Риторика. Инвенция. Диспозиция. Элокуция. Клюев E. В. глава 1-2

Клюев E. В.

РИТОРИКА

Иивенция. Диспозиция. Элокуция

Учебное пособие для высших учебных заведений

Автор: Е.В. Клюев, канд. филолог, наук, доцент Университета Российской академии образования, научный руководитель программы "Текстовая реальность" (Дания, Оберно).

Рецензенты: чл.-корр. Международной академии информатизации, канд. филолог, наук Дзялошинский И.М. (директор Института гуманитарных коммуникаций); канд. филолог, наук, доцент Корнилова Е.Н. (факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова)



Содержание

Предисловие

ГЛАВА 1. Традиции классической риторики

Глава 2. Инвенция

§ 1. Мотивы отбора "фрагментов действительности

§ 2. Таксономия 

§ 3, Топика

§ 4. Типы материала в составе сообщения и фазы инвенции

Фаза ориентации

Фаза выбора 

Фаза погружения 

Глава 3. Диспозиция

§ 1. Диспозиция как раздел риторики

§ 2. Введение

§ 3. Основная часть

§3.1. Изложение: модели и методы

§3.2. Аргументация

§3.2.1. Тезис

§ 3.2.2. Аргумент. Логическая аргументация

§3.2.3. Логические законы

§3.2.4. Аналогическая аргументация

§3.2.5. Демонстрация. Логические ошибки

§ 4. Заключение

Глава 4. Элокуция

§ 1. Элокуция в составе риторики

§ 2. Прямые тактики речевого воздействия

§ 3. Косвенные тактики речевого воздействия

§ 4. Логика и паралогика 

§ 5. Фигуративная практика

§6. Фигуры и тропи

§ 6.1. Тропы

§6.1.1. Собственно тропы 

§6.1.2. Несобственно тропы.

§6.2.Фигуры

§6.2.1. Микрофигуры

§6.2.2. Макрофигуры

§ 6.2.2.1. Конструктивные фигуры

§ 6.2.2.2. Деструктивные фигуры

Вместо заключения 

Рекомендуемая литература



Клюев Е.В. Риторика (Инвенция. Диспозиция. Элокуция)

Учебное пособие для высших учебных заведений

Редактор - А.В. Зе^щов Верстка " А.В. Хегай Корректор - НА. Кудрявцева

Издательство ПРИОР Москва, Воронцовский пер. 5/7 Телефон: 964-42-00 Издательская лицензия ЛР № 065184

Гигиеническое заключение № 77.99.2.953.П.5615.9.99 от 16.09.99 Издание осуществлено совместно с издательством Приоритет

Подписано в печать^.ОД.ЯЖ!?3^83 *<Н,; • Тираж SOOO . Отпечатано в Подольском филиале ЧПК 142110, Подольск, ул. Кирова, 25.



Клюев Е.В.

Риторика Инвенция. Диспозиция. Элокуция): Учебное пособие для вузов. - М.: "Издательство ПРИОР", 2001. - 272 с. ISBN 5-7990-0238-5

Исторически риторика служила ораторской, а не повседневной речи. Но именно в эту область риторику давно уже следовало пригласить. Если определять содержание риторики строго, то она есть не столько наука о красноречии, сколько наука о речевой целесообразности, или, иными словами, об осознанном "говорении" и корректном речепроизводстве. Так что с утратой риторики мы отнюдь не утратили красноречия - мы утратили фактически дар речи, что пережить уже гораздо труднее. "Говорение на языке" стало восприниматься нами как следование правилам данного языка, а не как искусство. Отсюда и возникло заблуждение, что "говорить" — это довольно простое занятие, что это может каждый. Потому-то мы и говорим обо всем, как получится, просто так, всегда, везде и всем.

В данном учебном пособии риторика имеет отношение прежде всего к обыденной речевой практике. Книга предназначена для тех, кому жаль утраты "искусства говорить" и кто хотел бы понять, каким образом сведения из области риторики можно использовать в повседневной речи, причем использовать не для того, чтобы сделать речь красивой, а для того, чтобы сделать ее осмысленной.

© Е. В. Клюев © "Издательство ПРИОР"



ПРЕДИСЛОВИЕ

Аллегорическое средневековое изображение Госпожи Риторики не оставляло сомнений в ее неземной красоте и всемогуществе. Дама восседала на пышном троне, как Regina Artium (Богиня Искусства), облаченная в ослепительные одежды, на которых были вытканы речевые фигуры. Из уст ее произрастала лилия, которая символизировала ornatus, или красоту речи, причем не красоту речи данной отдельной Дамы, а красоту речи вообще.

Кроме лилии, в дополнение к ней, произрастал из тех же уст и меч, имевший свое символическое задание: служить наглядным выражением наиболее разящего оружия человечества - persuasio, искусства убеждать. По обеим сторонам от этой красоты располагались величайшие ораторы и поэты прошлого, возглавляемые Цицероном и Вергилием, причем более Цицероном, чем Вергилием.

Вергилий чуть отодвинулся на второй план, намекая тем самым на то, что, вообще-то говоря, не он тут главный, ибо поэзия есть лишь одна из форм красноречия, а не красноречие как таковое. Красноречие же, как таковое представлял Цицерон, который по этой причине и не счел возможным отодвигаться на второй план вместе с Вергилием, но остался на первом, дабы еще раз подчеркнуть, что дама с лилиею и мечом во рту принадлежит, прежде всего, ему, а не поэтам.

И в этом, надо сказать, Цицерон был совершенно прав, поскольку риторика, действительно, прежде всего, принадлежит не поэтам. А принадлежит она (сразу же после Цицерона) каждому говорящему. Ибо, по справедливому замечанию шести бельгийцев, "...даже если в далеком прошлом люди и говорили стихами, то в наши дни эта привычка заметно утеряна".

Из этого соображения мы и будем исходить в данном учебном пособии, главным героем которого назначим, следовательно, говорящего. Причем говорящего обычным образом, в самых что ни на есть повседневных речевых ситуациях. Потому-то учебное пособие охватывает не просто риторику, а дискурсивную риторику, несмотря на то, что название такое может показаться весьма неожиданным.

Прилагательное "дискурсивный" происходит в данном случае от слова "дискурс", обозначающего не просто речь, но речь как социальное действие, то есть как взаимодействие между говорящими. Дискурс, который мы имеем в виду, есть, таким образом, обычный, повседневный дискурс, то есть обыденная речевая практика.

Вот почему та риторика, средневековое изображение которой описано выше, и не воспроизведена на обложке данного учебного пособия. "Наша" риторика не имеет отношения прежде всего к красноречию - она, стало быть, имеет отношение к обыденной речевой практике, где достижение соответствующей научной дисциплины тоже могут быть использованы весьма, и весьма продуктивно. Правда, редко когда это осознается.

Дело в том, что если определять содержание риторики строго, то есть в соответствии с первоначальным (а например, не средневековым) ее пониманием, то риторика есть не столько наука о красноречии, сколько наука о речевой целесообразности, или, иными словами, об осознанном "говорении", об осознанном и корректном речепроизводстве.

Другое дело, что исторически риторика служила ораторской, а отнюдь не повседневной речи. Но именно в область повседневной речи риторику давно уже, может быть, следовало пригласить, перестав воспринимать ее исключительно как даму с лилией и мечом во рту. Кстати, подобные приглашения риторика время от времени получала. Так, в конце пятидесятых годов в, высшей степени продуктивно использовал риторику как науку исключительно аргументации - причем именно применительно к повседневному дискурсу - знаменитый неоритор Хаим Перельман, профессор Брюссельского университета. Его известные во всем мире и до сих пор очень широко цитируемые работы (например: "Риторика и философия", "Новая риторика: Трактат об аргументации" и др.) действительно показали, что риторика вполне может обслуживать и повседневную речевую практику.

Впрочем, кому бы риторика ни принадлежала, соотносилась она изначально не столько с "искусством красиво говорить", сколько с "искусством говорить", а это, как очевидно, разные вещи. Так что с утратой риторики мы отнюдь не утратили, прежде всего, красноречия (это как-нибудь еще можно было бы пережить!) - мы утратили фактически дар речи, что пережить уже гораздо труднее.

"Говорение на языке" стало восприниматься нами как следование правилам данного языка, а не как искусство. Отсюда и возникло заблуждение, что "говорить" вообще-то просто, что это может каждый и что для этого всего-то и достаточно знать что-нибудь вроде ударения, рода-числа-падежа, склонения-спряжения и т. п.

Иными словами, мы хорошо усвоили, чем говорить, и окончательно забыли, о чем, как, зачем, когда, где и кому говорить: потому-то мы и говорим обо всем, как получится, просто так, всегда, везде и всем.

Данное учебное пособие предназначено для тех, кого все это беспокоит. А стало быть, для тех, кому жаль утраты "искусства говорить" и кто хотел бы понять, каким образом сведения из области риторики можно использовать в повседневной речи - причем использовать не для того, чтобы сделать речь красивой, а для того, чтобы сделать ее осмысленной.





ГЛАВА 1. Традиции классической риторики

Наука, к знакомству с которой мы приступаем, заслуживает больше, чем уважения, - наука эта заслуживает почтения. П. Гиро, один из самых блистательных современных французских лингвистов, даже присвоил риторике своего рода почетный титул - "та из античных отраслей знания, которая в наибольшей степени была достойна именоваться наукой".

Впрочем, в предисловии уже было отмечено, что читатели ни в коем случае не приглашаются к знакомству с одной из античных отраслей знания: античности в этой книге ничуть не больше, чем, скажем, в некоторых общеупотребительных именах собственных, заимствованных из древнегреческого, - таких как Ирина или Александр. Даже история риторики здесь не будет сколько-нибудь подробно приведена: в распоряжении читателей имеется уже достаточное количество изданий, в которых подробно рассматривается каждый из периодов риторики - от античности до наших дней, с обилием разнообразных имен и причудливых категорий (часто категориями этими практически невозможно воспользоваться).

Удивительным образом история риторики оказалась в отечественном книгоиздании представленной гораздо полнее и подробнее, чем теоретические аспекты той же науки, не говоря уже о ее практической стороне. В данном учебном пособии акценты расставлены "прямо наоборот": пособие носит, прежде всего, практический характер, рассматривая риторику как "науку речевых действий", с привлечением, причем довольно широким, тех теоретических ее категорий, которые действительно помогают освоить "риторическую практику". Иначе говоря, риторика будет представлена здесь лишь той частью риторических (и связанных с ними логических) операций, которые наиболее необходимы в повседневной речевой практике.

Читателю придется постоянно помнить, что предлагаемый ему вариант риторики ни в коем случае не есть "вся риторика": во-первых, "вся риторика очень велика"; во-вторых, попытки "объять" риторику в одном учебном пособии по горизонтали (вширь) в любом случае приводят к существенному усечению ее по вертикали (вглубь). При стремлении к широте охвата материала соответствующие учебники и учебные пособия просто превращаются в пасьянс из античных категорий, собранных из разных разделов и насильственно объединенных под одной крышей. Чтобы избежать этого традиционного, недостатка современных "риторик", содержание науки риторики и было намеренно ограничено. Критерием же отбора действительно необходимых, с точки зрения автора, категорий служила возможность объяснить каждую из них и показать принцип ее "работы", то есть предложить направление ее использования в повседневной речи.

Видимо, лучше всего сразу же попытаться найти какое-нибудь оправдание тому, как автор вообще пришел к этой едва ли кощунственной мысли - объединить "обветшавшую конструкцию" риторики с практикой дискурса, с повседневной речью, на которую классическая риторика, озабоченная прежде всего проблемами ораторского искусства вроде бы, не была рассчитана.

В свое оправдание автор может сказать, что он далеко не одинок в убеждении, согласно которому риторика (широко понимаемая, то есть не только классическая, но и так называемая современная) способна принести большую пользу именно в нашей "речевой повседневности". Причем не только не одинок, но и, так сказать, находится в "хорошей компании". Послушаем, например, что говорил такой признанный авторитет в области семиотики (а современная риторика считается одной из семиотических наук), как Ю.М. Лотман: ... 'риторизм' не принадлежит к каким-либо эпохам культуры исключительно: подобно оппозиции 'поэзия/проза', оппозиция 'риторизм/антириторизм' принадлежит к универсалиям человеческой культуры". А это, вне всякого сомнения, означает, что риторика не противопоказана ни одной эпохе.

Данное основание, разумеется, достаточно уже само по себе. Однако автор, уже готовый еще раз с удовольствием процитировать Ю.М. Лотмана, убежден, что риторика как наука не только не противопоказана нашей современности, но и прямо показана ей: "Следует обратить внимание на то, что существуют культурные эпохи, целиком или в значительной мере ориентированные на тропы  которые становятся обязательным признаком всякой художественной речи, а в некоторых предельных случаях - всякой речи вообще (курсив мой " К К.).

Автор склонен утверждать, что мы живем именно в одну из таких эпох. И хотя пригласить Ю.М. Лотмана в прямые союзники, по этому поводу уже не удастся, косвенным образом подтвердить данное заявление еще одной цитатой из статьи "Риторика" все же возможно: "...типологически тяготеют к тропам культуры, в основе картины, мира которых лежит принцип антиномии и иррационального противоречия".

Те, кому что-нибудь говорят эти слова, не могут не заметить, что в них фактически содержится почти исчерпывающая характеристика нашего "противоречивого времени", большинство противоречий которого действительно неустранимы (антиномичны) и действительно имеют иррациональный характер.

Впрочем, наше учебное пособие не есть учебное пособие по новейшей истории, а потому от дальнейших рассуждений "о характере текущего момента" придется воздержаться и обратиться, напротив, к V веку до нашей эры, извинившись за временной скачок длиною в двадцать пять веков;

(Впрочем, скачки такие все равно то и дело будут предприниматься на страницах данного учебного пособия, объективной причиной чему является то, что автору придется постоянно апеллировать к двум концепциям риторики " классической, с одной стороны, и современной, или общей, как ее еще называют, - с другой.)

V в. до н. э. - время "официального" появления риторики как научной дисциплины, которая, по словам С, С. Льюиса, "старше, чем церковь, старше, чем римское право, старше, чем латинская литература". Об "официальном" появлении риторики говорится потому, что задолго до этого времени соответствующие или, по крайней мере, сходные категории интенсивно разрабатывались в других "культурных регионах" - особенно продуктивно в Индии.

Однако европейская классическая риторика обязана своим становлением Древней Греции, где именно в V в. до н. э, появляется первый учебник по риторике.

Пиком риторических идей стали III - II вв. до н. э. - период, связанный с деятельностью "отцов риторики": Аристотеля, Исократа, Дионисия Галикарнасского. Начало нашей эры стало расцветом древнеримской риторики, наиболее значительные памятники которой - трактаты Цицерона и Квинтилиана.

Незадолго до угасания античности риторика считалась уже нормативной дисциплиной, то есть дисциплиной, следовать требованиям которой считалось обязательным, В таком виде ее получило и значительно развило Средневековье, включившее риторику в семь "избранных наук". С XVII в. риторика становится известной в России, где крупнейшими памятниками ее стали впоследствии пособия по риторике, принадлежавшие Макарию, Феофану Прокоповичу, Ломоносову.

На XVIII в. пришлось время рокового союза риторики с поэтикой и стилистикой, из которого риторика вышла в большом недоумении, а поэтика и стилистика - изрядно обогащенными. К началу XIX в. историки науки фиксируют упадок риторики.

XIX в. и первая половина XX в. - самый печальный период в истории ее развития. На нем нам придется остановиться подробнее, поскольку именно в это время по поводу риторики сложились основные заблуждения, многие из которых продолжают существовать и сегодня.

Незадолго до окончания этого периода (60-е гг. нашего столетия), когда присутствие ''риторического вируса" опять стало ощущаться в воздухе, ученые - прежде всего гуманитарии, озабоченные возможным "вторым пришествием" риторики, предприняли попытки разобраться в том, чем была риторика прежде, что принадлежало ей исторически и на что она в принципе могла претендовать теперь.

Однако ни к каким определенным выводам в этом направлении соответствующие изыскания тогда не привели, и точно разграничить "сферы влияния" не удалось. Удалось лишь констатировать, что "риторический вирус" уже давно проник в огромное количество научных дисциплин, инфицировав добрую половину гуманитарных и естественных наук, прежде всего таких, как стилистика, поэтика, логика, теория литературы, лингвистика, психология, социология...

Впрочем, ни одной из этих наук "риторика в целом" не понадобилась. Более того, в целом риторика даже могла бы помешать им - отчасти в силу своей нормативности, отчасти в силу слишком большой "заразительности" этой научной дисциплины: внедряясь в другие области научного знания, риторика грозила им смещением объекта исследований. Потому-то в ход и шли лишь отдельные категории и понятия риторики. Вынутые из состава научной парадигмы, категории и понятия эти, разумеется, трансформировались - иногда до полной неузнаваемости.

