он далеко не самостоятельный государь и в отношении внутреннего управления своим имением, потому, что здесь также территориальная связь имения с княжеством его сюзерена налагает на него известные обязательства подчинения. Низший сеньер обладает очень ограниченною властью, как глава имения-государства, потому что ему не хватает не только внешней, но и внутренней самостоятельности, независимости, составляющей главный признак истинного суверенитета. 

И, тем не менее, лично будучи связанным по рукам и ногам, ограниченным государем, сеньер-землевладелец является властным государем в отношении к населению его имений, потому что он совмещает в своем лице частного собственника имения, и судью, и управителя. Как бы сеньер-землевладелец ни был связан обязательствами по отношению к территориальному князю, этот князь не может в феодальное время осуществлять свою власть в отношении населения частного имения иначе, как чрез посредство собственника этого имения. Чтобы привести в свой высший суд преступника, скрывающегося в какой-либо подвластной ему сеньерии, князь должен обратиться к посредству сеньера, потому что по общему правилу княжеские власти не имеют права в'езда в частные имения. Власть сеньера по своему об'ему равняется власти местного управителя, подчиненного высшей власти, исполнителя ее велений. Но эта власть сеньера существенно отличается от власти управителя, потому что сеньер – не чиновник, всецело зависящий от господина, а собственник, которому соединение собственности с властью управителя придает особый вес и силу. <…>

. Существо иммунитета, так же как сеньериального права или «самосуда» феодальной эпохи, состоит в том, что собственник, сеньер заслоняет собою людей своей земли от представителей государственой власти. Государственные чиновники не имеют права входа в сеньерию. Они могут обращаться к людям сеньерии, например, требовать их в суд, но не иначе, как через посредство собственника имения, обращаясь с соответствующим требованием к нему или к его агентам-приказчикам. Свобода от «входа судей» (ad introitu judicum), весь иммунитет заключается, по замечанию Фюстель де-Куланжа, в этих трех словах. И к этому же основному началу сводится и вся власть сеньера вотчинника средней руки в феодальную эпоху. <…>



§ 26. Иммунитет в Удельной Руси. 

Существование в Удельной Руси этого сеньериального права, в об'еме древнего иммунитета, выясняется вполне, документально, путем детального сравнения иммунитетных дипломов с жалованными льготными грамотами. Мы находим в этих грамотах то же самое основное постановление, как и в западных дипломах, обеспечивающее неприкосновенность вотчины и ее населения для княжеских властей, immunitas, ограждающее ее неприступной стеной от агентов правительства, как в современных нам некоторых автономных учреждениях. «Да не осмелится ни один общий судья вступать в эти владения» – так постановляли французские короли в своих дипломах. И то же самое, в столь же категорических выражениях говорят наши князья в своих жалованных грамотах: «А волостели мои в околицу его (игумена) не в'езжают»; или «а наместники мои и волостели и их тиуни не в'езжают» или «не всылают» к таким-то вотчинникам, «ни к их людем ни по что».

Наши грамоты, точно также как западные дипломы, особенно настаивают на этом главном постановлении и затем указывают все проистекающие из него следствия полной иммунитетности, автономности частного имения, не оставляя места для сомнений, что в тех и других грамотах идет речь об одном и том же институте. У нас и на западе одинаково по этим грамотам частному собственнику предоставляются: 1) исполнительная судебная власть, 2) право суда на всех людей, живущих в имении, 3) право сбора с них налогов и пошлин. Эти постановления встречаются у нас с небольшими вариантами в сотнях жалованных грамот. В наиболее краткой формулировке они выражены, например, в следующих словах жалованной грамоты, данной Кирилло-Белозерскому монастырю около 1400 года. «Людям» игумена Кирилла – говорит Белозерский князь – 1) «ненадобе моя дань, ни иная, никоторая пошлина; 2) волостели мои к тем людям не всылают ни по что, ни судят, 3) а тех людей ведает и судит игумен Кирило сам». 

К порядкам, создававшимся на основании таких категорических определений наших жалованных грамот, вполне приложима следующая характеристика иммунитета, написанная Ф. де-Куланжем по западным дипломам: «Частный собственник, лишив власти государственного чиновника, стал безусловным господином над своими землями. По отношению к людям свободным и рабам, живущим на его земле, он уже не только собственник, он становится тем, чем раньше был граф: в его руках – все, что принадлежало государственной власти. Он – единственный глава, единственный судья, как и единственный покровитель. Люди его земли не имеют иного правительства над собою. Конечно, по отношению к королю он остается подданным, или, говоря точнее, верным; но у себя дома он сам – король». И наши исследователи, изучавшие наши жалованные грамоты независимо от западных иммунитетных дипломов, еще в 50 годах приходили буквально к тем же выводам. Так, Милютин утверждал, что следствием жалованных грамот было у нас «образование из каждой монастырской или церковной вотчины особого полунезависимого и замкнутого в себе мира, государства в государстве». Так, Неволин писал, что «на основании жалованных грамот поземельный владелец получал многие права державной власти и становился в своей вотчине как бы князем». <…>

Согласно воззрениям некоторых немецких и французских историков, иммунитет, как учреждение, не был созданием королей, не возник впервые из иммунитетных дипломов, а был исконной принадлежностью крупного землевладения. <…>

По некоторым нашим грамотам иммунитетная судебная привилегия составляет не предмет особого пожалования, а как бы естественный, необходимый придаток к передаче права собственности на землю. Села даются «с судом и со всеми пошлинами». В этих грамотах так же, как в западных «иммунитет, говоря словами Флака, является как простое пользование правом собственности». В первой половине XV века один Белозерский боярин, жалуясь, что Кирилловский монастырь «отнимает» у него «от суда да от дани» деревню, принадлежавшую к его вотчине Кистеме, ссылался, в подтверждение своих прав на нее, не на пожалование, не на княжескую грамоту, а на старину: «а та деревня исстарины тянет судом и данью к нам». <…>

Этот вотчинный сеньериальный суд ограничивается у нас, судя по отражению его в жалованных грамотах, к концу удельного периода, по мере усиления территориальной государственной власти великих князей. Раньше всего и наиболее последовательно он ограничивается в московском великом княжестве, где раньше и прочнее, чем в других княжествах, соперничавших с ним, утверждаются государственные начала. Это точно выясняется сравнением жалованных грамот разных княжеств: московского, тверского, рязанского, угличского, белозерского и других. Во второй половине XV века почти всюду право суда дается «опричь одного душегубьства»; в XVI же веке – уже за исключением всех уголовных дел: «опричь татьбы, разбоя и душегубства». 



