Парадоксы христианства

Парадоксы христианства

В нашем мире сложно не то, что он неразумен, и даже не то, что он разумен. Чаще всего беда в том, что он разумен - но не совсем. Жизнь - не бессмыслица, и все же логике она не по зубам. На вид она чуть-чуть логичней и правильней, чем на самом деле; разумность ее - видна, бессвязность - скрыта. Приведу довольно поверхностную параллель. 

Представьте, что математик с Луны изучает человека. Конечно, он сразу увидит, что наше тело - двойное. Человек - это пара, два близнеца, правый и левый. Заметив, что правой руке и правой ноге соответствуют левые, лунный исследователь предскажет, что слева и справа одинаковое число пальцев, глаз, ушей, ноздрей и даже мозговых полушарий. Он выведет закон, и, обнаружив слева сердце, смело предскажет, что оно есть и справа. Тут он ошибется - именно тогда, когда особенно уверен в своей правоте. 

В том-то и неожиданность, в том-то и ненадежность, что все чуть-чуть отклоняется от разумной точности, словно в мироздание закралась измена. Апельсин или яблоко достаточно круглы, чтобы сравнить из с шаром; и все же они - не шары. Сама земля - как апельсин. Она достаточно кругла, чтобы простаки-астрономы назвали ее шаром; и все же она - не шар. Вершина зовется пиком, словно кончается тончайшим острием; но и это не так. 

Во всем на свете что-то чуть-чуть неточно. Не все можно взять логикой, но выясняется это в последний момент. Земля округла, и нетрудно выяснить, что каждый дюйм ее - изогнут. Однако ученые все ищут и ищут Северный полюс, стремясь к плоской площадке. Ищут они и сердце человеческое, а если находят, то обычно на другой стороне. 

Так можно проверять глубину и ясность взгляда. Глубоко и ясно видит тот, кто может предугадать эту потаенную неправильность. Увидев две руки и две ноги, лунный человек выведет, что у людей - по две ключицы и по два мозговых полушария. Но если он угадает, где у нас сердце, нам придется признать его не только ученым. 

Именно это случилось с христианством. Оно не просто вывело логичные истины - оно становится нелогичным там, где истина неразумна. Оно не только правильно - оно неправильно там, где неправильна жизнь. Оно следует за тайной неточностью и ждет неожиданного. Там, где истина разумна и проста, и оно несложно; но упорно противится простоте там, где истина тонка и сложна. Оно признает, что у нас две руки, но ни за что не признает (сколько бы ни бились модернисты), что у нас два сердца. В этой главе я постараюсь показать одно: когда что-то в христианском учении кажется нам странным, мы обнаруживаем в конце концов ту же странность и в истине. 

Как я уже говорил, теперь нередко считают, что та или иная вера невозможна в наш век. Конечно, это - нелепость - в любом веке можно верить во что угодно. Однако в определенном смысле вера связана с веком: в сложную эпоху оснований для веры больше, чем в простую. Если христианство годно для Бирмингема, это докажет больше, чем его пригодность для Мерсии[1]. Чем сложнее совпадение, тем оно убедительней. 

Если узор снежинки похож на Эдинбургскую темницу[2], это может быть случайностью; если все снежинки в точности повторяют узор лабиринта в Хэмптон-Корте[3], я бы скорей назвал это чудом. Именно такое чудо напоминает мне философия христианства . Современный мир так сложен, что совпадение доказывает больше, чем в старые века. Я начал доверять христианству в Ноттинг-хилле и Бэттерси[4]. 

Не случайно вера изобилует тонкостями догм, раздражающими тех, кто восхищается, не веря. Верующий гордится сложностью догматики, как гордится ученый сложностью науки. Чем догмы сложнее, тем убедительней совпадения. Балка или камень могут случайно прийтись как раз по дыре; ключ со скважиной случайно совпасть не могут. Они сложны; если ключ подошел, значит, он от этой двери. 

Однако полнота совпадения очень усложняет мою задачу. Как опишу я такие горы истины? Трудно защищать то, во что веришь полностью. Куда легче, если ты убежден наполовину; если ты нашел два-три довода и можешь их привести. Но убежден не тот, для которого что-то подтверждает его веру. Убежден тот, для кого все ее подтверждает, а все на свете перечислить трудно. Чем больше у него доводов, тем сильнее он смутится, если вы попросите их привести. 

Спросим врасплох обычного, неглупого человека, почему он предпочитает цивилизацию варварству, и он растерянно забормочет: 'Ну, как же, вот книжный шкаф... и уголь... и рояль... и полиция...' Защищать цивилизацию трудно, слишком много она дала, столько сделала! Казалось бы, если доводов много, ответить проще простого; на самом деле именно поэтому ответить невозможно. 