Так произошло, например, с тропами и фигурами, на время "простоя риторики" перекочевавшими в поэтику, стилистику и теорию литературы. Понятное дело, что при этом связь с элоквенцией (раздел риторики, традиционно содержавший тропы и фигуры) стала весьма призрачной. И уже довольно скоро случилось так, что из речевых приемов вообще тропы и фигуры превратились в речевые приемы художественной литературы: именно там со временем и стали локализовать такие явления, как метафора, метонимия, гипербола, параллелизм, инверсия и др.

Привести пример использования той или иной фигуры означало отныне привести пример из художественного произведения, причем чаще всего стихотворного. Возникло примечательное заблуждение, будто поэты говорят фигурами: заблуждение это навредило как фигурам - прочно закрепив за ними область стихотворного бытования, так и поэтам - строго обязав их пользоваться прежде всего фигурами. Поэзия вне фигур стала как бы недостойна называться поэзией, фигуры вне поэзии как бы перестали существовать. 

Впрочем, ''цитируя риторику", поэтика, к чести ее, постоянно давала ссылки на источники, что, будучи этически безупречным, тем нее менее лишь упрочивало представление "благодарных потомков" о риторике как о "науке говорить фигурами". Между тем сказать, что риторика - это "наука говорить фигурами" (или "наука говорить красиво"), как отмечалось выше, значит совершить непростительную ошибку.

Однако "привычка" сделала свое дело: риторику стали последовательно определять именно в качестве учения о красноречии. Кстати, традиции такого определения (как ни странно и ни парадоксально после всего, что сказано, это прозвучит!) восходят к самой античности; риторику и тогда многие представляли себе именно в этом качестве.

И не то чтобы подобные представления уже в те времена "не отражали истины" - просто понятие красноречия как такового со временем сильно изменилось, причем не в лучшую сторону. Под красноречием - как бы в полном соответствии с традициями риторики, а на самом деле вразрез с ними! - стали понимать "украшенную" речь.

Между тем, разумеется, «тропы не являются внешним украшением, некоторого рода аплике, накладываемым на мысль извне, - они составляют суть творческого мышления, и сфера их даже шире, чем искусство. Они принадлежат творчеству вообще". Так что трактовка красноречия как украшенной фигурами и тропами речи сослужила риторике плохую службу; именно "украшенная" речь впоследствии часто становилась предметом нападок критиков (из сопредельных риторики областей), противопоставлявших "украшенной" речи речь точную, лишенную украшений.

На самом же деле никакого противоречия между речью с фигурами (фигуральной, или фигуративной, речью, как мы будем иногда называть ее в этом учебном пособии) и точной речью нет - ни теоретически, ни исторически.

Теоретически фигуральной речи вовсе ни к чему отказывать в точности: так, например, едва ли не любая научная дефиниция обнаруживает в конце концов фигуральную "подкладку" (это либо возведение частного к общему или трансформация общего в частное, либо описание вместо называния, либо проекция одного на другое и т. д. - у всех этих операций есть точные названия на языке риторики). Так что... считать ли науку областью только и исключительно логики - это еще вопрос.

На протяжении всего "архаического" периода риторики отношения ее с логикой были вполне и вполне миролюбивыми (это отчасти объясняется тем, что одна из первых систематизации риторики и одна из первых систематизации логики принадлежат одному и тому же автору - Аристотелю, надолго подружившему риторику с логикой). А потому утверждать, что логика обязывает к точности употребления языка, в то время как риторика - к неточности, значит разрывать естественные связи, издавна существовавшие между этими двумя областями познания. Ю.М. Лотман пишет в этой связи: "...ошибочно риторическое мышление противопоставлять научному. Риторика свойственна научному сознанию в такой же мере, как и художественному. В области научного сознания можно выделить две сферы. Первая - риторическая - область сближений, аналогий и моделирования. Это сфера выдвижения новых идей, установления неожиданных постулатов и гипотез, прежде казавшихся абсурдными. Вторая - логическая.

Здесь выдвинутые гипотезы подвергаются проверке, разрабатываются вытекающие из них выводы, устраняются противоречия в доказательствах и рассуждениях. Первая - "фаустовская" - сфера научного мышления составляет неотъемлемую часть исследования и, принадлежа науке, поддается научному описанию.

<...>

Творческое мышление, как в области науки, так и в области искусства имеет аналоговую природу и строится на принципиально одинаковой основе - сближении объектов и понятий, вне риторической ситуации не поддающихся сближению. Из этого вытекает, что создание метариторики превращается в общенаучную задачу, а сама метариторика может быть определена как теория творческого мышления".

Данный подход к риторике нам очень хотелось бы сохранить в нашем учебном пособии, где риторика именно и трактуется как наука, связанная с творческим мышлением,

Исторически риторика тоже отнюдь не была наукой о фигуративной речи. Более того, риторика и понималась, скорее, как наука о точной, нежели как наука об украшенной речи, И в историю научного мышления она должна была войти не в качестве учения о том, чем украшать речь, но в качестве совершенно особой области знаний о том, каким образом передавать и хранить информацию.

Увы, история научного мышления распорядилась иначе. Одна из самых упорядоченных научных дисциплин, имевшая универсальный характер и заранее ответившая на многие из вопросов, которые только по недосмотру впоследствии снова возникли перед человечеством, риторика фактически совершила одну из красивейших во все времена акций самоуничтожения " замкнувши линию исследований, начатых ею же, в круг и оставшись вне этого круга ("...последние риторы проявили робость перед последствиями открытия, сделанного ими интуитивно!").

Дело в том, что риторика взяла на себя чрезвычайно масштабную задачу: всесторонне описать характер взаимосвязи между "миром вещей" и "миром слов", иными словами, показать, как происходит "трансформация" предмета в слово. Более глобальный и глубокий подход к речи представить себе трудно: реальная действительность и "вербальная действительность", являющаяся результатом переосмысления и преобразования реальной, получили в классической риторике максимально полное освещение с позиций человека, который осуществляет это переосмысление и преобразование и предъявляет его результаты подобным себе. Таким образом, "человек говорящий" (homo loquens) был поставлен в центр риторической концепции в целом.

В этом смысле риторика возложила, на себя контроль за всеми стадиями процесса трансформации предмета в слово.

За начало этого процесса отвечал первый раздел классической риторики под названием инвенция - раздел, в котором педантично рассматривалась процедура отбора материала для будущего сообщения. Речь шла прежде всего отнюдь не о "языковом материале" - речь шла о предметах реальной действительности, часть которых предлагалось выбрать из всего предметного многообразия, мира, а выбрав, отграничить от прочих, чтобы в дальнейшем перейти к их изучению как целого: во-первых, по отношению к "другим предметам", оставшимся в стороне после отбора, и, во-вторых, изнутри.

Инвенция предлагала говорящему систематизировать собственные знания по поводу отобранных им предметов, сопоставить их с наличными на данный момент времени знаниями других и определить, какие из них и в каком количестве должны быть представлены в будущем сообщении.

Иными словами, инвенция как раздел риторики, поставив во главу угла предмет, обеспечивала, таким, образом, доброкачественность предметного содержания сообщения.

Второй раздел классической риторики - диспозиция, получив в свое распоряжение уже "готовый к употреблению" предмет, превращал его в понятие и помещал в систему других понятий. Понятия становились объектом логических и аналогических процедур. Они определялись, делились, сочетались между собой, сополагались и противополагались.

Диспозиция призвана была гарантировать чистоту использующихся говорящим понятий и соблюдение правил оперирования ими. Разного рода злоупотребления в этой связи регулировались многочисленными законами и правилами, нарушения которых могли привести к логическим ошибкам от них тоже страховала диспозиция.

Наконец, диспозиция предлагала модели расположения понятий в составе единого речевого целого и следила за тем, чтобы от начала до конца сообщения понятия корректно перемещались из одной части целого в другую.

Таким образом, центральное место в практике диспозиции занимало понятие: диспозиция гарантировала доброкачественность понятийного аппарата говорящего.

Третий раздел классической риторики - элокуцня, давал говорящему возможность широко воспользоваться самыми разнообразными возможностями фигурального выражения - в дополнение к тем прямым, которые предлагала диспозиция. Элокуция открывала перед говорящим область паралогики. Те же самые процедуры, которые были запрещены с точки зрения логики и считались паралогическими (то есть ошибочными с точки зрения логики), приобретали здесь новый смысл: негативное использование законов логики v. преобразование их в законы паралогики создавало смысловые эффекты необыкновенной силы.

Эти эффекты были каталогизированы в виде многочисленных тропов (трансформаций значений) и фигур (трансформаций структур). Используя богатейшие возможности естественного языка, паралогика существенно расширяла логическую практику и сильно обогащала ее. Не случайно элокуцию принято считать античным учением о стиле: именно здесь на практике были четко противопоставлены ordo naturalis и ordo artificiaus, то есть сообщения,, построенные по "естественным" законам и по "искусственным" законам (разумеется, если не вкладывать в слово ''искусственный" негативного содержания, которое у этого слова появилось лишь впоследствии).

Сообщение, строящееся по '"искусственным" законам, предполагало присутствие личности "преобразователя" языка, полно реализующего заложенные в языке возможности. Соответствующая функция языка получила в работах уже современных нам исследователей название "риторической", или "поэтической", функции языка. Мы будем пользоваться первым термином (риторическая функция), вкладывая, в него; однако, более широкое содержание (см. ниже).

Стало быть, тем, вокруг чего строилась элокуция и что естественным образом завершало преобразование исходного предмета, было слово: отныне слово начинало жить самостоятельной жизнью как один из элементов вербального мира.

Таким образом, реальная действительность трансформировалась в сообщение, в вербальную действительность, а риторика становилась репрезентантом модели, впоследствии широко известной, например, в лингвистике как семантическая модель:



(диспозиция) понятие

предмет (инвепция)

слово (элокуция)



Однако здесь риторика не останавливалась: два следующие ее раздела предполагали обучение тому, как представить речевое целое слушателям (будем помнить, что риторика ориентировалась прежде всего на устную, ораторскую речь) и как сохранить его в памяти.

Акция, четвертый раздел риторики, отвечала за пластическое решение произносимой речи. В риторике внешнему поведению оратора всегда придавалось большое внимание. Оратор должен был, как это называлось бы на современном языке, "хорошо смотреться", то есть производить благоприятное впечатление на публику как манерой речевого поведения, так и внешним своим видом.

Понятно, что отсутствие заботы еще и об этом могло бы свести на нет все прочие усилия говорящего. Акция была призвана обеспечить необходимые удобства в освоении предлагаемого говорящим материала. Поэтому речь его должна быть мерной, продуманной с точки зрения, например, силы звучности, уровня высоты тона, количества и длительности пауз, иными словами, просодически ("произносительно") грамотной, с одной стороны; и кинесически убедительной, то есть сопровождаться соответствующими жестами (а также произноситься с учетом позы говорящего), - с другой. В свете этих требований постановке голоса, выработке осанки, овладению необходимым набором кинесических средств при подготовке оратора уделялось далеко не последнее внимание.

Мемория (тренировка памяти) представляла собой, пятый раздел риторики. притом что слова "четвертый" и "пятый" употребляются здесь в количественном, а не в ранговом значении: акция и мемория (в отличие от первых трех разделов) легко могли меняться местами. Этот раздел должен был служить разработке определенной мнемотехники, которая давала возможность полагаться не только на оперативную память говорящего и присущий ему набор энциклопедических знаний, но и на особые приемы запоминания материала, гарантирующие оратору возможность контролировать всю структуру произносимой им речи и при необходимости (в порядке импровизации) подключать сведения из известных ему областей знания, не разрушая целого. Фактически владение меморией должно было обеспечить говорящему постоянную доступность сведении из имеющегося у него "банка данных" и возможность быстро и кстати воспользоваться любым из этих сведений.

Таким образом, одним из наиболее ценных в научном отношении качеств риторики была ее цельность. Разделы риторики отнюдь не представляли собой конгломерата частей, трактующих каждая о своем: все они стояли на общем фундаменте persuasio (греч. peitho), что в наиболее точном переводе звучит как убеждение. Потому-то риторика и определяется часто как наука об убеждении, или как наука убеждать.

При таком взгляде на риторику становится очевидным, что использовать ее действительно можно не только применительно к публичным речам, но и к широкому кругу самых многочисленных и разнообразных ситуаций, в которых собеседники вступают в речевое взаимодействие - будь то выступление перед аудиторией или разговор двух друзей при закрытых дверях; Ведь "убедить" означает прежде всего приобрести союзника. Трудно представить себе, что хотя бы одному из говорящих хотя бы на одну минуту это может быть безразлично.

Persuasio - одна из самых широких категорий классической риторики. Точных границ этой категории установить практически невозможно. Однако вполне возможно указать категории, которые были соотнесены с persuasio и с помощью которых убеждение реализовывалось в конкретных сообщениях. Таких основных категорий было три:



• логос (logos),

• этос (ethos), 

• патос (pathos, пафос).



Понятие логоса предполагало средства убеждения, оперирующие к разуму. Так, аристотелевскую риторику принято вообще считать логос-» риторикой еще и потому, что логическим и аналитическим средствам убеждения в ней отводилось весьма заметное место. Два главных средства убеждения, которым Аристотель уделял особое внимание, - это силлогизм (умозаключение от общего к частному по всем правилам) и энтимема (сокращенный силлогизм, в котором процедура умозаключения осуществляется не полностью).

Речь о них пойдет у нас в главе "Диспозиция". Пока же достаточно сказать, что уже само по себе понятие энтимемы было развернуто как бы с учетом повседневного дискурса. В реальной речевой практике говорящие редко пользуются "логически чистыми'9 умозаключениями, довольствуясь чаще всего энтимемами. (Так, утверждая: "Это из области риторики, так что этого тебе не понять", я пропускаю суждение о том, что ты не подготовлен по риторике. Мой собеседник, разумеется, сможет "прочесть" энтимему, восстановив опущенный мною смысл.)

Понятие этноса реферировало к средствам убеждения, апеллирующим к нормам человеческого поведения (в том числе и речевого поведения). В этом смысле говорящий, в частности и по Аристотелю, должен "опознаваться" слушателями как "человек достойный" - и в широком смысле этого выражения, и в узком (достойный говорить, достойный, чтобы его слушали). Утверждалось, что личные этические качества говорящего определяют все содержание его сообщения и что слушатели всегда имеют возможность составить себе представление о том, каков эгос говорящего. Во многом в зависимости от этого они и оценивали его сообщение.

Понять, как влияет этос на оценку сообщения, поможет одна из басен датского писателя и драматурга Л. Хольберга, повествующая о состязании в красноречии Аиста и Ястреба, в котором побеждает Аист. Речи, подготовленные ими, одинаково хороши, однако Судья, отметив это, говорит, что судиться, как одинаково хорошие они все равно не могут, поскольку одна из них произнесена невинным Аистом, а вторая - хищной птицей.

Понятие пафоса соотносилось со средствами убеждения, апеллирующими к чувствам.

 Суть пафоса состояла в том, что говорящему следовало уметь вызвать в слушателях чувства, которые могли бы повлиять на их мнение. Вопрос же, стоявший перед говорящим в этом отношении, был следующим: должен ли и он сам испытывать те чувства, к которым склоняет присутствующих? И если да, то имеет ли он право "показывать" эти чувства слушателям?

Риторика учила быть искренним, но "обуздывать" пафос и не выставлять его напоказ. Риторически образованный говорящий должен был уметь вызвать нужные чувства в слушателях без того, чтобы быть театральным. Сложность этой установки, кстати, и обусловила довольно забавную судьбу слова ''пафос" в истории человечества: с одной стороны, его впоследствии стали понимать как аффектацию, высокопарность, с другой - как особенную торжественность в ответственных ситуациях.

Правильное обращение с категориями логос, этос и пафос (содержание которых, вне всякого сомнения, было разработано в риторике гораздо полнее, чем здесь представлено) предполагало, что сообщение на всем своем протяжении постоянно контролируется во всех трех аспектах. Переводя разговор на более современный язык, можно, таким образом, утверждать, что риторика фактически закладывала в структуру сообщения такие лишь впоследствии высоко оцененные наукой критерии, как критерий истинности (категория "логос"), критерий искренности (категория "этос") и критерий релевантности речевого поведения (категория "пафос").

