Эволюция семьи и социальная психология детства

Эволюция семьи и социальная психология детства 

Абраменкова В. В. 



Наметившееся в последнее время сближение направлений исследований онто- и социогенеза ребенка дает надежду осуществить междисциплинарный синтез и с его помощью создать целостную панораму представлений о закономерностях становления личности ребенка в группе, обществе, культуре (Абраменкова, 1986, 1996; Абраменкова, Большакова, 1988; Асмолов, 1996 Осорина, 1983, 1990)

Известно, что ребенок осуществляет свою жизнедеятельность благодаря наличию двух взаимопересекающихся и взаимопроникающих систем, двух миров: мира взрослых и мира детей, каждый из которых обладает определенной значимостью для ребенка на том или ином возрастном этапе. Как пишет Л.С. Выготский, "ребенок живет в двойной действительности". Один мир для него составляется на основе его собственного, свойственного его природе мышления, другой - на основе навязанного ему окружающими его людьми логического мышления (Выготский, 1984. — Т.4. — С. 69). Адекватной моделью мира взрослых является семья, а моделью второй системы — общество сверстников.

Мир семьи глазами ребенка представляет собой картину, не всегда совпадающую с оценкой взрослых. Семья, являясь клеточкой социальной структуры общества", выступает регулятором отношений между людьми. Существующие в обществе социальные нормы и культурные образцы задают определенные эталоны представлений о том, каким должен быть муж или жена, отец или мать по отношению к детям, дочь или сын по отношению к престарелым родителям и т.п. Это значит, что, с социально-психологической точки зрения, семья представляет собой соответствующую исторически сложившимся нормам и ценностям данного общества социальную группу, объединенную формируемой в совместной деятельности совокупностью отношений: супругов между собой, родителей к детям и детей к родителям, а также детей между собой, проявляющихся в любви, привязанности, заботе, интимности. 

Эти структурные характеристики семьи, имея относительную независимость, представляют собой ее социально-психологическое единство. Полноценной семьей является такая, которая имеет в наличии все структурные компоненты отношений — супружеские, родительско-детские, детско-родительские. В реальности, однако, семья может быть неполной. Наиболее распространенной формой неполной современной семьи является семья без супружества, когда лишь один из родителей (обычно мать) воспитывает детей. Достаточно распространена сегодня бездетная семья (семья без родительства), в которой супруги не могут или не хотят иметь детей. Возможна и семья, в которой отсутствуют первые два компонента, — это живущие "своим домом" дети —братья и сестры, при этом старшие берут на себя функция кормильцев.

Исторически сложилось так, что два первых компонента семейных отношений (муж — жена и родители — дети), которые характеризуют семью с точки зрения взрослых ее членов, их отношений между собой и их отношений к детям, издавна оказывались предметом рассмотрения в специальных исследованиях различных наук: социологии, демографии, сексологии, этнографии, психологии и пр. В то же время характеристика семьи с позиции детей — их отношения к самой семье, к родителям, их взаимоотношения между собой (отношения братьев и сестер), их удовлетворенность от принадлежности к семье как социальной группе и пр., долгое время оставалась вне исследовательской сферы. Ребенок был неотъемлемым атрибутом семьи, но не был ее самостоятельной единицей. Какова же семья "снизу", с точки зрения детей — мальчиков и девочек? Как менялась позиция ребенка в семье на протяжении социогенеза?

Эволюция семьи с позиции ребенка

1-й период - эпоха первобытности. В первобытном сообществе в силу строгих половых табу существовало жесткое обособление мужчин от женщин во всех сферах деятельности в течение достаточно продолжительного времени (например, считалось, что общение с женщиной неблагоприятно для успешной охоты [Бутинов, 1968; Фрезер, 1980]. Поэтому ребенок первоначально оказывался с матерью, а спустя некоторое время — в условиях, так сказать, "первобытного детсада", где воспитателями были женщины или девочки-подростки, не занятые в общественном труде в силу слабости, болезни, увечья и пр. Маленький ребенок был предоставлен природе и случаю, выживали сильные и крепкие. Своего отца он не знал никогда, у него был лишь породитель. Подрастая, мальчик переходил в мужскую группу своего рода, а девочка оставалась в женско-детской. Таким образом, "родовая коммуна" состоящая из мужской и женской групп, была той организацией, которая обеспечивала и вскармливание, и первичное воспитание ребенка на самых ранних этапах социогенеза [Семенов, 1974; Першиц.1967; Штернберг, 1933; Энгельс, 1986]. При этом родителями ребенка были все члены общины. В силу половозрастной стратификации общества ребенок последовательно переходил от одной социально-возрастной группы в другую, меняя свой статус и социальные роли на основе совместной деятельности по общественным и хозяйственным работам [Косвен, 1953; Попов, 1982]. Детские рабочие коллективы создавались уже с пятилетнего возраста, а в 7 — 8 лет возникали уже ассоциации "друзей по возрасту" — достаточно самостоятельные группы как прообразы современных школ, клубов, союзов и пр.