Вот почему в убежденном человеке есть какая-то неуклюжая беспомощность. Вера столь велика, что нелегко и нескоро привести ее в движение. Особенно трудно еще и то, что доказательство можно начать с чего угодно. Все дороги ведут в Рим - отчасти поэтому многие туда не приходят. Защищая христианство, я могу начать с любого предмета - скажем, с репы или с такси. Однако мне хочется, чтобы меня поняли; и будет умнее, если я протяну дальше нить предыдущей главы - той, где я говорил о первом из мистических совпадений или, верней, мистических подтверждений. 

Все, что я знал о христианском богословии, отпугивало меня. Я был язычником в двенадцать лет, полным агностиком - в шестнадцать и просто не могу себе представить, чтобы кто-нибудь перевалил через семнадцать, не задумавшись над таким простым вопросом. Конечно, я питал смутное почтение к отвлеченному творцу и немалый исторический интерес к основателю христианства. 

Я считал Его человеком, хотя и чувствовал, что даже в этом виде Он чем-то лучше тех, кто о Нем пишет. Их я читал - во всяком случае, я читал ученых скептиков; а больше не читал ничего, то есть ничего о христианстве и о философии . Правда, я любил приключенческие книжки, которые не отступают от здравой и славной христианской традиции; но этого я не знал. Я не читал тогда апологетов[5], да и сейчас читаю их мало. Меня обратили не они. 

Гексли, Герберт Спенсер и Бредлоу[6] посеяли в моем уме первые сомнения. Наши бабушки не зря говорили, что вольнодумцы будоражат ум. И верно, они его будоражат. Мой ум они совсем взбудоражили. Начитавшись рационалистов, я усомнился в пользе разума; кончив Спенсера, я впервые задумался, была ли вообще эволюция; а когда я отложил атеистические лекции Ингерсолла[7], страшная мысль пронзила мой мозг. Я был на опасном пути. 

Да, как ни странно, великие агностики будили сомнения более глубокие, чем те, которыми мучались они. Примеров можно привести очень много. Приведу один. Пока я читал и перечитывал, что говорят о вере нехристиане и антихристиане, страшное ощущение медленно и неуклонно овладевало мной: мне все сильнее казалось, что христианство - в высшей степени странная штука. Мало того, что его пороки были один хуже другого - они еще и противоречили друг другу. На христианство нападали со всех сторон и по самым несовместимым причинам. 

Не успевал один рационалист доказать, что оно слишком восточное, как другой не менее убедительно доказывал, что оно слишком западное. Не успевал я возмутиться его вопиющей угловатостью, как мне приходилось удивляться его гнусной, сытой округлости. Если читателю это незнакомо, я рассмотрю несколько случаев - первые, какие вспомню. Приведу я их четыре-пять; останется еще полсотни. 

Например, меня очень взволновало обличение бесчеловечной печали христианства; я ведь считал тогда (как, впрочем, и теперь), что искренний пессимизм - страшный грех. Неискренний пессимизм - светская условность, скорее даже милая; к счастью, почти всегда пессимизм неискренен. Если христианство и впрямь неуклонно противилось радости, я был готов немедленно взорвать собор Святого Павла. 

Но - странное дело! - убедительно доказав мне в главе 1, что христианство мрачнее мрачного, мне доказывали в главе 2, что оно чересчур благодушно. Сперва мне говорили, что оно слезами и страхами мешает нам искать счастье и свободу, а потом - что оно глушит нас утешительным обманом и держит всю жизнь в розовой детской. 

Один великий агностик негодовал: почему христиане не считают природу безгрешной, а свободу - легкой? Другой, тоже великий, сетовал, что 'лживые покровы утешенья, благочестивой сотканы рукой', скрывают от нас жестокость природы и полную невозможность свободы. Не успевал один скептик сравнить христианство с кошмаром, как другой сравнивал его с кукольным домиком. 

Обвинения уничтожали друг друга, а я удивлялся. Христианство не могло быть - одновременно, сразу - ослепительно белой маской на черном лице мира и черной маской на белом лице. Неужели христианская жизнь так приятна, что христиане трусливо бегут к ней от всего тяжелого, и в то же время так ужасна, что только дурак ее выдержит? Если христианство искажает мир, то в какую же сторону? Как ухитряется оно стать сразу и розовыми, и черными очками? Я смаковал, как все юнцы той эпохи, горькое обвинение Суинберна: 

Ты победил, о бледный Галилеянин, 

мир серым стал в дыхании твоем.[8] 

Но вот я читал то, что Суинберн написал о язычестве (например, 'Аталанту'), и выяснилось, что до Галилеянина мир, если это возможно, был еще серее. Суинберн, в сущности, говорил, что жизнь предельно мрачна; и все же Христу как-то удалось омрачить ее еще. Тот, кто уличал христианство в пессимизме, сам оказывался пессимистом. Я удивлялся все больше. Мне даже подумалось на минуту - правильно ли, что о радости и вере властно судят те, кто не знает ни веры, ни радости? 