Еще раз обратим внимание на то, что речь идет о классической риторике, то есть риторике тех времен, когда прочие научные дисциплины (такие, например, как лингвистика или литературоведение) не были представлены в том объеме, который мы знаем сегодня. Потому-то риторике и пришлось взять на себя роль систематической науки, последовательно и подробно описывающей "процесс говорения в целом": начиная от описания звуков человеческой речи и кончая оформлением высказываний в сообщение и "исполнением" его перед слушателями. В этом смысле риторика была наукой синтетической, то есть соединившей в себя сразу много наук, каждой из которых еще только предстояло развиться в дальнейшем,

Развитие этих наук привело к вариантам "полной" и "сокращенной", или "редуцированной", риторики: риторика редуцировалась по мере того, как ответственность за отдельные ее разделы брали на себя новые научные дисциплины. Впрочем, уже в составе самой риторики начали оформляться более крупные, чем пять названных выше разделов, "единства", отражающие представления ученых о центробежной силе риторики, фактически разносившей ее на части.

В основе этих тенденций лежали представления о том, что риторика в принципе имеет дело с такими процессами, как процесс мышления (1), процесс построения текста (2), процесс его речевого осуществления (3), а говоря еще более схематично - с "материалом" и его "оформлением".

Осуществлявшаяся таким образом "схематизация" риторики редуцировала ее до двух крупных единств (или двух разделов второго порядка) в соответствии с известным афоризмом Платона: кто ясно мыслит, тот ясно излагает. Цицерон и Квинтелиан, не последние авторитеты в области классической риторики, считали вполне достаточным различать vis ingendi и copia dicendi, или sapientia и eloquentia (искусство мыслить и искусство говорить).

Различие этих двух "компонент" в составе риторики оказалось весьма существенным для дальнейшего ее развития.

Сама возможность редуцировать риторику до двух разделов второго порядка подсказала и пути сепаратного изучения этих разделов. В частности, современная риторика (под какими бы названиями она ни предъявлялась) обычно предлагается либо в так называемом "ерельмановском варианте", как теория аргументации, либо в виде инвенции и диспозиции (иногда еще акции и мемории), либо в виде только элокуции.

Кстати, алокуции - наиболее, пожалуй, красивому разделу риторики - в этом отношении, как правило, редко везет: сведения из данной области традиционно "выбрасываются" за пределы риторических пособий или сокращаются до минимума. И это несмотря на то, что именно в разделе элокуция сложились представления о том, каков характер речевых средств, которые эффективнее всего приводят к нужной говорящему цели.

Именно элокуция сформировала в своем составе основные приемы косвенного речевого воздействия на слушателя - говорящему предлагался широкий выбор паралогических возможностей, используя которые, он добивался убедительности речи. С другой стороны, именно данный раздел риторики впоследствии вызывал больше всего недоверия к этой научной дисциплине. Критики риторики, "вооружившись" рекомендациями из области элокуции, приводили в качестве примеров пустого украшательства и погони за языковыми эффектами именно тропы и фигуры.

В принципе же риторике не в чем было оправдываться, хотя бы уже потому, что элокуция вовсе не существовала ни как отдельная по отношению к риторике дисциплина (то есть элокуция, в качестве одной из частей риторики, решала, разумеется, те же задачи, что и риторика в целом), ни как декоративная область риторики. Само по себе слово "элокуция" соотнесено с глаголом "eloquof, что означает "я высказываю", "я излагаю". И, несмотря на то, что в первоначальной своей редакции риторика вообще не имела отношения к дискурсу, к повседневной речи, польза ее и в этом отношении была осознана уже довольно давно.

Мировоззренчески, концептуально элокуция находилась по отношению к другим разделам в весьма и весьма сложных отношениях. Но даже беглый исторический взгляд на элокуцию позволяет, получить представление о том, что раздел этот, разумеется, не был "третьей стадией" обработки;

материала, как иногда принято его представлять. Элокуция, вместе с инвевдией и диспозицией, присутствовала в акте создания речевого целого, что называется, с самого начала. Она отнюдь не "включалась" лишь на каком-то продвинутом этапе формирования сообщения, когда требовалось "облечь сообщение в слова". Сообщение, вне всякого сомнения, изначально представляло собой явление речевое, то есть состояло из слов и предложений, упорядоченных вокруг темы.

Другой вопрос, на что, прежде всего, это сообщение было ориентировано - преимущественно на логическое развертывание темы или преимущественно на паралогическое ее представление. Выбор такой действительно ощущался как вполне реальный. А это говорит о том, что риторике удалось уловить главную закономерность человеческого мышления, только впоследствии точно описанную наукой. Закономерность эта хорошо известна и состоит в том, что человеческое мышление двухполушарно, то есть представляет собой результат сложного взаимодействия двух корреспондированных между собой частей. Научные достижения последнего времени показали, что "язык" одного полушария в принципе непереводим на "язык" другого. Однако, поскольку "языки" эти существуют в составе одного целого, обмен между ними, тем не менее, происходит. Этот обмен - процесс установления эквивалентностей, которые в актах мышления могут замещать друг друга.

Отсюда, в частности, следует, что риторика, задолго до развития группы наук, изучающих мышление, начала строительство и этого "моста", моста от логики к паралогике, и добилась бы в данном направлении еще больших успехов, если бы смогла сохранить единство в себе самой,

Однако история развития риторики свидетельствует о постепенной утрате этого единства. Путь риторики - это путь постепенного смещения интересов в область паралогики, для описания которой у риторики не всегда находились адекватные средства. Внимание риторов интуитивно ориентировалось на элокуцию, причем часто в ущерб инвенции. "Как сказать" становилось со временем важнее, чем "что сказать": от вещи (res) риторика переходила к слову (verba).

Исторически оформление элокуции в качестве основной области риторики объяснялось, прежде всего, политическими причинами: после падения римской республики (31 г. до н. э.), где красноречие чуть ли не конституционно вменялось в обязанность граждан, оно отошло в распоряжение школьных учителей: именно школьные учителя стали "руководить" риторикой. Проводя занятия по декламации, они намеренно предлагали ученикам так называемый отвлеченный (часто романтический) материал, направляя их внимание исключительно на риторические фигуры, которые подлежали каталогизации и заучиванию.

Речевые фигуры представляли собой формы непрямого воздействия на аудиторию, в силу чего (как об этом будет сказано ниже) построенные из них высказывания фактически не могли быть поставлены под сомнение или корректно опровергнуты с помощью обычных речевых операций, базирующихся на логике.

Однако в задачи знатока в области элокуции входил не только отбор нужных ему фигур, но и организация их в некое целое, в составе которого фигуры гармонично расположены относительно друг друга. В речи фигуры не должны были ни '"торчать" (то есть опознаваться, бросаться в глаза как фигуры при первом же предъявлении!), ни "висеть" (то есть восприниматься как нечто добавленное сверх необходимости, "дал красоты") Фигурам следовало занять в речи настолько естественное место, чтобы речь была без них немыслима.

Понятно, что овладеть фигурами требовалось как в принципе - поняв их место и функции в языке, так и конкретно каждой из них - уяснив для себя "принцип работы" именно данной фигуры в отличие, скажем, от всей совокупности прочих фигур. При этом опытный оратор должен был действительно хорошо представлять ^себе всю совокупность фигур. Стало быть, задача была отнюдь не из легких.

Следует еще раз со всей настойчивостью подчеркнуть, что восприятие фигур как чего-то внешнего по отношению к языку никогда не было особенно свойственно риторике. Даже на ранних этапах становления этой науки фигуры рассматривались как органическое свойство языка, как одна из по праву принадлежащих ему областей, без которых язык (и особенно живой язык) немыслим. То есть речь изначально шла не о том, чтобы "делать фигуры из языка", но о том, чтобы, находя фигуры в языке, использовать их как можно эффективнее, а именно ~ при их посредстве делая сообщение наиболее точным.

При всей своей нормативности риторика отнюдь не была стерильной наукой, одобрявшей лишь речевое поведение в соответствии с правилами. Концептуальное совершенство риторики было таково, что возможные "нарушения правил" были тоже гениально предусмотрены ею. Сосуществование в составе одной концепции логики и паралогики базировалось не на том, что высказывание можно осуществить как с помощью лотки, так и с помощью паралогики, паралогические средства использовались тогда, когда информация просто не могла быть передана по-другому.

Именно это и дало возможность поздним исследователям (подчеркнем это еще раз) ввести понятие "риторической функции" языка, к которой мы обещали вернуться. Здесь удобно дать определение этой функции: в дальнейшем мы будем придерживаться именно его. Риторическая функция понимается здесь как функция паралогического использования языка для передачи информации, которая не может быть передана логически. Что касается тропов и фигур, то роль их применительно к повседневному дискурсу будет описана в главе "Элокуция".

Рассматривать процесс отхода риторики от "линии инвенции" в сторону "линии элокуции" как процесс деградации этой науки ни в коем случае не следует. Не только потому, что в конце концов любая наука вольна выбирать объект исследования, исходя из собственных потребностей. И даже не только потому, что инвенция и диспозиция (в отличие от элокуции) едва ли не с самого начала служили двум госпожам - логике и риторике, постепенно все очевиднее смещаясь в направлении к первой.

Разумеется, риторика как целостная система представлений не была результатом единичной мощной мыслительной акции: она складывалась постепенно и стала целостной научной концепцией лишь на исходе длительного периода становления. Неудивительно поэтому, что процесс в целом был связан с медленной специализацией каждого из разделов риторики, со все более точным определением целей и задач каждого из разделов.

Элокуция, будучи разделом, связанным прежде всего с "миром слов", то есть с творческими потенциями языка, естественно, начинала рассматриваться как наиболее продуктивная (и наиболее "своя"!) область риторики. Если характер и количество логических ошибок действительно поддавался каталогизации и, так сказать, непротиворечивому описанию - то есть мог быть представлен в виде ряда правил, нарушение которых приводит к тому, что сообщение становится непонятным или неистинным, - то характер и количество эффектов, возможных при креативном использовании тех же паралогизмов, предсказать оказалось практически невозможно.

Элокуция ни в коем случае не оказалась противопоставленной диспозиции, напротив, отчетливо обозначилось, что общего между двумя этими разделами риторики гораздо больше, чем изначально предполагалось. Фактически одни и те же отношения между понятиями и суждениями просто могли работать "в разные стороны", порождая в одном случае отрицательное, в другом - положительное качество. Элокуция фактически взяла на себя ответственность за реабилитацию языка как "живого" образования, в противовес языку как набору желательно однозначных элементов.

С другой стороны, диспозиция и элокуция апеллировали и к одним и тем же операциям с понятиями и суждениями: градация, сопоставление, выведение одного из другого и т. д. Только совершать такие операции в первом случае запрещалось, во втором, напротив, полагалось.

Понятно, что наука, в которой по поводу одних и тех же явлений давались прямо противоположные рекомендации, не могла оставаться тождественной себе: разрываемая внутренним противоречием необыкновенной силы, она должна была либо погибнуть, либо трансформироваться. Причиной такого поистине трагического положения стал, видимо, тот необыкновенно высокий научный уровень, которого риторика достигла: открытие, сделанное ею, есть открытие чуть ли не буддистского толка. Если "нет разницы" между ошибкой, с одной стороны, и открытием" с другой, если одни и те же действия приводят к прямо противоположному результату, в то время как прямо противоположные действия - к одному и тому же, понятно, что развивать такую логическую закономерность было бы просто опасно: в конце концов, сама необходимость науки, предлагающей такие закономерности, оказалась бы под сомнением.

Таким образом, собственно логические (или, точнее говоря, имеющие отношение к логике) операции (с обслуживающими их разделами инвенции и диспозиции, однако в первую очередь все-таки диспозиции) отошли к логике; в распоряжении риторики осталась элокуция. Потеряв связь с диспозицией, элокуция, выступающая теперь как риторика в целом, вынуждена была уступить диспозиции и такие категории, как perspecuitas (ясность мысли) и aptum (языковая целесообразность). Делясь с грамматикой, пожертвовала ей puritas (грамматическую правильность) и осталась, в конце концов, с тем, что мог предложить раздел omatus (художественность, красота).

В этом качестве, то есть в качестве сильно редуцированной элокуции, риторика как раз и подверглась нападениям со всех сторон, несмотря на то, что по законам самой же риторики судить о целом по части - значит совершать логическую ошибку. Как бы "суверенно" ни существовал впоследствии раздел элокуция, сложился он не сам по себе, а в составе соответствующей научной дисциплины, то есть восприниматься он должен был лишь по отношению к другим разделам риторики, как минимум по отношению к "Инвенции" и "Диспозиции".

В таком состоянии вторая половина XX в. и получила риторику: интерес к ней возник как интерес к территории, на которой, может быть, есть чем еще поживиться. Признанной временной границей "второго рождения" риторики считаются 60-е годы нашего столетия. Именно тридцать лет назад риторика была вновь открыта как чрезвычайно перспективная наука и с тех пор продолжает интенсивно разрабатываться.

Риторике не удалось сохранить цельность: разделы ее, в прошлом входившие в состав одной науки, "разошлись в разные стороны". Теорию аргументации (инвенцию и диспозицию) приняла в свои объятия теория коммуникации; элокуция встретила радушный прием у семиотики, науки о знаках и знаковых системах.

В принципе полного описания задач современной - "новой", "общей" риторики в настоящее время не существует. Риторика со всей очевидностью утратила нормативный характер, поэтому авторы сегодняшних учебных пособий, как уже указывалось выше, в каждом конкретном случае сами определяют объем и характер сведений, которые имеет смысл передать студенческой аудитории.

Уровень этих пособий, как в России, так и в Европе (куда автора данного пособия забросила, точнее, перебросила судьба) весьма различен, однако, справедливости ради, следует заметить, что "риторическая традиция" в Европе не прервалась столь роковым образом, как это произошло в России: риторика в Европе была и остается одним из стабильных курсов в обучении '"новых поколений".

Причем здесь риторика изучается как в плане истории классической риторики, с более или менее подробным представлением имен и концепций (^сто далекого) прошлого, то есть собственно научно, так и в плане современной риторики, ориентированной на обучение "приемам письма" (представленным тоже в разной степени), то есть собственно практически.

В данном учебном пособие сделана попытка некоего симбиоза классической (теоретической) и современной (теоретической и практической) риторики: автор видит свою задачу отчасти в том, чтобы преодолеть разрыв "риторической традиции", попытавшись объединить требования к сообщению, принятые в классической риторике, с рекомендациями и пожеланиями "неориторов". Автор надеется, что читателям удастся почувствовать эту преемственность.



В современной поэтике и семиотике термин "риторика" употребляется в трех основных значениях: лингвистическом - как правила построения речи на сверхфразовом уровне, структура повествования на уровнях выше фразы; б) как дисциплина, изучающая "поэтическую семантику" - типы переносных значений, так называемая "риторика фигур"; в) как, "поэтика текста", раздел поэтики, изучающий внутритекстовые отношения и социальное функционирование текстов как целостных семиотических образований. Этот последний подход, сочетаясь с, предыдущими, кладется в современной науке в основу "общей риторики" (Лотман Ю.М. Указ соч., с. 167).





ГЛАВА 2. ИНВЕНЦИЯ

Инвенция (в переводе на русский язык - изобретение) есть искусство добывания и предварительной систематизации материала.

Как раздел риторики инвенция предполагала разработку проблематики, связанной с предметной областью речи, а именно с тем, о чем пойдет разговор.

В первой главе, в ходе краткого обзора пяти разделов риторики, уже говорилось, что инвенция, по сравнению с другими разделами, наиболее тесно связана с "миром вещей" и в этом смысле фактически является переходом от неречевой действительности к речевой. Искусство добывания материала, таким образом, предполагало прежде всего введение в речевой оборот некоторого количества фактов, почерпнутых в реальной действительности.

Именно так и поступает любой говорящий: мотивации, которые заставляют его прибегнуть к сообщению, следует искать за пределами языка. В повседневной реальности мы говорим о тех предметах и явлениях окружающего нас мира, которые, с нашей точки зрения, этого заслуживают. Инициация сообщения всегда предполагает, что отбор некоторой группы предметов и/или явлений уже предварительно осуществлен.

Так, только в редких случаях я могу предложить кому бы то ни было "поговорить о чем-нибудь". Но и такое предложение - даже если я настолько безрассуден, что сделаю его! - будет фактически означать, что у нас (то есть у моего партнера и меня) есть, по крайней мере, несколько тем, которые гипотетически могли бы стать предметом нашего внимания. Однако это не будет означать, что я приглашаю партнера к процессу "производства слов" как таковому.



