Гомер

Гомер

Д. Дилите 

Гомеровский вопрос. 

Почти три тысячи лет назад жил первый европейский поэт Гомер (IX в. до н. э. (?)— VIII в. до н. э. (?) ), благосклонно одаренный богами певец, пророк и мудрец. Поднимались и разрушались города, гремели войны, вырастали и умирали человеческие поколения, а он был и остается мерой и показателем культуры эпох, первый и непревзойденный, ибо в длинной цепи столетий есть только несколько равных ему. За долгие годы стерлись факты его биографии, исчезли мелочи, и уже давно никто не может сказать ни откуда он родом, ни кто его родители, ни когда он жил. Сохранилось 9 античных биографий Гомера, но они составлены очень поздно и считаются недостоверными. (См.: Allen Th. W. Lives of Homer. The Origins and the Transmission, Oxford, 1969, 11—50).

Некогда семь городов состязались за право называться родиной Гомера, но постепенно спор потерял смысл, поскольку певец стал поэтом всей Греции, а позднее — и всего человечества. Остались только имя и образ незрячего любимца муз. Античность произносила это имя с уважением, так как Гомера считали не только первым поэтом, но и первым учителем, философом, и без колебания добавляли к его имени эпитет "божественный". Считается, что в VI в. до н. э. был по возможности составлен канон текстов поэм. Аристотель (Poet. 24—25) считал поэмы Гомера совершенным образцом эпического творчества. С появлением филологической науки (III—II вв. до н. э.) Зенодот Эфесский, Аристарх Самофракийский, Аристофан Византийский и другие издавали комментарии к сочинениям Гомера, объясняя реалии, устаревшие слова, мифологические вопросы, исправляя появившиеся в результате многочисленных переписываний ошибки, указывая на отдельные случаи непоследовательности. В соответствии с числом букв греческого алфавита каждую поэму они разделили на двадцать четыре песни. В то время и позднее появлялись аллегорические толкования Гомера (Кратет — II в. до н. э.; Порфирий — III в. н. э.), но все упомянутые труды не отрицали ни существования Гомера, ни его авторства. Некоторые сомнения по поводу принадлежности Гомеру обеих поэм выражали грамматики Ксенон (III—II в. до н. э.) и Гелланик (II в. до н. э.), но их положениям дал отпор Аристарх в специальном сочинении.

Критически настроенное новое время, часто склонное уничижительно оценивать и судить прошлое, сформулировало так называемый гомеровский вопрос. Самой значительной была опубликованная в 1795 г. идея Ф. А. Вольфа [21], что в VI в. до н. э. при упорядочении текстов поэм были соединены части, созданные около X в. до н. э. разными поэтами (одним из них мог быть и Гомер). Мысль Вольфа поддержали многочисленные последователи, названные аналитиками. К. Лахман [10] доказывал, что "Илиаду" составляют отдельные, совсем не связанные между собой поэмы, что поэма не имеет ни единого сюжета, ни единого плана. Этот автор и его последователи были названы "охотниками за малыми песнями". Г. Герман представил так называемую теорию "ядра", утверждая, что короткая, созданная одним поэтом небольшая поэма была облеплена песнями, написанными другими авторами. Варьируемые на разный лад теории "малых песен" и "ядра" дошли до наших дней. Встречаются и многочисленные синтетические соображения, полностью или частично соединяющие эти позиции. Большинство аналитиков думает, что поэмы Гомера имеют фольклорное происхождение, что они были впоследствии собраны и записаны. Сторонники этой точки зрения доказательствами словесной народной культуры считали повторяющиеся сравнения, формулы, постоянные эпитеты, утверждая, что такие элементы помогают исполнителю запомнить длинный текст [14, 238—240; 15, 191—220].

Как бы заколдованный идеями Ф. А. Вольфа, XIX век почти не слышал голосов Г. В. Нича [12] и других унитариев, отстаивавших единство эпоса Гомера. Аналитики искали неравномерности, несоответствия, противоречия в поэмах Гомера, считая их аргументами в пользу творчества разных авторов. Например, в начале "Илиады" (V 576—579) убивают царя пафлагонцев, а позднее он живой оплакивает смерть своего сына (XIII 658). Гектор дважды убивает вождя фокейцев Схедия (XV 515 и XVII 306), Диомед в V песни сражается с Афродитой и Аресом, а в VI песни говорит, что не будет бороться с Главком, поскольку тот является богом. В "Одиссее" Телемах и Афина, принявшая облик Ментора, прибыв в Пилос, встречают множество участвующих в празднестве людей, которые впоследствии полностью забыты (III). Унитарии доказывали, что такие lapsus memoriae бывают и в сочинениях Софокла или Вергилия, что подобные неравномерности встречаются и в "Пане Тадеуше" А. Мицкевича, в поэзии Дж. Мильтона, в "Фаусте" И. В. Гете, что противоречия и несоответствия у Гомера несущественны, как и в "Дон Кихоте" Сервантеса, где у Санчо Пансы крадут осла, но автор быстро забывает эту неприятность, и верный оруженосец скачет дальше (I 23; II 3).

В XX в. позиции унитариев окрепли. Унитарии доказали, что Гомер, возможно, воспользовавшись народными поэмами, создал литературные произведения, важнейшим признаком которых является единство действия, отмеченное еще Аристотелем: "Илиада" не рассказывает о Троянской войне от начала до конца; "Одиссея" не является хроникой всей жизни Одиссея. Гомер выбирает один эпизод Троянской войны — гнев Ахилла и один эпизод жизни Одиссея — возвращение с войны. Эти ученые утверждают, что каждая эпическая песнь подготавливает слушателя или читателя к другой, и при пропуске той или иной песни пострадает мысль [17, 36—53; 24, 25—158]. Они показывают, что эпические поэмы Гомера имеют стройную, симметричную, фронтонную композицию: как бы отражая в зеркале друг друга, на обеих сторонах оси симметрии повторяются подобные мотивы [18, 249—284; 24, 102—114]. Исследовав эпические поэмы, унитарии пришли к выводу, что поэмы Гомера исполнялись перед слушателями устно, а распространялись в письменном виде, ибо в VIII в. до н. э. письменность уже была широко распространена [9, 25—26; 24, 257— 269]. Следовательно, поэмы Гомера нужно считать результатом не устного, а литературного творчества. Унитариев теперь среди гомероведов больше, хотя аналитики также не исчезли и активно работают.