Не подумайте, я не счел, что обвинения - лживы или обвинители - глупы. Я просто решил, что христианство очень уж чудовищно. Иногда у кого-то встречаются два противоположных порока - но такой человек необычен. Бывают, наверное, люди, частью очень толстые, а частью - очень тощие; но все это странно. В ту пору я думал только о странностях христианства; я еще не подозревал о странностях рационализма. 

Другой пример. Очень серьезным доводом против христианства были для меня рассуждения о его робости, нерешительности, трусости, особенно же - о его отказе от сопротивления и борьбы. Великие скептики XIX века были мужественны и тверды; Бредлоу - в пылком духе, Гексли - в сдержанном. По сравнению с ними христианство казалось каким-то беззубым. 

Я знал евангельский парадокс о щеке; знал, что священники не сражаются; словом, сотни доводов подтвердили, что христианство пытается превратить мужчину в овцу. Я читал это, верил и, не прочитай я ничего другого, верил бы и сейчас. Но я прочитал и другое. Я перевернул страницу моего агностического Писания, и вместе с ней перевернулся мой мозг. 

Оказывается, христиан надо было ненавидеть не за то, что они мало борются, а за то, что они борются слишком много. Как выяснилось, именно они разожгли все войны. Они утопили мир в крови. Только что я сердился на то, что христиане никогда не сердятся. Теперь надо было сердиться, что они сердятся слишком много, слишком страшно; гнев их затопил землю и омрачил небо. 

Одни и те же люди обличали кроткое непротивление монахов и кровавое насилие крестоносцев. Несчастное христианство отвечало и за то, что Эдуард Исповедник не брал меча, и за то, что Ричард Львиное Сердце его взял[9]. Мне объясняли, что квакеры - единственные последовательные христиане, а резня Кромвеля или Альбы - типично христианское дело[10]. 

Что могло все это значить? Что же это за учение, которое запрещает ссору и вечно разжигает войны? В какой стране родилось это беззубое и кровожадное чудище? Христианство становилось все непонятней. 

Третий пример - самый странный, так как здесь вступает в игру единственное серьезное возражение против христианства. Действительно, христианство - всего лишь одна из вер. Мир велик, людей много, они очень разные. Можно сказать, не греша против логики, что христианство годится одним, не годится - другим; что оно родилось в Палестине и укоренилось в Европе. Когда я был молод, это меня вполне убеждало; я склонялся к любимой доктрине этических обществ: есть одна огромная, неосознанная церковь, основанная на том, что совесть - вездесуща. Меня учили, что религия разъединяет людей, зато мораль - объединяет. 

В самых дальних веках и землях душа находит разумный нравственный закон. Мы отыщем Конфуция под китайским деревом, и он напишет: 'Не укради'; расшифруем темнейшие иероглифы в древней пустыне - и прочитаем: 'Дети не должны лгать'. Я верил, что люди - братья во здравом нравственном чутье; верю и сейчас, хотя не только в это. И меня очень сильно огорчало, что, по свидетельству скептиков, христианство отказывало целым эпохам и империям в справедливости и разуме. 

Но тут я удивился снова. Скептики считали все человечество, от Платона до Эмерсона[11], единой церковью, но утверждали, тем не менее, что мораль зависит от века и добро одной эпохи становится злом в другой. Если я, предположим, затоскую по алтарю, мне скажут, что он не нужен, потому что люди (наши братья) дали нам общую, единую веру, включающую все вековые обычаи и идеалы. Но если я робко замечу, что один из таких обычаев и есть богослужение, мой назидательный агностик сделает полный поворот и объяснит, что люди всегда прозябали во мраке дикарских суеверий. 

Христианство обвиняли без устали в том, что оно считает одних познавшими свет, других - пребывающими во тьме. Однако те же обвинители гордились, что их прогресс и наука - удел просвещенных, а все остальные так и скончались в невежестве. Главный недостаток христианства оказывался их главным достоинством. И недостаток, и достоинство они очень подчеркивали, и что-то тут было нечисто. Когда речь заходила об язычнике и скептике, они вспоминали, что у них одна вера; когда речь заходила о мистике, они поражались, какая глупая вера у некоторых. Мораль Эпиктета хороша, потому что мораль неизменна. Мораль Боссюэ плоха, потому что мораль изменилась. Она изменилась за двести лет, но не за две тысячи. 

