Влияние исторических, политических, культурных событий на изменение образа человека в живописи И

1



САМАРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

































5 семестр.





Факультет: социологический

Курс: культурология



Выполнила студентка: Борода М. В.

Проверил: Левитская И. В.









Самара 2000/2001гг

Влияние исторических, политических, культурных событий на изменение образа человека в живописи Испании XVII и XVIII веков.

Введение:

Живопись – это искусство, призванное “передавать мир человека внешними формами”.

Живопись, как и скульптура, относится к изобразительному искусству. Живопись не случайно относят к изобразительному искусству, – в её основе лежит зрительно воспринимаемое изображение, созданное цветом красок и отражающее различные стороны действительности, внешние проявления чувств, воли людей в мимике лица, жестах, событиях жизни и т.д. 

Выразительное изображение действительности в живописи также предполагает художественное пространство и время. Ведь чувства и черты воли людей непосредственно проявляются не только и не столько в цвете, сколько в мимике лица, жестах, движениях тела, находящегося в определенном пространстве. И чтобы изобразить эти проявления чувств людей, различные предметы, явления действительности, нужно посредством цвета создать объективную видимость объема и расположения персонажей, всех изображенных предметов в пространстве, передать движение -–изменение во времени. Живопись не копирует реальное пространство, объемы, а выражает отношение человека к этому пространству, которое зависит от его переживаний, настроений. 