Большинство ученых считает, что Гомер жил в IX в. до н. э. или в начале VIII в. до н. э. Во второй половине этого века его эпические поэмы уже хорошо известны везде, где только жили греки. Это показывает глиняный кубок того времени, найденный на одном островке Неаполитанского залива, с надписью в стихах, которая начинается словами: "Я — кубок Нестора". Несомненно, что пилосский старец из него никогда не пил, но мастер, сделавший его, должен был слышать или читать о прекрасном, украшенном изображениями голубок, кубке Нестора, описанном в "Илиаде" (XI 632—637). Почему этот мастер сделал такую надпись, можно только гадать: может быть, он был веселым шутником, а может быть, надпись должна была звучать как своеобразное заклинание.

Обе эпические поэмы написаны по мотивам Троянской войны, датируемой XIII в. до н. э. По поводу Троянской войны, как и по поводу Гомера, были и есть различные сомнения. Некоторые ученые думают, что такой войны не было, что ее придумал Гомер. Невозможно отрицать существование Трои, поскольку Г. Шлиман (1822—1890) откопал ее в 1871 г., однако некоторые утверждают, что воевали не ахейцы [4]. Такое мнение не слишком распространено, но имеет некоторых сторонников [6, 45—62; 23, 92—120].

Следовательно, если Гомер жил в VIII в. до н. э., а Троянская война была в XIII в. до н. э., то божественный певец не был ни участником той войны, ни ее современником. Пришедший из сумерек "темных веков" поэт изображал живших пятьсот лет назад людей, их труды, радости и печали. Эпоха прадедов казалась светлой и величественной, а их подвиги — великими. Неизвестно, всегда ли эпос рождается из тоски по героизму прошлого. Поэмы Гомера появились из любви к подвигам предков. Автор, возможно, видел развалины огромных дворцов микенской эпохи, курганы героев, видимо, черпал информацию из мифов и рассказов, из песен рапсодов. В поэмах мы находим немало элементов микенской культуры: мощные замки, огромные щиты, прикрывающие даже ноги воина, шлемы, окованные клыками вепря, бронзовое оружие. (Археологи нашли очень похожий на описанный в "Илиаде" (X 261—265) шлем, окованный клыками вепря). Не избежал поэт и отзвуков своей эпохи: вожди микенского времени, видимо, сражались с военных колесниц (один правил ею, другой поражал противников копьем), а действующие лица гомеровских поэм чаще всего слезают с колесниц и мечут копья, а не пронизывают ими, не выпуская из рук. Микенская эпоха не знала железа, а используемые у Гомера метафоры "железное сердце", "железное небо" показывают, что в его времена железо должно было быть достаточно распространено, раз уж прилагательное употребляется даже в переносном смысле. По поводу знакомства Гомера с микенской эпохой тоже ведутся споры. Одни ученые утверждают, что он много знал о прошлых временах [11, 158—159; 13, 218—264], другие считают, что его знания были очень незначительными [4, 46—154; 22, 7].

Есть попытки установить маршрут странствий Одиссея, по поводу которого идут споры. Нет согласия, носили ли бури и ветры этого многострадального мужа по Атлантическому океану [16], по Средиземному [29, 50—92] или по Черному морю [24, 199—210]. Пока никому не удалось доказать ничего конкретного.

Военные песни. 

Избрав темой "Илиады" Троянскую войну (другое название Трои — Илион, поэтому поэма называется "Илиада"), Гомер берет только один ее эпизод — раздор в ахейском лагере, через который раскрывает и вообще феномен войны, и историю конкретной Троянской войны. Действие поэмы развивается на девятый год войны, но поэту нужно представить героев и во II песни он долго перечисляет, какой вождь откуда прибыл, кто его родители и деды, сколько кораблей он привел с собой и сколько воинов на них приплыли, каковы особенности того или иного племени. Поэтому выбросить из поэмы так называемый "Каталог кораблей", как предлагают аналитики, невозможно, поскольку некоторые упоминаемые здесь герои (например, Пенелей, Леит, Клоний и др.) в дальнейшем уже не представляются, а сразу вводятся в действие. Кроме того, симметричным "Каталогу кораблей" блоком считается представление участников спортивных состязаний в XXIII песни, и, если его изъять, рассыпалась бы стройная композиция поэмы.

Основной мотив поэмы — гнев Ахилла — Гомер называет в первой строчке: "Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына" (Гомер. "Илиада". / Гомер. "Илиада. Одиссея". М., 1967. Здесь и далее пер. Н. Гнедича), напоминая, что вражда погубила многих мужей, и подчеркивая, что такова была воля Зевса. Ситуация раздора в ахейском лагере дает возможность представить панораму всей Троянской войны. Поэт вспоминает причины конфликта: спор богинь по поводу яблока, предназначенного самой красивой, и решение Париса, упоминает похищение Елены, набор войска и другие события. Предчувствием будущих несчастий дышат упоминания о скорой смерти Ахилла и гибели его врагов, троянцев и их союзников. "Илиада" не показывает захвата Трои, но, после гибели Гектора, главного защитника Трои и как бы ее символа, создается впечатление, что священный Илион пал, что он горит на погребальном костре вместе с главным предводителем войска.

Когда Ахилл устраняется с поля боя, у автора появляется повод показать других ахейских героев, которые выглядели бы бледно рядом с мощным Пелидом: Диомеда, Аякса, Менелая, Агамемнона, Нестора и других. По возвращении Ахилла упомянутые герои отступают на второй план. Следовательно, у поэта все обдумано, нет ничего ненужного и случайного.

Долгие годы страдая вдали от родины, ахейские герои тратили физические силы, испытывали неудобства, рисковали жизнью, здоровьем, свободой ради славы, ибо эти мужи были уверены, что, сражаясь и погибая, они прославятся среди современников, а может быть, и среди потомков.

[...] О, юноше славно,

Как ни лежит он, упавший в бою и растерзанный медью, —

Все у него, и у мертвого, что ни открыто, прекрасно!

(XXII 71—73)

Эти строчки провозглашают не только этический, но и эстетический идеал героев Гомера: прекрасно не только защищать родину, не только победить, но и погибнуть. Слава для героев "Илиады" важнее жизни, богатства, прочих интересов. Поспешив на битву искать славы, они стараются сражаться и умирать так, "что и потомки услышат" (XXII 305) о них, глядя на высокий курган, насыпанный соратниками, или внимая рассказам и песням о прошлых временах.

