Романтизм

Романтизм.

Д. Мирский 

I. ПОНЯТИЕ «Р.» — Слово Р., являясь обозначением очень сложного комплекса литературных и общекультурных движений, развернувшихся с конца XVIII до середины XIX в., ассоциируется то с одной, то с другой стороной этих движений и распространяется на весьма разнообразные явления. В наиболее ограниченном и конкретном смысле Р. обозначает идейное движение, возникшее после перелома в развитии Французской революции (от Террора к Термидору) в результате недовольства ее ходом известных слоев буржуазии и мелкой буржуазии. Но слово, которое стало обозначать это движение, было уже в употреблении раньше, в эпоху нарастания революции, и на его смысле в сильной степени отразилось содержание определенных предреволюционных течений, видоизменением которых явился послереволюционный Р. 

Генезис термина «Р.» следующий. Словом роман (франц. roman, англ. romance) в XVI—XVIII в. называли жанр, сохранивший многие черты средневековой рыцарской поэтики и весьма мало считавшийся с правилами классицизма. Характерной чертой жанра была фантастика, расплывчатость образов, пренебрежение правдоподобием, идеализация героев и героинь в духе позднего условного рыцарства, действие в неопределенном прошлом или в неопределенно-отдаленных странах, пристрастие к таинственному и магическому, Для обозначения черт, характерных для жанра, возникло французское прилагательное «romanesque» и английское — «romantic». В Англии, в связи с пробуждением буржуазной личности и обострением интереса к «жизни сердца», это слово в течение XVIII в. стало обрастать новым содержанием, прикрепляясь к тем сторонам романного стиля, которые находили наибольший отклик в новом буржуазном сознании, распространяясь и на другие явления, которые классическая эстетика отвергала, но которые теперь начинали ощущаться как эстетически действенные. «Романтическим» было прежде всего то, что, не обладая четкой формальной гармонией классицизма, «трогало сердце», создавало настроение. 

Вкус к «романтическому» развивался в тесной связи с растущим культом «естественного» в противоположность «искусственному», чувства — рассудку. Ряд явлений, выразивших эти умонастроения, новейшее буржуазное литературоведение окрестило «преромантизмом». Эти явления неотделимы от того всесильного субъективизма («сентиментализма»),  который охватил европейскую литературу в десятилетия перед Французской революцией, сопровождая рост буржуазно-демократических устремлений (Руссо и др.). Ввиду всего этого слово Р. легко распространяется, в употреблении многих позднейших авторов, на все то буржуазно-демократическое движение, которое восставало одновременно против феодализма и против реформистского рационализма буржуазных просветителей. 

На отождествлении Р. со всем предреволюционным субъективизмом основано и определение Белинского: «Романтизм есть не что иное как внутренний мир души человека, сокровенная жизнь его сердца». Открытие этого «внутреннего мира» и «сокровенной жизни» и составляет содержание предреволюционной литературы XVIII века — от первых английских преромантиков до немецких штюрмеров, до Гёте и Шиллера. Все позднейшие разветвления романтизма так или иначе определены этим открытием. На смену гармонической стилизации классицизма, стремящейся выделить отвлеченно-логическую сущность изображаемого, «романтическая» поэтика выдвигает концепцию «живописного», термин, получающий широкое распространение в XVIII в. в смысле «специфически-свойственного живописи в отличие от скульптуры». В живописи «романтическая» эстетика особенно выдвигает Рембрандта с его резким противоставлением света и тени, служащим не раскрытию рационально отвлеченной идеи, а созданию эмоционально насыщенного образа. В более вульгарной литературе «выразительными» моментами служат предметы, ассоциируемые романтической эстетикой, — замки, подземелья, пещеры, луна в облаках и т. п. На более высоком уровне та же тенденция приводит к повышенной «светотени» при изображении страстей, которая легко вырождается в риторику, но может достигать и потрясающего красноречия. Создается совершенно новый роду образности, служащей не «украшению слога», а усилению действенности изображаемых эмоций. Пионерами этой новой образности были Руссо (особенно в своих стихотворениях в прозе — «Rêveries d’un promeneur solitaire», 1777—1778) и молодой Гёте, раннее стихотворение которого «Willkommen u. Abschied» (1770—1771) может считаться моментом рождения новой европейской лирики. 

С 70-х гг. XVIII в. главным очагом новых течений становится Германия. Неразвитость германской экономики, исключавшая возможность прямого революционного действия, придает освободительному движению немецкого бюргерства чисто «идеальный» характер. Немецкая революция происходит только в сознании, не стремясь и не надеясь перейти в политическое действие. Отсюда глубокий разрыв между идеей и ее осуществлением в действительности. Так возникает характернейший момент всего позднейшего Р. — противоречие между «идеалом» и «действительностью». 

В течение полувека вся немецкая культура развивается под знаком этого разрываг характерного для политически бессильной немецкой буржуазии. Но в то же время она обнаруживает  исключительную творческую энергию в специфике отдельных областей культурного творчества. В пору своего величайшего политического ничтожества Германия революционизирует европейскую философию, европейскую музыку и европейскую литературу. В области литературы мощное движение, достигающее своей вершины в так наз. «Sturm und Drang», используя все завоевания англичан и Руссо, поднимает их на высшую ступень, окончательно рвет с классицизмом и буржузно-аристократическим просветительством и открывает собой новую эпоху в истории европейской литературы. Новаторство штюрмеров — не формальное новаторство ради новаторства, а поиски в самых разнообразных направлениях адэкватной формы для нового богатого содержания. Углубляя, заостряя и систематизируя все новое, введенное в литературу преромантизмом и Руссо, развивая ряд достижений раннего буржуазного реализма (так, у Шиллера получает свое высшее завершение зародившаяся в Англии «мещанская драма»), немецкая литература открывает и осваивает огромное литературное наследие Ренессанса (прежде всего Шекспира) и народной поэзии, по-новому подходит к античной древности. Так против литературы классицизма выдвигается литература, частью новая, частью возрожденная, более богатая и более интересная для нового сознания раскрывающейся бурж. личности. 

Немецкое литературное движение 60—80-х гг. XVIII в. оказало огромное влияние на употребление понятия Р. Тогда как в Германии Р. противопоставляется «классическому» искусству Лессинга, Гёте и Шиллера, вне Германии вся немецкая литература, начиная с Клопштока и Лессинга, воспринимается как новаторская антиклассическая, «романтическая». На фоне господства классических канонов романтизм воспринимается чисто отрицательно, как движение, сбрасывающее гнет старых авторитетов независимо от его положительного содержания. Такой смысл антиклассического новаторства термин «Р.» получил во Франции и особенно в России, где Пушкин метко окрестил его «парнасским афеизмом». 