§ 27. Высшие сеньерии. Удельные князья и княжата. 

Над низшим слоем неполноправных сеньерий мы находим на западе в феодальную эпоху высший слой сеньерий, с истинно государственными верховными правами, принадлежащих титулованным сеньерам: герцогам, князьям, графам, вице-графам, маркизам и т. д. И у нас в Удельной Руси над низшим слоем боярщин, пользующихся только сеньериальными правами, лежал высший слой княжеств, имевших в неравной степени права истинно государственного, верховного порядка. 

Эти княжества, уделы, точно так же, как владения западных титулованных сеньеров высшего разряда, дюков-князей, графов и т. д., по своему устройству были очень близки ко всем другим сеньериям, потому что основою их было то же частное землевладение типа сеньерии - боярщины. Наши князья и княжата были прежде всего землевладельцами, вотчинниками так же, как западные дюки и графы. Хозяйство и управление даже великих княжеств, где оно более всего имело государственный характер, построено было всецело по типу частного хозяйства боярина. <…>

Удельные княжества так же, как на западе титулованные княжеские и графские сеньерии, не были государствами в точном смысле термина; они по существу устройства были ближе к частному, вотчинному, боярскому землевладению, чем к государству, возникающему после феодального периода. Однако, все-таки они отличаются от низшего слоя рядовых сеньерии присущими им и постепенно усиливающимися государственными чертами. По таким их государственным чертам они делятся на те же два разряда, указанные выше, как и западные титулованные сеньерии. Первый, высший разряд – это два-три десятка великих княжеств и крупнейших княжеств удельных, обладающих правами государственного территориального характера. 

Владельцы их так же, как западные титулованные сеньеры, обладают властью не только в отношении собственных своих частных владений - доменов или земель дворцовых, но и в отношении как свободных общин (позднейших черных земель), так и боярских земель, сохраняя за собою право высшего суда и чрезвычайной дани. При этом у нас, как и на западе, эти государственные права имеют не только немногие великие княжества, соответствующие таким французским княжествам и графствам, территориям, как Нормандия, Бретань, Фландрия, Бургундия, но и некоторые мелкие уделы. Так, например, правом чеканки монеты пользовались у нас в удельное время не только великие князья, Московский, Тверской, Рязанский, но и некоторые, зависевшие от них удельные князьки. В музее тверской архивной комиссии хранятся монеты, серебряные и медные, битые мелкими Городенскими или Старицкими удельными князьями тверского великого княжества. И после подчинения Москве этого тверского великого княжества Иван III, действующий уже как настоящий государь, воспрещает «деньги делать... по уделом в Московской земле и в Тверской», как видно из его завещаний 1504 года. 

Мелкие удельные князьки, как, например, Бохтюжский или Карголомский, в XV веке, несмотря на незначительность своих владений, сохраняют черты владетельных государей. Их управители называются волостелями и тиунами, хотя они больше похожи на боярских приказчиков и посельских. Один из князьков Кубенских (на озере Кубенском), владевший волостью Бохтюгой, дает жалованную, льготную и несудимую грамоту Глушицкому монастырю и пишет ее по формуле грамот великокняжеских: «Се яз князь Юрий Иванович пожаловал есмь», но, выдавая свое принизившееся значение мелкого вотчинника, в конце грамоты выговаривает себе от игумена «корм»: «на Рождество Христово полоть мяса да десятеро хлебов», «а на Петров день – десятеро хлебов да боран». 

Под высшим слоем княжеств великих и удельных, с государственными правами, находим более многочисленные, мелкие удельные княжества, пользующиеся уже весьма ограниченными государственными правами. Незначительность владений таких княжат не позволяла им осуществлять свои наследственные владетельные княжеские права, и этот наследственный характер их власти проявлялся почти исключительно в полной независимости их суда и управления в отношении их доменов. 

Эти княжеские владения, расположенные по берегам какой-нибудь одной маленькой речки или небольшого озерка, ограничивавшиеся нередко даже только частью маленького речного бассейна, и по размерам и по характеру управления не отличаются от владений бояр. Эти княжеские уделы – те же боярщины. Однако, независимость от великокняжеских властей, более или менее ограниченная в боярщинах, в этих княжеских боярщинах- уделах, в силу наследственных владетельных прав, проявлялась полнее. Маленькому князьку принадлежал обыкновенно в полном об'еме и суд до высшей юстиции, и право обложения подвластного ему населения. 

В пределах московского великого княжества, то есть в собственных непосредственных владениях московского княжескою дома, в треугольнике, образуемом реками Москвою и Окою, удельное дробление не привело к разделению княжества на независимые части – уделы. Но на всем остальном пространстве центральной территории Удельной Руси, исключая Новгород и крайний Север, то есть между реками Клязьмой и Волгой и к северу, по рекам Мологе, Шексне и до Белозерского и Кубенского озер, всюду в XV веке явилось множество мелких уделов описанного, чисто-феодального типа. Дробление земли на мелкие уделы-сеньерии шло очень быстро, начиная с XIV века и особенно в XV и XVI веках. Рядом с удельными князьями является множество князьков, которые позднее назывались княжатами. По родственным отношениям и совпадающим с ними отношениям территориальным, их делят на 8 гнезд: князей Тверских, Рязанских, Суздальско-Нижегородских, Ярославских, Углицких, Белозерских, Стародубских, Галицких. К этим северовосточным князьям и княжатам присоединились позднее князьч южной Черниговской области, некоторое время зависевшие oт Литвы, князья Оболенские, Одоевские, Новосильские и другие. 

Мелкие князья и княжата служили своим великим князьям, а затем под давлением рано получившего перевес над другими московского великого князя, волей-неволей вступили в служебную зависимость от него. Наравне с московскими боярами, княжата служат «воеводами»: военными начальниками и городскими наместниками. Но эти новые московские воеводы остаются князьями-государями в пределах своих наследственных владений. «Слуга» московского великого князя остается у себя дома князем-сеньером. 