"Илиада" — царство Ареса, и здесь мы находим все, что характерно для любой войны любых времен: стоны раненых, реки крови, жестокость завоевателей и отвагу защитников родины, подкрадывающуюся или внезапно настигающую смерть, ошеломляющую отвагу и леденящий страх, пламя мести и погребальный плач, самопожертвование и предательство. Военное счастье изменчиво. Чаши весов Зевса покачиваются: то поднимаются, то опускаются. Луч надежды, появившийся у осажденных троянцев, когда они разорили ахейский лагерь и оттеснили врагов к кораблям, угасает после гибели Гектора. Напуганные и уже несколько раз решавшие все бросить ахейцы оживают, когда в битву возвращается Ахилл.

Поэма не изображает мирной жизни. В ней мелькают картины троянского быта, однако люди в осажденном городе не имеют условий для нормальной повседневной жизни. Как тоска по спокойной жизни звучит один из красивейших эпизодов — прощание Гектора с Андромахой (VI 390—502), но и он окутан трагическим предчувствием несчастий. О том, что мир, кроме шума битв и звона оружия, полон и других вещей, напоминают сравнения, взятые из природы, быта пахарей, пастухов, охотников. Менелай ходит около погибшего Патрокла, как мычащая корова вокруг первого теленка (VII 3—6), Ахилл упрекает Патрокла, что тот плачет, как хнычущая маленькая девочка, хватающая мать за подол (XVI 6—11), ахейцы белеют от пыли, как веяльщики зерна (V 499—504), стрела отскакивает от доспехов Менелая, как горох на току (XIII 588—592), Гектор несет огромный камень, как пастух шкуру барана (XII 451), как два поспоривших по поводу межи мужа, на узкой полосе сталкиваются ахейцы с троянцами (XII 421—424), Ахилл бушует, как лесной пожар (XX 490—494), сердца ахейцев в груди бьются наподобие дующих навстречу ветров (IX 4—8) и т. д. Сравнения соединяют сферы войны и мирной жизни, и так Гомер показывает единство человеческого бытия. 

Поэт спокойно рассказывает о раненных и умирающих, пылающих местью мужах, об их жестокости и безжалостности, потому что знает, что так есть и так будет, однако он знает и то, что жизнь гармонична и везде должна быть мера. Поэтому буйство мести и великий гнев Ахилла заканчивается возвращением тела Гектора, облегчающими душу слезами и подобающим погребением верховного вождя троянского войска.

Поэма возвращения. 

Композиция "Одиссеи" сложнее, чем композиция "Илиады": сначала Гомер сообщает о решении богов приказать нимфе Калипсо отпустить Одиссея и рассказывает о странствиях Телемаха в поисках отца (II—IV). Потом Одиссей, попавший к феакам, сам делится воспоминаниями о своих странствиях, последовательно излагая, что с ним случилось после отплытия из Трои, пока он не попал в чудесный край, которым правил царь Алкиной (IX—XII). Во второй половине поэмы опять от лица автора рассказывается о возвращении и мести Одиссея.

Можно встретить утверждения, что "Одиссея" — это история знакомства греков с морем или каталог приключений, рассказываемых моряками во всех портах мира, украшенный для разнообразия мотивом поисков не вернувшегося отца или брата, частым в фольклоре многих стран [30], что "Одиссея" отражает обычаи Востока и Египта (эпизод с луком Одиссея — это реликт состязаний в стрельбе из лука из-за невесты у жителей степей; столкновение с Полифемом — остаток культа барана у пастухов Африки; Эол — кузнец из шумерских легенд [5, 13—129; 179—191] и т. д.). Встретив такие утверждения, не следует терять главного, не следует забывать, что эти мотивы не являются самостоятельными, а подчинены основной теме "Одиссеи" — теме возвращения.

"Одиссея" изображает очень важный, даже кульминационный момент развития событий. Повзрослевший Телемах созывает сходку, пытаясь избавиться от женихов, сватающихся к Пенелопе, и навести дома порядок. Когда это не удается, он отправляется в путь на поиски отца или чтобы узнать что-нибудь о нем, но и здесь не достигает ничего конкретного. Раскрывается и обман Пенелопы, который охранял ее почти четыре года: женихи узнают, что по ночам она распускала сотканную за день ткань, пообещав выйти замуж за одного из них по окончании работы. Кажется, что все надежды погибли, и Пенелопа придумывает последнее средство: предлагает натянуть лук Одиссея. Когда все висит на волоске, внезапно возвращается Одиссей и мстит женихам и их сообщникам.

"Одиссея" рассказывает о возвращении не только Одиссея, но и всех наиболее знаменитых ахейцев: Нестора (III 130—278), Менелая (III 168—169, III 276—301, IV 81—89, IV 350—484, IV 570—586), Диомеда (III 165—181), Филоктета (III 190), Идоменея (III 165—181). Читатели узнают, какая судьба ожидала Агамемнона ((III 193—200, III 253—275, III 303—310, IV 512 —537, XI 387—434), как погиб Аякс Теламонид (III 109б XI 543—562) и Аякс Оилид (IV 499—511). Главный герой поэмы Одиссей является как бы символом возвращения всех греков, сосредоточивший в себе страстное желание ахейцев вернуться на родину, которой они не видели десять лет. Однако вернуться не легко.

Одиссею, томимому ностальгией, приходится преодолеть препятствия двоякого рода. Первый вид препятствий — различные опасности. Бури и ветры носят его корабль по всем морям мира, людоеды лестригоны и циклопы, чудовища Сцилла и Харибда проглатывают его соратников. Только необыкновенная сообразительность и находчивость, умение рационально мыслить спасает Одиссея от гибели. Второй вид препятствий — богатая и счастливая жизнь, обещаемая в чужих краях. Увидев, что попавшие в край лотофагов чужеземцы, попробовавшие лотоса, который слаще меда, из-за этого сладкого лакомства отказываются от родины, Одиссей побуждает друзей как можно быстрее грести подальше от их берегов. Когда царь феаков Алкиной предлагает остаться в его чудесной стране, где круглый год цветут и плодоносят сады, где корабли могут плыть через туман и ночь, где покои сверкают серебром и золотом и где скиталец мог бы получить в жены добрую, смелую и работящую юную царевну Навсикаю, Одиссей не колеблясь отказывается от этого предложения. Вопросы "Кто ты? Какого ты племени? Где ты живешь? Кто отец твой? Кто твоя мать?" десятки раз звучат в "Одиссее" (например, I 170). Человека, забывшего родину, могут постигнуть большие несчастья. Прекраснокудрая чародейка Цирцея, угощая друзей Одиссея, подмешивает в напиток волшебное зелье, "чтоб память у них об отчизне пропала" (X 236). Забыв родину, они стали как бы уже не людьми, а людьми наполовину, и Цирцея легко отняла у них человеческий облик, превратив их в свиней. Таким образом, любовь к родине в эпосе Гомера — одновременно и показатель принадлежности к человеческому роду. Одиссей не превратился в животное, поскольку могущественной чародейке не удалось его опоить, не удалось заставить забыть свою страну. Все интерпретаторы, трактующие Цирцею только как вульгарную, сладострастную женщину, должны были бы лучше вчитаться в текст Гомера: Цирцея намного более опасна, нежели кажется с первого взгляда.