II. РОСТКИ Р. В ЕВРОПЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XVIII В. И ПЕРВЫЙ ЦИКЛ Р. ЭПОХА ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1789. 

«Романтические» черты всей этой европейской литературы по природе своей отнюдь не враждебны общей линии буржуазной революции. Небывалое внимание к «сокровенной жизни сердца» отражало одну из наиболее важных сторон культурной революции, сопровождавшей нарастание революции политической: рождение свободной от феодально-цеховых уз и религиозного авторитета личности, которую делало возможной развитие буржуазных отношений. Но в развитии буржуазной революции (в широком смысле) самоутверждение личности неизбежно вступало в противоречие с реальным ходом истории. Из двух процессов «освобождения», о которых говорит Маркс, субъективное освобождение личности отражало только один процесс — политического (и идейного) освобождения от феодализма. Другой процесс — экономического «освобождения» мелкого собственника от  средств производства — эмансипирующаяся буржуазная личность воспринимала как чужеродный и враждебный. Это враждебное отношение к промышленному перевороту и к капиталистической экономике раньше всего сказывается конечно в Англии, где оно находит очень яркое выражение у первого английского романтика Уильяма Блейка. В дальнейшем оно характерно для всей романтич. литературы, выходит далеко за ее пределы. Такое отношение к капитализму отнюдь не может рассматриваться как непременно антибуржуазное. Характерное конечно для разоряемой мелкой буржуазии и для теряющего устойчивость дворянства, оно очень распространено и среди самой буржуазии. «Все добрые буржуа, — писал Маркс (в письме к Анненкову), — желают невозможного, т. е. условий буржуазной жизни без неизбежных последствий этих условий». «Романтическое» отрицание капитализма может так. обр. иметь самое разнообразное классовое содержание — от мелкобуржуазного экономически-реакционного, но политически радикального утопизма (Коббет, Сисмонди) до дворянской реакции и до чисто «платонического» отрицания капиталистической действительности как полезного, но неэстетичного мира «прозы», который должен быть дополнен независимой от грубой действительности «поэзией». Естественным образом такой Р. особенно пышно расцвел в Англии, где его главные представители —  Вальтер Скотт (в своих поэмах) и Томас Мур. Наиболее распространенная форма романтической литературы — роман ужасов. Но наряду с этими по существу филистерскими формами Р. противоречие между личностью и уродливой «прозаической» реальностью «века, враждебного искусству и поэзии», находит гораздо более значительное выражение напр. в ранней (до изгнания) поэзии Байрона. 

Второе противоречие, из которого рождается Р., — противоречие между мечтами освобожденной буржуазной личности и реальностями классовой борьбы. Первоначально «сокровенная жизнь сердца» раскрывается в тесном единстве с борьбой за политическое освобождение класса. Такое единство мы находим у Руссо. Но в дальнейшем первая развивается обратно пропорционально реальным возможностям второй. Позднее возникновение Р. во Франции объясняется тем, что перед французской буржуазией и буржуазной демократией, в эпоху революции и при Наполеоне, было слишком много возможностей практического действия, чтобы могла получиться та гипертрофия «внутреннего мира», которая порождает Р. Испуг буржуазии перед революционной диктатурой масс не имел романтических последствий, т. к. он был недолог и исход революции оказался в ее пользу. Мелкая буржуазия после падения якобинцев тоже осталась реалистической, т. к. ее социальная программа была в основном выполнена, а ее революционную энергию наполеоновская эпоха сумела переключить в своих интересах. Поэтому до реставрации Бурбонов мы находим во Франции  только реакционный Р. дворянской эмиграции (Шатобриан) или антинациональный Р. отдельных буржуазных групп, фрондирующих против Империи и блокирующихся с интервенцией (м-м де Сталь). 

Наоборот, в Германии и в Англии личность и революция пришли в противоречие. Противоречие было двойное: с одной стороны, между мечтой о культурной революции и невозможностью политической революции (в Германии вследствие неразвитости экономики, в Англии вследствие давнего разрешения чисто-экономических задач буржуазной революции и бессилия демократии перед правящим буржуазно-аристократическим блоком), с другой — противоречие между мечтой о революции и ее реальным обликом. Немецкого бюргера и английского демократа пугали в революции две вещи — революционная активность масс, так грозно проявившаяся в 1789—1794, и «антинациональный» характер революции, представшей в образе французского завоевания. Эти причины логически хотя и не сразу приводят немецкое оппозиционное бюргерство и английскую буржуазную демократию к «патриотическому» блоку со своими правящими классами. Момент отхода «преромантически» настроенной немецкой и английской интеллигенции от Французской революции, как «террористической» и национально-враждебной, может считаться моментом рождения Р. в ограниченном смысле слова. Наиболее характерно этот процесс развернулся в Германии  «Немецкая литература», раздел «Эпоха промышленного капитализма», где он исчерпывающе освещен). Немецкое литературное движение, первое окрестившее себя именем Р. (впервые в 1798) и тем оказавшее огромное влияние на судьбу термина «Р.», само однако не оказало большого воздействия на другие европейские страны (за исключением Дании, Швеции и Нидерландов). Вне Германии Р., поскольку он обращался к Германии, ориентировался прежде всего на доромантическую немецкую литературу, особенно на Гёте и Шиллера. Гёте — учитель европейского Р. как величайший выразитель раскрывшейся «сокровенной жизни сердца» («Вертер», ранняя лирика), как создатель новых поэтических форм и наконец как поэт-мыслитель, открывший художественной литературе путь к освоению самой сметой и разнообразной философской тематики. Романтиком в специфическом смысле Гёте конечно не является. Он реалист. Но как вся немецкая культура его времени, и Гёте стоит под знаком убожества немецкой действительности. Его реализм оторван от реальной практики своего национального класса, он поневоле пребывает «на Олимпе». Поэтому стилистически его реализм облекается в отнюдь не реалистические одежды, и это внешне сближает его с романтиками. Но Гёте совершенно чужд характерному для ротантиков протесту против хода истории, как чужд он и утопизму и уходу от действительности. 