Эта яркая сторона феодальных порядков на русской почве точно выясняется нашими памятниками. Меня могут заподозрить, что я сгустил краски; но здесь это подозрение может быть рассеяно легче, чем по некоторым другим пунктам моего исследования. Рисуя положение княжат, я не прибавляю ни одной черты к тому, что выяснено В. О. Ключевским, а вслед за ним недавно С. Ф. Платоновым. Этот последний ученый, славящийся осторожностью своих выводов, говорит следующее. «Приходя на службу московским государям с своими вотчинами, в которых они пользовались державными правами, удельные князья и их потомство обыкновенно не теряли этих вотчин и на московской службе. Они только переставали быть самостоятельными политическими владетелями, но оставались господами своих земель и людей со всею полнотою прежней власти. По отношению к московскому государю они становились слугами, а по отношению к населению своих вотчин были попрежнему государями». Что же это такое, как не феодализм, и притом в основной черте классического французского феодализма – крайнем раздроблении верховной власти и слиянии ее с землевладением? <…>



§ 28. Процесс раздробления верховной власти. 

Уделы мелких князей и княжат безусловно представляют собою учреждение, тождественное по своей природе с сеньериями феодальных князей разных рангов. В них выражается основное начало феодализма – раздробление верховной власти. Настаивая на таком тожестве основных начал удельного и феодального строя, я, однако, вполне признаю различия в процессе их образования. Но это два разных вопроса, и различие происхождения не может ослабить факта тожества двух учреждений. 

Усилия некоторых наших историков свести сходство двух порядков к случайному сходству «моментов» развития – напрасны. Исторический процесс раздробления верховной власти оказывается по внешности, действительно, совершенно различным у нас и на западе. На западе, как известно, верховная власть, в момент крайнего ее ослабления, была узурпирована, главным образом, королевскими чиновниками, графами, а также некоторыми крупнейшими землевладельцами, баронами, опиравшимися на свою сеньериальную независимость (иммунитет). У нас никакой узурпации не было. У нас все государственные права княжат – наследственного княжеского происхождения; у нас все эти мелкие княжества возникли путем разделов. На западе чиновники и землевладельцы стали государями; у нас все удельные государи, большие и малые, одного княжеского рода Рюриковичей; ни один боярин, как и ни один наместник, не сделался и нас князем. 

Такова разница в процессе феодализации у нас и на западе, столь резко противоположная, не с точки зрения основ или движущих сил развития, но по внешнему виду исторических событий. Возьмем сначала это противоположение так, как оно только-что формулировано: в противоположность западу, у нас ни один наместник и ни один боярин не сделался князем. <…>

Причиною крушения каролингской монархии было несоответствие обширного государства материальным условиям времени. «Постепенность культурного роста, – говорит Виноградов, – не допускает быстрого появления обширных и сложных государственных систем у молодых, не воспитанных историею, народов». Обширное централизованное государство не соответствовало эпохе натурального хозяйства, которое препятствовало централизации, связности частей, разрывая области на множество самодовлеющих хозяйственных мирков. Необходимую для обширного централизованного государства связность частей дает гораздо позже денежное хозяйство, связывающее части страны в одно целое торговым обменом, обусловливающее культурное об'единение, нивелировку племен, наконец, накопляющее в одном из пунктов средоточия власти капиталы, необходимые для прочного господства центра над окраинами. Обширная каролингская монархия возникла слишком рано, когда господствовало всецело натуральное хозяйство, которое не связывало а, наоборот, разобщало отдельные районы страны, как само-довлеющие хозяйственные мирки. Отсутствие экономической связности частей, отсутствие культурного единства, недостаток денежных средств и географическая разрозненность различных местностей вследствие недостатка путей сообщения совершенно обессиливали централизованное государственное управление. 

Слабость же этого управления, недостаток государственной защиты вызывали частные союзы защиты, господский и мирской самосуд; политическая власть разъединялась соответственно разъединению хозяйственному. <…>

В Удельной Руси мы находим те же самые основные условия раздробления государственной власти, что и на западе. Мы находим: 1) географическую разрозненность; населенность редкими оазисами среди дебрей лесов и топи болот и недостаток путей сообщения; 2) хозяйственную разрозненность этих оазисов, обусловленную господством натурального хозяйства. 

В эту пору, при первой колонизации северо-восточной Руси, население занимало прежде всего – как говорит Ключевский – «нагорные берега рек и сухие рамена по окраинам вековых непроходимых лесов. Так вытягивались жилые полосы, обитаемые острова среди дремучих, теперь исчезнувших, лесов и заросших или зарастающих болот». Многие, вновь населявшиеся, места были «ограждены отовсюду, яко оградою», по выражению житий, «великими и страшными дебри, и многими лесы, и зыбучими мхами, и непроходимыми блаты». В глухих болотистых углах нашего севера и до недавнего времени встречались деревни, в которые можно было проехать только зимою, когда замерзали болота. «Этими болотами и этою грязью – писал Герцен в 1840-х годах – защищались новгородцы некогда от великокняжеского и великоханского ига, теперь защищаются от велико- полицейского». 

Эта-то обособленность отдельных населенных округов, больших и малых, эта географическая и экономическая разрозненность страны и была у нас, так же как на западе, главною причиною раздробления власти. Географическое и экономическое разъединение неизбежно обусловливало раз'единение политическое или государственное. Обособленные округа, самостоятельные экономически в условиях натурального хозяйства, отрезанные географически от других, у нас – «страшными дебри и непроходимыми блаты», или на западе во многих местах – горами, в других – также лесами и болотами обособлялись и политически. Князь или его наместник, при разрозненности, при раскиданности его владений, не мог обеспечить необходимой защиты населению; приходилось «защищаться» или управляться самим, или миром, или доверяясь господину-боярину; обособленные мирки всюду, как они сами кормились, так сами и судились. Этот «самосуд», в виде, как древнейшего мирского самоуправления, так и самостоятельного боярского господства, был всецело обусловлен географической и экономической разрозненностью, обессиливавшей государственную центральную власть. 

Раздробление власти выражается не только в этом мирском и боярском «самосуде», не только в некоторых государственных правах мелких мирков: волостных общин и боярщин, но и в более полной государственной самостоятельности крупнейших округов: княжеских владений, уделов. Разделение верховной власти между удельными князьями, быстрое дробление страны на уделы с владетельными суверенными правами произрастает на той же почве, как и мирской и боярский самосуд, на почве экономической и географической разрозненности. <…>



III. Вассальная иерархия. 

§ 29. Вассальство и бенефиций в феодальном договоре. 