Анализ искусства показывает, что оно выражает индивидуальное сознание художника и общественное сознание той или иной исторической эпохи. Индивидуальное сознание человека, в том числе художника, несет в себе часть общественного сознания. Поэтому, выражая в искусстве своё видение жизни, свои субъективные чувства, интересы, мироощущение и мировоззрение, художники передают людям и часть общественного сознания, духовной жизни общества. Художник в различные исторические эпохи отражает действительность, жизнь людей в соответствии со своим отношением к ней. Исторические направления в искусстве отличаются, поэтому и тем особым видением действительности, которое художники выразили в произведениях искусства. В соответствии со своими эстетическими идеалами, которые созвучны обществу, его группам и классам, художники в процессе создания произведений искусства осуществляют отбор и преобразование жизненного материала, данного действительностью. Но в разные исторические эпохи эстетические идеалы художников не совпадают, характер отбора и преобразования материала оказывается различным. Таким образом, в соответствии с эстетическими идеалами художники создают изображения с различными – идеализированными или типичными образами людей, явлений природы и т.д., которые выражают идеализированные или типичные характеры людей. В этом проявляется видение жизни художником. Идеализация присуща античному и средневековому искусству, искусству Возрождения, барокко, рококо, классицизму и романтизму, а типизация – критическому реализму. Явления жизни, отображенные в художественном образе, предстают перед публикой как воспринятое (увиденное или услышанное) не автором – создателем произведения искусства, а глазами “кого-то”, обычно безымянного лица. Этот “кто–то” постоянно присутствует в художественном мире и воспринимает то, что в нем происходит. В живописи и киноискусстве “точка зрения” снизу способствует показу человека могущественным, монументальным, величественным, а “точка зрения” сверху – безличным, застылым, пассивным, придавленным, сливает его с окружающим фоном. “В живописи изображение движения слева направо, а также по диагонали, идущей в этом направлении, воспринимается как более стремительное, а изображение движения справа налево и подобная диагональ – как более затруднительные замедленные…”. Такое выражение движения сложилось под влиянием европейской системы письменности. В живописи барокко с драматическими сюжетами часто встречается диагональная композиция, которая способствует выражению движения, бурной смены чувств, сильных переживаний. Живописная картина оказывается гармоничным единством художественного образа (его свойства, содержание и форма) и его материала (его элементы и свойства, линии, пятна красок и т.д.), которое подчинено художественному отражению действительности, выражению чувств и характеров людей. Гармония в живописи проявляется в колорите, согласованности, созвучии всех материальных элементов картины (цвета красок, рамы и т.д.) художественному образу, в их соответствии изображенному и выраженному в картине. Колорит – это гармония цвета, или “цветовая гармония” картины. “Колорит в композиции есть то, когда смотришь на одну фигуру и видишь, что она отвечает другим, т.е. когда все поет вместе”. Колорит выражает “настроение” – общее состояние изображенных персонажей и самого художника. Колорит может быть теплым, радостным или холодным, мрачным. Символика цвета связана с чувствами и чертами характера людей, их деятельностью, убеждениями, мировоззрением. В европейской живописи красный цвет часто символизировал мужественность, силу, воинственность, а голубой цвет неба – спокойствие, кротость, зеленый – индифферентность, нейтральность. Большое значение имеет размер полотна, оформление рамы картины – все это способствует завершенности образа. Горизонтальный формат позволяет выразить спокойствие, чувство придавленности, пессимизма, грусти, а вертикальный – бодрости, радости, возвышенности, устремленности и т.д. “…Характер формата самым тесным образом связан со всей внутренней структурой художественного произведения и часто даже указывает правильный путь к пониманию замысла художника”. Портреты в соответствии с пропорциями человеческого тела обычно имеют удлиненные по вертикали форматы, а жанровые картины в большинстве случаев сужены по горизонтали. Формат картины зависит от того, что на ней изображено и выражено, а также от особенностей восприятия картины человеком, которые определяются и оптическим законом зрения. В связи с этим картина имеет более или менее единые пропорции, в большинстве случаев приближающиеся к отношениям золотого сечения. Симметрия вносит в произведение искусства порядок, законченность, завершенность. Асимметрия же выражает неупорядоченность, незавершенность. Однако зачастую этот “беспорядок” подчинен определенному порядку, скрытой симметрии. Вместе с тем симметрия, и асимметрия подчинены содержанию художественного образа, способствуют показу единства разнообразного. Сама действительность, отражаемая в искусстве, есть единство симметрии и асимметрии, порядка и хаоса. Контрасты света и тени, противоположенных движений, выраженных чувств характерны для барокко. В живописи барокко (Караваджо, Рубенс, Рембрандт, Веласкес и др.) прекрасное и возвышенное даже в мифологических образах становится более земным, а в реалистическом барокко (особенно у Рембрандта) предстают образы людей, отображающие следы глубоких жизненных переживаний, страданий, драматические характеры. Классицизм в живописи (Пуссен, Давид, Энгр, Менгс, Брюллов) эстетический идеал прекрасного и возвышенного человека воплощает, обращаясь к образам античности. Как показал Лессинг, классицизм идеализировал человека: “Всякое искусство, имеющее целью подражание, должно нравиться и трогать, прежде всего, благодаря совершенству самого предмета подражания. Так как тела являются истинным объектом живописи… то вполне очевидно, что живопись избирает для изображения тела, обладающие наивысшей возможной красотой. Отсюда закон идеальной красоты. Но так как идеальная красота несовместима ни с каким сильным состоянием аффекта, то художник должен избегать этого состояния. Отсюда требование покоя, спокойного величия в положении и выражении. 

Герою своему искусно сохраните

Черты характера среди любых событий…

Пусть будет тщательно продуман ваш герой,

Пусть остается он всегда самим собой!

Осознанные потребности и чувства порождают интересы людей. И художники в своей творческой деятельности руководствуются своими материальными и духовными потребностями и интересами, которые влияют на их восприятие, понимание и оценку действительности, жизни общества, на цели и мотивы творчества. А так как удовлетворение личных потребностей человека, его интересов связано с потребностями и интересами классов, то и то и удовлетворение личных потребностей, интересов, а потому и цели творчества художников оказываются зависимыми от больших социальных групп общества. Так, Буало еще в 1674 г. писал в своей теоретической поэме:

Чего страшитесь вы, когда у нас поэт

Светилом - королем обласкан и согрет,

Когда властителя вниманье и щедроты

Довольство вносят в дом и гонят прочь заботы?