Это свидетельствует о том, что детское сообщество является генетически более ранней формой социальной организации, чем моногамная семья, т.е. группа сверстников задолго до возникновения родительской семьи выступила для первобытного ребенка первичным институтом социализации.

Подтверждением тому — существующая практически во всех так называемых архаичных культурах половая сегрегация — традиционная форма раздельного воспитания мальчиков и девочек с определенного возраста. Возникновение ее уходит своими корнями в первобытную древность, когда подросшие мальчики переходили жить в мужские поселения, а девочки оставались в женских (Охотники, собиратели.., 1972; Файнберг, 1980), Стихийная половая сегрегация наблюдается и по сей день в игровых объединениях старших дошкольников и младших школьников, а в некоторых восточных культурах служит основой для формирования детских сообществ однополого состава, формой организации которых являются так называемые молодежные дома (дома юношей и дома девушек), в которых молодые люди проводят все свободное время. По сей день сохранились "мужские дома" в странах Азии, Африки и Южной Америки, где мальчики, традиционно избегая общения с матерями и сестрами, совместно питаются, спят, общаются — и так вплоть до женитьбы. По наблюдениям, "...в возрасте 6 - 7 лет африканские дети, как правило, избавляются от опеки матери и переселяются в особые детские хижины, переходя под патронаж своих, соответственно, дедушек (мальчики) и бабушек (девочки)" (Андреев, 1998. — С. 198). Особенно рельефно половая сегрегация проявлялась во время возрастных инициации (Мид, 1988; Фрезер, 1983; Этнография детства.., 1983). Пережитками такого явления на российской почве являются деревенские посиделки, а также так называемые молодежные "девичники" и "мальчишники"" обычно организуемые перед свадьбой. В европейских странах мужские дома эволюционировали в рыцарские союзы, тайные общества, "мужские клубы". Что касается женских домов, то они кое-где сохранились лишь в странах Юго-Восточной Азии, Центральной Африки, в Японии они со временем переродились в институт гейш [Этнография детства.., 1983; Кнебел, 1981].

О существовании мужских домов в европейской цивилизации как огражденной от мира постройке (избушка в лесу) с целью проведения обрядов посвящения во взрослого косвенно свидетельствуют сказки, в том числе и русские (например, "Сказка о мертвой царевне и семи богатырях") (Пропп, 1938).

2-й период развития семьи. Следующий этап семейного развития — возникновение парной семьи — первичного относительно стабильного союза мужчины и женщины на основе дарообмена (пережиток этого явления сегодня — обмен молодых людей кольцами, подарками). До этого дети женщины имели покровителя и кормильца в лице дяди — брата матери, т.е. мужчины, которого род уполномочивал заботиться о детях сестры; такое образование называлось "родья". Но муж матери был человек из другого рода, поэтому "парная семья была с самого начала такой единицей, которая находилась вне рода и противостояла ему" (Семенов, 1974. - С. 203). Выигрывал ли от такой семьи ребенок? Кто из кормильцев был для него предпочтительнее — буквально родной дядя или чужой (чужого рода и часто временный) муж матери, которого можно было бы называть отцом. Историко-лингвистическая реконструкция этих понятий показывает их синонимичность, поскольку во всех индоевропейских языках первоначальный смысл слова "отец" — кормилец, а не родитель, а слово "брат" — также восходит к значению "кормить, поддерживать" (Историко-этимологический словарь.., 1994).

Вероятно, в силу большей "личной заинтересованности" мужа матери по сравнению с братом лучшим кормильцем оказался именно муж, поэтому древняя парная семья одержала победу над родьей, и для ребенка это оказалось лучшим вариантом: он приобрел отца.