Иное отношение между Р. и Шиллером. Шиллер и немецкие романтики были заклятые враги, но в европейской перспективе  Шиллер несомненно должен быть признан романтиком. Отойдя от революционных мечтаний еще до революции, политически Шиллер сделался банальным буржуазным реформистом. Но эта трезвая практика соединялась в нем с совершенно романтической утопией о создании нового облагороженного человечества, независимо от хода истории, путем его перевоспитания красотой. Именно в Шиллере особенно ярко сказалось то волюнтаристское «прекраснодушие», возникшее из противоречия между «идеалом» освобежденной буржуазной личности и «действительностью» эпохи буржуазной революции, которое принимает желаемое за будущее. «Шиллеровские» черты играют огромную роль во всем позднейшем либеральном и демократическом Р., начиная с Шелли. 

Те три этапа, которые прошел немецкий Р.  «Немецкая литература», раздел «Эпоха промышленного капитализма»), можно распространить и на другие европейские литературы эпохи Французской революции и наполеоновских войн, помня однако, что они являются диалектическими этапами, а не хронологическими подразделениями. На первом этапе Р. еще является определенно-демократическим движением и сохраняет политически-радикальный характер, но его революционность уже чисто абстрактна и отталкивается от конкретных форм революции, от якобинской диктатуры и от народной революции вообще. Наиболее яркое выражение он получает в Германии в системе субъективного идеализма Фихте, которая есть не что иное как философия «идеальной» демократической революции, происходящей только в голове буржуазно-демократического идеалиста. Параллельные явления этому в Англии — творчество Уильяма Блейка, особенно его «Песни опыта» (Songs of experience, 1794) и «Женитьба Неба и Ада» (Marriage of Heaven and Hell, 1790), и ранние произведения будущих «озерных» поэтов — Вордсворта, Кольриджа и Соути. 

На втором этапе, окончательно разочаровавшись в реальной революции, Р. ищет путей для осуществления идеала вне политики и находит его прежде всего в деятельности свободной творческой фантазии. Возникает сыгравшая огромную роль в буржуазной эстетике концепция художника как творца, самопроизвольно создающего новую действительность из своей фантазии. Этот этап, представляющий максимальное заострение специфики Р., особенно ярко выразился в Германии. Как первый этап связан с Фихте, так второй связан с Шеллингом, которому и принадлежит философская разработка идеи художника-творца. В Англии этот этап, не представляя того философского богатства, которое мы находим в Германии, в гораздо более обнаженной форме представляет собой бегство от действительности в область свободной фантазии. 

Наряду с откровенно фантастическим и произвольным «творчеством» Р. на втором этапе ищет идеала в представляющемся ему объективно-сущим потустороннем мире. Из чисто эмоционального переживания интимного общения с «природой», которое играет огромную роль уже у Руссо, возникает метафизически осознанный  романтический пантеизм. С позднейшим переходом романтиков к реакции этот пантеизм стремится к компромиссу, а потом и к подчинению церковной ортодоксии. Но на первых порах, напр. в стихах Вордсворта (1798—1805), он еще резко противоположен христианству, и в следующем поколений он усваивается демократическим романтиком Шелли без существенных изменений, но под характерным именем «атеизма». Параллельно пантеизму развивается и романтическая мистика, тоже на известном этапе сохраняющая резко антихристианские черты («пророческие книги» Блейка). 

Третий этап — окончательный переход Р. на реакционную позицию. Разочарованная в реальной революции, тяготясь фантастичностью и бесплодностью своего одинокого «творчества», романтическая личность ищет опоры в сверхличных силах — народности и религии. В переводе на язык реальных отношений это значит, что бюргерство в лице своей демократической интеллигенции идет на национальный блок с правящими классами, принимая их гегемонию, но принося им новую, модернизованную идеологию, в которой верность королю и церкви обосновывается не авторитетом и не страхом, а потребностями чувства и велениями сердца. В конечном счете на этом этапе Р. приходит к собственной противоположности, т. е. к отказу от индивидуализма и к полному подчинению феодальной власти, лишь поверхностно приукрашенному романтической фразеологией. В плане литературном таким самоотрицанием Р. является успокоенный канонизованный романтизм Ла-Мотт-Фуке, Уланда и т. д., в плане политическом — «романтическая политика», свирепствовавшая в Германии после 1815. 

На этом этапе получает новую значимость старая генетическая связь романтизма с феодальным средневековьем. Средневековье, как век рыцарства и католичества, становится существенным моментом реакционно-романтического идеала. Оно осмысливается как век свободного подчинения богу и сеньору («Heroismus der Unterwerfung» Гегеля). 

Средневековый мир рыцарства и католицизма есть также мир автономных цехов; его культура гораздо более «народна», чем позднейшая монархическая и буржуазная. Это открывает большие возможности для романтической демагогии, для того «демократизма навыворот», который заключается в подмене интересов наррда наличными (или отмирающими) воззрениями народа. 

Именно на этом этапе Р. делает особенно много для возрождения и изучения фольклора, прежде всего народной песни. И нельзя не признать, что, несмотря на ее реакционные цели, работа Р. в этой области имеет значительную и непреходящую ценность. Р. сделал много для изучения подлинной, сохранившейся под гнетом феодализма и раннего капитализма жизни народных масс. 

Реальная связь Р. на этом этапе с феодально-христианским средневековьем сильно отразилась на буржуазной теории Р. Возникает концепция Р. как стиля христианского и средневекового в противоположность «классике»  античного мира. Наиболее полное выражение этот взгляд получил в эстетике Гегеля, но он был широко распространен в гораздо менее философски-законченных формах. Сознание глубокой противоположности между «романтическим» мироощущением средних веков и романтическим субъективизмом нового времени привело Белинского к теории двух Р.: «романтизма средних веков» — романтики добровольного подчинения и резиньяции, и «новейшего романтизма» — прогрессивного и освобождающего. 

III. ВТОРОЙ ЦИКЛ Р. ЭПОХА ВТОРОГО ТУРА БУРЖУАЗНЫХ РЕВОЛЮЦИЙ. 

Реакционным Р. заканчивается первый цикл Р., порожденный Французской революцией. С концом наполеоновских войн и с началом подъема, подготовляющего второй тур буржуазных революций, начинается новый цикл Р., значительно отличающийся от первого. Отличие это прежде всего — следствие иного характера революционного движения. На смену Французской революции 1789—1793 приходит множество «малых» революций, которые или кончаются компромиссом (революционный кризис в Англии 1815—1832), или происходят без участия народных масс (Бельгия, Испания, Неаполь), или народ, появляясь на короткое время, благонравно уступает место буржуазии сразу после победы (Июльская революция во Франции). В то же время ни одна страна не претендует на роль интернационального борца за революцию. Эти обстоятельства способствуют исчезновению страха перед революцией, тогда как оголтелый разгул реакции после 1815 усиливает оппозиционное настроение. Уродство и пошлость буржуазного строя раскрываются с небывалой очевидностью, а первое пробуждение пролетариата, еще не вступающего на путь революционной борьбы (даже чартизм соблюдает буржуазную законность), возбуждает в буржуазной демократии сочувствие к «беднейшему и многочисленнейшему из классов». Все это делает Р. этой эпохи в основном либерально-демократическим. 