Это становилось подозрительным. Мне начинало казаться, что дело тут не в исключительной порочности христианства, способного совместить несовместимое, а в том, что всякая палка хороша для борьбы с ним. Что же это за учение, если его так хотят опровергнуть и, по ходу дела, готовы опровергнуть самих себя? 

Примеры множились, куда ни глянь. Слишком долго приводить все, но, чтобы вы не подумали, что я произвольно выбрал три, приведу еще несколько. Одни писали, что христианство подтачивает семью, уводит женщин от детей и дома к уединению и созерцанию. Другие (немного посовременней) писали, что оно преступно сковывает нас узами семьи, привязывает женщину к детям и дому, не давая ей предаться созерцанию. 

Ссылаясь на некоторые стихи из Посланий, христианство обвиняли в презрении к женскому разуму и тут же сами презирали его, заметив, что 'только женщины' еще ходят в церковь. Вот еще: христианство порицали за восхваление бедности, за пост и власяницу, и сразу, тут же, ругали за склонность к обрядам, за раки из порфира и золотую парчу. Опять то же самое - и тусклая простота, и многоцветная пышность! 

Христианство винили в том, что оно сковывает половую жизнь, но Бредлоу и Мальтус[12] считали, что оно ее сковывает мало. То и дело я слышал о сухости - и о разгуле чувств. В одной и той же атеистической брошюре я прочитал, что в христианстве нет единства ('Один говорит одно, другой - другое') и что ему не хватает свободы спора ('А ведь только разница мнений держит мир'). В одной и той же беседе один и тот же вольнодумец, мой приятель, ругал христианство за антисемитизм и за еврейское происхождение. 

Я хотел быть объективным тогда, хочу и сейчас. И не решил, что все нападки - лживы. Я решил, что христианство - единственное в своем роде. 

Соединение таких ужасов дает что-то странное и небывалое. Встречаются на свете люди, соединяющие мотовство со скупостью, но их немного. Бывают развратники-чистоплюи, их тоже немного. Если действительно существует эта смесь кровожадности с беззубостью, роскоши с убожеством, сухости с похотью очей, женоненавистничества с женской глупостью, мрачнейшего уныния с дурацким благодушием - если она существует, она предельно, поразительно ужасна. 

Мои рассудительные наставники не объяснили, почему христианство так чудовищно. Для них (в теории) оно было просто одним из обычных мифов или заблуждений. Они не давали мне ключа, а чудище тем временем перерастало пределы естественного. Его поразительная порочность становилась непонятной, как непогрешимость папы. Всегда ошибаться так же странно, как не ошибаться никогда. И я подумал: не порождение ли это преисподней? Действительно, если Иисус - не Христос, он не кто иной, как Антихрист. 

И тут в один прекрасный час странная мысль поразила меня словно беззвучный удар грома. Мне пришло в голову еще одно объяснение. Представьте, что вы слышите сплетни о незнакомом человеке. Одни говорят, что он слишком высок, другие - что он слишком низок; одни порицают его полноту, другие - его худобу; одни называют его слишком темным брюнетом, другие - светлым блондином. Можно предположить, что он очень странный с виду. 

Но можно предположить и другое: он такой, как надо. Для великанов он коротковат, для карликов - слишком длинен. Старые обжоры считают его тощим, старые денди - тучноватым на их изысканный вкус. Шведы, светлые, как солома, назовут его темным; негры - светлым. Короче говоря, это чудище - просто обычный или, вернее, нормальный человек. Быть может, и христианство нормально, а критики его - безумны каждый на свой лад? 

Для язычества добродетель - компромисс; для христианства - схватка, столкновение двух, казалось бы, несовместимых свойств. Конечно, на самом деле несовместимости нет; но сочетать их действительно трудно. Возьмем тот ключ, которым мы пользовались, когда говорили о самоубийце, и подумаем о смелости. 

Настоящая смелость - почти противоречие: очень сильная любовь к жизни выражается в готовности к смерти. Любящий жизнь свою погубит ее, а ненавидящий сохранит[13]. Это не мистическая абстракция, а бытовой совет морякам и альпинистам; его можно напечатать в путеводителе по Альпам или в строевом уставе. В этом парадоксе - суть мужества, даже самого грубого. 

Человек, отрезанный морем, спасется, только если рискнет жизнью. Солдат, окруженный врагами, пробьется к своим только в том случае, если он очень хочет жить и как-то беспечно думает о смерти. Если он только хочет жить - он трус и бежать не решится. Если он только готов умереть - он самоубийца; его и убьют. Он должен стремиться к жизни, яростно пренебрегая ею; смелый любит жизнь, как жаждущий - воду, и пьет смерть, как вино. 