На ряду с раздроблением верховной власти, проявляющимся как в боярском «самосуде» или в сеньериальном праве бояр, так и в полусуверенной власти, свойственной удельным князьям и княжатам, мы находим в Удельной Руси второе основное начало феодализма: объединение земледельцев-сеньеров договорными вассальными связями или вассальную иерархию. 

Феодальный договор, как хорошо известно, возник из тесного соединения вассальства с бенефицием. Соединение это было очень тесно в теории; договор заключался не иначе, как при условии пожалования земли; вассал об'явил себя человеком сеньера за такой-то феод. Но, как ни тесно соединились в этой формуле вассальство и бенефиций, они, однако, не слились, не переродились в совершенно новый институт. Соединение вассальства с бенефицием в феоде не было таким химическим сплавом двух элементов, который дает новое вещество с совершенно новым свойством, но таким механическим составом, в котором оба смешанных вещества легко разъединяются <…> 

Феодальный договор легко разлагается на два его элемента по раздельным актам, входящим в его состав: 1) оммаж и клятва верности (hominium или homagium и fidelitas), скрепляющие вассальные обязанности, и 2) акт инвеституры или ввода во владение, – пожалование бенефиция, феода. Оммаж (hominium) представлял собою основной акт признания себя человеком (homo) господина, признания частной личной зависимости, коренящийся в древнейшем мундебуре. Это признание себя человеком господина закреплялось вторым актом: клятвой верности (fidelitas, foi); эта клятва первоначально состояла в торжественном обрядовом заявлении верности; позднее, под влиянием христианства, к ней прибавлен был христианский обряд клятвы над мощами святых или над евангелием. Таким признанием себя человеком господина и клятвою верности лицо принимало на себя, так же как в старину, обязанность вассальной службы, определяемую двумя словами: «совет и помощь» (consilium et auxilium). Затем, раздельно от этого заключения старого вассального договора, следует инвеститура, символическая обрядность ввода во владение. «Затем, граф, – читаем в современной записи, – палкою, которую он держал в руке, дал инвеституру всем тем, кто описанным образом обязался верностью, оммажем и клятвою». 

В феодальном договоре вассальные обязательства тесно соединяются с пожалованием земли (бенефиция-феода), и обрядность инвеституры непременно следует, для полноты договора, за оммажем и клятвою верности; они соединяются формально в нечто целое, в договор србственно феодальный. Но по существу вассальство и бенефиций сохраняют каждый свое самостоятельное значение; в некоторых случаях, как выяснено выше ( § 24), реально перевешивает пожалование земли, в старой форме службы, всецело обусловленной пожалованием бенефиция, в других случаях – такое пожалование земли оказывается совершенной фикцией, как, например, в феодальных договорах между крупными сеньерами, и реальное значение имеет единственно обязательство службы, признание зависимости, то есть договор вассальный, оммажа и верности. <…>

Феодальный договор в старой теории феодализма схематически прикрывает собою различные реальные отношения и различные начала порядка. Сравнительное же изучение может быть плодотворным только тогда, когда оно опирается не на схему, а на действительность, когда основные начала двух порядков сравниваются по их не схематическому, а реальному значению. 



§ 30. Боярская служба и служба вассальная. 

Основные начала вассальной службы, одного из двух элементов феодального договора, легко выясняются в боярской службе удельного времени. Эта боярская служба представляет собою безусловно учреждение, тожественное по своей природе с вассальством феодальной эпохи. 

Вассальство, как это доказано исследованиями Бруннера, очень тесно связано преемственно с древнейшей дружиной. Вассал точно так же, как древнейший дружинник, прежде всего – вольный военный слуга своего господина. Так же как дружинник, вассал – не подданный и не наемник, он свободный человек, обязавшийся верно служить господину на поле брани. 

Отношения вассалов, так же как дружинников, к князю-господину определяются одинаковым свободным договором военной службы и верности. Но отношения их к князю, одинаковые по юридическому существу договора, в то же время, значительно различаются в зависимости от различного хозяйственного положения дружинников и вассалов. Дружинники тесно связаны со своим князем, потому что они связаны с ним не только нравственно, клятвою верности и службы, но и материально, хозяйственным сожительством с князем. Те и другие – люди, близкие к князю, его люди (homines), люди его дома, его очага, его мундебура. Но дружинники принадлежат к его дому, к его очагу не только отвлеченно, но и реально; они, действительно, живут в ограде его дома и греются и питаются у его очага. Они, – говорит Бруннер, – «едят, пируют и спят в палатах господина». Вассалы, наоборот, живут в отдалении от господина, на своих землях, пожалованных или собственных, и ведут свое самостоятельное хозяйство. Дружина превращается в вассальство, когда дружинники из перехожих воинов становятся оседлыми землевладельцами, оставаясь воинами, и, уже только нравственно, людьми дома, очага-огнища своего господина. 

Наша боярская служба, совершенно так же, как вассальство, находится в теснейшей преемственной связи со службой дружинной. Мне нет надобности особенно настаивать на этом положении, потому что наши исследователи согласно признают близкое сходство русской дружины с германской и, так же согласно признают, что в позднейшей боярской службе удельного периода сохраняются основные начала дружины. Некоторые исследователи, в том числе, как мы видели выше, Соловьев, даже полагают, что «бояре и слуги» северных князей не отличаются от дружинников, что они сохраняют прежний характер товарищей, подвижных спутников князя, не приобретя той земельной оседлости, какою вассальство феодальной эпохи отличается от подвижной бродячей дружины. Другие же историки заметили следы развития на севере частного землевладения дружины, и некоторые правильно полагали, что оседлость князей на севере связана была с оседлостью дружины. Известный нам из писцовых книг факт широкого развития крупного землевладения в конце XV века до того, что в некоторых местах боярщина всецело торжествовала над общиной, по французскому правилу nulle terre sans seigneur, дает, в связи с другими соображениями, твердое основание полагать, что и в более раннее время в Удельной Руси крупное боярское землевладение уже имело большое значение, и что «бояре и слуги» удельных князей имели земельную оседлость, подобно вассалам, и одинаково с ними такою оседлостью отличались от дружинников (см. §§ 5, 10, 20, 21). 