Пускай питомцы муз ему хвалу поют!

Он вдохновляет их на плодотворный труд.

Художник сам не в состоянии рекламировать, распространять, издавать и продавать созданные произведения, – ему тогда некогда было бы заниматься творчеством. Поэтому, чтобы жить и творить, он вынужден продавать свой талант, отдавать результаты своего творчества коллекционерам, торговцам, издателям и другим предпринимателям в искусстве. Художник зависит и от господствующей в обществе культуры, идеологии и т.д.

Особенно наглядно об этой зависимости свидетельствует портретный жанр в живописи и скульптуре. Этот жанр показывает, кто заказывал портреты, от кого материально или духовно зависел художник, на какие группы общества он обращал особое внимание. Вместе с тем портреты свидетельствуют и об отношении художника к портретируемым, о его симпатиях и антипатиях. Ведь художник способен одного и того же человека изобразить прекрасным, возвышенным или безобразным, низменным, натуралистически передать внешнее сходство. В живописи барокко поле зрения художника становиться более широким. Для парадного барокко характерны портреты королей, принцев, и принцесс, пап и кардиналов, придворных сановников (Д. Веласкес и др.) . Можно сделать вывод о том, что интересы знати и породили стиль парадного барокко. Все это отвечает на возникающие при изучении стилей в искусстве вопросы:

 Почему же в произведениях искусства выражаются разные “точки зрения”, разные оценки действительности? Почему один и тот же художник может создавать произведения, относящиеся к различным направлениям искусства, в которых представлена различная идейная оценка общества? Почему художник переходит от одного направления в искусстве к другому, меняет “точку зрения”?

Факты истории искусства свидетельствуют о том, что у Ф. Гойи, например, имеются произведения, показывающие бытовые сцены – хороводы, прогулки, развлечения, игры и т.п. (“Зеленый зонтик”, “Сбор винограда”, и др.), которые относятся к галантному рококо. Вместе с тем у него есть картины, выражающие сильные чувства и характеры людей в необычных обстоятельствах национально – освободительной войны в Испании (“Расстрел повстанцев” и др.), которые относятся к романтизму. Имеются также факты перехода художников от высокого Возрождения, например, к маньеризму, от классицизма к салонному искусству, от романтизма к критическому реализму, от критического реализма к символизму и т.д.




ИСПАНИЯ

 XVII века

В XVII в. господствующей формой государства был абсолютизм, оттого это столетие иногда называют веком абсолютизма. В Испании абсолютизм утвердился ещё в XVI в., но вскоре обнаружил свой реакционный характер, сохранил за знатью все её привилегии, что нанесло ущерб стране, подавил муниципальные вольности и к XVII в. привел страну на грань экономической и политической катастрофы. Все это не могло не наложить отпечаток большого своеобразия на испанскую культуру XVII века. на протяжении почти всего этого столетия безраздельно господствующей художественной системой в Испании стало барокко. Сознание несоответствия гуманистических идеалов Возрождения реальности, неверие в возможность осуществления этих идеалов даже в отдаленном будущем породило в миросозерцании мыслителей испанского барокко черту, точно обозначаемую испанским словом desengano. Смысл этого понятия не ограничивался прямым значением слова – «разочарование», т.е. ощущением неудовлетворенности, крушением веры в прежние идеалы, оно обозначало победу над ложью и обманом, трезвое, отвергающее любые иллюзии отношение к жизни. Гуманизм в Испании приобрел специфическую религиозную окраску, позволяющую назвать его «христианским гуманизмом». Очень важной особенностью искусства испанского барокко являлось его решительная переориентация прежде всего на интеллектуальную элиту («аристократизация» искусства).До конца XVIII века испанская живопись, как и французская и немецкая, была лишь провинцией огромного континента, которым являлась живопись итальянская. Только у фламандской живописи был независимый источник повлиявший на итальянское искусство поначалу лишь в плане техники, но очень скоро оно уже широко подключилось к нему. Единство живописи на Западе – одно из значительнейших явлений, подтверждающих единство европейской культуры. В Испании живопись до 1600 года была не просто провинциальной, но захолустной. Периодическими импульсами воспринимала она фламандские и итальянские веяния, перерабатывая их почти всегда неуклюже. Когда Рубенс в первый раз посетил Испанию, его поразила грубость здешних живописцев. Незадолго до рождения Веласкеса большинство художников в Севилье составляли иноземцы. Но вот внезапно, на протяжении десяти лет, рождаются четыре великих испанских художника - предшественники Гойи: Рибера - в 1591 году, Сурбаран - в 1598-м, Веласкес - в 1599-м, Алонсо Кано - в 1601 году. Интерес к живописи, довольно слабый до 1550 года, распространялся и усиливался на протяжении второй половины века во всех высших классах нашего полуострова. Можно сказать, что в начале XVII века в Испании уже существует относительно широкий круг людей, которые разбираются в искусстве, закладывают основы частных коллекций и во время поездок в Италию стараются раздобыть хорошие картины.