3-й период развития семьи. Следующий этап эволюции семьи связывается с возникновением частной собственности и возникновением моногамной патриархальной семьи, основанной на экономической и психологической зависимости жены от муха и детей от родителей (Энгельс). Ребенок, приобретая единственного кормильца в лице родителя-отца, оказывался объектом попечения большого количества родственников со стороны отца и матери, однако утрачивал ту меру самостоятельности, которую имел ранее, поскольку его мать также лишалась всех своих привилегий и свобод, попадая в полную тотальную зависимость от мужа. В Древней Греции отцовское право предполагало возможность продажи отцом своих детей в рабство при экономических затруднениях, а жена для грека - только мать рожденных в их браке детей, домоправительница и надсмотрщица за его рабынями [Культура Древнего Рима.., 1985]. Женская дискриминация еще в большей степени распространялась на детей женского рода, почти во всех культурах рождение мальчика сопровождалось торжественными и радостными обрядами, в то время как рождение девочки могло сопровождаться траурными церемониями (Этнография детства.., 1983). В некоторых культурах такая практика наблюдается по сей день, а в современной России, по данным демографов, рождение мальчиков для родителей и близких родственников предпочтительнее появлению девочек (Голод, 1984).

Всякое социальное отцовство в этот период древности рассматривалось обществом как биологическое — вплоть до Нового времени. В Кодексе Наполеона, например, значилось, что "отцом ребенка, рожденного в браке, является муж", поэтому ребенок, рожденный от "матери-одиночки", был обречен, для него не было места в социальной структуре. В Средние века еще не была "открыта" категория детства как особого качественного состояния, дети не воспринимались как полноценные человеческие существа и занимали самую низшую ступень в семейной иерархии (Ариес, 1977; Вишневский, 1978; Гуревич, 1981).

4-й период развития семьи. На следующем этапе, в Новейшее время, с приобретением юридического женского равноправия и появлением возможности "брака по любви" (до этого брак был по преимуществу экономической сделкой двух семейных кланов) положение ребенка в семейной структуре существенно не изменилось, но теперь уже он в значительной степени утратил множественную заботу, характерную для патриархальной семьи, и не приобрел еще необходимой свободы, по-прежнему находясь в полной зависимости от родителей, не имея возможности распоряжаться своей судьбой и собственностью.

На рубеже XVII и XVIII веков в Западной Европе произошли существенные изменения в семейном статусе ребенка и вообще в изменении отношений между родителями и детьми. Изменение самого механизма социализации в сторону признания за ребенком особого места в структуре общества (Ж-Ж. Руссо, Диккенс), появление исследований детского творчества (Бюлер, 1924), детского фольклора и игр (Покровский, 1895; Мудрость народная... 1991) и пр. явилось началом тех шагов в признания прав ребенка, приведших к принятию Международной Конвенции о правах ребенка в конце XX века.

По мнению известного исследователя Л. де Мозе, эти изменения были обусловлены изменением в Западной Европе XVII — XVIII веков границ эмоциональной близости между матерью и ребенком, уменьшением отчужденности между ними и появлением "навязчиво-заботливого" модуса воспитания детей. Все это послужило формированию нового психовида человека в Новейшее время (Mause L.de., 1976).

Таким образом, современная родительская любовь выросла на древе человеческой культуры совсем недавно. Это не значит, что человек прошлого не любил своих детей и не заботился о них, но эмоциональная сторона отношения родителей к детям была не развита. Этому способствовали тяжелые условия жизни, растворенность личности в группе, жестокость нравов. Дети большей частью были жертвами родительского деспотизма, нежели объектами любви. Формула Платона — "Дети больше принадлежат государству, чем родителям", оказалась действенной для европейской культуры до середины XIX века. Новая этика и новый эмоциональный строй в сфере отношений родителей и детей был одним из итогов многообразных процессов, преобразовавших европейское общество по мере того, как оно все дальше уходило от Средневековья (Вишневский, 1978).

А что же в России?