Точно так, как вассал, и как древнейший дружинник, наш удельный боярин – прежде всего военный слуга своего князя. В «военно-служебной обязанности вассала – говорит Бруннер – лежит столько же историко-юридический, сколько и политический центр тяжести вассалитета». Этот центральный пункт вассальной службы выясняется вполне в нашей боярской службе многочисленными договорными грамотами князей XIV – XV столетий. Эти грамоты свидетельствуют о непременной обязанности бояр следовать за князем, когда он «садится на конь», то есть выступает в поход. Так, например, великий князь Дмитрий Донской в договоре 1388 года обязывает князя Владимира Андреевича: «а коли ми будет самому всести на конь, а тебе со мною, или тя куды пошлю, и твои бояре с тобою». Эта боярская военная служба имела важное значение потому, что бояре не только лично выступали на войну, а всегда в сопровождении более или менее значительных отрядов своих слуг и людей.

Военная служба боярина, как и вассала, коренным образом отличается от военной повинности, связанной с государственным территориальным подданством. Боярская служба, как и вассальство, основаны не на территориальном подчинении, а на свободном договоре слуги с господином. Эта вторая основная черта вассальства выясняется также вполне из тех же междукняжеских договоров удельного времени. Некоторые из этих договоров резко подчеркивают независимость боярской службы от территориальной подвластности: «а кто которому князю служит, где бы ни жил, тому с тем князем и ехати, кому служит» (1390), или: «а кто кому служит, тот с своим осподарем и едет» (1434). 

Связанный служебным договором с князем, боярин был его вольным слугою, потому что этот договор не связывал его неразрывно на всю жизнь, потому что боярин сохранял за собою право открыто порвать свою зависимость. В договорные грамоты постоянно включалась известная статья, обеспечивавшая свободу службы бояр: «а боярам и слугам межи нас (князей) вольным воля». Великие и удельные князья при этом не только подтверждали боярское право от'езда, но и взаимно обязывались «не держать нелюбья» на отъехавших слуг. 

Эта статья междукняжеских договоров является главною опорою распространенного среди наших историков мнения о сохранении в удельное время всецело древних дружинных отношений, о крайней подвижности бояр, о их постоянных «странствованиях» от одного князя к другому, и отсюда о коренной противоположности между подвижностью Удельной Руси и устойчивой твердостью феодального запада (§§ 5, 7). Так, Чичерин, сравнивая служебные договоры наших бояр с вассальными, противополагал «временный» характер наших договоров «постоянному, наследственному» характеру западных и отсюда делал широкий вывод о «прочности и крепости гражданских отношений на западе» и о «совершенной шаткости» их у нас. 

Но все соображения этого рода основаны единственно на ошибочном представлении о соответствующих отношениях запада и прежде всего на ошибочном понимании существа вассальной службы. Чичерин, в частности, был введен в заблуждение в свое время Вайцем, который, действительно, настаивал на неразрывности вассального договора в феодальную эпоху. Вайц полагал, что установленная капитулярием Карла Великого 813 года неразрывность вассальства, кроме четырех, строго определенных, случаев, удержалась в последующее время. Но по отношению к германским порядкам ошибка Вайца в последнее время исправлена Бруннером, который доказывает, что «немецкое и лангобардское ленное право не дает указаний на неразрывность вассалитета». «То и другое право, – говорит он, – в этом пункте вернулось к основоположениям германского дружинного быта; а именно считалось, что вассал правоспособен, при условии возвращения лена, разорвать служебное отношение». 

То же начало сохранилось, по мнению многих французских историков, и во Франции, несмотря на все старания феодальных сюзеренов закрепить за собою своих вассалов. По общему правилу, вассал и здесь свободен был «отказаться» от своего сюзерена (se desavouer), под условием возвращения ему своего бенефиция или феода. О помянутом капитулярии 813 года, ограничивавшем свободу вассалов, Гизо говорит, что Карл Великий «не достиг всего, что он хотел» и что «еще долгое время спустя чрезвычайная подвижность (une extreme mobilite) господствовала в этой области отношений». «Эта возможность разлучаться, порывать социальную связь», несмотря на усилия законодательства ее ограничить или оформить, – говорит Гизо, – осталась первоначальным и господствующим принципом феодализма». Вайц, настаивавший на неразрывности вассального договора в теории, тем не менее, сам признает, что в жизни она не существовала. «Памятники XI столетия, – говорит он, – наполнены отзвуками жалоб на то, что присяга, данная князьями королю и вассалами своим господам, мало почитается, часто нарушается единственно из погони за выгодой, чтобы от других получить большие преимущества, новые лены». Во время частых междоусобий князей соперников, – продолжает Вайц, – вассалы присоединялись то к одной стороне, то к другой, оставляли старых господ, чтобы от новых получить большую выгоду... Здесь властвовала сила обстоятельств и давала простор произволу». И новый французский историк феодализма, Люшер, говорит то же самое о Франции; он говорит, что «феодальная независимость» здесь была «доведена до крайних пределов», что «связь вассальства и верности беспрестанно разрывалась». 

Итак, вассальный договор и на западе был таким же временным, столь же непрочным, как и у нас. Западные вассалы были такими же вольными слугами, как и наши бояре. И все это позволяет сблизить боярскую службу с вассальством до признания тожества их, как правовых учреждений. Кроме военной службы (servitium, auxilium), вассалы обязаны были также служить господину своим советом (consilium). Они заседали в совете-курии сюзерена и обязаны были являться к его двору по его требованию. О наших боярах-слугах удельного времени мы знаем также, что они служили своим князьям не только как воины, но и как советчики, в боярской думе. «Боярский совет при князе удельного времени, – говорит Ключевский, – не имел постоянного состава... Иные дела князь решал, «сгадав» с довольно значительным числом советников; при решении других, по-видимому, столь же важных или столь же неважных дел, присутствовало всего два-три боярина, даже при таких дворах, где их всегда можно было собрать гораздо больше». Ту же неопределенность состава, как и устройства, отмечает Люшер в совете-курии высших сюзеренов XIII века. «Этот совет, – говорит он, – по своему составу, по своей компетенции, как и по условиям, в которых он проявляет свое действие, не представляет ничего твердого, постоянного, окончательно установленного. Все в нем изменчиво и эластично, потому что он, собственно говоря, состоит из приближенных сеньера и потому, как по числу, так и по значению этих приближенных, может сильно изменяться со дня на день». 