ИСПАНИЯ 

XVIII века

В 18 столетии Испания продолжала оставаться отсталой страной, во главе которой по-прежнему стояли реакционные феодальные силы. Однако во второй половине 18 в. в связи с частичным экономическим подъемом, некоторым ростом буржуазии и распространением идей французской просветительской философии здесь на недолгое время возникли общественные тенденции, сближавшиеся с политикой так называемого просвещенного абсолютизма в других европейских странах. Для испанского общества открывались возможности более свободного приобщения к достижениям передовой мысли и искусства Европы того времени. Но если для представителей прогрессивной буржуазной интеллигенции это приобщение воспринималось как стимул возрождения национальной культуры, то иной направленностью отличалась художественная политика правящих классов. Она основывалась на подавлении национальной самобытности, слепом подражании иноземным образцам и широком привлечении к королевскому двору иностранных мастеров. Во второй половине 18 столетия в испанском искусстве преобладающее значение приобрел классицизм, который пропагандировала учрежденная в 1774 г. Академия искусств Сан Фернандо в Мадриде. Академия стала диктатором художественных вкусов и в архитектуре, и в скульптуре, и в живописи. Ее возглавил работавший с 1761 г. в Испании немецкий художник Антон Рафаэль Менгс.

Общая картина развития испанского искусства второй половины 18 в. отличалась, тем не менее, пестротой и отсутствием стилевого единства. Характерной чертой этого искусства был эклектизм, особенно заметный в произведениях живописцев Мариано Маэлья (1739—1819) и Франсиско Байеу (1734—1795). Подражание живописцев классицисту Менгсу соседствовало с подражанием Тьеполо, творческая деятельность которого в Испании в 1767—1770-х гг. была, пожалуй, самым ярким событием художественной жизни того времени. Национальная традиция в живописи, приглушенная, неспособная противостоять натиску «подражательного» направления, все же существовала и проявлялась в талантливых работах Луиса Мелендеса (1716—1780).

Если для Франции XVIII столетие означало непрестанное движение к революции, то для Испании это же время было совершенно иным. Испания, после бездарного правления Габсбургов в XII веке переживала теперь, под скипетром Бурбонов, своего рода возрождение. К концу века благодаря ряду удачных реформ Филиппа V, миролюбивого Фердинанда VI и умного, добросовестного Карла III Испания ожила от мрачного средневекового кошмара, в котором

Сарагоса во второй половине XIII века, казалось, пробудилась после многолетней летаргии.



ОБЩАЯ 

ХАРАКТЕРИСТИКА 

ПЕРИОДА

Диего Родригас де Сильва Веласкес

 (1599 – 1660).