Нимфа Калипсо, живущая среди шумящего моря на отдаленном острове, искренне рада Одиссею, принесенному бурей. У нее нет чар, заставляющих забыть родину, но, как и Цирцея, она имеет эпитет "страшная", поскольку привлекает Одиссея не только женскими чарами: чтобы он не стремился на свою Итаку, Калипсо обещает другим людям недостижимую вечную юность и бессмертие. Одиссей выдерживает и это трудное испытание. У Калипсо он оказывается уже побывав в мире теней, увидев, что там очень неуютно и тоскливо. В поэмах Гомера мы не находим светлых и счастливых Елисейских полей, изображаемых в других античных произведениях как вознаграждение после смерти за великие подвиги и добрые дела (туда Гомер помещает только Радаманта и Менелая (Од. IV 561—569)). Ничего не ожидая от того мира, эпические герои больше всего ценят славу и живут, "чтобы потомки долго помнили злосчастного мужа" (XI 76). Окончив свои дни, все смертные оказываются в мрачной стране Аида, и тень Ахилла признается Одиссею, что, если бы было возможно, он согласился бы лучше служить на земле у какого-нибудь бедняка, чем здесь царствовать над душами. Поэтому Калипсо никак не может понять, почему Одиссей, отказавшись от вечной беззаботной жизни, решается строить плот и пускается на нем в полное опасностей шумящее море. Надо подчеркнуть, что Одиссей у Гомера — не какой-нибудь юноша, ищущий романтических идеалов. Это очень практичный, никогда не забывающий о своей выгоде и добивающийся ее муж. Однако этот видавший виды рационалист отказывается от богатства, вечной молодости и бессмертия и без устали стремится к небогатой, каменистой, но своей Итаке, очень понятно объясняя людям всех народов и всех времен:

Сладостней нет ничего нам отчизны и сродников наших,

Даже когда б и роскошно в богатой обители жили

Мы на чужой стороне, далеко от родителей милых11 .

(Од. IX 34—36).

(Гомер. "Одиссея". / Гомер. "Илиада. Одиссея". М., 1967. Здесь и далее пер. В. Жуковского.)

Люди

Аристотель, как обычно, не ошибся, заметив: "Гомер же после малого запева сразу вводит героя или героиню или иной какой характер, но непременно с характером и никого без характера!" (Poet. 1460a; Аристотель. Сочинения в четырех томах. Т. IV. М., 1984. Пер. М. Л. Гаспарова). Гомеровских героев обычно характеризуют не эпитеты, поскольку одними и теми же эпитетами чаще всего наделяются несколько действующих лиц. Только иногда встречаются эпитеты, характерные для одного персонажа. Ученые подчеркивают [24, 291—308; 28, 110—134; 31, 175—193], что Гомер индивидуализирует героев, выделяя какую-то одну черту. Поэт понимает это так:

Нет, совокупно всего не стяжать одному человеку.

Бог одного одаряет способностью к брани, другому

Зевс, промыслитель превыспренний, в перси разум влагает

Светлый: плодами его племена благоденствуют смертных;

Оным и грады стоят; но стяжавший сугубо им счастлив.

(Ил. XIII 729—733).

Мудрый Гомер осознает, что на земле нет человека, превосходящего других во всех отношениях. Хотя все герои его поэм храбрые, сильные, могущественные, нет ни одного абсолютно положительного или совершенного, каждый превосходит других только одним каким-то данным богами даром. Качественный перевес этого одного свойства выделяет героя из других. Все мужи в "Илиаде" немного понимают во врачевании, но лучшие лекари — Махаон и Подалир. Все воины сколько-нибудь умеют гадать по птицам, знают добрые и злые приметы их полета, голосов, но наибольшая слава в гадании по птицам и в других предзнаменованиях принадлежит ахейцу Калханту и троянцу Гелену.

Патрокл, как и большинство мужей, — прекрасный воин, однако, как подчеркивает Ахилл, отличается от других доброжелательностью, мягким характером (Ил. XVII 670). Старец Нестор, переживший три поколения людей и живущий с четвертым, отличается жизненным опытом, которым всегда обосновывает свои утверждения. Поэтому этот почтенный царь Пилоса всеми любим, уважаем, всем необходим. Диомед, как бы своеобразная его противоположность, — самый молодой герой "Илиады". Он старше только Ахилла, но когда Ахилл не участвует в битвах, ему отводится роль самого молодого воина. У него нет жизненного опыта, но в нем пылает юношеский напор, который Гомер подчеркивает особо. Диомед сам предлагает отправить себя в опасный ночной дозор, постоянно призывает других к сражению, отказывается отплыть домой даже тогда, когда Агамемнон предлагает оставить неприступную Трою и, не будучи способным устоять на месте, всегда оказывается в гуще битвы не только сражаясь в первых рядах, но и прорываясь далеко во вражеский строй. Он единственный вступает в единоборство с богами: осмеливается напасть на Ареса, Аполлона, а Афродиту даже ранит. Друг Диомеда Аякс Теламонид — высокий, широкоплечий, спокойный, неторопливый герой. На поле битвы он возвышается как башня или стена. Он так же храбр, как и Диомед (недаром Диомед заявляет Агамемнону, что все могут плыть себе куда хотят, а он вдвоем с Аяксом останется биться с троянцами), только его храбрость иная. Храбрость Аякса — это храбрость спартанцев, которым закон запрещал отступать, это храбрость римлянина Горация Коклеса, который один остался защищать мост через Тибр, это храбрость воинов всех народов и всех времен, которые, как крепости, сдерживали нападения врагов.