Появляется нового типа романтическая политика — либерально-буржуазная, звонкими фразами возбуждающая в массах веру в скорое осуществление (достаточно неясного) идеала, удерживающая тем самым их от революционного действия, и утопически-мелкобуржуазная, мечтающая о царстве свободы и справедливости без капитализма, но не без частной собственности (Ламенне, Карлейль). 

Хотя Р. 1815—1848 (вне Германии) окрашен в преобладающий либерально-демократический цвет, его никак нельзя отождествлять с либерализмом или с демократией. Основным в Р. остается разлад между идеалом и действительностью. Последнюю Р. продолжает или отвергать или волюнтаристски «преображать». Это позволяет Р. служить средством выражения и для чисто реакционной дворянской тоски по прошлому и дворянского пораженчества (Виньи). В Р. 1815—1848 не так легко наметить этапы, как в предыдущем периоде, тем более, что теперь Р. распространяется на страны, стоящие на очень равличных ступенях исторического развития (Испанию,  Норвегию, Польшу, Россию, Грузию). Гораздо легче различить три основных течения внутри Р., представителями которых можно признать трех великих английских поэтов посленаполеоновского десятилетия — Байрона, Шелли и Китса. 

Романтизм Байрона — наиболее яркое выражение того самоутверждения буржуазной личности, которое началось в эпоху Руссо. Ярко антифеодальный и антихристианский, он в то же время антибуржуазный в смысле отрицания всего положительного содержания буржуазной культуры в отличие от ее отрицательной антифеодальной природы. Байрон окончательно убедился в полном разрыве между буржуазно-освободительным идеалом и буржуазной действительностью. Поэзия его — самоутверждение личности, отравленное сознанием тщеты и бесперспективности этого самоутверждения. Байроновская «мировая скорбь» легко становится выражением самых разнообразных форм индивидуализма, не находящего себе применения — потому ли, что его корни в побежденном классе (Виньи), потому ли, что он окружен средой, незрелой для действия (Лермонтов, Бараташвили). 

Романтизм Шелли — волюнтаристское утверждение утопических путей преображения действительности. Этот Р. органически связан с демократией. Но он антиреволюционен, потому что он ставит «вечные ценности» выше потребностей борьбы (отрицание насилия) и рассматривает политическую «революцию» (без насилия) как некую деталь в космическом процессе, долженствующем положить начало «золотому веку» («Раскованный Прометей» и заключительный хор «Эллады»). Представителем этого типа Р. (с большими индивидуальными отличиями от Шелли) был последний из  могикан Р. вообще, старик Гюго, донесший его знамя до кануна эпохи империализма. 

Наконец Китс может рассматриваться как основоположник чисто-эстетического Р., ставящего себе задачей создать мир красоты, в которой можно бы спасаться от уродливой и пошлой действительности. У самого Китса эстетизм тесно связан с «шиллеровской» мечтой об эстетическом перевоспитании человечества и о реально-грядущем мире красоты. Но воспринята из него была не эта мечта, а чисто-практическая забота о создании конкретного мира красоты здесь и теперь. Из Китса исходят английские эстеты второй половины века, которых уже нельзя причислять к романтикам, поскольку они уже совершенно удовлетворены реально существующим. Такой же по существу эстетизм возникает еще раньше во Франции, где Мериме и Готье из «парнасских афеистов» и участников романтических боев очень скоро превращаются в чисто-буржуазных, политически индиферентных эстетов (т. е. обывательски консервативных) и свободных от всякого романтического беспокойства. 

Вторая четверть XIX в. — время наиболее широкого распространения Р. в разных странах Европы (и Америки). В Англии, давшей трех из величайших поэтов «второго цикла», Р. не сложился в школу и рано стал отступать перед силами, характерными для следующего этапа капитализма. В Германии борьба против реакции была в значительной мере и борьбой против романтизма. Величайший революционный поэт эпохи — Гейне — вышел из Р., и в нем до конца жила романтическая «душа», но в отличие от Байрона, Шелли и Гюго в Гейне левый политик и романтик не сливались, а боролись. 

Наиболее пышно расцвел Р. во Франции, где он был особенно сложен и противоречив, объединяя под одной литературной вывеской представителей очень разных классовых интересов. На французском Р. особенно ясно видно, как Р. мог быть выражением самого разнообразного расхождения с действительностью — от  бессильной тоски дворянина (но дворянина, впитавшего в себя весь буржуазный субъективизм) по феодальному прошлому (Виньи) до волюнтаристского оптимизма, подменивающего подлинное понимание действительности более или менее искренними иллюзиями (Ламартин, Гюго), и до чисто коммерческого производства «поэзии» и «красоты» для скучающих в мире капиталистической «прозы» буржуа (Дюма-отец). 

В странах национально-угнетенных Р. тесно связан с национально-освободительными движениями, но преимущественно с периодами их поражения и бессилия. И здесь Р. является выражением весьма разнообразных социальных сил. Так, грузинский Р.  «Бараташвили», «Орбелиани») связан с националистическим дворянством, классом вполне феодальным, но в борьбе с русским царизмом, искавшим поддержки в буржуазией идеологии. Особенное развитие национально-революционный романтизм получил в Польше. Если накануне ноябрьской революции (1830) в «Конраде Валленроде» Мицкевича он получает подлинно революционный акцент, та после ее поражения особенно пышно расцветает его специфическая сущность: противоречие между мечтой о национальном освобождении и неспособностью прогрессивного шляхетства пойти на развязывание крестьянской революции. Вообще можно сказать, что в национально-угнетенных странах романтичность революционно настроенных групп обратно пропорциональна подлинной демократичности, их органической связи с крестьянством. Величайший поэт национальных революций 1848 Петефи совершенно чужд Р. 