§ 1, Мотивы отбора "фрагментов действительности"

Механизм отбора "фрагментов действительности" - предметов и/или явлений, по поводу которых происходит речевое взаимодействие в повседневной коммуникации, не освещался в разделе инвенция напрямую. Дело в том, что риторика сформировалась (и на это в дальнейшем неоднократно придется ссылаться) в ориентации на судебные речи, как наука, обслуживающая потребности судопроизводства. Иными словами, "предметная область" риторики (в данном случае - давенции) была изначально весьма и весьма четко обозначена. Вопроса, "о чем" говорить, стало быть, не возникало.

Тем не менее косвенным образом обращения говорящих к тому или иному "фрагменту действительности" были все-таки типологизированы. Причем соответствующая типология возникла на базе философии. Типология эта базируется на такой категории, как интерес. Примечательно исходное, латинское, значение этого слова. Interest в переводе с латинского означает важно. Именно это значение и задает вектор в изучении интереса к тому или иному объекту или явлению действительности.

Иметь интерес к чему бы то ни было изначально идентифицировалось с ощущением "важности" этого ^его-то" в жизни общества. В хорошо известном риторам трактате Гельвеция "Об уме", в частности значилось:

"Если физический мир подчинен закону движения, то мир духовный не менее подчинен закону интереса. На земле интерес есть всесильный волшебник, изменяющий в глазах всех существ вид всякого предмета". В частности, из этого высказывания следовало, что причиной любого действия, совершаемого нами, является интерес.

Риторика как наука о речевых действиях, вне всякого сомнения, не могла рассматривать в качестве причины речевых действий что-либо иное/чем интересы. А стало быть, уже на ранних этапах становления риторике пришлось учитывать и различные виды интересов, вызывающих те или иные речевые действия. Виды эти не были систематизированы подробно. Речь шла прежде всего о различении интересов по уровню их широты. На основании данного классификационного критерия выделялись такие виды интереса, как общественный, групповой и индивидуальный.

Именно эти виды интереса " в той степени, в какой они были присущи отдельной личности, - и диктовали обращение оратора к той или иной теме. Дифференциация тем на "масштабные" и "мелкие" ведет свое начало именно отсюда.

Иногда утверждается, что применительно к ораторскому искусству античность не знала такого понятия, как индивидуальный интерес. Речь, произносимая говорящим, с этой точки зрения, не была "речью от себя". Однако, не вдаваясь в длительные дискуссии, заметим, что дело, видимо, обстояло не совсем так. Античность была временем, когда, по словам выдающегося русского ученого АФ. Лосева, личность прекрасно умела "координировать" собственные интересы с интересами общества. Поэтому, Говоря "от лица общества", оратор тем самым говорил и от своего имени тоже. В этом, может быть, и заключается секрет того недостижимо высокого уровня, какого публичная речь достигла в соответствующие времена. Более полного совпадения личных интересов с общественными история человечества впоследствии не знала.

Отсюда и рекомендация классической риторики, в соответствии с которой обращение к теме всегда мотивируется (и должно быть мотивировано) социальным интересом. Только в этом случае оратора ожидал успех.

Если придерживаться данной рекомендации, то, видимо, можно утверждать, что успех любого речевого взаимодействия тоже зависит от того, какого рода интересы движут собеседниками. Интересы эти со всей очевидностью должны быть общими. Сколько бы я ни убеждал моего партнера по речевой коммуникации в том, что многозабойное бурение интересная тема, сколько бы ни аргументировал интересность этой темы, в частности ссылками на то, что при разведке крутопадающих залежей многозабойному бурению просто нет альтернативы, вероятность пробуждения в моем собеседнике острого интереса к этой теме остается ничтожно малой. Кроме того единственного случая, когда мой собеседник - бурильщик и, стало быть, "сооружение скважин с ответвлениями в виде дополнительных стволов, направленно отбуренных от основного ствола скважины" (а именно так определяется многозабойное бурение в энциклопедических словарях) составляет для него смысл жизни.

Таким образом, предмет, который "движет мною" как говорящим, должен, по крайней мере, попадать в ноле внимания слушателей. Понятно, что чем менее индивидуальный интерес представляет предмет, тем больше потенциальных собеседников находится в моем распоряжении и тем больше вероятность того, что случайно выбранный мной кандидат в собеседники захочет поддерживать предлагаемое ему речевое взаимодействие.

Однако, если бы данная закономерность действительно формулировалась так просто, инвенция, может быть, и вообще была бы не нужна: достаточно было бы порекомендовать любому говорящему выбирать предмет, соответствующий общественному, в худшем случае - групповому интересу, и успех коммуникации обеспечен. Но рекомендации такой инвенция тем не менее, не давала, 

Объяснялось это прежде всего тем, что предложенная выше закономерность отнюдь не определяла уровня продуктивности речевого контакта. Дело в том, что предмет, применительно к которому наблюдается общественный интерес, далеко не всегда известен говорящему в той же степени, в какой ему обычно известен предмет его индивидуального интереса. И если по поводу того же многозабойного бурения, составляющего предмет моего личного интереса, я могу говорить часами напролет, то по поводу такого "предмета" общественного интереса, как моральный облик президента Соединенных Штатов Америки, моей речевой энергии может хватить не более чем на пять минут. Сомневаюсь также, что в течение этих пяти минут мною будут высказаны какие-либо действительно заслуживающие внимания соображения, за которые мне всю оставшуюся жизнь хотелось бы нести персональную ответственность.

Здесь-то и приходит на помощь инвенция с ее опытом корреспондирования индивидуального и общественного интереса. Инвенция, в частности, учит: любой говорящий имеет сильные стороны в том, что касается владения определенной предметной областью. В этом случае главной его задачей становится прежде всего определить, какое место данная предметная область занимает относительно предметных областей, приковывающих к себе общественный интерес.

Шансов переоценить общезначимость многозабойного бурения у меня, например, нет. Это означает, что мне как говорящему с самого начала следует отдавать себе отчет в том, что судьба распорядилась мною достаточно "экономно": предметная область, в которой я силен, принадлежит к разряду крайне узких. Если это действительно так, то возможностей "сопрячь" область моего индивидуального интереса с областью интереса общественного у меня маловато. А потому мой удел, на первый взгляд, - выбирать аудиторию, представляющую определенные групповые интересы (скажем, аудиторию бурильщиков), или собеседников, индивидуальные интересы которых совпадают с моими.

Таким образом, вопрос о выборе ^фрагмента действительности" как предмета разговора превращается в вопрос о выборе аудитории. Именно аудитория становится той "средой", в которой может или не может существовать мой "предмет". А значит, минимум представлений об аудитории, который от меня требуется прежде чем я начну говорить, - это осознание того, до какой степени в принципе данная аудитория является пригодной для меня "средой".

Уже здесь может показаться, что я с моим многозабойным бурением совсем безнадежен и что у меня нет никакой возможности приспособить предмет моего индивидуального интереса к интересу общественному. Однако вывод этот весьма преждевременный: инвенция тем и была хороша, что не предполагала безнадежных ситуаций. И более того: спасение мое, с точки зрения инвенции, могло быть не в том, чтобы найти одного-двух понимающих меня бурильщиков в пестрой уличной толпе, но в том, чтобы всего-навсего - взглянуть на ситуацию трезво. А именно так: предмет моего индивидуального интереса, в том виде, в котором предмет на данный момент существует для меня, "несъедобен".

Оговорка с использованием курсива имеет в данном случае первоочередное значение, поскольку, в сущности, здесь инвенция и начинает/работать в полную силу. Ибо тот вид, в котором предмет на данный момент существует для меня, определенно не есть единственный вид, в котором он в принципе для меня может существовать.

Хитрость здесь отнюдь не в том, чтобы, популярно объяснив прелести многозабойного бурения "широким массам", заставить их полюбить "сооружение скважин с ответвлениями в виде дополнительных стволов": таких романтических задач инвенция перед собой никогда не ставила, видимо; понимая, что с любовью к сооружениям скважин надо родиться. "Хитрость" же состояла в том, чтобы, не перевоспитывая аудитории, изменить вид предмета, причем изменить его не столько для аудитории (для нее предмета этого пока так и так нет!), сколько для меня самого.

Рекомендация эта скрыто реферирует к той особенности индивидуального интереса, которая впоследствии получила название "профессионального кретинизма". Уже в древние времена было замечено, что человек, "захваченный" той или иной темой, обязательно является и носителем индивидуального стереотипа в том, что касается данной темы. Иными словами, тема существует в его сознании в раз и навсегда "зафиксированном" виде и способна воспроизводиться только так, как она уже многократно воспроизводилась, то есть без учета времени и места, характера слушателей и т. д. "Это интересно для меня" начинает значить, что "это интересно вообще".

Поразительно, но подлинные знатоки в той или иной узкой области знаний, как правило, хуже всего могут представить свою область знаний посторонним. Эти подлинные знатоки практически неспособны варьировать содержание интересующей их предметной области, ибо данная область становится для них "неприкосновенной", "священной". А это и проявляется в том, что освещаться она может исключительно в тех же самых выражениях, которые однажды были (может быть, даже успешно!) найдены для нее.

Между тем, очевидно, что применительно к разным категориям слушателей должны существовать разные способы развертывания одной и той же темы. И это не столько потому, что разные категории слушателей в разной степени проявляют интерес к теме. Гениальным открытием инвенции было то, что уровень общественного интереса к той или иной теме есть прежде всего вопрос градуирования.

Как это понимать? Следующим образом: общественно неинтересных тем не существует " существуют лишь неправильно градуированные темы. Например, меня, как представителя так называемого широкого социума, не интересует месса ди воче, поскольку в моей персональной жизни месса ди воче не только не является предметом моих забот, но и просто не занимает никакого места: я вообще не знаю. что это такое. А потому приглашение меня к разговору о месса ди воче поставит меня в тупик: приглашение такое я могу принять из любопытства, но не по причине индивидуального интереса к теме. Значит ли это, что меня вообще не следует приглашать к разговору о месса ди воче? Определенно нет.

Есть некоторая вероятность, что, например, итальянское бельканто интересует меня чуть больше, чем месса дн воче: я, по крайней мере, знаю, что итальянское бельканто есть вокальный стиль. Однако приглашать меня к обсуждению итальянского бельканто тоже небезопасно: я могу сослаться на неосведомленность в данной области знаний и не принять приглашения. Итальянское бельканто не является в моей жизни вопросом первостепенной важности. Получается, что к разговору об итальянском бельканто меня тоже не имеет смысла приглашать? Воздержимся от ответа: нег, не имеет, и попробуем продвинуться еще немного дальше.

Проблема возможностей человеческого голоса меня, опять же, как представителя социума, в первую очередь, конечно, не волнует, однако сказать, что проблема эта находится за границами моих интересов вообще, было бы неправильно. Так, я с интересом могу выслушать сообщение о том, что можно "сделать" с помощью голоса. Более того, я, скорее всего, даже попытаюсь и сам "сделать" что-нибудь подобное. Видимо, я приму приглашение к разговору о возможностях человеческого голоса, правда, только в том случае, если мне на момент этого разговора вообще нечем будет больше заняться. Следует ли приглашающему терпеливо ждать, когда такой "момент праздности" наступит в моей жизни? Оставим пока и этот вопрос без ответа.

Зададим себе лучше вот какой вопрос: почему меня интересуют возможности человеческого голоса, пусть даже только хоть в какой-то степени? Ответ очевиден: потому что меня вообще интересуют возможности человека (обоснования данного положения предъявлять, видимо, ни к чему). Разумеется, это не означает, что я очертя голову брошусь участвовать в разговоре "Давайте обсудим возможности человека!", поскольку возможности человека интересуют меня вообще-то в проекции на конкретного человека, то есть, например, на меня самого (если поблизости в данный момент нет более подходящей и интересной для меня кандидатуры, которая в принципе легко может оказаться поблизости, но данный вопрос мы оставим в стороне).

Итак, если мне, скажем, в не слишком неблагоприятной обстановке (например, не в вагоне метро, когда я приготовился к выходу) задан вопрос, могу ли я, начав говорить очень тихо, постепенно повысить громкость моего голоса до максимальной и после этого постепенно же вернуться к первоначальному уровню громкости, я буду очень даже не прочь попытаться. Хотя бы только и из так называемого спортивного интереса, то есть из желания узнать, до какой степени это для меня достижимо. Разумеется, попытка, скорее всего, удастся не слишком, но это определенно будет попытка осуществить месса ди воче, которая - после данной попытки - перестанет быть для меня "совершенно чужой" и, может быть, даже покажется крайне интересной.

Тот, кто не осуществил месса ди воче до прочтения сноски, вероятно, все-таки сделал это после прочтения сноски (за исключением, пожалуй, совсем уж серьезных людей, которым легкомысленный автор приносит свои запоздалые извинения). Так что соответствующий вопрос, видимо, можно считать закрытым

Попытаемся понять, что произошло с большинством из нас на протяжении разговора о месса ди воче - приеме бельканто, предполагающем медленный подъем голоса от pianissimo до fortissimo и медленный возврат обратно. Произошло следующее: предмет моего индивидуального (правда, все-таки случайного) интереса каким-то образом превратился в предмет общественного (во всяком случае, читательского) интереса. Допускаю даже, что у читателей возникло странное желание услышать все-таки, как звучит эта пресловутая месса ди воче в профессиональном исполнении.

Вообще же говоря, на наших глазах чужое для нас понятие было риторически (инвенционалъно) градуировано, то есть, представлено серией последовательных ступеней:

В этом и состояла одна из главных рекомендаций инвенции: она касалась того, как индивидуальный интерес может быть "сопряжен" с интересом общественным: нужный говорящему предмет градуируется по вертикали таким образом, чтобы оказаться в поле зрения говорящего, после чего искомая ступень градации (доступная пониманию слушателей) переносится по горизонтали в конкретную - данную " речевую ситуацию, "с учетом присутствующих" (подробнее о технике этого переноса см. следующий параграф).





месса ди воче



долго выдерживаемые звуки (намеренно пропущенная ступень градации)



итальянское бельканто



возможности человеческого голоса 



возможности человека 

мои возможности



Фактически проделанная нами процедура хорошо известна, например, каждому профессиональному журналисту, командированному "далеко от Москвы" с целью написания материала хоть и о том же многозабойном бурении. Журналист понимает, что многозабойное бурение не является

предметом общественного интереса и что его, журналиста, задача - сделать так, -чтобы многозабойное бурение оказалось так предметом общественного интереса.

Путь к этому лишь один: найти ступень, на которой в сознании читателей могло бы располагаться многозабойное бурение.

При этом журналист знает, что ступень такую всегда можно найти и что успех материала будет зависеть от того, насколько правильно эта ступень определена. Ведь следующая за процессом градации "моментальная процедура" переброса надлежащей ступени в читательское сознание тоже, разумеется, может быть удачной и неудачной.

Найденный журналистом уровень градации, например, иногда бывает недостаточным или, наоборот, слишком высоким. В первом случае читатели не примут предмета по причине его чрезмерной конкретности (поговорим о бельканто), во втором - по причине его чрезмерной абстрактности (поговорим о возможностях человека). Чтобы не попасть ни в одну из этих ловушек, инвенция предполагает обращение к таксономическим схемам.



§ 2. Таксономия

Итак, выбор "фрагмента действительности", о котором должна идти речь в сообщении, прежде всего определяется совместным интересом к данному фрагменту говорящего и слушателей. Если феномена совместного интереса не обнаруживается, вступают в силу правила преобразования индивидуального интереса говорящего в интерес общественный. Рассмотренный нами пример с месса ди воче есть пример, когда все необходимые сведения о соответствующем "фрагменте действительности" находятся в руках говорящего.

Однако, разумеется, столь идеальной ситуация бывает далеко не всегда. Ибо, хотим мы этого или не хотим, осуществить инвенционально корректную градацию можно лишь в том случае, если индивидуальный интерес говорящего подкреплен хорошей его подготовкой в соответствующей области знаний.

К сожалению, сведения, которыми мы располагаем даже по поводу самых обычных окружающих нас предметов, часто вовсе не достаточны, чтобы судить об этих предметах. Причина в том, что со времен античности говорящие заметно утратили способности к таксономии (греч. taxis - построение, порядок и nomos - закон) - учению о принципах и правилах классификации объектов. Сегодня таксономия со всей очевидностью принадлежит науке, но не принадлежит говорящим.

Кардинальным понятием таксономии являлась классификация (иногда само слово "таксономия" метонимически определяется как "классификация"), Если брать слово "таксономия" в современном его понимании, то таксономия определяется как классификация, которая отражает иерархию (взаимосвязь и взаимозависимость) объектов. Договоримся различать таксономию (учение о классификации), с одной стороны, и саму классификацию - с другой.