6 июня 1599 года у португальца Хуана Родригаса де Сильва и Иеронимы Веласкес, родился сын. Он учился живописи у Франсиско Эреры Старшего (1576-1656), а затем у Франсиско Пачеко (1564-1654), общение с которым оказалось для молодого художника особенно важным. Дом Пачеко в Севильи был открыт для всех выдающихся людей, живших в этом городе. Талантливый и образованный педагог, и теоретик искусства, Пачеко создал прекрасную мастерскую, которую нередко называли «академией образованнейших людей Севильи». Большинство работ севильского периода близки к жанру «бодегона». Как и другие молодые севильские художники его поколения, Веласкес начинает создавать бодегонес в манере Караваджо, еще сильнее акцентируя низменность персонажей и ситуации и, потому намного резче воспроизводя своеобразие натуры. Вот почему у него свет ошеломляющий, патетический, драматический, однако, в конечном счете, свет реальный, свет, списанный с натуры, а не выдуманный. Таков свет бодегонес, которые Веласкес пишет в юности, таков свет "Севильского водоноса". 

 В 1622 г. Веласкес впервые приехал в Мадрид. Его живопись привлекла внимание знатного вельможи, графа-герцога Оливареса, при помощи которого в 1623 г. мастер в возрасте двадцати четырех лет стал придворным художником. Граф-герцог собирает в Мадриде своих друзей и клиентов, в большинстве севильцев. Ранняя слава, приобретенная Веласкесом в Севилье, способствовала тому, что и он призван в Мадрид. Было ему тогда двадцать три года. Он столь удачно исполнил тут портрет короля, что был немедленно назначен королевским живописцем и очень скоро получил во дворце и мастерскую и жилье. Столица открыла ему новые возможности. Успех картины «Изгнание мавров» (1627 г), погибшей позднее при пожаре, принес Веласкесу должность гофмейстера. Знакомство с шедеврами королевской коллекции живописи, встреча со знаменитым фламандским художником Питером Пауэлом Рубенсом в 1628 г., наконец, две поездки в Италию – всё это превратило Диего Веласкеса в мастера с огромной художественной эрудицией. К сожалению, не сохранилось точных сведений об этом замечательном общении двух художников, но предание гласит, что –после своего отъезда из Мадрида Рубенс вел переписку с Веласкесом. В августе 1629 года Веласкес садится на корабль в Барселоне, чтобы приобщить себя к великим творениям латинского Возрождения. По возращении в творчестве наступает эпоха портретов и пленэра. Жизнь Веласкеса протекает между тем без всяких событий: она проста и серьезна, как его творчество. Он живет в мадридском Алькасаре; ему предоставлена под мастерскую целая галерея, примыкающая к покоям короля, имеющего особый ключ от галереи. В 1643 году Оливарес впал в немилость, но Веласкес, несмотря на грозившую опасность, подчеркивал привязанность к бывшему королевскому любимцу. Это внесло некую натянутость в отношениях с Филиппом IV. Однако происходившая в 1643 году осада Мадрида дала Веласкесу возможность наладить отношения с королем: он написал портрет Филиппа IV в том вооружении, которое он носил во время осады. Наряду со своими королевскими и военными портретами он начал около 1644 года длинный ряд этюдов, изображающих карликов и уродов. Назначенный в 1647 году смотрителем построек он обязан разбирать счета с плотниками и каменщиками за маленькое жалование. Он ведет жизнь трудовую, униженную, почти сплошь занятую работами которые ему противны. В 1648 году король посылает Веласкеса вновь в Италию из которой Веласкес возвращается лишь в 1651 году. Веласкес достигает шестидесятилетия и вершины своей слаы. Король разрешает вышить на шапочке художника красный крест – знак ордена Сант-Яго, до этого год искали предков дворянского происхождения. Веласкес почти под конец своей жизни делается гранд-сеньором. Но он по-прежнему одинок. Быть может, со дня возведения в кавалеры ордена он уже не касался кисти.  

Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусиентес

(1746 – 1828).