IV. Р. В РОССИИ.  

Русский Р. не вносит принципиальо новых моментов в общую историю Р., являясь торичным по отношению  к зап.-европейскому. Наиболее подлинен русский Р. после поражения декабристов. Крушение надежд, гнет николаевской действительности создают самую подходящую обстановку для развития романтических настроений, для обострения противоречия идеала и действительности. Мы наблюдаем тогда почти всю гамму оттенков романтизма — аполитическое, замыкающееся в метафизику и эстетику, но еще не реакционное шеллингианство; «романтическую политику» славянофилов; историческую романтику Лажечникова, Загоскина и др.; социально окрашенный романтический протест передовой буржуазии (Н. Полевой); уход в фантастику и в «свободное» творчество (Вельтман, некоторые произведения Гоголя); наконец романтический бунт Лермонтова, испытавшего сильное влияние Байрона, но перекликавшегося и с немецкими штюрмерами. Однако даже в этот, наиболее романтичный период русской литературы Р. не является ведущим направлением. Пушкин, Гоголь в своей основной линии стоят вне Р. и кладут основания реализму. Ликвидация Р. происходит почти одновременно в России и на Западе (подробнее о русском Р. см. «Русская литература»). 

V. ЛИКВИДАЦИЯ И ПЕРЕЖИТКИ Р. — С 30-х гг. начинается борьба против Р. с новых реалистических позиций, борьба против отрицания и волюнтаристского искажения действительности во имя познания действительности как она есть. Реализму как литературному движению предшествует ряд явлений, знаменующих собой идейную ликвидацию романтического периода, — диалектика Гегеля, реалистический историзм французских историкво (в корне противоположный реакционному немецкому историзму, прославлявшему «кнут только потому, что это был кнут исторический»), огромные успехи естественных наук. С утверждением капиталистической экономики  растут кадры интеллигенции, заинтересованной в приспособлении к капитализму, а не в отрицании его. С другой стороны, против Р. борется радикальная демократия. 

Ко времени революции 1848 Р. как течение в основном ликвидирован, хотя отдельные романтические мотивы продолжают возникать в европейской литературе до последнего времени (символизм, экспрессионизм и др.). 

В России, где задачи буржуазной революции оставались неразрешенными до социалистической революции 1917, имелась почва для разнообразных проявлений романтизма (элементы Р. у Достоевского, символистов). В русской буржуазной литературе эпохи 1905—  1917 есть живая стилевая связь с Р., отражающая и внутреннее родство. Творчество Блока развертывается под знаком противоречия между ненавистью «блудного сына» к реальной буржуазной действительности и страхом перед пролетарской революцией, с безнадежными поисками идеала то в потустороннем мире (Прекрасная Дама), то в волюнтаристском искажении действительности (образ «России», образ Христа в «Двенадцати»). 

Более живуч оказался Р., органически связанный с иллюзиями мелкобуржуазной демократии и постоянным разочарованием в них. В этом отношении характерно творчество раннего Ромен Роллана, в дальнейшем пришедшего к реалистическому признанию пролетарской революции. Разнообразно мелкобуржуазный Р. развернулся в России в период Октябрьской революции. Принимая революцию, но принимая ее не за то, чем она была, русская мелкобуржуазная интеллигения должна была пройти через длительную полосу противоречия между мечтой и действительностью. Часть романтиков, связанная с кулацкой «демократией», встала во враждебные отношения к пролетарской революции (Клюев), увязла в безнадежной тоске по неосуществившемуся буржуазно-крестьянскому царству (Есенин). Лучшая часть, приняв Октябрь сначала как только последовательно-плебейскую революцию, после многих колебаний и перипетий, сумела затем понять его подлинную природу и перейти на пролетарские позиции, ведущие к соц. реализму (Багрицкий и др.). 

VI. СТИЛЬ Р.

Дать общую стилевую характеристику Р. не представляется возможным. Можно однако характеризовать его посредством различения от предшествовавшего ему классицизма и от пришедшего ему на смену (а отчасти и предшествовавшго — реализм середины XVIII в.) буржуазного реализма, а также установить некоторые характерные для Р. тенденции, из коих однако ни одна не покрывает всего Р. и некоторые оказываются взаимно исключающими. Романтизм отталкивается от обеих сторон классицизма — от его подчинения условной традиции   (феодально-монархический авторитет) и от его рационализма. Классицизм стремится к созданию канонической безличной красоты, Р. добивается свободного выражения личности. Классицизм строит свои образы рационально-логически, упрощая и обобщая их до предела и выделяя в них их логическую сущность. Романтизм (в широком смысле) стремится не к логически стройному раскрытию образа, а к его наибольшей эмоциональной действенности. 

Более специфически романтична «экспрессионистская» тематика, выбор темы по чистому признаку выразительности (поразительности, «сенсационности»), поражающей воображение независимо от качества этого поражения. Такая тематика является развитем и утончением тематики «ужасов». Исходной точкой такой «облагороженной сенсации» можно считать знаменитую «Ленору» Бюргера. К этой же семье принадлежат «Пиковая дама» и многие рассказы Мериме. Этого рода «Р.» ярко расцвел и в советской литературе восстановительного периода, где он питался в значительной мере противопоставлением красочности недавней гражданской войны «советским будням» (Бабель, отчасти Тихонов). 

Гораздо более специфически-романтична вытекающая прямо из стремления создать мир, чуждый действительности, тенденция к некоей бесплотной образности. Она выражается или чувственными признаками, отвлеченными от своих объектов, или такими элементами действительности, которые менее всего похожи на обычные, жесткие материальные тела — облаками, волнами, игрой света и т. п. Эта тенденция тесно связана с музыкализацией слова, стремлением разгрузить слово от материального содержания и зарядить его чисто звуковой действенностью. Тенденция эта, сильная в немецкой романтической лирике (где она отчасти нейтрализована ориентировкой на народную песню), достигает своего крайнего выражения у Шелли, например — четвертое действие «Раскованного Прометея», настоящая оргия словесной музыки и бестелесных образов. 

Рядом с богатой и разнообразной музыкальной оркестровкой типа Шелли Р. на известных этапах своего развития с большой любовью разрабатывал простую, народного типа, песенность. Это конечно связано с демократическими корнями Р., но конкретно романтическая  песня расцветает особенно на третьем реакционном этапе Р. (прежде всего в Германии) в связи с демагогически-«народным» национализмом. При этом освоение народной песни романтиками было очень односторонне: они облюбовали мотивы тоски, резиньяции, пассивности или идиллически примиренческие мотивы. В еще большей степени относится это к романтической сказке, насквозь идиллически примиренческой. 

Другая специфически романтическая тенденция, непосредственно связанная с основным противопоставлением идеала действительности, — тенденция к контрастному противопоставлению низкой, уродливой или комической реальности идеальной мечте. На широком развертывании этого приема основана вся поэтика Гофмана, но сюда же относится и такая характерно-романтическая фигура, как Квазимодо в «Соборе Парижской богоматери» Гюго. 