Кстати, и слово "классификация" неоднозначно: оно означает и процесс классифицирования, и результат этого процесса - конкретную классификацию. Вместо слова "классификация" во втором его смысле (конкретная классификация, перечень, каталог) мы в дальнейшем иногда будем употреблять словосочетание "таксономичесая схема".

Что касается составления классификаций, или таксономических схем, то человечество отнюдь не изначально было сильно в этой процедуре. Требуется достаточно высокая степень изученности реальной действительности, чтобы действительность эту представить систематически, то есть как единство классов, подклассов, групп и т. д. (не случайно теория видов Дарвина или система химических элементов Менделеева суть завоевания уже позднего времени).

Время сохранило для нас первые попытки древних классификаций (весьма и весьма беспомощных!), предпринимавшихся в "дориторическую" эпоху.

В одной из новелл Х.-Л. Борхеса ("Аналитический язык Джона Уилкинса"), где как раз и обсуждаются проблемы классификаций разных времен, можно найти ссылку на одну из древнекитайских таксономии, которая сравнивается с таксономией героя новеллы, ч.№ "двусмысленные, приблизительные и неудачные определения напоминают классификацию, которую доктор Франц Кун приписывает одной китайской энциклопедии под названием "Небесная империя благодетельных знаний".

На ее древних страницах написано, что животные делятся на:

а) принадлежащих Императору,

б) набальзамированных,

в) прирученных, 

г) сосунков,

д) сирен,

е) сказочных,

ж) отдельных собак,

з) включенных в эту классификацию,

и) бегающих как сумасшедшие,

к) бесчисленных,

л) нарисованных тончайшей кистью на верблюжьей шерсти,

м) прочих,

н) разбивших цветочную вазу,

о) похожих издали на мух. 



Эта забавная древнекитайская классификация (о том, до какой степени она виртуальна и виртуальна ли вообще, известно только самому Х.Л. Борхесу) нарушает практически все возможные принципы и правила таксономии и служит замечательным негативным примером прежних "представлений о мире" в Поднебесной Империи. Однако, если и дальше верить Х.Л. Борхесу, представления о мире и впоследствии не стали более "упорядоченными": 

"В Брюссельском библиографическом институте также царит хаос; мир там разделен на 1000 отделов, из которых:

262-й содержит сведения, относящиеся к папе,

282-й - относящиеся к Римской католической церкви,

263-й - к празднику Тела Господня,

268-й - к воскресным школам,

298-й - к мормонству,

294-й - к брахманизму, буддизму, синтоизму и даосизму.

Не чураются там и смешанных отделов, например, 179-Й: "Жестокое обращение с животными. Защита животных. Дуэль и самоубийство с точки зрения морали. Пороки и различные недостатки. Добродетели и различные достоинства".

Эти блистательные "примеры" показывают нам, до какой степени загадочными могут быть представления об упорядочивающих мир принципах. Кстати, можно вспомнить и кортасаровских героев, наслаждающихся найденным ими манускриптом, в котором мир дифференцирован на "отделы" по признаку цвета: красное, черное, белое... (с чрезвычайно причудливыми рубриками типа "черные минералы" и "животные с черной шерстью"). Для всего же, чему не нашлось цветового определения, используется слово "пампское" (разумеется, с предъявлением "пампских минералов" и "животных с пампскоЙ шерстью").

Однако если читатель полагает, что подобного рода классификации ушли в область далекого прошлого, то это большое заблуждение. Вот лишь один пример современной классификации: фрагмент оглавления, заимствованный из новейшей книги о культуре речи. Не нужно доказывать, что оглавление как жанр и есть классификация, которая должна отразить перечень вопросов, затронутых в главах, параграфах и т. д. Пример выгладит так:



§ 4. Поведение полемистов

426

- Не оспаривай глупца

428

- Есть ли свидетели спора

428

- Индивидуальные особенности участников спора

431

Ирония Сократа

432

Национальные и культурные традиции

435



Остается только гадать, что могло бы объединить перечень этих вопросов в нашем сознании, не будь авторами предусмотрительно указано название параграфа: к названию этому, по крайней мере, такие вопросы, как "Есть ли свидетели спора", "Индивидуальные особенности участников спора" и "Ирония Сократа", явного отношения не имеют. Что касается последнего вопроса, то и его формулировка могла бы - на таком фоне - звучать иначе.

Короче говоря, прогресс современников в области таксономии не так очевиден, как того хотелось бы. Из личного опыта каждому из нас известно, что классифицировать и даже просто упорядочить, что бы то ни было, есть задача не из легких. Прежде всего, потому, что классификации предполагают действительно четкие представления о том, какова структура признаков интересующего нас объекта (основные признаки, второстепенные признаки, случайные признаки и т. д.), с одной стороны, в какие более крупные классы данный объект включается и какие подклассы он включает в себя, с другой стороны.

Иными словами, таксономия требует установления рангов - они так и называются "таксономические ранги" и фактически представляют собой процедуру правильной градации, то есть последовательное включение класса в класс.

Каждый класс есть таксой, то есть элемент таксономии, для которого характерна своя степень обобщенности. Таксоны выделяются, таким образом, на основании единого принципа классификации (такого единого принципа классификации не просматривается, например, в приведенном выше. фрагменте из древнекитайской энциклопедии: в этом фрагменте множество самых разнообразных оснований для множества самых разнообразных классификаций).

Вот почему идеальная таксономическая схема (классификация)" это одномерная схема, то есть схема, строящаяся вокруг одного классификационного критерия. Существуют, впрочем, и многомерные таксономические схемы, учитывающие сразу группу признаков при классификации объектов. Такие схемы приближаются к топосам (о топосах см. следующий параграф).

В науке различаются так называемые естественные и искусственные таксономические схемы. Различие между, ними заложено уже в их определениях: всякая естественная таксономическая схема включает в себя собственные признаки классифицируемых объектов, всякая искусственная - предполагает вводимый извне принцип классификации.

Например, "естественно" классифицировать человека по линии живых организмов (как, по утверждению многих, высшую ступень их развития) и "противоестественно", искусственно - по линии социальной значимости (начальник - подчиненный и проч.): во втором случае принцип классификации вводится извне, то есть не заложен в человеке изначально. Иными словами, высшими живыми организмами рождаются, в то время как начальниками становятся (или не становятся!).

Интересно, что классификации, базирующиеся на естественных признаках, представляют собой, как правило, единственно возможную группировку объектов, то есть кошка, например, встроенная в естественную классификацию животных, никогда не попадет в группу пресмыкающихся.

Казалось бы, строить классификации на базе естественных признаков (часто лежащих на поверхности, видимых или, во всяком случае, очевидных!) просто удовольствие - в отличие, например, от искусственных таксономических схем, предполагающих предварительные раздумья о том, по какому бы признаку классифицировать разные виды домашних тапочек. Однако на практике развернуть даже естественную таксономическую схему нам чаще всего удается лишь с большим трудом.

Дело в том, что соответствующими навыками мы не располагаем, причем даже в тех случаях, когда мы знаем (или нам кажется, что мы знаем) то, о чем идет речь. Стоит только представить себе, много ли, например, действительно существенных признаков знакомых нам "предметов" в каждом конкретном случае мы способны назвать, как становится очевидным: требуя точности во всем, что касается таксономии (фактически - досконального знания предмета "вдоль и поперек"!), инвенция отнюдь не преувеличивает ее роли.

Многолетняя работа в студенческой аудитории давала мне возможность постоянно проводить эксперименты в этой области. Например, я предлагал аудитории назвать существенные признаки того или иного "предмета" (в широком смысле) и довольно часто получал весьма забавные ответы. 

Вопрос:

Каковы главные признаки кошки?

Синтезированный ответ (составленный из многих единичных);

Кошка - домашнее (бывают дикие) животное с шерстью (цвет может быть разный), с хвостом, на четырех мягких лапках, которое мяукает, мурлычет, привыкает к дому, а не к людям, видит ночью, любит молоко, боится воды.

Примечательно, что из действительно существенных признаков назван в этом синтезированном ответе лишь один - "животное". Остальные признаки несущественны, то есть не характеризуют кошку как "предмет". Энциклопедические словари, например (а именно словари призваны дать исчерпывающую характеристику предмета, базирующуюся на существенных его признаках), характеризуют кошку как хищное (1) млекопитающее (2) животное (3) семейства кошачьих (4), этим часто и ограничиваясь, то есть называя в целом четыре действительно существенных признака. Иногда к этим признакам добавляются такие, как: с круглой головой (5), гибким телом (6) и когтями, выпускаемыми при ходьбе (7).

В данном случае перед нами вариант "таксономии кошки", то есть, фактически, "место" кошки в "предметном мире". Однако каким образом в принципе научиться выявлять место того или иного предмета в предметном мире и определять действительно присущие ему признаки?

Таксономический способ познания как раз и предполагал ответ на эти вопросы. Он был одним из рекомендованных способов осуществления процесса инвенции и гарантировал, что говорящему удастся понять, в составе каких '"предметов" искать интересующий его '"предмет". Базировался этот способ познания на серии тех же самых "ступеней градации", с которыми мы уже поэкспериментировали, разбираясь с месса да воче.

Понятно, что для того, чтобы выбрать ступень, которую легко перенести на актуальную речевую ситуацию, в распоряжений говорящего должна быть таксономическая схема, показывающая место предмета в составе других предметов, а также демонстрирующая структуру предмета как набор существенных и второстепенных признаков. Таксономическая схема может выглядеть, например, так:









интенсиональный аспект



первичные признаки



(первичные +)

вторичные признаки



(первичные +

вторичные +)

третичные признаки



(первичные +

вторичные +

третичные +)

четверичные признаки



ПРЕДМЕТ

Экстенсиональный

Аспект



высший род, summum genus

(класс, содержащий все низшие уровни



род, genus

(класс, содержащий все низшие уровни)



вид, species

(класс, содержащий все низшие уровни)



(разновидность) низший класс, infima species .

(класс, содержащий только себя)



иптенсиональный аспект



признаки высшего рода

(- -)

признаки рода, признаки вида, индивидуальные признаки



признаки рода

(+) 

признаки высшего рода

(- -)

признаки вида, индивидуальные признаки



признаки вида 

(+)

признаки рода, высшего рода

(- -)

индивидуальные признаки



индивидуальные признаки

(+) признаки вида, рода, высшего рода -





При всей своей внешней сложности '"прочитывается" эта таксономическая схема довольно просто, если, например, представить средний ряд в следующем виде:



животное



кошка



сиамская



Мария-Антуанетта

(конкретная кошка, например, моя)



Перед нами так называемая экстенсиональная (лат. extensio - расширение), или родовидовая характеристика  "предмета" по имени Мария" Антуанетта. Понятно при этом, что Мария-Антуанетта последовательно включается во все стоящие над ней классы:

в породу (будучи сиамской),

в род (будучи кошкой)

и в высший род (будучи животным).

Однако понятно также, что сама по себе Мария-Антуанетта не включает в себя всех признаков стоящих над ней классов, то есть:

(порода) будучи сиамской, не является одновременно и сибирской, (род) будучи кошкой, не является одновременно и курицей, (высший род) будучи животным, не является одновременно и незабудкой.

Итак, Мария-Антуанетта вполне может быть охарактеризована как "часть мирозданья" по отношению к другим ""частям мирозданья", посредством "вписывания" ее (как простого элемента) в сложное целое, то есть экстенсионально. Однако та же Мария-Ангуанетта может быть охарактеризована и интенсионально (лат. intensio - усиление), то есть как сложное целое. В этом отношении Мария-Антуанетта обладает:

индивидуальными признаками (например, капризна!), видовыми признаками сиамской породы (например, гладкошерстна!), родовыми признаками кошки (например, круглоголова!) и признаками высшего рода животных (например, питается готовыми органическими соединениями, а не "синтезирует питательные вещества из неорганических соединений"!).

Заметим, что как "класс" Мария-Антуанетта обладает максимальным количеством признаков, хотя другие классы всеми признаками Марии-Антуанетгы не обладают. Например, отнюдь не все животные является кошками, сиамскими кошками, капризными сиамскими кошками.

Из всего этого следует замечательная таксономическая закономерность, не зная которой, успешно осуществить процесс инвенции невозможно. Закономерность эта состоит в следующем: чем шире берется предмет, тем уже его содержание и тем труднее сделать его предметом общественного интереса. Поэтому, если о Марии-Антуанетте как индивидууме можно рассказать много забавного, то о Марии-Антуанетте как о представителе породы сиамских кошек - чуть меньше, как о представителе кошек - еще меньше, а как о животном - уже почти ничего.

Вот почему, последовательно осуществляя в своем сознании градацию по поводу того или иного предмета в поисках той ступени, на которой предмет попадает в сознание слушателей, мы всегда должны помнить о том, что "попасть в сознание слушателей" отнюдь не означает "попасть в поле общественного интереса".

Собеседникам неинтересны разговоры на общие темы, им интересны "частности". Однако опять же не всякие '"частности": легко представить себе, что мне едва ли удастся найти множество заинтересованных участвовать в разговоре на тему "Как капризна моя Мария-Антуанетта!".

Стало быть, инвенция не рекомендует предлагать слушателям, с одной стороны, чрезмерно узких понятий (Мария-Антуанетта, многозабойное бурение, месса ди воче), с другой - понятий слишком широких (все кошки животные). Первый случай как бы предполагал модель: "извините, ничего не понятно", второй - модель: "спасибо, все и так понятно". Непродуктивность обеих вполне очевидна.

Стало быть, нужно держаться "золотой середины"? Увы, вопрос, при внимательном рассмотрении, так просто все же не решается. Попытаемся сопоставить понятия, касающиеся, например, месса ди воче.



Понятие "месса ди воче"

предельно конкретное

предельно узкое

обладающее максимумом признаков





<=>

Понятие 

"возможности человека" 

предельно абстрактное 

предельно широкое

обладающее минимумом признаков



Каким же образом получается, что путь от понятия "возможности человека" к общественному интересу прямой, а от понятия "месса ди воче" обходной?

Ответ, который давала инвенция, звучал так.

Понятие месса ди воче лежит за пределами обыденного тезауруса (словаря) носителя языка, понятие возможности человека - в пределах обыденного тезауруса носителя языка. Любые операции, которые производятся с Понятиями в расчете на слушателя, должны происходить в пределах его тезауруса. Значит, какими бы конкретными (узкими, интересными) ни были понятия, находящиеся за пределами тезауруса слушателя, доступ к ним для говорящего закрыт, то есть пользоваться ими ему не следует.

Исходить ему придется только и исключительно из объема тезауруса слушателя, пытаясь найти какие-либо нужные для себя опоры в составе этого тезауруса. Даже прямая задача пополнения тезауруса слушателя новым понятием решается таким же образом, то есть не Сбрасыванием" понятия извне, но поиском коррелятов в составе того же тезауруса, которые могли бы сделать соответствующий "запрос". Если ситуация такова, что

1) общее понятие возможности человека, уже находящееся в составе тезауруса слушателей, является для них слишком абстрактным, чтобы вызвать их живой интерес;

2) осуществить процесс конкретизации этого общего понятия можно лишь в направлении месса ди воче (посредством повторной градации, только в обратную сторону) - акция, с точки зрения инвенции, бесперспективная;

то следует найти способ конкретизировать общее понятие возможности человека как-то иначе.

При этом понятно, что такое широкое понятие можно начинать конкретизировать практически в любом направлении, ибо возможности человека многочисленны и многообразны. Так, допустимо предложить конкретизацию в направлении "способность человека к телекинезу" или "способность человека обходиться без пищи и воды", "способность человека к труду"... Однако все эти направления конкретизации нам практически не нужны: они только уводят нас в сторону от месса ди воче, путь к которой через "способность человека к телекинезу" будет проделать еще сложнее!

В подобных обстоятельствах инвенция предлагает осуществление совершенно специального типа конкретизации общего понятия. Это так называемая апелляция к личным качествам аудитории. Сегодня мы назвали бы такой тип конкретизации/интимизации, то есть приближением предмета/понятия к слушателям. Иными словами, инвенция предлагает работать с тем же общим понятием возможности человека, но только применительно к присутствующим «=> ваши возможности.

После того как техника эта объяснена, предложим несколько моделей того, каким образом инвенция предлагает преобразовывать предмет личного интереса в предмет интереса общественного посредством таксономических процедур.



частное понятие 

 общее понятие

путь

1.

Регулус в созвездии Льва

звезды ( небесные тела) 

гороскоп

"Если кто-то из вас родился с желанием господствовать..."

2.

Аффрикаты

(согласные звуки ) язык 

местный диалект "Если кто-то из вас произносит "доць" вместо "дочь" и "ноць" вместо "ночь.."

3

Уравнения Максвелла

(электромагнитное поле ) электричество 

магнитные бури

"Если кто-то из вас просыпается со страшной головной болью или болью в сердце..."