Ни один философ, мне кажется, не сумел выразить этой романтической и непростой истины; не выразил ее и я. Христианство же сделало больше: оно прочертило границу между ракой святого и страшной могилой самоубийцы - показало, как далеки друг от друга смерть ради смерти и смерть ради жизни. Поэтому и осенила наши копья тайна рыцарства - христианской смелости, презрения к смерти, а не китайской смелости, презрения к жизни. 

Тут я стал замечать, что этот принцип - ключ ко всем проблемам этики. Возьмем другой пример - скромность. Как найти равновесие между гордыней и самоуничижением? 

Обычный язычник (или агностик) просто скажет, что он доволен собой, хотя не слишком - есть люди лучше его, есть и похуже. Словом, он высоко держит голову - но не задирает нос. Это разумно и достойно; однако, можно возразить, как мы возражали Мэтью Арнольду. 

Компромисс обесценил обе крайности, в нем нет силы, нет чистоты цвета. Такая гордость не поднимет сердце, словно зов боевых труб; ради нее не оденешься в золото и пурпур. Такая скромность не очистит душу огнем, не сделает прозрачной, как стекло, не уподобит нас ребенку, сидящему у подножия трав. Чтобы увидеть чудо, надо смотреть снизу - Алиса стала очень маленькой, чтобы проникнуть в сад. 

Умеренная, разумная скромность лишает нас и поэзии гордости, и поэзии смирения. Христианство пошло своим странным путем и спасло их, обе. 

Оно разделило понятия и довело каждое до предела. Человек смог гордиться, как не гордился никогда; человеку пришлось смириться, как он никогда не смирялся. Я - человек, значит, я выше всех тварей. Но я - человек, значит, я ниже всех грешников. Смирению пессимизма - презрению к людям - пришлось уйти. Заглохли сетования Екклесиаста: 'Нет у человека преимущества перед скотом' - и горькие слова Гомера о печальнейшей из тварей земных[14]. 

Человек оказался подобием Божьим, гуляющим в саду. Он лучше скота; печален же он потому, что он не скот, а падший Бог. Великий грек говорил, что мы ползаем по земле, как бы вцепившись в нее. Теперь мы ступаем твердо, как бы попирая землю. 

Человек так велик для христиан, что его величие могут выразить только сияние венцов и павлиньи перья опахал. Но человек так мал и слаб, что это выразят только пост и розга, белый снег святого Бернарда и серая зола Доминика[15]. 

Когда христианин думает о себе, у него достаточно причин для самой горькой правды и самого беспощадного уничижения. Реалист или пессимист может разгуляться вволю. Пусть зовет себя дураком или даже проклятым дураком (хотя здесь есть привкус кальвинизма); только пусть не говорит, что дураки не стоят спасения. Пусть не говорит, что человек - вообще человек - ничего не стоит. 

Христианству и тут удалось соединить несоединимое, соединить противоположности в самом сильном, крайнем виде. Себя самого надо ценить как можно меньше, душу свою - как можно больше. 

Возьмем другой пример - сложную проблему милосердия, которая кажется такой простой немилосердным идеалистам. Милосердие - парадокс, как смирение и смелость. Грубо говоря, 'быть милосердным' - значит прощать непростительное и любить тех, кого очень трудно любить. 

Представим снова, как рассудил бы разумный язычник. Он сказал бы, вероятно, что одних простить можно, других - нельзя; что над рабом, стащившим вино, можно посмеяться, а раба, предавшего господина, нужно убить и не прощать даже мертвого. Если поступок простителен, человека можно простить, и наоборот. Это разумно, даже мудро; но это - смесь, компромисс, раствор. Где чистый ужас перед неправдой, который так прекрасен в детях? Где чистая жалость к человеку, которая так прекрасна в добрых? 

Христианство нашло выход и здесь. Оно взмахнуло мечом - и отсекло преступление от преступника. Преступника нужно прощать до седмижды семидесяти[16]. Преступление прощать не нужно. Раб, укравший вино, вызывал и раздражение, и снисхождение. Этого мало. Мы должны возмущаться кражей сильнее, чем прежде, и быть добрее к укравшему. Гнев и милость вырвались на волю, им есть теперь, где разгуляться. И чем больше я присматривался к христианству, тем яснее видел: оно установило порядок, но порядок этот выпустил на волю все добродетели. 

Свобода чувств и разума не так проста, как нам кажется. Здесь нужен баланс, именно такой, какой вносят законы в свободу политическую. Средний эстет-анархист, стремящийся к бесформенной свободе чувств, попадает в ловушку - он ничего не может чувствовать. Он разбивает оковы дома, чтобы отдаться поэзии; но, не зная этих оков, он уже не поймет 'Одиссеи'. 