Наряду с тенденцией к «музыкализации», к «контрастности» и к выразительной образности Р. свойственна и противоположная тенденция к прямому и громкому выражению чувств словами. Тенденция эта, естественно связанная с эмоциональным самоутверждением личности, восходит к самым ранним фазам преромантизма («Ночи» Юнга, 1742), но не покидает Р. до самого конца. Вырождаясь порой до худшего рода риторики, Р. на этом пути достигал иногда великолепного красноречия, создавая оружие, которое хорошо могло быть использовано в политической поэзии (Гюго, Лермонтов). 

Реализму Р. противостоит прежде всего как искусство воображения и выражения искусству познания. Конечно и Р., как всякое искусство, был формой познавательной деятельности, но он был чужд сознательной установке на познание действительности: задачей его было или «выразить» личность поэта или «создать» мир, освобождающий от действительности или дополняющий действительность. Следует отметить, что при всем своем антиреализме романтизм вовсе не был чужд самому смелому использованию образов реальной действительности в своих целях. Однако романтики подчиняли свои реальные образы или контрастному изображению противоречия мечты и действительности (Гофман) или экспрессионистической выразительности (Матьюрин, Жанен) и менее всего заботились о познании конкретной социальной реальности. 

Другой чертой Р., против которой боролся реализм, была идеализация героев и героинь и раздувание чувств до гиперболических размеров. И в том и в другом Р. был по существу мало оригинален, являясь лишь последним наследником долгой традиции, общей и рыцарскому  роману и «высоким» жанрам классицизма. Но в Р. идеализация героев связана с общей концепцией идеала и с волюнтаристским преображением реальности, а также с поэтикой контрастов. 

С нашей точки зрения буржуазный реализм обладает несравненно большей познавательно-художественной ценностью, чем Р. Однако в буржуазном реализме есть обратная сторона: это во-первых — тенденция к объективистскому, безоценочному (т. е. по существу рабски подчиненному) отношению к действительности, во-вторых — тенденция к уплощению, «прозаизации» действительности, к отрицанию героики и т. д.  «Реализм»). От обеих этих тенденций Р. (по крайней мере в некоторых своих течениях) свободен. Романтический стиль ярко эмоционален и оценочен. Но надо помнить, что эта оценочность чисто романтична, т. к. по существу словесна и отвлеченна. Любовь же Р. к героике и жизненному богатству не специфично романтична, а принадлежит  к древнейшим стремлениям человеческого искусства, убить которое могла только буржуазия. Романтическое наследство никак не может быть отвергнуто, во-первых, потому, что в основе романтизма лежит страстный (хотя и искаженный) протест против капитализма, против «века, враждебного поэзии и искусству», враждебного всем лучшим проявлениям человеческой личности, века, ликвидация которого — наша победоносно разрешаемая задача. Р. утверждал человеческую личность, но в условиях, исключавших возможность ее подлинного утверждения. Восставая против объективной буржуазной действительности, он ей мог противопоставить только субъективное буржуазное же сознание. Но в наше время, когда происходит реальное освобождение и утверждение личности не вопреки, а вследствие создания новой социалистической действительности, тупики и трагедии Р. в прошлом имеют значительную актуальную поучительность. 

Во-вторых, Р. был огромным проявлением творческой энергии, направленной на искусство. Великие художники Р. в огромной мере обогатили средства выражения художественной литературы. Особенно много они сделали для лирики, углубив и утвердив стилистическую революцию, начатую Гёте. Критическое освоение достижении Р. — неотъемлемая часть общей борьбы за литературное наследство. Если романтическая теория поэзии и искусства неприемлема для нас, то нельзя не признать, что в области конкретной критики романтизма было сделано чрезвычайно много. Можно даже сказать, что критика в современном понимании термина получила широкое практическое применение только со времени романтизма. Наконец нельзя забывать о величайших заслугах романтизма в области истории литературы, фольклора и т. п. вплоть до языкознания. 

VII. Р. В СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

В наше время стоит вопрос о «советской романтике», о том, «нужен ли нам романтизм». Отвечая на этот вопрос, надо прежде всего избежать терминологической путаницы. Если под Р. и «романтикой» понимать Р. в точном историческом смысле, тот Р., который развернулся между Великой французской революцией и первым революционным выступлением пролетариата, то надо сказать, что такого пролетарского (социалистического) Р. не было, нет и не может быть. Неприятие классового угнетения принимает у пролетариата форму не мечты об идеале и не волюнтаристской подмены ее иллюзиями, а материальной борьбы за иную действительность, содержащуюся в потенции уже в капиталистической действительности, но осуществляемую только в практике коммунистической революции. Мировоззрение пролетариата есть «практический материализм», исключающий все виды Р. 

Говоря о революционной романтике, у нас часто имеют в виду ранние (до 1900) произведения Горького. Несомненно, что в них есть элементы романтики — фантастичность образов, наклонность к идеализации. Однако героическая романтика Горького — это не иллюзии мелкобуржуазного Р., а бодрая уверенность  пролетариата, еще не поднявшегося в своей массе до научно-коммунистического понимания путей революции, но уже стихийно чувствующего все ее возможности. 

Революционная романтика в точном смысле слова жива и закономерна в революционной литературе капиталистических стран, где она отражает участие мелкобуржуазных масс в революционном движении и неизжитость мелкобуржуазных настроений в пролетариате. Такая романтика характерна для иных пролетарских писателей из интеллигенции, политически связавших себя с пролетариатом, но еще не настолько органически усвоивших его миросозерцание, чтобы подходить к действительности на реалистическом языке своего искусства. В советской литературе Р. мелкобуржуазного происхождения тоже еще не изжит. В последнее время он вступил в новую фазу волюнтаристского «освоения» тематики будущего общества помимо решения реальных задач сегодняшнего этапа борьбы за социализм. Такой романтизм не может почитаться явлением враждебным. Но говорить о романтике как желательном и нужном элементе советской лититературы, которому суждено будущее, можно только, если слову «романтика» придавать смысл, четко отграниченный от исторического явления, именуемого романтизмом. 

Такое понимание слова «романтика» и установилось за последнее время довольно прочно в советской критике. Романтика в этом смысле включает целый ряд черт, отличающих реалистическое по своей природе искусство социализма от буржуазного реализма. Это — любовь к героике, но героике не фантастической, а ставшей не только реальностью, но массовой реальностью. Это — любовь к красочности и богатству жизни и природы, — неотделимое проявление того раскрытия и обогащения социалистической личности, перед которым буржуазно-романтическое пробуждение личности, как свеча перед солнцем. Наконец — это чисто стилистическая тенденция к формам выражения, отличным от внешне-реалистической манеры, которую в отличие от позднего буржуазного реализма социалистический реализм не считает своим неотъемлемым признаком. У некоторых писателей эти черты появляются в таком устойчивом сочетании и настолько определенно окрашивают их творчество, что можно в этом смысле говорить о стиле советской, социалистической романтики как конкретной и полноценной разновидности социалистического реализма. Как яркий пример такого произведения можно назвать «Всадников» Яновского. 