Главный герой "Илиады" Ахилл силен и могуч, но Гомер особенно подчеркивает не его физическую силу, а склонность к гневу и злобе. Дважды в поэме Ахилл загорается страшным пламенем гнева: сначала он разъярен из-за Агамемнона, забравшего Брисеиду, и перестает участвовать в сражениях, потом он взбешен из-за гибели Патрокла. Мстя за смерть друга, он начинает бесноваться как страшная, сметающая все на своем пути огненная стихия, становится кровожадным, смакующим ужасы убийств. Умертвив Гектора, он оскверняет его тело, влача его привязанным к боевой колеснице. Однако пламя мести, ослепившее его сердце и ум, в конце поэмы угасает: когда царь Приам приходит с просьбой отдать ему тело Гектора, Ахилл горько рыдает вместе с несчастным отцом, а его сердце охватывает сострадание и покой. Сын смертного отца Пелея и богини Фетиды — трагический герой: он знает, что, если перестанет воевать и вернется домой, то сможет жить долго, но в безвестности, а если останется, то ему суждено вскоре погибнуть, однако его имя будет окружать вечная слава. Пока не погиб Патрокл, Ахилл выбирал жизнь и собирался отплыть на родину, утверждая: "С жизнью, по мне, не сравнится ничто" (Ил. IX 401). Когда же его друг пал в битве, жажда мести слилась у Пелида со страстью к военной славе, и он вернулся на поле сражений.

Хотя верховного вождя ахейского войска Агамемнона характеризуют самые почетные эпитеты ("властитель мужей, пастырь народов" и т. п. ) главное качество Агамемнона — неспособность оценить ситуацию, неумение найти справедливое решение. В начале поэмы он отказывается вернуть отцу Хрисеиду, которую впоследствии он все равно должен отдать, потом делает ошибку, забирая себе у Ахилла Брисеиду, и из-за этой ошибки гибнет множество ахейцев. В IV песни он оказывается неспособным правильно оценить храбрость и героизм Диомеда, в IX песни, созвав совет, делает неправильный вывод о необходимости бегства. Ту же самую ошибку Агамемнон повторяет и в XIV песни. Гомер не говорит прямо, но, по-видимому, можно думать, что из-за такого непредусмотрительного вождя ахейцы надолго задержались у Трои, не будучи в силах взять ее. Агамемнон старается исправлять свои ошибки, спрашивает мнения других, и, может быть, поэтому ахейцы не меняют своего верховного вождя.

С оглядкой на Агамемнона все время живет его брат Менелай, у которого похищена жена и сокровища и который, как представляется, должен бы встать во главе ахейского войска, приплывшего мстить троянцам за понесенный урон. Однако Менелай отличается от других героев тем, что не хочет быть первым, не стремится превзойти других, нерешителен и безынициативен. Агамемнон говорит о нем так: "Смотрит всегда на меня, моего начинания ждущий" (Ил. X 123).

Немного похож на Менелая его красавец-соперник троянец Парис, называемый также Александром. Гектор должен постоянно его побуждать к бою, подбадривать и упрекает его подобно тому, как и Агамемнон Менелая (Ил. IV 423). Парису мало дела до сражений, устраиваемых Аресом, он больше склонен служить Афродите.

Верховного вождя троянского войска Гектора Гомер представляет как защитника родины, взявшего на себя тяжелую ношу ответственности за судьбу Трои. Для Гектора честь заключается не в гордости по поводу числа убитых врагов, в силе или умении владеть оружием, но в совершенно конкретном деле — защите родины. До последнего вздоха он защищает своих сограждан, родителей, сестер и родственниц, любимую жену и маленького сына, хотя и предчувствует, что "будет некогда день, и погибнет священная Троя" (Ил. VI 448). У Гектора болит сердце, что он не в состоянии прогнать пришельцев, не в состоянии защитить свою семью от грозящей беды. Поэтому его последняя встреча с Андромахой дышит глубокой скорбью (Ил. VI 390—502). 

Заставляющий улыбнуться эпизод, в котором маленький сын не узнает и пугается отца, надевшего шлем, не может развеять страшного предчувствия и только делает его более трагическим. Сцена свидания Гектора и Андромахи показывает возможность другой жизни для мужей, беспрестанно убивающих друг друга, и благодаря этому эпизоду Гектор становится самым человечным героем "Илиады": здесь он показан не только как воин, но и как любящий муж, нежный отец. Гомер не делает Гектора сверхчеловеком. Столкнувшись лицом к лицу с разъяренным Ахиллом, он пугается, но потом собирается и вступает в поединок, предлагая перед ним договориться, что тело погибшего победитель отдаст похоронить близким. Взбешенный Ахилл только издевается над таким предложением, но Гектор уже больше не боится. Когда он лишается копья и понимает, что придется погибнуть, он смело нападает на Ахилла с мечом, являя потомкам, как говорит Гомер, урок славной жизни и славной смерти.

В "Одиссее", как и в "Илиаде" Гомер пользуется тем же самым принципом индивидуализации, выделяя одну какую-либо черту характера героя. Некоторые действующие лица фигурируют в обеих эпических поэмах. Менелаю, Нестору, Агамемнону (с последним Одиссей встречается в подземном мире) поэт не добавляет ничего нового, а образ Одиссея во второй поэме, названной по его имени, намного богаче, чем в "Илиаде", где автор прежде всего подчеркивал сообразительность Одиссея. Сын Лаэрта говорит Ахиллу:

Ты знаменитей меня, а не меньше того и сильнее

В битве копьем; но тебя, о герой, превзойду я далеко

Знанием.

(Ил. XIX 217—219).

Ум Одиссея — это не мудрость, подкрепленная жизненным опытом, а дар богов, придающий ему способность рационально анализировать сложившуюся ситуацию и находить лучшее решение. В "Одиссее" раскрываются другие стороны этого дара. Читатели удостоверяются, что Одиссей — практичный человек: осматривая необитаемый остров, он думает, что здесь росли бы хорошие хлеба и виноград. Он знает людей и умеет добиться их доверия, к каждому обращаясь так, чтобы расположить его к себе. Так, в VI песни он хвалит красоту царевны Навсикаи, желает ей счастливо выйти замуж, и, расположенная такими речами пришельца, девушка его кормит, одевает, показывает дорогу к городу. Одиссей любит подарки и богатство, но не это и не перечисленные выше качества подчеркнуты в "Одиссее". В "Илиаде" прежде всего отмечаются его ум и сообразительность, а во второй поэме главной его чертой является желание вернуться на родную Итаку. Сообразительность здесь только средство, помогающее этому желанию исполниться.