С принятием христианства на Руси семья на протяжении многих веков была социально санкционированной общностью, основанной на церковном браке, целью которого являлось родительство — необходимое обществу воспроизводство определенного типа личности. Родительство выступает в двух формах — материнство и отцовство, личностный смысл которых неоднозначен как в истории культуры, так и в индивидуальной истории человека. Молодые люди до венчания могли не знать друг друга, а физическая и духовная интимность и единение, возникающие в процессе совместной жизни, были в значительной степени обусловлены появлением детей. При этом бездетная семья переживалась как величайшее личное горе супругов и вызывала осуждение окружающих, а половая жизнь до или вне брака считалась недопустимой, греховной. Русская патриархальная семья — достаточно большая социальная общность, объединяющая 3 — 4 и более поколений ближайших родственников, а также работников, нахлебников, приемышей и пр. Такая семейная община, владеющая земельными угодьями и хозяйственным имуществом, могла занимать целое поселение (вот почему в некоторых российских деревнях по настоящее время большинство жителей одной фамилии), она могла насчитывать до 250 человек, оставаясь стабильной в течение 150 — 200 лет  (Косвен, 1963).

Вообще дореволюционная Россия — страна очень высокой рождаемости, население которой жило а соответствии с определенными демографическими установками следующего плана: "Брак и дети — святое дело. Холостое состояние в зрелом возрасте - безнравственно. Дети — Божья благодать. Развод - невозможен, повторный брак — только в случае вдовства" (Миронов, 1977).

Этих взглядов до 60-х годов XIX века придерживалось подавляющее большинство населения России и не только русское. Многодетность была традиционной и устойчивой, потребность в детях была очень высокой и основывалась на чадолюбии [Бойко, 1985]. Однако эмоциональное отношение к детям было исключительно сдержанным, отцу патриархального семейства Домостроем запрещалось даже играть с ребенком, а великовозрастному сыну, например, "у родителей речей перебивать не надлежит и неже прекословить, и других их сверстников в речи не впадать, но ожидать пока они выговорят" и пр. (Юности честное зерцало.., 1998. - С. 47).

Кроме традиционной семьи в Древней Руси существовал институт искусственного родства — кормильство — обычай знатных семейств (преимущественно княжеских и боярских) передавать новорожденных сыновей на воспитание (вскармливание) в семьи более низкого статуса и сословия. Ребенок возвращался в родной дом в 8 — 9 лет, и связь его с кормильцем и его семьей была крепче, кровного родства (Гарданов, 1959). Подобный обычай удаления мальчика из родной семьи в семью аталыка (воспитателя и наставника) существовал до недавнего времени на Кавказе (Косвен, 1955).

В конце XIX и особенно в постреволюционное время в России сформировалась иная ценностная ориентация на семью как супружество, когда браки заключаются по сердечной склонности молодых людей при их относительном юридическом и экономическом равенстве, при этом дети рассматривались как неизбежное дополнение к браку, а не цель его. Особо уродливые проявления эта установка получила в 20-е годы XX в., когда под девизом А.М. Коллонтай "Дорогу крылатому Эросу!" была объявлена полная сексуальная свобода женщины, в том числе и свобода от воспитания рожденных в подобном сожительстве детей (Коллонтай, 1923).

Социальные потрясения, женская эмансипация, снижение потребности в детях, ослабление роли церкви и др. причины привели к изменениям мотивации деторождения и формирования в России нового типа рождаемости, основанного на малодетности, позднем вступлении в брак или осознанном безбрачии и ослаблении чадолюбия. Последствия этих процессов сказываются в настоящее время. Это, с одной стороны, увеличение количества детей без семьи, воспитывающихся в гос. учреждениях, рост детской беспризорности и безнадзорности в семьях, один из самых высоких в мире уровень абортов и пр., а с другой, как ни парадоксально, - формирование у части родителей особой эмоциональной связи с ребенком, повышение статуса детства в обществе, "детоцентризм" как основа репродуктивной мотивации нового типа.

По А. Г, Вишневскому, "современную семью можно назвать, детоцентристской, это явление новое, практически неизвестное с прежних эпох. В такой семье впервые в истории дети занимают центральное положение, превращаясь в стержень, вокруг которого организовывается вся жизнь семьи" [Вишневский, 1978. — С. 93]. Ценность детей становится самостоятельным фактором, мотивирующим ограничение рождаемости, — таков парадокс нашего времени.

Происходит переход от количественного принципа рождаемости, основанного на традиционном чадолюбии (родительстве), к качественному, основанному на "ребячестве" (в буквальном значении этого слова), т.е. детоцентризме. Складывается воспитание, как правило, единственного ребенка, эгоцентрического, невротичного и, в сущности, очень одинокого, несмотря на повышенное попечительство многочисленных "мамок-нянек" (Лабиринты одиночества.., 1989). При такой ситуации общество обрекает себя на культивирование социального инфантилизма, формирование таких жизненных установок, при которых субъект избегает принятия ответственных решений в значимых ситуациях, возлагая "бремя выбора" и ответственность за его результаты на других людей, в частности, на родителей [Медведева, Шишова, 1994]. Глубокий кризис российской семьи в последнее время оказался одним из центральных факторов "демографической катастрофы" и депопуляции. С 1992 года уровень смертности в нашей стране превышает уровень рождаемости (Гундаров, 1996).