Франсиско Гойя-и-Лусиентес родился 30 марта 1746 г. в арагонской деревне Фуэндетодос близ Сарагосы Условия жизни его семьи были исключительно скромными. Его мать Грасия Лусиэнтес принадлежала к мелкой аристократии Сарагосы, его отец Хосе Гойя зарабатывал жалованье как шлифовальщик металлов. Гойя провел свое детство в Сарагосе, где посещал школу, руководимую отцами пиларистами. В возрасте 14 лет он обучался художником Хосе Лусаном, спустя несколько лет в Мадриде. В 1763 г. и в 1766 г. он участвовал в конкурсе в Академии изящных искусств святого Фернандо, однако в обоих случаях экзаменаторы не поддержали его, и в 1769 г. он покинул Испанию, чтобы обучаться искусству в Италии. Он возвратился в Сарагосу в 1771 г., где ему заказывают фреску для потолка собора Эль Пилар. Два года спустя он женился на Хосефине Байэу. Молодая чета жила в Мадриде, где Гойя работал на 

Королевской фабрике гобеленов. Он также получал другие заказы, часто религиозного характера, и начал утверждаться как художник портретист. Первая серия картонов, выполненная в 1776—1780 гг., изображает сцены из народной жизни: игры и празднества, прогулки, уличные сценки. Картины построены на эффектном сочетании звучных чистых тонов. Они покоряют непосредственной жизнерадостностью, ярко выраженными национальными чертами в изображении особенностей быта, характера пейзажа, разнообразных народных типов. Зарождающиеся здесь тенденции нового художественного видения получают более конкретное выражение в картонах второй серии (1786—1791), где художника интересует не столько декоративно-зрелищная сторона народной жизни, испанское искусство второй половины 18 столетия было лишь фоном, на котором особенно рельефно выступило могучее дарование Франсиско Гойи.

Гойя возвратился в Мадрид, где продолжал свою работу на Королевской фабрике гобеленов и как художник Палаты. Затем в 1792 г., будучи в Севилье, заразился ужасным и зловещим заболеванием, которое оставило ему глубокую и неизлечимую глухоту в возрасте 46 лет. 

В 1795 г. вскоре после утраты слуха он был избран директором Школы живописи Академии Сан-Фернандо, но два года спустя отправлен в отставку со ссылкой на состояние здоровья. Примерно через десятилетие он добивался места Генерального директора Академии, но потерпел поражение при голосовании; 28 из 29 были против него, несомненно, из-за его глухоты. После своего поражения в Витории в июне 1813 г. французы отступили из Испании и многие офранцуженные последовали тем же путем. В марте следующего года Фернандо VII возвратился в свое государство. Он отменил Конституцию 12, редактированную в его отсутствие Кортесом де Кадис, и восстановил абсолютизм. В атмосфере преследования и страха, что последовали тем временем, назначили Комиссию для следствия по лицам, подозреваемым в сотрудничестве с оккупационным правлением. Среди таких подследственных был Франсиско Гойя, который служил как художник Двора Хосе Бонапарта. Вызванный в Трибунал реабилитаций, Гойя смог оправдать свое поведение во время оккупации. Он был объявлен невиновным и восстановлен, как Художник Палаты. Однако его проблемы на этом далеко не закончились и в 1815 г. он был вызван в восстановленную инквизицию (которая была тихо упразднена королем Хосе I) и допрошен относительно своей картины “Обнаженная Маха”. Это было не первое трение Гойи с Санто Офисио – инквизицией, он критиковался прежде за “Лос Капричос”, и хотя подробности этого столкновения не известны, возможно, что оно оказалось для глухого художника в его 69 лет, действительно решающим. В это время Гойя еще все больше отделялся от общества. Он прекратил посещения собраний в Академии Сан-Фернандо и работал над “Глупостями”, своей последней большой серией гравюр, над теми самыми, в которых критика и сатира “Лос Капричос” достигла своей крайности, предлагая галлюцинаторное и кошмарное видение мира. 