Двадцать долгих лет ждет Одиссея супруга Пенелопа, обливающаяся горькими слезами за прялкой и ткацким станком, видящая пророческие и обманчивые сны, слушающая рассказы зашедших путников, — а не слышал ли кто о пропавшем муже. Противоположность этой верной женщине — много раз упоминаемая и осуждаемая в поэме жена Агамемнона Клитемнестра, жившая с любовником Эгисфом, пока Агамемнон воевал в Трое, и погубившая вернувшегося мужа. Ожидание Пенелопы — это титанический труд, героический поступок, и Гомер не ошибается, говоря, что "и будет слава за то ей в потомстве" (Од. XXIV 192—198).

Другие действующие лица "Одиссеи" характеризуются также выделением одной какой-либо черты характера. Телемах — тип добродетельного сына: он изо всех сил старается заменить пропавшего отца, отправляется на его поиски. Калипсо — дочь титана, однако, хотя она и могущественная богиня, ничего титанического в ней нет, и Гомер характеризует ее как и людей, выделяя одну черту — одиночество. Эта нимфа живет на уединенном острове, который кажется далеким даже имеющему крылатые сандалии Гермесу. Одинокая богиня искренне радуется занесенному бурей Одиссею и хочет, чтобы он остался у нее навсегда. К сожалению, это ей не удается, Одиссей отправляется в путь, и Калипсо опять остается одна. Дочь царя феаков Алкиноя Навсикая только мелькает в поэме, но успевает оставить впечатление чистой юной девушки. Навсикая — смелая девушка, она не пугается Одиссея, покрытого илом и ряской, помогает ему, но идти с ним в город не хочет, поскольку незамужней девушке не подобает показываться с мужчинами. Гомер подчеркивает ее добродетель, сравнивает ее с зеленью распускающейся пальмы, с чистотой неба или родника.

Боги

Много раз молодые, бессмертные, счастливые боги Олимпа вмешиваются в жизнь людей, помогают, вдохновляют, побуждают, советуют, мешают, губят и т. д. Иногда, особенно неспециалисты, утверждают, что Гомер, как архаический поэт, еще не способен выразить чувства, психические процессы и поэтому привлекает на помощь богов. Вряд ли стоит доверять этому утверждению, проистекающему из чрезмерного высокомерия нашего века. Когда Гомер хочет, он прекрасно обходится без богов. Так, Приам говорит Гекубе, что он решил отправиться в лагерь ахейцев выкупить тело Гектора. Жена пытается его отговорить, но старец заявляет, что не изменит своего решения. Ему, конечно, нелегко спорить с Гекубой, но он сдерживает себя. Однако, когда любопытные троянцы, узнав новость, начинают собираться у входа во дворец, Приам не выдерживает: рассердившись, он хватает палку, прогоняет зевак и кричит на бездельничающих сыновей (Ил. XXIV 237—264). Здесь нет никаких богов, чувства людей человечны и искусно показаны Гомером. Боги не приказывают Ахиллу гневаться на Агамемнона и удалиться с поля боя, не боги вкладывают в уста Гектора слова, полные нежной любви к Андромахе. Когда Гектор стоит один против Ахилла, когда боги его покидают, он находит силы напасть на Ахилла с мечом (Ил. XXII 300—305). Гомер знает, как человека охватывает печаль (Од. XXIV 315), как сжимает сердце пронизывающая боль (Од. IV 716), как в тревоге бьются в груди сердца (Ил. IX 8), и отмечает тончайшие чувства. Вот Талфибий с Эврибатом приходят забрать Брисеиду. Им неудобно и стыдно за такой приказ Агамемнона, поэтому они стоят молча, но Ахилл понимает их положение и не гневается на них как на исполнителей приказа.

Таким образом, боги в поэмах Гомера появляются не из-за неумения или примитивизма поэта. Видимо, привлекая богов на помощь, старый певец хотел показать, что все происходит от бога: важные мысли и великие дела, успехи и поражения. "Храбростью ты знаменит, но она дарование бога", — говорит Агамемнон Ахиллу (Ил. I 178), "Трепетать не велит мне Афина", — утверждает Диомед (Ил. V 256), "И Афина ему ободрила сердце", — комментирует Гомер твердые и решительные слова Телемаха (Од. III 67—77).

Известный исследователь античности У. Виламовиц-Меллендорф выразил мнение, признанное некоторыми учеными, что в эпосе Гомера представлены божества двоякой природы: демоны и боги [19, 363—365]. Иногда боги проявляют себя как особые силы, скрытые в самом человеке. Такие внутренние советники или помощники, по мнению ученого, должны быть названы демонами. Другие владыки мира должны называться богами. Для обозначения богов Гомер на самом деле употребляет оба эти слова, но, по-видимому, не распределяет их значения так строго, как представляется уважаемому исследователю. Например, мы встречаем названных словом "демон" Афродиту (Ил. IV 420) и Аполлона (Ил. XV 418). Очевидно, что автор эпоса употребляет эти слова как синонимы [8, 49—54].

Люди в поэмах Гомера не являются абсолютными орудиями богов. Они могут и не послушаться бога, и жители Олимпа это знают. Прилетевшая сдержать ярость Ахилла Афина говорит ему: "Бурный твой гнев укротить я, когда ты бессмертным покорен, с неба сошла" (Ил. I 207). Зевс сожалеет, что Эгисф не послушался совета богов жить добродетельно и поэтому погиб от руки Ореста (Од. I 28—43). Люди у Гомера гордятся, когда получают какую-нибудь милость от богов, но в то же время они и скромны, поскольку знают, что храбрость, физическая сила, доброе сердце, сообразительность, золотые руки и множество других вещей — не их заслуга, а дар богов.