Очевидно, что в каждом конкретном случае процедура интимизации предмета/понятия фактически представляет собой то, что условно можно было бы назвать '"учетом 'местных' особенностей" (то есть, как уже говорилось выше, учетом параметров конкретной речевой ситуации). Очевидно, что обе "стороны" работы с понятием (построение таксонов и интимизация результата градации представляют собой взаимообусловленные процедуры, ни одной из которых нельзя "ограничиваться").

Однако очевидно также, что собственно "риторическое мастерство" (если, даже против воли автора пособия, вообще вводить такое понятие!) проявляется прежде всего, в умении осуществить интимизацию: таксономия больше напоминает собственно логическую процедуру (как часть логики она и рассматривается сегодня).

Последний таксономический пример, который, может быть, в этой связи имеет смысл привести, - это пример из школьной практики автора, связанный с тем, каким образом ему пришлось приобщиться в школе к теореме Пифагора. Учитель математики изобразил на доске фрагмент карты города, на которой были представлены "дом" и "кинотеатр". "Официальный" путь от дома к кинотеатру должен был пролегать по двум улицам, находившимся под прямым углом друг к другу, "неофициальный" - через пустырь, напрямую, не делая "угла".

- Какой из путей вы предпочли бы, если бы опаздывали в кино? - спросил учитель математики: •

- Конечно, через пустырь! - ответил класс. - Так гораздо короче!

- А почему короче?

Ответа на вопрос не последовало, и учитель ответил сам: "Потому, что существует в мире теорема Пифагора".

Автор до сих пор вспоминает этот эпизод, как случай одной из самых блистательных процедур интимизации, свидетелем которого ему довелось быть.

Применительно же к таксономии осталось сделать лишь последнюю оговорку. Таксономические схемы, представляющие собой результаты последовательно выполненной процедуры градации (движение от частного к общему или наоборот), отнюдь не призваны обременять собой сообщение. То есть инвенция не требует от говорящего эксплицитного представления таксономической схемы в речи. Таксономическая схема нужна, скорее, как этап подготовки к сообщению, как этап упорядочивания говорящим его сведений о соответствующем "фрагменте действительности",

Потому-то таксономические схемы и служат ориентирами, своего рода путеводными звездами, расположение которых следует учитывать, но которых при этом вовсе ни к чему достигать. Иными словами, рассказывающий о кошке отнюдь не должен монотонно перечислять всех признаков - ни один из них впрямую может и не прозвучать в речи. Однако знать о наличии этих признаков (и в случае необходимости озвучить их) ему вменяется в обязанность, разумеется, в том случае, если "фрагментом действительности", выбранным им для предъявления в сообщении, становилась "кошка".

И подобно тому, как хороший художник, даже если он адепт крайнего авангардизма, узнается по "школе" (то есть по возможности/выполнить классический рисунок), хороший оратор узнается по незримо присутствующей в его речи таксономически корректной схеме, скажем, по ее очертаниям, свидетельствовавшим о том, что с ''устройством мироздания" в сознании говорящего все в порядке.

Иными словами, инвенция - в качестве раздела риторики - всерьез озабочена тем, чтобы говорящий строил сообщение с учетом законов таксономии. Только таким образом и может гарантироваться "предметная чистота" высказываний. 



§ 3. Топика

Требования к сообщению по части таксономии, предъявляемые инвенцией, отнюдь не были чрезмерными. Однако легко почувствовать, что удовлетворить эти требования не в каждом случае возможно: в конце концов мы делаем сообщения не только по поводу предметов нашего индивидуального интереса (даже если предположить, что по поводу этих предметов у нас не возникнет таксономических сложностей), но и по поводу предметов, "навязываемых" нам извне. 

Риторике были хорошо известны случаи "заказных" речей, или сообщений на заданную тему. К сожалению, уже в те времена говорящие не могли позволить себе ограничиться лишь тем кругом сообщений, которые реферируют к предметам их индивидуального интереса: от них требовались (и чуть ли не в основном) сообщения на общественно интересные темы.

Естественно, что в такой ситуации говорящий далеко не всегда мог рассчитывать на то, что он в состоянии "легко справиться" с любой из заказываемых ему общественно интересных тем. Навыки обращения с разнохарактерным материалом, конечно, постепенно вырабатывались, однако без помощи "внешних подпор" в ряде случаев было довольно трудно обойтись.

Функции таких внешних подпор и выполняли топосы.

Топос (греч. topos - место, ср.: топография). Родовое понятие - топика, совокупность топосов (1) или наука о топосах (2).

Впрочем, понять, что такое "топос", руководствуясь исключительно исходным значением этого слова, довольно трудно. Ситуацию проясняет обращение к латинскому эквиваленту греческого слова. Римляне называли топосы "loci", или "loci communes" - общие места.

В таком виде топосы оказываются чуть менее загадочным явлением, особенно если вспомнить, что в русскоязычном словоупотреблении существует понятие общего места. Так, давая невысокую оценку сообщению коллеги, я могу позволить себе замечание в том духе, что я, допустим, не узнал из этого сообщения ничего нового, поскольку речь говорящего целиком состояла из "общих мест". В этом случае я характеризую прозвучавшее сообщение, как сообщение, содержащее в себе только то, что известно всем (или только то, о чем "все говорят").

Именно наблюдения за тем, что "все говорят", привело в современности к одному из наиболее распространенных методов обучения иностранному языку. Метод этот называется "ситуативным" и пользуется таким многим известным понятием, как топик. Топиками называются стандартные типы речевых ситуаций, в которых наиболее вероятно попадает говорящий и в которых от него требуется не знание языка вообще, но знание конкретных языковых оборота используемых при речевом контакте данного типа.

В результате, даже не зная иностранного языка, ловкие "говорители" производят впечатление знающих язык, заучив наизусть сотню-другую клише и смело повторяя их в пригодных для них ситуациях (всем нам хорошо знакомы названия наиболее типичных топиков: "На почте", "На таможне", "В аптеке", "В отделе готового платья", "У парикмахера" и т. д.). Впрочем, аборигенов это чаще всего даже умиляет.

На примере этих современных "топосов" хорошо видно, в чем преимущество топосов как таковых: они не требуют глубоких знаний. То же, чего они требуют, - это известная маневренность говорящего, то есть умение, опознав тип речевой ситуации, быстро приспособить схему к условиям речевого контакта.

В античности наблюдения за тем, о чем (или что) "все говорят", также закончилось созданием большого количества похожих схем, наиболее употребительных в речи. Схемы эти, подобно сегодняшним топикам, рассматривались как многократно опробованные, а стало быть, удобные и легче всего приводящие к желаемому результату. Отсюда следует, что вопрос "оригинальности" не всегда был первоочередным вопросом в классической риторике.

Современные представления о том, что "оригинально" значит "хорошо", представления, которые, в общем-то, кажутся нам вполне обоснованными! - находятся, таким образом, в некотором конфликте с установками риторики' (в частности, инвенции). Между прочим, в наши дни наука (прежде всего теория информации) уже отказывается от принципа "оригинально - есть хорошо", который в ненаучных кругах все еще продолжает широко исповедоваться.

Так, было отмечено, что для того, чтобы сообщение вообще воспринималось, оно не может представлять собой целиком "оригинального" речевого построения. В любом сообщении, предполагающем слушателя (а сообщений, не предполагающих слушателя, не существует), необходима строгая пропорциональность между "оригинальным" и "общеизвестным", причем именно общеизвестное гарантирует понимание оригинального.

Эту закономерность, впоследствии хорошо описанную в научной литературе, уловила и риторика. Именно в свете данной закономерности следует воспринимать топосы - тогда они перестают казаться нетворческим балластом, но вполне могут быть рассмотрены, позитивно. Позитивное же их рассмотрение предполагает отношение к ним как к своего рода "рамкам", в которые могло быть вписано нужное говорящему "оригинальное" содержание. 

Вообще говоря, полезная роль "рамки" даже сегодняшней наукой описана еще не вполне внятно и подробно. Тем не менее очевидно, что рамка в большом количестве случаев служит своего рода контейнером для хранения информации, которая, при отсутствии рамки, могла бы просто утратиться, "распылясь" во времени и пространстве. Рамка держит сведения, у которых иначе нет возможности "ощущать себя" как целое, Поэтому именно топосам, может быть, мы и обязаны тем, что информация из области риторики (например, в виде речей известных ораторов) оказалась сохранена. 

Однако такой исторический взгляд на топосы, вероятно, все же не был присущ риторике, рассматривавшей (по свидетельствам документов) топосы лишь как удобные схемы, в которые можно было вписывать .каждую очередную речь. Фактически топосы и представляли собой более или менее развернутые рекомендации касательно того, как "подступиться" к предмету, то есть - подобно таксономическим схемам - выполняли роль вспомогательных средств, облегчающих процесс инвенции. И, опять же подобно таксономическим схемам, могли стоять "за кадром": с точки зрения знатоков риторики, на топосы следовало ориентироваться, но совсем не вменялось в обязанность их использовать.

Чтобы понять этот механизм "ориентации на топос", можно представить себе Целый ряд аналогичных ситуаций из области повседневной речевой практики.

Мы наиболее легко чувствуем себя в речевых ситуациях, которые хорошо известны нам и даже, может быть, воспринимаются как своего рода "речевые жанры", то есть знакомые нам модели наиболее частотно проигрываемых речевых сценариев. Так, едва ли кого-нибудь из нас поставят в тупик такие модели речевых взаимодействий, как "прием гостей" (гости должны быть совсем уж "выпадающими из обоймы", чтобы у нас возникли какие-то затруднения на их счет!), "покупка товаров" (в магазине, на рынке, "с рук"), "посещение врача", "посещение больного", "поздравления по случаю юбилея" и др.

В речевых ситуациях такого рода мы неоднократно бывали и следуем соответствующим "моделям", практически не задумываясь о том, что время от времени от нас и здесь может потребоваться некоторая доля творческой фантазии. Например, тексты наших поздравлений хоть и с юбилеем часто сильно выиграли бы, не рассматривай мы "поздравление по случаю юбилея" как речевой жанр.

Однако рядом с этими речевыми ситуациями существует и небольшое, как правило, количество других ситуаций. Вот они-то действительно могут вызывать у нас серьезные затруднения. Каждому знакомо ощущение неловкости перед неизвестным типом речевого взаимодействия. Неловкость эта может оказаться настолько большой, что человек, прекрасно владеющий даром слова, чувствует себя совершенно парализованным тогда, когда от него требуется неведомая для него речевая стратегия.

В подобных случаях наиболее "нервные" из нас начинают даже разыскивать друзей и знакомых, которые могли бы поделиться с ними представлениями о пережитых ими ''прецедентах". Вопросы типа "Что бы ты сказал на моем месте?", "Как, с твоей точки зрения, мне нужно говорить с ним?", "Знаешь ли ты, что обычно говорят в подобных случаях?" и т. п. представляют собой свидетельства растерянности перед неизвестными моделями речевого взаимодействия.

То, с просьбой о чем мы в таких обстоятельствах обращаемся к друзьям и знакомым, и есть топосы: мы ищем отсутствующий в нашем речевом опыте топос, который, может быть, известен кому-либо из нашего окружения. "Поделиться" же топосом как раз и означает рассказать о том, что говорят" в соответствующих ситуациях или какого рода "общие места" могут быть приложимы к речевому контакту нужного нам типа.

 Разумеется, я не посоветую приятелю, впервые самостоятельно устраивающемуся на работу, в ходе разговора с будущим начальником бесстыдно эксплуатировать средства речевой саморекламы, с одной стороны, или замалчивать "выигрышные" эпизоды автобиографии - с другой. Я опишу ему данную речевую ситуацию как ситуацию, предполагающую довольно трудную для исполнения модель взаимодействия, и, может быть, даже дам советы, касающиеся того, каким образом деликатно обозначить в собственной речи некоторые аспекты автобиографии, интерес к которым со стороны собеседника следует стимулировать.

Более того, если мне известен набор хороших речевых клише, пригодных в этой ситуации (типа "меня бы очень устроила работа на полставки, если это не противоречит Вашим представлениям о моей занятости" или "я с удовольствием взял бы на себя и эту часть работы, но боюсь, что пока я не очень готов" и т. д.), я, вне всякого сомнения, передам их нуждающемуся в моей помощи.

То, что получит обратившийся ко мне за речевой консультацией приятель, есть довольно подробный топос, то есть широкий набор правил и формул речевого поведения, подходящих случаю. Понятно, что после такой консультации он будет чувствовать себя в предстоящей речевой ситуации более или менее уверенно.

Именно данное качество - уверенность в речевых ситуациях разного типа (опять же в основном в речевых ситуациях, предполагающих публичные выступления на разные темы) - и призваны были сообщить говорящим риторические топосы.

Например, в "Риторике" Аристотеля было предложено 28 образцов наиболее "ходовых" топосов, притом что уже в его времена их, вне всякого сомнения, насчитывалось гораздо больше. В дальнейшем количество топосов постоянно росло; Причина, разумеется, была в том, что топосы оставались "работающими" лишь в том случае, если они были разнообразными. В противном случае, если на каждом шагу слушателей 'встречал бы хорошо знакомый топос, риторика, едва ли сохранила бы репутацию науки убеждения.

Техника топоса - это техника "задавать вопросы". Топика вообще рассматривалась как искусство правильно поставленных вопросов. Здесь следует заметить, что искусство правильно ставить вопрос чрезвычайно высоко ценилось в античности. Уже тогда ни у кого не вызывало сомнений, что отвечать на хорошие вопросы гораздо проще, чем самому их задавать. Потому-то и учила риторика не столько тому, как отвечать на вопросы, сколько тому, как правильно их формулировать и какие формулировки применительно к какому случаю использовать.

Как бы ни забавно звучала такая научная установка сегодня, относиться к проблеме формулировок слишком уж легкомысленно едва ли стоит. На собственном, часто печальном, опыте мы то и дело убеждаемся в том, что задаваемые нами вопросы не всегда влекут за собою ответы.

Нередко спрашиваемый оказывается вообще не в состоянии понять, что нам от него нужно. Ср. "переспрашивания" типа:

Так в чем вопрос-то?

Вы спрашиваете или отвечаете?

Что конкретно вы хотите спросить?

и др.

Но это лишь одна сторона проблемы. Вторая ее сторона - избыточное количество вопросов там, где вообще не требуется вопросов (1), и их недостаткам, где они должны были бы быть заданы (2). Типичные ситуации:

(1)

вопрос к знакомому с хозяйственной сумкой в руках: "Вы в магазин?",

вопрос к "загорающему" под частично разобранным автомобилем:

"Машина сломалась?",

вопрос к держащемуся за ручку двери в туалет: "Вы сюда?";

(2) 

частое отсутствие, например, таких вопросов:

"Я Вам не помешаю?",

"здесь не занято?",

"Вы позволите воспользоваться телефоном?"

и др.

Наконец, еще одна, третья, сторона проблемы - неуместные вопросы как свидетельство нерелевантности в оценке речевой ситуации, причем часто ситуации довольно стандартного типа. Группа примеров:

(при сообщении о предстоящей свадьбе) Ты беременна?

(при рассказе о работе) Сколько получаешь?

(при рассказе о счастливой жизни с мужем) Не пьет?

и т. д.



Подобные речевые просчеты, с которыми приходится сталкиваться чуть ли не ежедневно, свидетельствуют о том; что внимание риторики к формулировкам вопросов ни в коем случае не было праздным. К сожалению, о том, следствием чего является столь высокая степень беспомощности в искусстве задавать вопросы, задумываются редко, А между тем беспомощность такая свидетельствует лишь об одном: о непонимании самого механизма вопроса, о непонимании назначения вопросов как таковых.

Назначение вопросов, с точки зрения риторики (инвенции), - установление границ речевой ситуации, с одной стороны, и установление в этой связи границ интересующего нас предмета - с другой. Что же касается риторических топосов, то они как раз и представляли собой систему грамотно заданных вопросов, при ответе на которые говорящий:

а) не выходит за пределы текущей речевой ситуации;

б) сообщает релевантные сведения о соответствующем "фрагменте действительности";

в) точно располагает данный "фрагмент действительности" по отношению к прочим "фрагментам действительности";

г) отделяет главное от второстепенного;

д) структурирует сообщение наилучшим (естественным) образом;

е) не обременяет сообщения лишними сведениями;

ж) исключает пропуск необходимых для понимания сообщения моментов;

з) предвосхищает появление само собой разумеющихся вопросов слушателей.

Представления об одном, дошедшем до нас почти без изменений, классическом топосе риторики дает всем нам хорошо известная "схема описания события". При ориентации на нее я обязан обратить внимание на следующее:

что это за событие,

где произошло событие,

когда произошло событие,

как произошло событие,

почему произошло событие.