Таким образом, эволюция семьи претерпела существенные изменения на протяжении социогенеза. Если представить себе в самом общем виде социально-психологическую структуру семьи в виде простейшего архетипического треугольника с вершинами: отец (муж) — мать (жена) - дитя (сын/дочь), то можно обратить внимание на то, что семейный треугольник в процессе развития человеческого общества как бы вращается в своем центре против часовой стрелки, приобретая ври этом различные положения в пространстве (См. рисунок). Семья как единица половозрастной иерархической системы является клеточкой общества, и ее изменения соответствуют трансформациям ценностных ориентации и социальных статусов входящих в нее членов.

В соответствии с положением семейного треугольника можно было бы выделить три основные стадии эволюции моногамной семьи: I — патриархальная — характеризуется главенствующим экономическим и социально-психологическим положением отца как господина и кормильца чад и домочадцев, "лидера" семейной малой группы (родительство).

II стадия характеризуется преобладанием ценностей супружества как относительного равенства мужа и жены при отсутствии социального статуса или низким статусом ребенка и, наконец, III стадия — "ребячество" в буквальном значении этого слова, согласно трактовке Вл. Даля [Даль, 1981], помещает на вершину архетипического треугольника дитя, именно оно становится психологическим центром семьи, главным заказчиком и потребителем всяческих благ.

Это значит, социально-психологическая эволюция семьи происходила в направлении трансформации семейных ценностных ориентаций, изменения отношений и статусов членов семейного архетипического треугольника: от патриархальных отношений с абсолютным главенством отца и мужа, через, установление равенства между супругами, к детоцентризму как ценностной ориентации взрослых на социальное возвышение ребенка, предпочтение его интересов и потребностей. При этом положение ребенка оставалось и экономически, и юридически, и психологически зависимым. Эти изменения наиболее очевидны в последние десятилетия. В российском законодательстве вплоть до начала XX века отсутствовали статьи, охраняющие права детей, даже совершеннолетние дети в отношении к родителям имели преимущественно обязанности. Это положение дел убедительно иллюстрирует анализ русского языка, например, этимология слова "отрокь" восходит к праславянскому языку и означает "не имеющий права говорить", т.е. молодой человек до совершеннолетия, до 21 года не имел на Руси права голоса в обсуждении семейных дел. Интересно, что это распространялось и на женщин. В княжеской семье княгиня не имела права даже сидеть в присутствии мужа вплоть до середины XVII в. А еще в 20-х годах нашего века в крестьянской среде Верхнего Поволжья молодая женщина после свадьбы вынуждена была прислуживать за семейным столом и лишь после рождения сына приобретала право обедать вместе со всеми. Женщина высших сословий да конца XIX века не служила и не имела чинов, как пишет Ю.М. Лотман, "чин женщины, если она и была придворной, определялся чином ее мужа или отца" (Лотман, 1994. — С. 47).

Юридическое бесправие детей, в особенности девочек, их полная зависимость от воли родителей были присущи в той или иной степени всем сословиям в России. В XVIII веке среди дворянства считается, что у детей должен быть мир взрослых интересов, а детство — период, который нужно пробежать как можно скорее, в XIX веке появляется "детская комната", в которой царит образованная женщина гуманистических взглядов. Правда, низшие сословия от этих взглядов были далеки. Однако фактическая ценность детства как традиционного чадолюбия была на высоком уровне. Если по трудовому законодательству Англии в конце XIX века ребенок 11 лет, работающий на фабрике, нес всю меру ответственности и мог быть казнен наравне со взрослым, то Россия не знала подобных жестоких законов. Для российской традиции было характерно невмешательство взрослых в детский быт, признание их игровой автономии, предоставление им физического пространства для игр. Все эти обстоятельства оказывались благотворными для существования уникальной детской субкультуры с ее особым бытом и бытием, с детским фольклором, правовым кодексом и др. формами детской жизни, сохраняющимися на протяжении столетий и передающимися изустно от одного детского поколения к другому.