Служебный вассальный договор закреплялся у нас и на западе сходными обрядностями. Закреплявшая вассальный договор в феодальное время обрядность оммажа, так же как и древнейшая обрядность коммендации, вручения, состояла в том, что вассал, в знак своей покорности господину, становился пред ним на колени и клал свои, сложенные вместе, руки в руки сеньера; в знак еще большей покорности, вассал, стоя на коленях, клал свои руки под ноги сеньера. У нас находим вполне соответствующую этой обрядности обрядность челобитья. Боярин у нас бил челом в землю пред князем, в знак своего подчинения. В позднейшее время выражение: «бить челом» употреблялось в иносказательном смысле униженной просьбы. Но в удельное время это выражение обозначало действительное челобитье, поклон в землю, как видно, из обычного обозначения вступления в службу словами: «бить челом в службу». 

Как на западе обрядность коммендации (вручения) совершалась не только при вступлении в вассальную службу, но и при защитном подчинении, точно так и у нас, рядом с выражением «бить челом в службу», мы находим выражение «бить челом для береженья», относящееся к зависимости защитной. Во второй половине удельного периода одна обрядность челобитья считалась уже недостаточной для закрепления служебного договора, и к этой обрядности присоединяется церковный обряд, целованье креста. Такая же церковная присяга, клятва на евангелии, на мощах или кресте совершалась и на западе, для закрепления феодального договора, в дополнение к старой обрядности коммендации или оммажа. 

Как вступление в вассальную зависимость совершалось открыто, публично, с торжественной присягой, точно так и для разрыва вассального договора требовалось, как непременное условие, открытое заявление об отказе вассала от своего обещания верности. Изменником считался только тот вассал, который оставлял своего сеньера, не заявив ему открыто о своем отречении от договора, о своем отказе – desaveu. Вольность вассала, как и дружинника, состояла именно в этом праве открыто взять назад свою клятву верности. Существо вассального обязательства состояло именно в обещании служить верно, доколе это обещание не будет взято назад, доколе вассал не заявит открыто, что он больше не признает себя слугою, человеком (homo) своего господина. «Я сохраню верность, так тебе обещал, – говорил вассал сюзерену, – доколе буду твоим, и буду держать твое имение». 

Наши летописи сохранили нам драгоценное известие о таком же формальном отказе наших бояр от службы. Когда нижегородские бояре в 1392 г. решили оставить своего князя Бориса Константиновича и перейти к врагу его, московскому князю, то старейший из бояр, Василий Румянец, открыто заявил своему князю: «Господине княже, не надейся на нас, уже бо есмы отныне не твои, и несть есмя с тобою, но на тя есмы». Так точно на западе вассал, отказываясь от сеньера, открыто говорил ему: «Уже не буду тебе верным, не буду служить тебе и не буду обязан верностью»... 

Такое отречение от сеньера называлось на западе специальным термином defi и desaveu от se desavouer. Наш древний термин отказ, обозначавший такое же отречение от господина, точно соответствует термину desaveu. Отречение от службы называлось отказом, а вступление в боярскую службу – приказом: «Били челом великому князю в службу бояре новогородские и все дети боярские и житии, да приказався вышли от него». Наша боярская служба так близка к вассальству, что в нашей древности мы находим даже точно соответствующие западным термины: приказаться – avouer, отказаться se desavouer. И главный термин, обозначающий существо отношений боярина к князю, термин слуга тожествен не только по значению, но и по корню слова с термином вассал, потому что вассал первоначально значило именно слуга; отношения вассала к сеньеру и позднее обозначаются терминами служба – servitium, служить – servire. При описании удельно-феодального порядка в этом случае, как и в других, мы могли бы даже не пользоваться западными терминами, заменив их однозначащими русскими. К сожалению, специальное значение наших средневековых терминов затемняется для нас иным, новым смыслом тех же слов. Но если мы хотим понять удельный порядок, то мы должны прежде всего усвоить этот особый средневековый смысл знакомых нам слов, мы должны помнить, что слуга того времени не имеет ничего общего со слугою, с домашним служителем наших дней, а означает и князя, и видного боярина, обязавшегося почетной военной службой своему князю, иначе говоря, означает вассала. 

Главные черты описанного договора боярской службы находим мы и в служебных отношениях к великим князьям мелких удельных князей. Как на западе один и тот же вассальный договор объединял не только мелких бенефициалов с сеньерами, но и высшие титулованные сеньерии и целые государства, так и у нас междукняжеские отношения, во второй половине средневековья, приблизились по существу к договору боярской службы. 

Договорная грамота великого князя рязанского с великим князем литовским 1430 года очень далека от междукняжеского договора, как междугосударственного трактата. Несравненно более слабый в сравнении с литовским великим князем Витовтом, рязанский удельный князь Иван Федорович, также наследственно именующийся великим князем, признает свое подчиненное служебное положение, называя Витовта своим осподарем, как называли все зависимые люди своих господ. Он заключает этой грамотой, в сущности, договор о боярской службе, во всех его основных чертах. Это не междукняжеский договор, а служебный ряд зависимого князька с его господином, великим князем. 

Рязанский князь бьет челом своему осподарю Витовту, дается ему на службу и обещает ему служить верно и бесхитростно: «Господину осподарю моему... добил есми челом, дал ся есми ему на службу, и осподарь мой... принял меня на службу: служити ми ему верно, бесхитростно, и быти ми с ним за один на всякого». Это не что иное, как обязательства службы и верности (servitium и fidelitas), лежавшие в основе вассального договора. Закрепляется он на западе обрядом вручения и коленопреклонения, у нас обрядом челобитья. К обряду оммажа присоединяется на западе церковная присяга, и в рассматриваемой грамоте к челобитью присоединяется крестоцелованье: «А на том на всем яз... целовал крест своему осподарю». Князь-слуга, как и вассал, пользуется защитой своего осподаря: Витовт обязуется «боронити от всякого» своего слугу, рязанского князя. Неприкосновенность владений рязанского князя строго охраняется от поползновений на них его осподаря: «а великому князю Витовту в вотчину мою не вступатися ни в землю, ни в воду». Мы знаем, что и на западе крупнейшие сеньерии и особенно владения-территории титулованных сеньеров, при вассальном подчинении, сохраняли полную свою независимость; сюзерены также «не вступались в их землю и в воду» и довольствовались номинальной зависимостью их владений. 