Он освобождает себя от патриотизма и национальных предрассудков; освобождает тем самым и от 'Генриха V'[17]. Он - за пределами литературы, он - не свободней, чем фанатик. Ведь если между вами и миром - стена, важно ли, с какой вы стороны? Никому не нужна свобода от всего на свете; нужна иная свобода. 

Можно освободить вас от чувств, как освобождают из тюрьмы; можно освободить и так, как выгоняют из города. И вот, как же выйти за стену, выпустить чувства на волю и не наделать зла? Эту задачу решила церковь, провозгласив свой великий парадокс о совместимости несовместимых начал. Она знала и верила, что дьявол воюет с Богом; она восстала против дьявола; в беде и смятении мира ее гнев и ее радость загремели во всю силу, как водопад или стихи. 

Святой Франциск мог славить все доброе радостней, чем Уитмен. Святой Иероним мог обличать все злое мрачнее, чем Шопенгауэр. И радость, и мрачность вышли на волю, потому что обе стали на свое место. Теперь оптимист вправе славить веселый зов труб и пурпур знамен; но не вправе сказать, что бой не нужен. Пессимист волен предупредить об увечьях и усталости, но не вправе сказать, что битву все равно не выиграть. 

Так было во всем, чего бы я ни коснулся: с гордостью, состраданием, противлением злу. Церковь не только сохранила несовместимые на первый взгляд вещи - она довела их до накала, который в миру ведом разве что анархистам. Кротость стала безумней безумия. 

Христианство перевернуло нравственность; его добродетели поразительней языческих, как злодеяния Нерона поразительней будничных проступков. Дух гнева и дух любви стали странными и прекрасными: ярость святого Фомы ринулась, как пес, на величайшего из Плантагенетов[18], жалость святой Екатерины целовала головы на плахе[19]. Стихи воплотились в жизнь. Эти величие и красота действий исчезли вместе с мистической верой. 

Святые в своем смирении действовали великолепно, как в театре. Мы для этого слишком горды. Наши наставники ратуют за реформу тюрем; но вряд ли нам доведется увидеть, как видный филантроп целует обезглавленное тело, пока его не кинули в известь. Они обличают миллионеров, но вряд ли мы увидим, как Рокфеллера секут в храме. 

Да, обвинения секуляристов не только сбивают с толку - они помогают понять христианство. Наша церковь действительно довела до предела и девственность, и семью - они сверкают рядом, как белизна и багрец на щите святого Георгия. Христианству всегда была присуща здоровая ненависть к розовому. В отличие от философов, оно не терпит мешанины; не терпит того компромисса между белым и черным, который так недалек от грязно-серого. 

Быть может, мы выразим все христианское учение о целомудрии, если скажем, что белое - цвет, а не бесцветность. Все, о чем я толкую, можно сказать и так: христианство стремится сохранить оба цвета и яркими, и чистыми. Его решение - не смешанный цвет, не желтовато-рыжий, не лиловый. Скорее оно похоже на переливчатый шелк, где яркие, блестящие нити идут рядом - а то и образуют знак креста. 

Точно так же, конечно, обстоит дел, когда христианство обвиняют и в непротивлении, и в воинственности. Конечно, оба обвинения верны. Оно действительно вручало меч одним, вырывало его у других. Те, кто воевал, были страшны, как молния, те, кто не воевал - спокойны, как статуя. 

Что ж, Церковь умеет использовать и своих ницшеанцев, и своих толстовцев. Что-то есть в бою, если столько прекрасных людей любили битву. Что-то есть в непротивлении, если стольких прекрасных людей радовала полная непричастность к войне. Но Церковь не дала исчезнуть ни тому, ни другому. Она сохранила обе добродетели. Тот, кто, как монах, не мог пролить крови, просто становился монахом. Такие люди были не сектой, а особым человеческим типом, вроде клуба. Монахи говорили все, что сказал Толстой; оплакивали жестокость битвы и обличали пустоту отмщения. 

Но толстовцы недостаточно правы, чтобы вытеснить из мира всех других; в века веры им не давали полной власти, и мир не лишился по их вине последней битвы сэра Джеймса Дугласа[20] или знамени Иоанны. А иногда чистая милость и чистая ярость сочетались в одном человеке - так, выполнив пророчества, лев и ягненок возлегли рядом в сердце святого Людовика. Не забудьте, текст этот толкуют однобоко. 

Многие, особенно те же толстовцы, считают, что, возлегши рядом с ягненком, лев уподобился ему. Да это же аннексия, империализм-ягненок просто поглотил бы льва, как лев поглощал его. Дело в другом. Может ли лев лечь рядом с ягненком и сохранить царственное величие? Так спросила Церковь; такое чудо она свершила. 