Иногда утверждают, что боги Гомера аморальны: ругаются между собой, обманывают одни других, даже дерутся, внушают людям безнравственные помыслы [25, 409]. Некоторые исследователи считают такие описания комичными [18, 247, 26, 323—330], хотя думают, что это не доказывает атеизма Гомера. Действительно, можно согласиться, что на радостном празднике феаков прозвучавшая после веселых танцев песнь Демодока о неверности Афродиты (Од. VIII 266—366) развлекала присутствующих, однако по поводу комизма других сцен можно спорить: например, вряд ли можно считать комическим эпизод, в котором сотрясающий Олимп Зевс обещает Фетиде позволить троянцам потеснить ахейцев и сердито угрожает Гере (Ил. I 495—567). Думается, что бесчестные и недобрые поступки богов появились в эпосе из-за того, что в гомеровской мифологии нет специальных злых божеств, что функции и хранителей добра, и носителей зла предоставляются одним и тем же богам.

Прочие черты поэтики "Илиады" и "Одиссеи"

Распространено мнение, которое некоторые исследователи особенно подчеркивают, что эпос — это произведение, в котором коллективные интересы выше личных [26, 119]. Когда дело касается Гомера, это положение справедливо только с определенными оговорками. В "Илиаде", действительно, ахейское войско представляет собой некоторый коллектив, хотя подчеркивается и то, что для каждого отдельного воина поход — это средство обретения славы. В "Одиссее" никаких общественных интересов нет. Одиссей один противостоит ветрам, волнам, богам и людям. Поэтому, характеризуя гомеровский эпос, видимо, нужно бы больше подчеркивать не примат общества, но изображение объективных событий. Гомер спокойно рассказывает о мире, в котором беспрерывно чередуются жизнь со смертью, удача с неудачей, счастье с несчастьем. Иногда поэт появляется и сам, обращаясь к музам: "Мужа воспой ты мне, Муза" (Од. I 1); "Расскажите мне теперь, Музы, жительницы Олимпа" (Ил. II 484). (Ради точности здесь приводятся дословно переведенные цитаты.) Таких обращений в поэмах можно встретить только несколько. Чаще поэт ломает иллюзию объективного повествования и свою точку зрения высказывает при оценке того или иного поступка героев поэм. Так, в начале "Одиссеи", сказав, что царю Итаки не удалось спасти друзей, он не удерживается от замечания: "Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы, съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога" (Од. I 7—8). Определение "муж неразумный" заслуживает и Агамемнон, поверивший обманчивому сну (Ил. II 38), и Азий, не послушавший Полидаманта (Ил. XII 113), и другие неразумные герои (Ил. XII 127; XVI 46; XVI 686; XVII 236; XVII 479; XVIII 311 и т.д.). Конечно, эмоциональных оценок событий или действующих лиц поэм не слишком много. Гомер спокойно рассказывает о том, что происходит в пестром мире.

Героическим эпосом поэмы Гомера называются потому, что их герои могущественны, дали обжитого богами поднебесья величественны, замки городов высоки, ворота крепки, башни огромны. Героический эпос — это обычно поэмы активного действия [1, 49—90].

Для описания величественного мира прошлого подходящими становятся сложные эпитеты. Это длинные, медленно произносимые слова, множество которых возвышается над более короткими, как бы меньшими словами: длинноодежные троянки, мило улыбающаяся Афродита, эгидодержец Зевс, блещущий шлемом Гектор, многовесельные корабли, меднопорогие дома и т. д.

Однако Гомер видит мир как гармоничное целое и такой эпический монументализм прекрасно соединяет с его противоположностью — детализацией и бытом. Поэт подробно изображает битвы, спортивные состязания, стирку, охоту, пиры, дворцы, пастушеские занятия. Так, в XIX песни "Одиссеи" царь Итаки, притворившийся нищим, возвращается в свой дом. Бедный странник заслуживает благосклонность Пенелопы, и она приказывает Евриклее помыть ноги гостю, отказавшемуся от купания. Поэт неспешно рассказывает, как старушка взяла блестящий медный таз, налила холодной воды, затем столько же горячей и, начав мыть гостю ноги, нащупала шрам, по которому узнала хозяина. Вместо того, чтобы сказать, какие чувства охватили Евриклею, поэт спокойно вспоминает, откуда взялся этот шрам. Он подробно излагает, как когда-то дед этого странника приветствовал прибывшего к нему погостить внука, как его угощал, как уложил спать, как наутро все отправились на охоту, как Одиссея ранил огромный вепрь, как заживала рана, как он вернулся домой. И только рассказав обо всем, Гомер возвращается в покои Пенелопы, где нащупавшая шрам Евриклея лишается дара речи, но поэт успевает заметить, что нога Одиссея, которую нянька отпустила от неожиданности, ударилась об таз, как тот зазвенел, наклонился и вода пролилась на пол.

Все эти бытовые мелочи, описания вещей и работ не противоречат возвышенному и величественному слогу Гомера, не вызывают комического эффекта. Это происходит из-за особой эстетической установки Гомера. Он ведь все прославляет: богов и людей, животных и растения, воду и землю, оружие и посуду. Мир представляется поэту прекрасным: прекраснокудрая Калипсо, прекраснообутые ахейцы, прекраснокудрявые их жены, хорошо застроенная Итака, прекрасногривые кони, прекрасновенчанная Микена и т. д. Гостящие в доме Менелая юноши идут купаться в красивую купальню, красивый, как бог, Телемах отправляется в путь, Ахилл играет на красиво украшенной лире, Одиссей гордится, что может взять в руки красиво изогнутый лук, его соратники красиво натягивают паруса, изящно танцуют веселые танцоры у феаков, сын Приама красиво запрягает повозку. Поэт любуется каждой изящной вещью, каждым умело выполняемым делом, и такая его эстетическая установка уравнивает и великие дела, и мелочи.

"Красотой Гомер считает прежде всего то, что соответствует традиции, принятому порядку, старинным обычаям. Красиво не перебивать говорящего, принять чужестранца, защищать родину, победить или умереть на войне. Красиво то, что гуманно, солидарно; не красиво обижать нищего, гостю красивее переночевать у хозяина, а не на дороге, красиво помочь друзьям, не красиво волочить убитого врага по грязи. Красиво все, что целенаправленно, что происходит вовремя, обдуманно, разумно" [27, 115]. Сияние и блеск меди, серебра, золота в мире Гомера подчеркивают не столько его богатство, сколько свет, сияние, красоту. Этот красивый, блестящий мир — не рай, не имеющий никаких недостатков и зол, а космос — стройное, гармоничное целое. Рядом с красотой и добром существует множество страданий и мук, предназначенных для людей, проживающих короткую жизнь. Ахилл говорит Приаму, что во дворце Зевса стоят две амфоры: в одной — несчастья, в другой — блага. Из них владыка богов и людей, смешав, посылает людям и радость, и горесть. Как пример, Ахилл вспоминает судьбу своего отца Пелея: боги щедро одарили его богатством и властью, даже дали ему в жены богиню, однако Пелей дождался только одного сына, который не опекает своего старого отца, потому что отбыл на войну (Ил. XXIV 527—543). Человек в эпосе Гомера мудро осмысляет свое место в мире:

Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков:

Ветер одни по земле развевает, другие дубрава,

Вновь расцветая, рождает, и с новой весной возрастают;

Так человеки: сии нарождаются, те погибают.