§ 31. Подвассалы: слуги боярские, дети боярские. 

Вассал, служащий королю или крупному сеньеру, обыкновенно на западе имеет подвассалов (вавассеров или arriere-vassaux), служащих ему по тому же самому вассальному договору, каким он сам связан со своим сюзереном. Эта-то иерархия или лестница зависимых служебных отношений и составляет вторую основную черту феодализма. 

Наш удельный боярин, вассальный слуга князя, наравне с своим западным товарищем феодалом, имеет своих слуг, подчиненных ему на тех же началах военной, вольной, договорной службы. Боярин, так же как западный вассал, должен был иметь своих военных слуг, потому что он исполнял вполне свое обязательство службы, только тогда, когда по призыву князя «садился на конь», являлся в военном снаряжении не один, а в сопровождении более или менее многочисленного отряда своих конных слуг и пеших людей. 

О предшественниках удельных бояр, дружинниках, мы знаем, что виднейшие из них имели собственные дружины «отроков», не смешивавшиеся с дружиной княжеской. Дружина Игоря, по начальной летописи, завидовала дружине его боярина Свенельда, говоря: «Отроки Свенельда изоделися суть оружьем и порты, а мы нази» (945 г.). «Русская Правда» отличает от дружины княжеской «боярскую дружину». 

Четыре-пять столетий спустя, в конце удельного периода, мы находим не менее ясные свидетельства о боярских дворах, о служилых людях бояр, служащих им на тех же основаниях, на каких сами бояре служат великим князьям. После покорения Великого Новгорода, по приказанию великого князя Ивана II!, были «распущены из княжеских дворов и из боярских служилые люди», и этим боярским служилым людям московский государь дает поместья, переводя их из боярской зависимости (mouvance) в непосредственную зависимость от самого себя, из «боярского двора» в «двор государев». 

Такое же ясное указание на боярских слуг и на вассальный характер их службы дает тверская писцовая книга 1540 года. Термин «служить» имеет в этой книге специальный смысл службы военной, и на ряду со многими детьми боярскими, помещиками и вотчинниками, в ней названо много детей боярских, «служащих» не великому князю, но зависящим от него князьям, боярам и тверскому архиепископу. Например: «Иван служит царю и великому князю, а Богдан служит владыке тверскому»: «Огарок служит князю С. И. Микулинскому, а Шестой служит В. П. Борисову». Число лиц, служивших архиепископу, князьям и боярам, равняется половине числа лиц, служивших великому князю. 

От более древнего времени находим указание на подвассалов в великокняжеской грамоте, написанной около 1400 года. Великий князь Василий Дмитриевич так говорит в этой грамоте о военной, вассальной службе бояр и слуг митрополиту: «А про войну, коли яз сам великий князь сяду на конь, тогда и митрополичим боярам и слугам». И при этом, как бы подчеркивая вассальный характер службы митрополичьих бояр, великий князь постановляет, что они должны идти на войну «под стягом великого князя», но «под митрополичьим воеводою». Митрополичьи бояре и слуги составляли, таким образом, в походе особый отряд, под начальством своего воеводы, и лишь чрез его посредство подчиненный великому князю. Здесь даже в военном походном распорядке охраняется известный принцип вассальных отношений: «вассал моего вассала не есть мой вассал», или если перевести эти слова соответствующими древнерусскими: «слуга моего слуги несть мой слуга». Феодальный характер службы митрополичьих и архирейских бояр хорошо определяет Каптерев, подобно многим нашим историкам, не сознающий этого значения своих выводов из источников или не находящий нужным его отметить. «Архирейские бояре, – говорит он, – в древнейшее время ничем не разнились от бояр княжеских по своему происхождению и по своему общественному положению... Они поступали на службу к архиереям точно так же и на тех же условиях, как и к князьям, т. е. с обязательством отбывать военную повинность и нести службу при дворе архиерея, за что получали от него в пользование земли». Бояре служат архиереям на тех же самых основаниях, как и великим князьям, то есть по вассально-служебному договору. На тех же основаниях, по тому же договору служили боярам их слуги, подвассалы. Эти боярские слуги назывались в удельное время детьми боярскими. <…>



IV. Служба с земли. 

§ 33. Бенефиций – жалованье. 

Мы выяснили существование в Удельной Руси вассальной иерархии или лествицы лиц, связанных одним и тем же служебным договором, лествицы великих князей, княжат, бояр и детей или слуг боярских. На западе эта иерархия была в феодальную эпоху столько же вассальной, сколь и феодальной, в тесном смысле слова; это была иерархия столько же лиц, сколько у земель, феодов, так как в феодальном договоре отношения личные, вассальные соединялись с отношениями поземельными, феодальными или ленными. Была ли у нас вассальная иерархия связана с поземельной? Была ли у нас боярская и княжеская служба обусловлена землевладением? <…>

Общий феодальный принцип службы с земли, вассальной службы за такой-то феод, представляет собою, как выяснено выше (§ 24), лишь теоретическое обобщение глубоко различных по существу отношений. Одни феодалы служили с земли, пожалованной им сеньером; другие служили с собственной своей земли, прочно ими освоенной и лишь номинально переданной в обладание сеньера. <…>

В Удельной Руси мы находим оба указанных реальных основания феодального, в тесном смысле слова, порядка; мы находим здесь боярскую службу с земли пожалованной, иначе феод с характером бенефиция, и находим также боярскую службу с собственной земли боярина, с его вотчины, соответствующую службе феодала с его собственной земли, с феода-сеньерии, с феода-аллода (§ 24). 