Вот это я и имел в виду, кода говорил о скрытых странностях жизни. Церковь поняла, что сердце слева, а не посередине; что земля - и шар, и не шар. Христианское учение открыло, где и в чем жизнь неразумна. Оно не только постигло закон - оно предсказало исключения. Те, кто полагает, что христианство изобрело сострадание, недооценивают христианство. Сострадание мог изобрести всякий; всякий это и делал. А вот совместить сострадание с суровостью мог только тот, кто предвидит странные нужды человека; ведь никто не хочет, чтобы большой грех прощали ему словно маленький. 

Всякий мог сказать, что жить - не очень хорошо и не очень плохо. А вот понять, до какой черты можно ощущать зло жизни, не закрывая от себя добра, - это открытие. Всякий мог сказать: 'Не возносись и не юродствуй'; поставить предел. Но тот, кто скажет: 'Здесь гордись, а вот здесь - юродствуй', людей освободит. 

Сила христианской этики в том, что она открыла нам новое равновесие. Язычество - как мраморная колонна; оно стоит прямо, ибо оно пропорционально и симметрично. Христианство - огромная, причудливая скала: кажется, тронешь ее - и упадет, а она стоит тысячи лет, ибо огромные выступы уравновешивают друг друга. В готическом храме все колонны разные и все нужны. 

Святой Фома Беккет носил власяницу под золотой и пурпурной парчой, и ему была польза от власяницы, окружающим - от парчи; наши миллионеры являют другим мрачный траур, а золото держат у сердца. Не всегда равновесие - в одном человеке, часто оно во всем теле Церкви. 

Монах предавался молитве и посту в северных снегах - и южные города могли украшать себя цветами. Пустынник пил воду в песках Сирии - и крестьяне могли пить сидр в английских садах. Христианский мир удивительней и сложней языческой империи. Так, Амьенский собор не лучше, а сложней и удивительней Парфенона. 

Если вам нужен довод из современности, подумайте о том, почему христианская Европа, оставаясь единым понятием, раскололась на маленькие страны. Патриотизм - великий пример такого, нового равновесия. Языческая империя повелевала: 'Вы - римские граждане, уподобьтесь же друг другу. Пусть германец не будет таким послушным и медлительным, галл - таким мятежным и быстрым'. 

Христианская Европа, ведомая чутьем, говорит: 'Пусть немец останется медлительным и послушным, чтобы француз мог быть мятежным и быстрым. Нелепица, именуемая Германией, уравновесит безумие, именуемое Францией'. 

И, наконец, самое главное. Если мы не скажем об этом, мы не поймем то, чего никак не могут понять враждебные историки христианства. Я имею в виду чудовищные схватки из-за мельчайших тонкостей догмы, истинные землетрясения из-за жеста или слова. Да, речь шла о дюйме, но дюйм - это все, когда надо удержать равновесие. Ослабьте одно, и другое станет сильнее, чем надо. Пастырь вел не овец, а тигров и диких быков - каждая из доктрин могла обернуться ересью и разрушить мир. 

Помните, что Церковь - укротительница львов; очень уж опасны ее учения. Непорочное зачатие, смерть Бога, искупление грехов, выполнение пророчеств можно, сдвинув чуть-чуть в сторону, превратить во что-то ужасное или кощунственное. 

Ювелиры Средиземноморья упустили крохотное звено - и лев древнего отчаянья сорвался с цепи в северных лесах.[21] 

О самих богословских спорах я скажу позже. Здесь мне важно напомнить, что мельчайшая ошибка в доктрине может разрушить всю человеческую радость. Неточная фраза о природе символа сломала бы лучшие статуи Европы. Оговорка - остановила бы все пляски, засушила бы все рождественские елки, разбила пасхальные яйца. Доктрины надо определять строже строгого хотя бы для того, чтобы люди могли вольнее радоваться. Церкви приходится быть очень осторожной, хотя бы для того, чтобы мир забывал об осторожности. 

Вот она, поразительная романтика ортодоксии. Люди, как это ни глупо, говорят, что правая вера скучна, безопасна и тяжеловесна. На самом деле нет и не были ничего столь опасного и занимательного. Ортодоксия - это нормальность, здоровье, а здоровье - интересней и трудней безумия. Тот, кто здоров, правит несущимися вскачь конями, придержит тут, приотпустит там - и держит равновесие стойко, как статуя, арифметически точно. 

Церковь ранних веков не была тупой и фанатичной, она укротила многих диких коней; но нельзя сказать, что она била в одну точку. Она разила вправо и влево, сокрушая огромные опасности. 

Она сокрушила арианство, хотя все земные силы чуть не сделали ее слишком земной, и тут же принялась за восточные ереси, чуть не сделавшие ее слишком бесплотной. Она никогда не шла удобным путем, не подчинялась условностям, не становилась приличной, осторожно-разумной. 