Список литературы 

Определения современников: Audin J. M. V., Essai sur le romantisme, P., 1822 

Stendhal. Racine et Shakespeare, P., 1823—1825 (Qu’est ce que le romantisme? Réponse au manifeste contre le romantisme) 

Paris P., Apologie de l’école romantique, P., 1824. Французские определения термина «романтизм» сведены у: Michaut G., Sur le romantisme. Une poignée des définitions, в его сб. «Pages de critique et d’histoire littéraire — XIX-e siècle, P., 1910 

Trahard, Le Romantisme défini par le Globe, P., 1925. Немецкие определения имеются в кн.: Ullmann R. u. Gotthard H., Geschichte des Begriffes «Romantisch» in Deutschland. Vom ersten Aufkommen  p. Wortes bis ins 3 Jahrzehnt d. 19 Jh., Berlin, 1927. Позднейшие определения. Теоретические труды о романтизме: Schulz F., «Romantik» und «Romantisch» als literarhistorische Terminologien u. Begriffsbildungen, «Deutsche Vierteljahrsschrift f. Literaturwissenschaft», II, 1924 

Kaufmann P., Defining Romanticism. A survey and a program, «Modern language notes», XL, 1925, Apr., p. 193—204: Aynard J., Comment définir le romantisme, «Revue de littérature comparée», 1925, IV 

Brunetière F., Classiques et Romantiques, в книге «Etudes critiques sur l’histoire de la littérature», sér. 3, P., 1912, p. 291—326 

Henley W., A note on Romanticism, в кн. «Views and reviews-art», L., 1902 (автор наряду с Киплингом является одним из крупнейших представителей английского империализма) 

Strich Fr., Deutsche Klassik u. Romantik oder Vollendung und Unendlichkeit. Ein Vergleich, München, 1922 

Deutschbein M., Das Wesen des Romantischen, Göthen, 1921 

Grierson H. J. G., Classical a. Romantic, Cambridge, 1923 

Hönigswald R., Vom philosophischen Problem der Romantik, «Euphorion», 1924, H. 4 

Lempicki S. V., Bücherwelt u. wirkliche Welt. Ein Beitrag zur Wesenerfassung der Romantik, «Deutsche Vierteljahrsschrift f. Literaturwissenschaft», III, 1925, S. 339—386 

Borries K., Die Romantik und die Geschichte, Berlin, 1925 

Klemperer V., Romantik und französische Romantik, в кн. «Romanische Sonderart», München, 1926 

Landry L., Classicisme et romantisme. Essai de définition, «Mercure de France», 1927, 15/VII 

Abercrombie L., Romanticis L., m, 1926 

Kindermann H., Romantik u. Realismus, «Deutsche Vierteljahrsschrift...», IV, 1926, S. 651—675 

Seillière E., Le mal romantique. Essai sur l’imperialisme irrationel, 2-me éd., P., 1908 

Его же, Pour le centenaine du Romantisme. Un examen de conscience, P., 1927 

Lasserra P., Le romantisme français. Essai sur la révolution dan les sentiments et dans les idées au XIX siècle, p., 1908 nouv. éd. 1920 

Doumic R., Pathologie du romantisme, в кн. «Etudes sur la littérature française», 6-me série, P., 1909 

Pfeiffer W., Antiromantische Streitschriften u. Pasquille (1798—1804), «Euphorion», 1925, H. 4. Романтизм во Франции: Estève E., Etudes del litérature préromantique, P., 1923 

Tieghem P., v an, Le préromantisme, 2 vv., p., 1924—1930 

Killen A. M., Le roman terrifiant ou «Roman noir» de Walpole à Anna Radcliffe et son influence sur la littérature française jusqu’en 1840, P., 1924 

Monglond A., Le préromantisme français, 2 vv., P., 1930 

Parat P., Anthotoire du romantisme, P., 1927 

Gautier Th., Histoire du romantisme. P., 1874 

Michiels A., Histoire des idées littéraires en France au XIX-e siècle..., Bruxelles, 1843 

Pellissier G., Le réalisme du romantisme, P., 1912 

Brandes G., Die romantische Schule in Frankreich, Berlin, 1924 

Reynaud L., Le romantisme: ses origines anglo-germaniques, P., 1926 

Tieghem P. van, Le mouvement romantigue, P., 1912, 2-e éd., 1923 

Maigron L., Le romantisme et les mœurs, P., 1910 

Его же, Le roman historique à l’époque romantique. Essai sur l’influence de Walter Scott, P., 1912 

Fouret L. A., Romantisme français et romantisme allemand, «Mercure de France», 1927, I/III 

Bray R., Chronologie du Romantisme, «Revue des cours et des conférences», 1931, 15/XII, 1932, 15/I—30/VII 

отд. изд., р., 1933 

Brunot F., Les romantiques et la langue poétique, «Revue de Paris», 1928, 15/XI 

Giraud J., L’école romantique française, P., 1927 

Souriau M., Histoire du romantisme en France, 2 vv., P., 1927 

Thérive A., Du siècle romantique, P., 1927. Романтический театр во Франции: Gautier Th., Histoire de l’art dramatique en France depuis 25 ans, 6 vv., P., 1858—1859 

Le Breton A., Le théâtre romantique, P., s. a. (1923) 

Draper F. W. M., The Rise and Fall of the French Romantic Drama, L., 1923. Романтизм в Германии: Ruge A., Unsre Classiker u. Romantiker seit Lessing (Sämtl. Werke, Bd. 1), Mannheim, 1848 

Haym R., Die romantische Schule, 5 Aufl., Berlin. 1928 

Hettner H., Die romantische Schule in ihren inneren Zusammenhänge mit Goëthe u. Schiller, Braunschweig, 1880 

Brandes G., Die romantische Schule in Deutschland, Berlin, 1924 

Huch R., Blütezeit der Romantik, Lpz., 1911 

Ее же, Die Romantik, Lpz., 1924 

Ermatinger E., Die deutsche Lyrik seit Herder, Bd. II. Romantik, 2 Aufl., Lpz., 1925 