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ

Веласкеса Ортега приравнивает к Декарту, говоря, что Веласкес и Декарт совершают в разных областях один и тот же переворот. Подобно тому как Декарт сводит мышление к рациональному, Веласкес сводит живопись к визуальному. Оба поворачивают культуру лицом к реальности. Веласкес так строит изображение, что в фокусе зрительского внимания оказывается, как ни парадоксально это звучит применительно к классической живописи ХVII века, не сам изображаемый предмет, а метод его визуального воспроизведения. Оптика взгляда художника - вот что интересует Веласкеса больше всего. Искусство было преимущественной областью фантазии, сном, сказкой, мечтой, "узором, сотканным из формальных красот". Если и Пуссен, и Тициан оставались в искусстве религиозными мыслителями, то Веласкес создает новую - в нерелигиозную - визуальную антропологию, превращая портрет в основной принцип живописи. Что бы Веласкес ни изображал – человека, кувшин, форму, позу, событие, - он всегда пишет портрет, в конечном итоге - портрет мгновения. В "Лоции живописца" приводится следующий диалог Веласкеса с Сальваторе Розой: "Понравился ли вам наш великий Рафаэль?" - "Если вы хотите знать правду, то Рафаэль мне не нравится". - "Но тогда в Италии нет, наверное, ни одного художника, который отвечал бы вашему вкусу и которого можно было бы увенчать короной". - "Красота и совершенство находятся в Венеции, кисти венецианцев я отдаю первое место, и Тициан является их знаменосцем" (Магсо Bosquini. La carta del navegar pittoresco. Venezia, 1660, p. 58).