Владение землею, обусловленное службою, явилось у нас впервые никак не в XV – XVI веках, когда является у нас известный термин поместье, обозначающий такое именно условное землевладение, и возникло оно у нас никак не под внешним византийским влиянием, как думают некоторые историки. Поместье, как обусловленное службой владение, тожественное с бенефицием, существовало еще в удельное время, и называлось оно тогда другим словом: жалованье, словом, представляющим собою как бы буквальный перевод соответствующего латинского термина beneficium, благодеяние, милостыня, пожалование. В духовной грамоте 1462 г. великий князь пишет: «А кому буду давал своим князем, и бояром, и детем боярским свои села в жалованье», т.-е. in beneficium. В другой грамоте упоминаются «деревни – княжеское жалованье», время пожалования которых относится к началу XV века. В духовной грамоте 1388 года перечисляются «села и слободки за слугами». Относительно таких слуг, владевших жалованьями-бенефициями князья не раз условливаются в cвоих междукняжеских договорах: «а кто тех выйдет из уделов... ин земли лишен». Об одном из таких слуг, условно владевших пожалованным ему селом, о Бориске Воркове, Иван Калита говорит в своей духовной 1328 года: «аже иметь сыну моему которому служити, село будет за ним; не иметь-ли служити, село отоимут». Так точно в позднейших грамотах на пожалование поместья писали: «А пожаловал есми N тою деревнею, доколе служит N мне и моим детям»; это опять как бы перевод соответствующего латинского текста о пожаловании бенефиция: «доколе будет верно служить нам и любезному нашему сыну». 

Точно так же, как слободки, села и деревени, жаловались у нас в удельное время и должности в соответствующее земельному владению условное пользование или в кормление. Как на западе такие пожалованные должности назывались, одинаково с пожалованными землями, – сначала бенефициями, а позднее феодами (fieff-office), так и у нас должности-кормления называются, одинаково с селами, равнозначащим термином: жалованье (beneficium): «А жалованье за Ощерою Ивановичем боярином были Коломна... Руса обе половины». Города, отданные в управление боярину, называются его «жалованьем». Древнейшая грамота на пожалование волости в управление – кормление (кормление от слова кормить – управлять, как кормчий – управитель) относится к XIV веку. 



§ 34. Служба с вотчины. 

Кроме такой боярской службы с жалованья, т.е. с пожалованной боярину земли, или с феода-бенефиция, мы находим в удельное время и боярскую службу с вотчины, с прочно принадлежащей слуге боярщины или с феода-сеньерии.

С точки зрения феодальной теории феод-сеньерия есть такое же, строго обусловленное службой, владение, как и реально пожалованный участок земли, или феод-бенефиций. Но, в действительности, как выяснено выше (§ 24), «феодальный» характер сеньерии выражается только в признании ее подвластности высшему территориальному господству сюзерена, подвластности земли, обусловленной личным подчинением ее собственника, иначе говоря, в коммендации лица с землею, сеньера вместе с его сеньерией. По отношению к нашей древности вопрос, следовательно, сводится к тому, существовала ли у нас эта коммендация лица с землею, обусловливал ли у нас свободный договор боярской службы подвластность боярщины князю, господину? <…>

Вследствие крайней скудости наших источников удельного времени, нам не раз уже приходилось начинать с известий позднейших, эпохи разрушения удельного порядка. Так и здесь мы начнем с духовной грамоты Ивана III, 1504 года, в которой находим определенное указание на древний обычай боярской коммендации вместе с землею; «а боярам и детям боярским ярославским – постановляет Иван III – с своими вотчинами и с куплями от моего сына Василья не от'ехати никому никуда».

Такие же, не менее ясные указания на боярскую комменнацию лица с землей находим мы в некоторых жалованных грамотах XV века. Так, в 1461 году великий князь Василий Васильевич «пожаловал» Алексея Краснослепа пустошью, «его отчиною». Так, Иван III в грамоте 1487 года «пожаловал» Ивашка Глядящего льготами на его село, «что бил челом... и с своею вотчиною». В этих грамотах, совершенно как в феодальном договоре аллодиального собственника, сеньера, великий князь «жалует» своего слугу ему же принадлежащей землей, «его же отчиною». Наш боярин, «отъезжающий с вотчиной», «бьющий челом» великому князю, «с своею вотчиною» бесспорно тот же феодал, коммендирующийся – «вручающийся» сюзерену со своей сеньерией или со своим аллодом. <…>

Так же, как бояре … переходили у нас от одного великого князя к другому и служебные князья вместе со своими владениями, или «от'езжали с вотчиною». Как в западной истории широко известны переходы французских вассалов со своими владениями к английскому королю и от него обратно к королю Франции, так и в нашей истории известны переходы мелких служебных князей, владевших землями на границе между Русью и Литвою в XV веке, к литовскому великому князю, а затем от него к великому князю московскому. И там и здесь одинаково служебно-вассальный договор влек за собою переход обширных владений из одной территориальной подвластности в другую, от Франции к Англии, от Руси к Литве и обратно. 

В 1427 году южные князья Одоевский, Новосильский, Воротынский поддались со своими землями литовскому великому князю Витовту. В конце того же века несколько князей этих уделов один за другим переходят от Казимира, великого князя литовского и короля польского, к московскому великому князю Ивану III. В 1489 году Иван Ш заявляет чрез своего посла королю Казимиру: «что служил тебе князь Дмитрий Федорович Воротынский, и он нынеча нам бил челом служити; и тобе бы то ведомо было». Князь Воротынский переходит открыто, послав своего слугу к Казимиру, чтобы «целованье сложити королю». Он переходит с своею землею, и Иван III требует от Казимира «чтобы нашему слуге князю Д. Воротынскому и его отчине обиды не было». <…>

Свободная коммендация лица с землей отнюдь не представляла собою у нас, так же как на западе, прочного, общепризнаваемого права. С такой коммендацией на западе рано вступает в борьбу начало территориальной подвластности, и феодальное право не признает открыто ухода феодала с феодом; наоборот, по феодальному праву феодал, собственно, мог оставить своего сюзерена, только отказавшись от пожалованного ему феода. Феодалы уходили с землей только тогда, когда уверены были в силе нового своего сюзерена и могли надеяться, что он охранит их и их землю от покушений прежнего их сюзерена, от которого они отказались. И у нас князь Воротынский передался Ивану III с своею землею только потому, что он знал, что Иван III властно скажет Казимиру: «чтобы нашему слуге и его отчине обиды не было». В других же случаях служебные князья, как и бояре, при переходе к другому великому князю, должны были быть готовы к тому, что прежний их господин немедленно захватит их вогчину и скажет решительно: «те села мне, а им ненадобе», как говорил в одной из своих грамот великий князь Дмитрий Донской.