Легче было, в IV веке, поддаться земной власти ариан. Легче было, в XVII веке, сползти в бездонную пропасть предопределения. Легко быть безумцем, легко быть еретиком. Проще всего - идти на поводу у века, труднее всего - идти, как шел. Легко быть модернистом; легко быть снобом, легко угодить в одну из тех ловушек, которые - мода за модой, секта за сектой - стоят на пути Церкви. 

Легко упасть; падают под многими углами, стоят - только под одним. Легче легкого поддаться любому из поветрий, от агностицизма до христианской науки. Но избежать их - истинный подвиг, от которого захватывает дух. 

И я вижу, как, громыхая, мчится по векам колесница, дикая Истина правит ею и тусклые ереси падают перед ней. 

Комментарии: 

1.Мерсия - англосаксонское королевство в Центральной Англии (IV-IX вв.) 

2.Эдинбургская темница - вероятно, имеется в виду древнейшая часть замка в Эдинбурге (Шотландия), построенная в VI-VIII вв. 

3.Хэмптон-корт - самый большой дворец в Англии, подарен Генриху VIII в 1526 г. Лабиринт - один из аттракционов при дворе. 

4.Ноттинг-хилл и Беттерси - бедные районы Лондона. 

5.Апологеты - защитники учения; специально это название применяется к христианским писателям II-III века, отстаивающим христианство в полемике с язычеством. 

6.Бредлоу Чарльз (1833-1891) - сторонник отделения церкви от государства, известынй журналист, писал под псевдонимом 'Иконоборец'. 

7.Ингерсолл Роберт Грин (1833-1899) - американский юрист и политический деятель, сам давший себе прозвище 'Великого агностика', автор книг 'Суеверие', 'Ошибка Моисея' и др. 

8.Цитата из 'Гимна Прозерпине' А. Ч. Суинберна 

9.Ричард Львиное Сердце - Ричард I (1157-1199), король Англии с 1189 г., большую часть жизни провел на войне, участвовал в крестовых походах. 

10.Кромвель Оливер (1599-1658) - вождь английской буржуазной революции, протектор (правитель) Англии с 1653 г., утопил в крови католическое восстание ирландцев. Герцог Альба, Фернандо Альварес де Толедо (1507-1582) - испанский полководец, ввел в Нидерландах режим террора для подавления реформаторского движения (гезов). 

11.Эмерсон Ральф Уолдо (1803-1882) - американский философ, идеалист, считавший природу воплощением Духа. 

12.Мальтус Томас (1766-1834) - английский ученый экономист, основатель особого экономико-демографического учения - мальтузианства. Мальтузианство считает основной причиной экономических трудностей перенаселение и полагает необходимыми войны, стихийные бедствия и проч. в качестве ограничителя прироста населения. 

13.Ср.: 'Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную' (Ин., XII, 25) 

14.Честертон цитирует библейский текст: 'Потому что участь сынов человеческих и участь животных - участь одна; как те умирают, так умирают и эти, одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все - суета!' (Еккл. III, 19). О печальнейшем уделе обреченного на смерть человека Гомер говорит постоянно. 

15.Святой Бернард из Аосты - протодьякон в Аосте, основатель в 1050 г. монастыря на Пеннинских Альпах, расположенного на высоте 8114 футов на переволе Большой Сен-Бернар. Серая зола - символ покаяния, поскольку дело ордена проповедников, основанного святым Домиником - покаяние за грехи мира. 

16.Преступника нужно прощать до седмижды семидесяти - Ср.: Мф., XVIII, 22 

17.'Генрих V' - трагедия У. Шекспира. При короле Генрихе V Англия добилась наибольших успехов в войне с Францией. 

18.величайший из Плантагенетов - Генрих II (1132-1189), английский король с 1154 г. Укрепляя церковную власть, столкнулся с противлением церкви, в первую очередь, епископа Кентерберийского, Фомы Беккета. Фома Беккет был убит в храме по приказу короля. После убийства Генриху II пришлось принести публичное покаяние. 

19.жалость святой Екатерины целовала головы на плахе - известный эпизод из жизни святой Екатерины Сиенской - она навещала в тюрьме и сопровождала на казнь осужденного рыцаря Николаса ди Тольдо. Отрубленную голову казненного она взяла в руки и поцеловала. 

20.Дугласы - знаменитый шотландский род, оставивший много героев и в истории, и в поэзии. Здесь скорее всего речь идет о сэре Джеймсе Дугласе (1286-1330), который после нескольких набегов на Англию отправился в Святую землю и был убит в пути. 

21.лев древнего отчаянья сорвался с цепи в северных лесах - Честертон имеет в виду протестантизм.