Это довольно короткий топос, дающий возможность "ничего не забыть" из действительно существенных моментов. Однако данный топос принадлежит к числу простейших и представлений о по-настоящему развернутых топосах (состоящий из множества вопросов) не дает.

Тем не менее с топосов именно такого рода и начиналась топика. Тут и становится понятным исходное значение слова topos" - место. Инвенция, кроме всего прочего, была и практикой нахождения в составе речи "мест", применительно к которым можно поставить типичные вопросы. И если, например, "место", которое в принципе должно было содержать сведения о том, когда произошло событие, предполагало лишь указание на "один прекрасный день" ("Произошло это в один прекрасный день..."), вполне релевантным был вопрос "Когда?", ответ на который в ряде случаев просто вменялся в обязанность говорящему!

В конце концов "вопросников" применительно к разным сферам действительности стало слишком много и помнить о том, на что и когда следует обратить внимание, оказывалось уже невозможным. Для того чтобы все-таки держать это в памяти, топосы даже принялись заучивать наизусть. Так возникла - правда, гораздо позднее, в Средние века, - идея облегчить заучивание, представив основные вопросы в стихотворной форме. Вот пример такого "стихотворения" с рифмующимися, как это было принято, начальными звуками слов (автор - Маттеус Вандомский, время - 1100-е гг.):

Quis, quid, ubi, quibus auxillis, cur, quomodo, quando?

то есть: 

(букв.) Кто, что, где, чем, (кто-что-где-чем-

зачем, как, когда? . как-когда-зачем)

А вот пример из более позднего времени (автор - английский ритор Томас Уидьсон, время - 1500-с гг.):

Who, what and where, by what help, and by whose, Why, how and when, do many things dislose.

то есть:

(букв.) Кто, что и где, чем и с чьей помощью,

Почему, как и когда, - не теряй ничего из этого.

В еще более поздние времена, когда '"техника запоминания" (мнемотехника) была доведена почти до совершенства, появились разнообразные наглядные "схемы", например такая, как знаменитое "Колесо вопросов". Оно приведено на следующей странице.



Отвечая на эти вопросы подобных "схем", говорящий тем самым гарантировал упорядоченность предметной области высказывания. Наряду с запоминавшимися наизусть схемами со времен античности существовали и письменные понятийные перечни (как называли их римляне). В этих понятийных перечнях в развернутом виде были представлены чуть ли не все этапы работы с основными понятиями, отвечающими содержанию той или иной речи.

Наконец, имели хождение даже "планы речей", а также почти (в редких случаях полностью) готовые тексты! Кстати, наше время весьма неожиданно вернулось к этой практике: имеются в виду, например, все чаще выходящие в России издания, содержащие, например, речи для разных случаев, тосты и проч.

А подборки школьных сочинений, еще недавно любовно передававшиеся из рук в руки накануне экзаменов, теперь можно вполне легально купить в книжных магазинах (во всяком случае московских). Причем существует множество разнообразных по качеству сборников и многие из них действительно очень полезны. Сочинения, таким образом, "осознают себя как жанр" - подобно твердым формам стиха (определенным стабильно воспроизводившимся стихотворным конструкциям типа сонета, венка строф, рондо или триолета, столь распространенных в средние века). Разумеется, кроме понятной пользы; топосы приносили и немало вреда, стереотипизируя творческую практику и создавая чрезвычайно живучие поэтические клише (как, скажем, описание состояния влюбленности).

После всего сказанного и продемонстрированного становится очевидным, что топика предполагала не столько изложение сведений, сколько действительно предварительную работу с материалом. Поэтому, в частности, следует особенно подчеркнуть, что топосы при всем при том не были ни рецептами того, как готовить "словесную пищу", ни (во всяком случае, в течение долгого времени) шаблонами, искажение которых "каралось законом": их предлагалось рассматривать просто как хорошие примеры, подражание которым делает мастера.

Современная наука часто уподобляет топос инварианту, а конкретные сообщения - вариантам. Инвариант по отношению к вариантам определяется (дадим лишь приблизительное его определение) как модель по отношению к конкретным реализациям модели. 

Особенность инварианта в том, что он является своего рода абстракцией по отношению к реальным модификациям. Действительно, топос - это в подавляющем большинстве случаев не речь, его невозможно произнести как речь, то есть им не получится обойтись вместо речи. Его можно лишь использовать как ориентир (ср. таксономические схемы, по поводу которых был предложен образ путеводных звезд). 

Между прочим, фактически любая специальность предусматривает некоторый набор топосов, которыми в действительности руководствуется каждый специалист и в повседневной практике, и при возникновении проблем. 

Разумеется, именно при возникновении проблем проще всего заметить, | как "включается" тот или иной топос. Скажем, у специалиста в области компьютерной верстки - топос под условным названием "вогнать текст" в, том случае, если требуется, например, уместиться в жестком макете без сокращений. Разумеется, верстальщик не станет варьировать шрифт, кегль интерлиньяж (жесткий макет!): данный топос вообще не предполагает подобного рода операций. Напротив, все, что касается трекинга, абзацев, переносов, висячих строк, окажется в высшей степени актуальным.

Во многих ситуациях топосы, имеющиеся в нашем распоряжении, действительно представляют собой чуть ли не развернутые "планы действий тех или иных (предположим, критических) ситуациях: скажем, топосы "первой помощи при остановке сердца" или впервой помощи при обморожении". На этом примере, кстати, хорошо видно, что топосы отнюдь не взаимозаменяемы. 

В заключение разговора о топосах заметим, что сами по себе, как таковые, они, вероятно, не представляют сегодня особого интереса - они могут становиться интересными в тех случаях, когда используются для решения творческих задач, в частности для построения гипотезы, часто являющейся результатом процесса инвенции. Ибо инвенция, как бы "технично" она ни была представлена в этом параграфе, была гораздо более разнообразна, чем собранием мертвых клише, образующих жесткую систему. При всем при том она предполагала наличие у говорящего так называемой продуктивной фантазии ("ingenium").

Трудно сказать, кому топика помогала больше: ораторам, которые имели возможность опираться на топосы, или слушателям, которым на фоне известных конструкций более понятным становилось "новое", привносимое непосредственно данным оратором. Однако ясно, что топосы завершали работу по сопряжению индивидуального интереса и общественного интереса: если у говорящего и слушающего были одинаковые "правила игры" (топос), появлялся шанс еще более полного взаимопонимания.



§ 4. Типы материала в составе сообщения и фазы инвенции

Поиск точек соприкосновения интересов, таксономическая проработка понятий, проверка их посредством соответствующих топосов служили, в конце концов, задаче подбора такого материала для сообщения, главными признаками которого были доброкачественность и релевантность.

Однако доброкачественность и релевантность материала были производными и от понимания говорящим природы и особенностей материала различного типа. Типами материала, известными инвенции, были следующие три (назовем их так, как они могли бы называться сегодня):

• эмпирический материал,

• энциклопедический материал,

• компаративный материал.

В предшествующих параграфах речь шла, прежде всего, об экспериментальном материале, который должен был быть интересен, упорядочен и выверен. Однако этого, разумеется, было недостаточно: эмпирический материал следовало привести в соответствие с материалом другого происхождения и назначения, то есть систематизировать речевое целое. Процедуре систематизации и посвящен следующий параграф.

Процедура систематизации речевого целого предполагала определенные фазы "препарирования" материала. Каждая фаза была связана с набором определенных операций с материалом разных типов. Совокупность всех фаз и представляла собой систематизацию как таковую.

Фазы систематизации, пользуясь современными определениями, можно представить следующим образом:

• фаза выбора,

• фаза ориентации,

• фаза погружения.

В фазе ориентации говорящему предлагалось иметь дело с эмпирическим материалом; в фазе выбора - с эмпирическим и энциклопедическим; в фазе погружения - с эмпирическим, энциклопедическим и компаративным.

Фаза ориентации

Находясь в этой фазе, говорящий разбирается в "состоянии дел" на старте. На данном этапе следует отчетливо' представлять себе лишь общее направление сообщения, не углубляясь в частности. Предполагается, что состав фактов к этому моменту уже известен говорящему, однако точного представления о том, какие из них будут использованы, а какие останутся за пределами сообщения, еще нет.

Именно на данной фазе определяется, каким количеством возможных аспектов для подачи предмета располагает говорящий: от этого будет зависеть уровень оригинальности сообщения. Фазу ориентации иногда уподобляют созданию своего рода каталога, из которого впоследствии можно будет черпать лишь релевантные сведения. Уже отмечено, что на всем протяжении этой фазы составитель сообщения работает лишь с эмпирическим материалом.

Эмпирический материал квалифицируется как опирающийся на данные, добытые самим автором, то есть данные, которые являются результатом его самостоятельной работы - будь то работа в области вербальной (словесной) или невербальной (реальной) действительности. Именно за эмпирический материал автор нес личную ответственность, именно этот материал представлял собой оригинальный вклад автора в разработку той или иной темы. 

Особенность эмпирического материала в том, что он непосредственно связан с объектом, будучи результатом его изучения. Тот объект, который предполагала риторика на ранних этапах своего существования, был соотнесен с судебной практикой, то есть с конкретными жизненными ситуациями, подлежащими оценке в суде. Работе с этим объектом и посвящались рекомендации античной риторики. Вопрос ставился таким образом, что эмпирический материал должен был составлять основу сообщения: без эмпирического материала сообщение вообще не имело смысла.

По качеству эмпирического материала судили о креативных возможностях говорящего, о его умении '"продуцировать" информацию.

Работая с эмпирическим материалом, составитель сообщения пользовался результатами своих наблюдений, исследований, обобщений, которые он и предлагал на суд публики и которые могли быть приняты, отвергнуты или оспорены. Именно эмпирический материал служил источником новых идей, научных и прочих открытий, формировал нетривиальные подходы' к темам, стабилизировал концепции.

Иными словами, эмпирический материал давал возможность выявить позицию составителя сообщения, круг его интересов и особенности подхода к избранной им теме. Базисный характер материала этого типа задавал как его пропорции в составе целого, так и уровень значимости относительно прочих типов материала.

Каждый из нас, готовя то или иное сообщение, понимает, как много зависит от того, насколько обеспечена фактическая база и чем, какими фактами она конкретно обеспечена.

Уровень обеспеченности теоретической базы - вопрос первостепенной важности: театральная шутка '"что говорить, когда нечего говорить?" здесь как нельзя более актуальна. Практика показывает, что фактов никогда не бывает ровно столько, сколько нужно: их всегда либо значительно больше, чем требуется, либо, наоборот, значительно меньше. При этом обычно кажется, что "лучше больше, чем меньше", но это отнюдь не очевидно.

Дело в том, что составитель сообщения, сокращающий эмпирический материал, и составитель сообщения, дополняющий эмпирический материал, обнаруживают разные модели поведения еще до начала соответствующих процедур. Избыток материала предполагает недооценку его значимости, в то время как недостаток - его переоценку. При избытке материала всегда существует вероятность того, что во время отбора часть существенных фактов окажется за пределами сообщения, при недостатке - вероятность того, что в состав сообщения войдут все, в том числе и несущественные факты.

Во избежание этих неприятных последствий инвенция и предлагала такую процедуру, как оценку значимости фактов. Процедура эта должна была развертываться в двух направлениях - в направлении цели, телеологически, и в направлении темы, тематически. Первое направление предполагало решение вопроса, зачем делается сообщение, второе - решений вопроса, о чем делается сообщение.

Круг проблем в связи с "зачем" группировался вокруг такой категории. как интенция. Интенция в концепции, например Аристотеля, была представлена в виде энтелехии - энергии, переводящей потенцию в вещь, в "актуальность", наличность предмета. Таким образом, энтелехию действительно можно рассматривать как предшественницу интенции, ибо интенция тоже призвана сообщить материалу энергию, то есть направленность в определенную сторону. В современных исследованиях интенция определяется как намерение говорящего подать материал определенным образом.

Существует отнюдь не так много общих способов подать материал. Он может предлагаться 

		позитивно. 

		негативно, 

		нейтрально.

Формулировки классической риторики' типа вызвать сочувствие", ''вызвать негодование", "предложить к сведению" реферируют именно к этим трем типам интенции. К чему бы ни стремился автор, ему следовало, однако, иметь в виду, что вызывать сочувствие '"похвалой", вызывать негодование "'порицанием" и изложить (предложить к сведению) '"равнодушно" суть именно то, от чего ему следовало воздерживаться.

Вопрос о реализации интенции - независимо от того, какую из речевых тактик в дальнейшем выбирал говорящий - не решался риторикой в эмоциональных категориях. Говорящий должен был уметь вызвать необходимые ему эмоции (как это уже отмечалось при характеристике пафоса), не 'впадая в оценочные суждения. При этом он мог воспользоваться прямыми формами выражения интенции, прибегнув к аппарату логики, и косвенными формами выражения интенции, прибегнув к аппарату фигур и тропов. .

Разобраться в этих двух тактиках, оценив преимущества и недостатки каждой из них, мы сможем лишь впоследствии, при анализе логической и паралогической процедур. На данный же момент нам достаточно просто отдавать себе отчет в том, что форма воздействия на слушателей могла быть как прямой, так и косвенной - выбор оставался за говорящим.

Используя одну из них (или комбинируя обе, что сложно, но достижимо), говорящий как раз и мог добиться представления материала в нужном ему свете: в свете одобрения (положительная интенция), в свете порицания " (отрицательная интенция) или в нейтральном свете (сообщение конструктивного, или аналитического типа).

Разумеется, выбор типа интенции зависел от выбора темы. Именно вокруг темы группировались вопросы, связанные с "о чем". Корпус фактов, которым намеревался располагать говорящий, и задавал направления тематизирования.

Этих направлений не могло быть слишком много: факты, как известно, "упрямая вещь" и логично выстраиваются лишь в том случае, если ими не злоупотребляют. Вне всякого сомнения, "риторическое мастерство" оратора могло быть настолько высоким, что ему не составляло ••особого труда "запустить" факты в любом направлении. Однако категория этоса (см. выше) в принципе должна была гарантировать от злоупотреблений такого рода. Потому-то направление тематизирования и понималось как поиск аспектов, пригодных для подачи материала естественным образом. Только выстраивание фактов в естественных для них аспектах могло обеспечить успешность выступления; риторика была этичной наукой.

Решение вопроса об интенции и соответствующей ей тактике подачи материала, а также тематизация - определение естественных аспектов; в которых могло быть развернуто сообщение (с выбором того из них, который наиболее полно отвечает условиям речевой ситуации), предполагали, что уровень значимости материала составителем сообщения осознан. Для определения же объема эмпирического материала в будущем сообщении существовал лишь один надежный путь, а именно - составление плана.

Следует иметь в виду, что понятие плана для риторики было понятием первостепенной важности. Подготавливавшееся сообщение в дальнейшем предстояло заучить наизусть для устного произнесения: вот почему план для ораторов был не обременительной формальностью, но одним из главных условием успешности будущего выступления. Ведь очевидно, что удержать в памяти хаотичную структуру было непросто и во времена античности.

Планы, рекомендованные риторикой, представляли собой так называемые многоуровневые планы. Моделью многоуровневого плана может служить хотя бы такая схема:



1.

1.1.

1.1.1.

1.1.1.1.

1.1.1.2.

1.1.2.

1.1.2.1.

1.1.2.2.

1.2.

1.2.1.

1.2.1.1. 

1.2:1.2.

1.2.2.

1.2.2.1.

1.2.2.2.

2.

2.1.

2.2.

Схема эта дает представление о довольно глубоком, четырехуровневом плане, структуры которого, как понимает читатель, нельзя было "предвидеть" на стадии ориентации. Однако "глубина плана" не задана изначально; сам предмет должен дать говорящему представление о том, на каком уровне погружения ему придется работать. В фазе же. ориентации было вполне достаточно предварительного плана,который мог выглядеть как перечень (или список) вопросов, в принципе подлежащих обсуждению.

При составлении предварительного плана не требовалось следить даже за масштабом вопросов; хватало и наброска, дающего самые приблизительные очертания речи. К наброску, однако, предъявлялось требование гомогенности: он не должен был отражать ничего, кроме собственно эмпирического материала. В фазе ориентации не было места ассоциациям.

Видимо, не нужно уточнять, что перечень вполне мог быть одноуровневым.

Предполагалось, что, завершив фазу ориентации, говорящий определился по поводу интенции (1), остановился на определенном типе речевой тактики, прямой или косвенной (2) установил направление тематизации (3) и имеет в своем распоряжении контуры предмета, зафиксированные перечнем (4).