Walzel O., Deutsche Romantik, 2 Bde, Lpz., 1918—1926 

Kluckhohn P., Die deutsche Romantik, Bielefeld — Lpz., 1924 

Mehlis G., Die deutsche Romantik, München, 1922 

Petersen J., Die Wesenbestimmung der deutschen Romantik, Lpz., 1926 

Nadler J., Die Berliner Romantik, Berlin, 1920. Романтизм в Англии: Beers H., A History of English Romanticism in the 18 century, L.,  1926 

Richter H., Geschichte der englischen Romantik, 2 Bde, Halle a. S., 1911—1916 

Estève E. Byron et le romantisme français, P., 1929 

Railo E., The Haunted Castle. A Study of the elements of English Romanticism, L., 1927. Романтизм в Италии и других романских странах: Farinelli A., Il romanticismo nel mondo latino, 3 vv., Torino, 1927 (т. 3-й — библиография) 

Белинский В. Г., Русская народная поэзия, «Отечественные записки», т. XVIII, 1841 (общее понятие романтизма 

борьба его с ложноклассицизмом), перепеч. в «Полном собр. сочин. В. Г. Белинского», под ред. С. А. Венгерова т. VI, СПБ, 1903 

Его же, Русская литература в 1842, «Отечественные записки», т. XXVI, 1843 (Романтический период в русской литературе), перепеч. в «Полном собр. сочин. В. Г. Белинского», т. VIII, СПБ, 1907 

Его же, Николай Алексеевич Полевой, СПБ, 1846 (Общее понятие романтизма 

борьба его с псевдоклассицизмом в Зап. Европе и у нас и роль Полевого в этой борьбе), перепеч. в «Полном собр. сочин. В. Г. Белинского», т. X, СПБ, 1914 

Его же, Сочинения Александра Пушкина, «Отечественные записки», т. XXIX, 1843 (Вторая статья о Пушкине. Значение романтизма и его историческое развитие), перепеч. в «Полном собр. сочин. В. Г. Белинского», т. XI, П., 1917 

Гейне Г., Романтическая школа, Собр. сочин., т. III, СПБ, 1898 (и др. изд.) 

Веселовский Алексей, Западное влияние в новой русской литературе, М., 1883 (изд. 5, М., 1916) 

Гайм Р., Романтическая школа 

перев. с немецк. В. Неведомский, М., 1891 

Шахов А., Очерки литературного движения в первую половину XIX в., СПБ, 1894 (изд. 3, СПБ, 1907) 

Пелисье Ж., Литературное движение в XIX ст., М., 1895 (ч. 2. Романтизм) 

Брандес Г., Литература XIX в. в ее главнейших течениях. Французская литература, СПБ, 1895 

Его же, Литература XIX в. в ее главнейших течениях. Английская литература, СПБ, 1898 

Брандес Г., Литература XIX в. в его главных течениях. Немецкая литература, СПБ, 1900 

Котляревский Н., Французский романтизм в эпоху Империи, в книге его «Мировая скорбь в конце прошлого и в начале нашего века», СПБ, 1898 (изд. 2, СПБ, 1910) 

Пыпин А. Н., Характеристике литературных мнений от 20-х до 50-х гг., изд. 4, СПБ, 1900 

Розанов М., Поэт периода бурных стремлений — Якоб Ленц, его жизнь и творчество, М., 1901 (характеристика основных тенденций романтического движения на Западе) 

Замотин И. И., Романтизм 20-х гг. XIX ст. в русской литературе, Варшава, 1903 (изд. 2, СПБ, 1911) 

Козьмин Н. К., Из истории русского романтизма (Литературные вкусы и взгляды современников Пушкина), «ЖМНП», 1903, I—III 

Его же, Очерки по истории русского романтизма. Полевой как выразитель литературных стремлений современной ему эпохи, СПБ, 1903 

Веселовский А. Н., акад., В. А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения», СПБ, 1904 (гл. XIV. Поэтика романтиков и поэтика Жуковского) 

де-Ла-Барт Ф., гр., Шатобриан ипоэтика мировой скорби во Франции, Киев, 1905 

Замотин И., Романтический идеализм в русском обществе и литературе 20—30-х гг. XIX ст., СПБ, 1908 

де-Ла-Барт Ф., гр., Разыскания в области романтической поэтики и стиля, т. I. Романтическая поэтика во Франции, Киев, 1908 

Жуссен А., Романтизм и эволюция творчества, перев. Б. С. Бычковского, СПБ, 1912 

История западной литературы (1800—1910), под ред. Ф. Д. Батюшкова, т. I—III. Эпоха романтизма, М., 1912—1914  статьи: Брауна Ф. А., Немецкий романтизм (т. I) 

Тиандера К. Ф., О датском и шведском романтизме (т. II) 

статьи Петрова Д. К., Смирнова А. А., Козловского Л. С. об итальянском, испанском и польском романтизме, Жирмунского В. М. о немецком романтизме (т. III) и статьи об отдельных романтиках: Гофмане, Байроне, Гюго, де Мюссе и др.) 

Жерлицын М., Кольридж и английский романтизм, Одесса, 1914 

де-Ла-Барт, гр., Литературное движение на Западе в первой трети XIX ст., М., 1914 

Жирмунский В., Немецкий романтизм и современная мистика, СПБ, 1914 

Мегрон Луи, Романтизм и нравы, М., 1914 

Коган П. С., Романтизм и реализм в европейской литературе XIX в., М., 1923 

Меринг Франц, Мировая литература и пролетариат (Сборник статей), перевод с немецк. Е. А. Гурвич, под ред. А. С. Мартынова, предисл. Э. Цобеля, М., 1924, стр. 347—357: Натурализм и неоромантизм 

Маца И., Литература и пролетариат на Западе, М., 1927 

Русский романтизм. Сб. статей под ред. А. И. Белецкого, Л., 1927 

Лафарг Поль, Происхождение романтизма, «На литературном посту», 1927, № 7 (и в «Литературно-критических статьях» Лафарга. Ред. В. Гоффеншефера, М., 1936) 

Фриче В., Проблема русского романтизма, «Печать и революция», 1927, № 5 (перепеч.  в сб. его статей «Проблемы искусствоведения», ГИХЛ 

М. — Л., 1930 

Фриче В. М., Очерк развития западных литератур, изд. 3, Харьков, 1927 (гл. V. Литература буржуазного общества) 

Саянов В. Романтизм, реализм, натурализм (К вопросу о школе), «На литературном посту», 1928, № 7 

Гливенко И. И., Романтизм и реализм в Англии, М., 1929 

Нусинов И., Проблема литературного наследства и основные литературные школы прошлого, Ст. вторая. Романтизм, «Русский язык в советской школе», 1930, № 3.