(Ил. VI 146—149).

За житейскую мудрость, выраженную в этом и других местах поэм, греки почитали Гомера как философа и учителя. Многие строки в обеих поэмах звучат как вечные истины: "Дух терпеливый Судьбы даровали сынам человеков" (Ил. XXIV 49); "Не бесславно ему, защищая отчизну, / Здесь умереть" (Ил. XV 496—497); "Благородно / Быть для друзей угнетенных от бед и от смерти защитой" (Ил. XVIII 128—129); "Сколь здесь благие дела нам спасительней дел беззаконных" (Од. XXII 374); "Несказанное там водворяется счастье, / Где однодушно живут, сохраняя домашний порядок, / Муж и жена, благомысленным людям на радость, недобрым / Людям на зависть и горе, себе на великую славу" (Од. VI 82—85); "Кто здесь и сам без любви, и в поступках любви не являет, / Тот ненавистен, пока на земле он живет, и желают / Зла ему люди; от них поносим он нещадно и мертвый; / Кто ж, беспорочный душой, и в поступках своих беспорочен — / Имя его, с похвалой по земле разносимое, славят / Все племена и народы, все добрым его величают" (Од. XIX 329—334);

Поэт показывает, что иногда люди преступают установленные богами границы. Ахилл непомерно гневается, оскверняя тело Гектора, сватающиеся к Пенелопе женихи без всякой меры своевольничают в чужом доме, но нарушенная гармония была восстановлена, когда Ахилл заплакал вместе с Приамом или когда Одиссей отомстил женихам. Нарушивший меру, космический порядок, человек должен заплатить за свой грех. Когда вернувшийся Одиссей жестоко расправляется с женихами, Гомер поясняет: "Диев их суд поразил; от своих беззаконий погибли" (Од. XXII 413).

Прекрасный, гармоничный мир, состоящий из противоположностей, поэт воспевает в поэмах прекрасной, симметричной формы, в поэмах, которые написаны певучим размером — гекзаметром, основа которого — чередование долгих и кратких слогов. 

Гекзаметр — означает "шестистопный". 

Гекзаметр — шестистопная строка, основная стопа которой — дактиль, состоящий из одного долгого и двух кратких слогов. Два кратких слога могли быть заменены одним долгим. Такая стопа называлась спондеем (- -). Пятая стопа строки обязательно должна была быть дактилем, последняя стопа — спондей или хорей. В середине третьей стопы, а иногда после второй и четвертой делается пауза, называемая цезурой (лат. caedere — резать).  

Нужно обратить внимание, что стихосложение новых времен опирается совсем на другой принцип: чередование ударных и безударных слогов. Античные рапсоды всегда исполняли поэмы в сопровождении кифары. Видимо, наполовину исполняемый нараспев, наполовину декламируемый гекзаметр звучал похоже на песенную поэзию наших дней.

Гомера надо читать неспешно, стараясь вслушаться в его мысли и слова. Сколько мы услышим, зависит от нас самих, потому что, по словам Диона Хрисостома (40—115 гг. н. э. — греческий философ и оратор), Гомер каждому — и старцу, и мужу зрелого возраста, и ребенку — дает столько, сколько тот способен взять (Dio Chrys. XVIII 8).

Список литературы

1. Bowra C. M. Heroic Poetry, New York, 1966.

2. Eichhorn F. Homers Odyssee, Gottingen, 1965.

3. Finley M. The World of Odysseus, Harmondsworth, 1962.

4. Finley M. The Tojan War, London, 1964.

5. Germain G. Essai sur les origines de certains themes Odysseens et sur la genese de l’Odyssee, Paris, 1954.

6. Guterbock H. G. The Troy and Trojan War, Bryh Mawr, 1986.

7. Herman G. De interpolationibus Homeri, Lipsiae, 1832.

8. Kullmann V. Das Wirken der Gotter in der Ilias, Berlin, 1956.

9. Lesky A. Geschichte der griechischen Literatur, Munchen, 1971.

10. Lachmann K. Betrachtungen uber Homers Ilias, Berlin, 1865.

11. Nilsson M. P. Homer and Mycenae, Philadelphia, 1972.

12. Nitzch G. V. Erklarende Anmerkungen zu Homers Odyssee. Hannover, 1826—1840, I—III.

13. Page D. L. History and the Homeric Iliad, Los Angeles-Berkeley, 1959.

14. Parry M. L’epithete traditionnell dans Homere, Paris, 1928.

15. Parry M. The Making of Homeric Verse, Oxford, 1971.

16. Pillo G. Le code secret de l’Odyssee, Paris, 1969.

17. Schadewaldt W. Von Homer Welt und Werk, Leipzig, 1944.

18. Whitman C. H. Homer and the Heroic Tradition, New-York, 1965.

19. Willamowitz -Moellendorf U. Der Glaube der Hellenen, Berlin, 1931.

20. Willamowitz -Moellendorf U. Die Heimkehr des Odysseus, Berlin, 1927.

21. Wolf F. A. Prolegomena ad Homerum, Halle, 1795.

22. Андреев Ю. В. Раннегреческий полис, Л., 1976.

23. Андреев Ю. В. Поэзия мифа и проза истории, Л., 1990.

24. Гордезиани Р. Проблемы гомеровского эпоса, Тбилиси, 1978.

25. Зайцев А. И. Древнегреческий героический эпос и "Илиада" Гомера. — Гомер. Илиада, Л., 1990.

26. Лосев А. Ф. Гомер, М., 1996.

27. Лосев А. Ф., Шестаков В. П. История эстетических категорий, М., 1965.

28. Сахарный М. Л. Гомеровский эпос, М., 1976.

29. Снисаренко А. Б. Курс — море мрака, М., 1982.

30. Шталь И. В. Одиссея — героическая поэма странствий, М., 1978.

31. Шталь И. В. Художественный мир гомеровского эпоса, М., 1983.