Фаза выбора

Данная стадия предполагала работу с перечнем и определялась как этап самоограничений. Поэтому она тоже была ориентирована прежде всего на эмпирический материал. При этом понятно: чем удачнее был пройден первый этап, фаза ориентации, тем более определенное представление о составе фактов к этому моменту имел составитель сообщения.

В фазе выбора естественным образом решался вопрос о том, что из собранного заслуживает более пристального рассмотрения в связи с задачами говорящего. Иными словами, естественным для этой фазы было приоритирование эмпирического материала: здесь определялось, в каких отношениях будут находиться между собой различные аспекты темы. Предлагалось работать такими дихотомиями, как:



главное - второстепенное,

существенное - несущественное,

старое - новое,

известное - неизвестное,

общепринятое - оригинальное,

понятное - непонятное

и пр.



Комментировать эти дихотомии пока не требовалось - требовалось просто ""поставить галочки" против соответствующих аспектов темы, чтобы обратить на них внимание в дальнейшем.

Кроме того, очень рекомендовалось сопоставить полученную структуру с имевшимися в распоряжении составителя сообщения топосами - для того, чтобы проверить, какие из аспектов темы могли быть упущены в фазе ориентации. В некоторых случаях - при ощущении шаткости конструкции имело смысл даже '"подстроить" данную конструкцию к топосу иногда это спасало не слишком удачный набор фактов.

Понятно, что в ходе этой процедуры перечень переставал быть перечнем, приобретая определенную глубину, чаще всего он превращался в двухуровневое образование. А это означало, что основное - то, без чего сообщение не может состояться, - вынесено на первый план и сообщение, таким образом, начинает приобретать структуру.

Наличие же структуры предполагает, что возможно введение в уже обозначившееся целое некоторого количества "посторонних" элементов', теперь они уже не в состоянии разрушить структуру. Вот почему на данной фазе и предполагалась не только работа с эмприческим, но и работа с так называемым энциклопедическим материалом.

Энциклопедический материал рассматривался как материал вспомогательного свойства: он являлся источником цитирования (как сочувственного, так и критического), излагался "близко к тексту". Однако не предполагалось, что он может широко заимствоваться или воспроизводиться в больших количествах по отношению к эмпирическому: взгляд на энциклопедический материал как на "отчасти отработавший свое" был свойствен риторике во все времена. Компиляции, то есть тексты, составленные из уже известных и не принадлежащих автору мыслей, никогда не пользовались успехом: не случайно и само слово "compilatio" переводится с латинского как "ограбление".

Энциклопедический материал предлагал широкое использование так называемой "примарной" и "секундарной" литературы из соответствующих областей знания. Поиск его предполагалось вести во всей совокупности текстов, отражающих актуальное состояние того или иного вопроса. Текстами такими считаются:



энциклопедии,

тезаурусы,

лексиконы,

справочники, 

монографии,

научные и деловые документы

и т. д.

Всех их объединяет то, что в них даются устоявшиеся представления о "фрагментах действительности".

Само собой разумеется, что одновременно следовало решить вопрос о том, с чем из корпуса энциклопедических сведений можно/нельзя согласиться.

Кстати, введение энциклопедического материала в фазу выбора предполагало даже не столько получение информации. Сколько выявление ее источников - как набора возможностей, которыми в случае необходимости имело бы смысл воспользоваться. Данную фазу вообще следует, вероятно, определить как этап "коллекционирования возможностей": успешность прохождения следующей фазы, фазы погружения, во многом зависит от того, много ли возможностей получить дополнительные сведения имеется в коллекции говорящего.

Важно понять, почему обращение к энциклопедическому материалу столь необходимо. Риторика расценивала его как так называемый объективный фон, в который встраивалось сообщение. Уже отобранный и предварительно упорядоченный корпус фактов получал таким образом, необходимую перспективу: историческую, культурную, научную. Появление этой перспективы фактически обозначало появление третьего уровня плана, ибо группа фактов встраивалась в соответствующую ей систему.

Данная система не становилась при этом доминирующей: тематический план сообщения был составлен в соответствии с "логикой предмета", а потому энциклопедические сведения могли занять лишь подчиненное, фоновое положение. Возможности оказаться на переднем плане у них, таким образом, не было.

Однако функция энциклопедического материала вовсе не была орнаментальной. Вводя его в структуру сообщения, составитель тем самым, во-первых, начинал проверку собственного "сооружения" на прочность (эта задача будет главной на следующей фазе систематизации) и, во-вторых, придавал сообщению полифонию, многоголосие - неотъемлемое, с точки зрения классической риторики, качество полноценной речи.

Понятно, что именно данная фаза - после приоритирования и рубрикации фактов в составе эмпирического материала (1), а также введения в речевое целое фрагментов материала энциклопедического (2) - должна была закончиться коррекцией плана. Однако найденный составителем сообщения энциклопедический материал не должен был занимать в плане какого-то определенного места.

Этот материал - в систематизированном виде (уровень изученности соответствующей темы, имена, источники, документальные данные и проч.) -предполагалось иметь "под рукой": иногда часть его можно было использовать для введения, заключения или вкрапления в основной корпус сообщения, однако конкретного покоса (места в речи) на протяжении всей процедуры инвенции (в том числе и ее следующей фазы) энциклопедический материал не получал. Считалось необходимым расположить его относительно эмпирического ма1ериалалишь "в целом".

План же сообщения оставался предметным планом, базировавшимся на эмпирическом материале.

Фаза погружения

Фаза погружения, последний этап в процессе инвенции, базировалась на результатах, достигнутых в фазе ориентации и фазе выбора, и представляла собой этап последовательной разработки темы как достижение баланса между энциклопедическим и эмпирическим материалом посредством введения компаративного материала.

На данном этапе материал, отобранный для сообщения, фактически все еще представлял собой материал ощутимо, разного происхождения: составителя сообщения ожидала прежде всего проверка того, насколько эмпирический материал способен взаимодействовать с материалом энциклопедическим. "Наведение мостов" становилось его первоочередной задачей. Например, при обнаружении энциклопедических лакун (отсутствие необходимых фоновых сведений) или при фиксации недостатков экспериментальной базы (скажем, дефицит самостоятельных наблюдений) составителю сообщения следовало осуществить коррекцию, сняв противоречия.

Однако в ходе сопоставления двух типов материала между собой легко могло обнаружиться, что между ними существуют и гораздо более серьезные несоответствия, вплоть до прямых противоречий. Противоречия эти могли объясняться не только "невнимательностью" составителя сообщения в первых двух фазах систематизации материала. Дело в том, что каждый новый корпус фактов, впервые вводимый в оборот, далеко не всегда может быть органично встроен в существующую традицию (а именно традицию и представляет в речевом целом энциклопедический материал).

Конфликт между ними часто возникает естественным образом; ведь признаками энциклопедического материала являются не только его выверенность и надежность, но и его системность. Энциклопедический материал представляет собой изотопное целое, которое может отнюдь не предусматривать вакантных позиций для новой группы фактов.

В античности было принято соотносить энциклопедический материал со знанием, в то время как' эмпирический материал был соотнесен с "мнениями". А поскольку познание предмета означало фактически создание мыслительной копии предмета, принимались в расчет лишь те мнения, которые могли быть доказаны. Гипотеза, как известно, не почиталась Аристотелем - именно в силу того, что не могла быть непреложным образом доказана. А потому эмпирический материал судился риторикой гораздо строже, чем сегодня. "Неподходящее" предлагалось отсечь, особенно если оно вступает в конфликтные отношения с традицией.

Современная риторика рассматривает конфликтные ситуации такого рода как сами собой разумеющиеся. Более того, оценивая уровень оригинальности, например, гипотезы, здесь предполагается, что по-настоящему хорошая гипотеза не может быть конфликтна по отношению к "старому знанию". Классическая риторика допускала "конфликт" только применительно к случаям, когда традиция не содержала прецедента - и вводимый эмпирический материал был "мнением" по поводу прежде не наблюдавшихся ситуаций. 

Так, когда рассматриваемый в суде случай мог не иметь аналогов в прошлом, то в этой ситуации найти органичную для него "энциклопедическую среду" было просто невозможно. Тогда в ход шли аналогии по поводу "актуального настоящего" - единственный способ доказательства, который "снимал" возражения слушателей, не апеллируя к логическим категориям.

Цепочка аналогий, предлагавшаяся вместо энциклопедического материала, и должна была стать фоном для нетривиальной "жизненной ситуации". Более того, цепочка эта (при умелом обращении с фактами) могла "создать" необходимый говорящему прецедент, на который он и позволял / себе ссылаться в дальнейшем.

Между прочим, тут-то - при выстраивании аналогий - и проверялось, до какой степени удачна была выбрана составителем сообщения тактика речевого поведения. Понятно, что в случае с аналогиями как энциклопедическим фоном следовало изначально предвидеть это и предпочесть косвенную тактику речевого воздействия.

Сегодняшняя наука, рассматривая гипотезу как полноправный элемент

процесса познания, тоже уделяет достаточное внимание аналогии/Однако жесткой рекомендации, в соответствии с которой "неподходящий" энциклопедический материал должен быть выведен *из структуры сообщения и заменен рядом аналогий из "актуального настоящего", современные исследователи не дают.

В тех случаях, когда новая группа фактов не может быть просто "скорректирована" относительно непригодной энциклопедической среды - таким образом, чтобы "соответствовать ей", вполне допустимо подвергнуть ревизии саму энциклопедическую среду,

Вступать в конфликт с энциклопедической средой (нередко с полной ее ревизией впоследствии) стало естественным для современного творческого сознания. Иногда это приводит даже к тому, что энциклопедическая среда "подстраивается" под новую, чаще всего социально одобренную концепцию.

Все еще актуальный пример тому - марксизм-ленинизм, который, будучи в свое время предъявленным как эмпирический материал (результат "всестороннего исследования жизни"), сумел приспособить "под себя" всю энциклопедическую традицию прошлого. В результате этой хитро осуществленной акции энциклопедическая традиция была просто "протестирована" на соответствие ее духу и букве марксизма-ленинизма.

То, что обнаружило полное несоответствие (скажем/теологические концепции прошлого), вообще вывели из оборота, как "чуждое нам". Оставшееся же было придирчиво классифицировано и маркировано в свете марксизма-ленинизма знаком плюс (прогрессивное) и знаком минус (реакционное). Перекраивание мировой истории, таким образом, состоялось. Даже в Древней Греции адептами "новой теории" были обнаружены так называемые зачатки марксистско-ленинского мировоззрения, не говоря уже о более поздних периодах в истории человечества, каждый из которых, получалось, существовал лишь для того, чтобы подготовить марксизм-ленинизм.

Этот пример довольно демонстративен: действительно, некорректные способы обращения с эмпирическим материалом способны наделать много бед. Вот почему ни классическая, ни современная риторика " по-разному определяя роль эмпирического материала относительно энциклопедического - тем не менее не дают рекомендаций "замещать" неудобный говорящему энциклопедический материал эмпирическим.

Однако легко представить себе и другой пример, как обратную ситуацию: новый корпус фактов, вступая в конфликт с "энциклопедическим прошлым", гибнет, не выдерживая бремени авторитетов (ср. традиционный литературоведческий штамп "современники не понимали художнико/композитора/писателя/ученого и т, д."), В таких случаях новый корпус фактов просто не вводится в оборот до наступления "лучших времен".

Так случилось почти со всеми нетрадиционными научными дисциплинами в период "строительства социализма" в нашей стране - такими, как генетика, психология, семиотика и др. "Энциклопедическим фоном" по отношению к ним сделался марксизм-ленинизм: ни приспособить факты к фону, ни подавить этими фактами мощную "энциклопедическую традицию" представители нетрадиционных научных дисциплин, разумеется, не могли. А потому соответствующие дисциплины и вынуждены были долгое время существовать "подпольно" или вовсе "отложить факт своего существования".

Данная иллюстрация демонстрирует случаи подавления эмпирического материала энциклопедическим.

Итак, составителя сообщения, озабоченного координацией в составе единого целого таких двух типов материала/как эмпирический и энциклопедический, подстерегают две опасности:



дисбаланс между эмпирическим и энциклопедическим материалом в пользу эмпирического (марксизм-ленинизм)

и

дисбаланс между эмпирическим и энциклопедическим материалом в пользу энциклопедического (генетика).



Избежать этого дисбаланса и призвано введение в структуру сообщения нового, третьего, типа материала, как третьего структурного и смыслового компонента, составляющего неотъемлемую часть речевого целого. Именно с помощью компаративного материала решается задача расположения эмпирического материала по отношению к перспективе энциклопедического опыта. Эти три "пласта", или компонента, речевого целого риторика и фиксирует как обязательные и достаточные для социального функционирования сообщения.

Понятно, что сбалансировать два (возможно, противоречащие друг другу) типа материала можно фактически лишь одним путем. Путь этот найти некий внешний по отношению к обоим типам материала "язык", который будет способен взять на себя роль "посредника", то есть выступить в метафункции, стать метаязыком.

Именно таким "языком" и оказывается компаративный материал, который вводится в структуру сообщения на третьей фазе его подготовки.

Компаративный материал, стало быть, приводит эмпирический материал в соответствие с энциклопедическим: он дает возможность сделать реальный замер того, насколько органично взгляды составителя сообщения вписываются в существующую традицию, то есть определить уровень конфликтности позиции говорящего по отношению к существующим в сознании современников "фрагментам действительности".

И если говорящий позволяет себе рассматривать лошадь как насекомое, то в его распоряжении должна была быть действительно головокружительная техника работы с компаративным материалом, весьма мощный логический аппарат (система аргументов) или хитроумнейшая косвенная тактика речевого воздействия на слушателей, способные оправдать и поддержать столь рискованную точку зрения.

Таким образом, основные функции материала разного типа в составе речевого целого начинают выглядеть вполне отчетливо:

• эмпирический материал вводит новую информацию ( продуцирование информации составителем сообщения);

• энциклопедический материал вводит необходимый фон для рассмотрения фактов ( поиск информации составителем сообщения);

• компаративный материал служит средой, в которой сосуществуют эмпирический и энциклопедический материалы ( оперирование информацией разного типа).

Потому и считается, что компаративный материал обеспечивает синтез информационных блоков в составе речевого целого. Иными словами, о том, насколько гармоничен текст, судили, прежде всего, по компаративному материалу.

Компаративный материал - это ни в коем случае не некоторое количество "речевых связок" в структуре целого. Он представляет собой весьма активный структурный и смысловой пласт сообщения. (Например, если на основе эмпирического материала риторика предлагала строить такую часть диспозиции судебной речи, как изложение, привлекая энциклопедический материал по мере необходимости, то на базе компаративного материала следовало, в соответствии с пожеланиями риторов, строить аргументацию.) Активность компаративного материала обнаруживалась тогда, когда говорящему следовало защищать свою точку зрения, отстаивать релевантность вводимых им в структуру сообщения фактов, подтверждать их ссылками на прецеденты и авторитеты и т. д.

Этим и объяснялось, что компаративный материал, подобно энциклопедическому, не вводился в план: локос (место) его в структуре целого уточнялось впоследствии, при осуществлении процедуры диспозиции.

Таким образом, в ходе инвенции как энциклопедический, так и компаративный материал занимали внешнее положение по отношению к собственно предметному плану. Введение же энциклопедического, с одной стороны, и компаративного, с другой стороны, материала уже в процессе инвенции имело целью лишь структурирование предметного плана. Ведь и учет роли компаративного материала в будущем сообщении предполагал создание еще одного уровня плана: к завершению процесса инвенции план мог оказаться уже трехуровневым.

Итак, результаты фазы погружения допустимо описать следующим образом:

• происходит окончательное определение того, материал какого рода и в каких пропорция составит содержание сообщения;

• тема предстает как единство определенного количества аспектов, которые могут быть представлены на разном уровне глубины;

• позиция составителя сообщения получает завершенное выражение;

• структура сообщения становится развернутым планом, приспособленным для того, чтобы ориентироваться на него в ходе диспозиции.

Отметим только, что, пройдя три необходимые фазы инвенции составитель сообщения еще не имел сообщения как такового инвенция раздел риторики, связанный с обработкой предметного содержания речи была связана с систематизацией предмета в составе будущего сообщения и отвечала фактически лишь за то, что подготовленньй говорящим материал доброкачествен, релевантен, систематизирован и может быть использован как основа будущей речи. Организовать само сообщение - как речевой акт - была призвана диспозиция. 

Речь, так сказать, еще предстояло материализовать и в ходе ее материализации многое могло быть пересмотрено. Ведь "идти за предметом не всегда необходимо и не всегда получается иначе ни к чему была бы и ритотика.