.Когда Веласкес отправляется в 1629 году в свое первое путешествие по Италии, он там совершенно неизвестен. Но особенно интересно в вопросе о характере его славы совершенное им второе путешествие – через двадцать лет, когда он уже создал большинство своих полотен. На сей раз его встречают с большим почетом и государственные канцелярии заботятся о соблюдении этикета, приличествующего его рангу. Но дело тут не в его живописи, о которой никто ничего не знает, а лишь в его личности, поскольку он близкий друг короля Филиппа IV. Едва прибыв в Рим, он пишет портрет своего слуги, "мавра Парехи", и велит тому ходить с картиной по домам некоторых аристократов и живописцев, дабы они видели рядом модель и портрет. Об этом портрете Паломино говорит, что он был написан "длинными кистями". Так он определяет свободную фактуру новейшего стиля. Портрет Парехи был выставлен в Пантеоне. В 1621 году умирает Филипп III и ему наследует Филипп IV, который отдает правление в руки графа-герцога Оливареса, принадлежащего к самому знатному роду Андалузии - к роду Гусманов. Граф-герцог собирает в Мадриде своих друзей и клиентов, в большинстве севильцев. Ранняя слава, приобретенная Веласкесом в Севилье, способствовала тому, что и он призван в Мадрид. Было ему тогда двадцать три года. Он столь удачно исполнил тут портрет короля, что был немедленно назначен королевским живописцем и очень скоро получил во дворце и мастерскую и жилье. Это определило его судьбу. До смерти своей он будет царедворцем, близким другом короля. Трудно вообразить более монотонное и будничное существование. От родителей Веласкес унаследовал кое-какое состояние, которое в сочетании с казенным жалованьем совершенно освобождало его от заказных работ. Думаю, что во всей истории живописи не бывало подобного случая: художник, который, по сути, не занимается живописью как профессией. Единственной его обязанностью было писать портреты монарха и его близких. Однако к этому минимуму обязанностей очень скоро прибавилось положение личного друга короля. Надо заметить, что король весьма редко просил Веласкеса написать какую-нибудь определенную картину. Известно, например, что он заказал Веласкесу знаменитого "Христа" для монастыря Сан Пласидо и "Коронование Святой девы" для покоев королевы. В других случаях его вмешательство не имело характера заказа, а было просто дружеским пожеланием. Когда кое-кто из художников, например итальянец Кардуччи, пытается из зависти умалить славу Веласкеса, говоря, что он умеет только писать Портреты, Филипп IV устраивает конкурс на тему изгнания морисков и настаивает, чтобы Веласкес принял в нем участие. Полотно это, первая большая композиция в его творчестве, также утеряно, однако Веласкес победил в конкурсе. Кардуччи, вероятно, скрежетал зубами, когда ему пришлось в своей книге писать о "неожиданном "Изгнании морисков". С этим странным внешним положением живописца, который не занимается живописью как профессией, сочетается у Веласкеса крайне любопытный склад душевный. Его семья, имевшая по линии Сильва де Опорто португальские корни, была исполнена аристократических претензий. Она полагала, что происходит не более и не менее как от Энея Сильвия. Быть аристократом - вот что Веласкес как бы ощущает своим подлинным призванием, а так как степень аристократизма в эпоху абсолютной монархии измеряется для придворного близостью к особе короля, то для Веласкеса главной его карьерой была череда дворцовых должностей, на которые его назначают и кульминацией которых явилось награждение орденом Сантьяго. Когда во время второй поездки в Рим, в 1649 году, он пишет портрет Иннокентия Х и папа жалует ему золотую цепь, Веласкес возвращает ее, давая понять, что он не живописец, но слуга короля, которому, когда приказано, он служит своей кистью. В результате такого внешнего положения и душевного склада Веласкес писал чрезвычайно мало. Многие его произведения утеряны, но, если б они и сохранились, число их было бы поразительно невелико. Историки пытались объяснить не плодовитость Веласкеса тем, что, мол, обязанности придворного отнимали у него слишком много времени. Этот аргумент не может нас удовлетворить - ведь любой художник тратит гораздо больше времени на реплики своих картин и вынужденный труд, на переезды и преодоление житейских трудностей. Ни у кого из художников не было столько досуга, как у Веласкеса. В его деятельности живописца доля, отведенная придворной должности, сводилась к минимуму, и он мог заниматься живописью ради самого искусства, не заботясь ни о мнении публики, ни о вкусах заказчика, решая все новые технические проблемы. Если внимательно изучать картины Веласкеса, мы обнаружим, что в большинстве из них стимулом к созданию была новая задача в искусстве живописи. Отсюда не только их малочисленность, но также их особый характер - многие картины следует рассматривать как этюды, часто даже не завершенные. Поразительна ясность, с какой Веласкес уже в юности видит значение живописи в своей дальнейшей жизни. Поскольку он был человеком, не любившим патетические жесты, очень молчаливым, и сумел прожить жизнь без приключений и судорожных порывов, мы склонны забывать о сознательной революционности его таланта. И здесь уместно привести слова Паломино об этом первом этапе его жизни после описания созданных в Севилье бодегонес: "В таком вот духе были все вещи, которые Веласкес делал в это время, дабы отличиться ото всех и идти новым путем; сознавая, что Тициан, Альберти, Рафаэль и другие захватили до него лавры первооткрывателей и что, поскольку они уже умерли, слава их возросла, он, движимый своим  причудливо изобретательным вдохновением, принялся изображать сценки из жизни простонародья в новой, смелой манере, с необычными красками и освещением. Кое-кто упрекал его, что он не пишет картин на более серьезные сюжеты и не стремится к приятности и красоте, в чем мог бы соперничать с Рафаэлем де Урбино, на что он учтиво возражал, говоря, что предпочитает быть первым в этом грубом жанре, нежели вторым в изящном".

Гойя — сложный и очень неровный художник. Своеобразие и сложность его искусства состоят в значительной мере в том, что, в отличие от искусства Давида, оно лишено четкой политической программности и более непосредственно связано со стихией реальной жизни, служившей для Гойи источником разнообразных творческих импульсов. Восприятие жизненных противоречий носило у Гойи характер стихийного протеста против социальной несправедливости, преломляясь через призму глубоко личного, субъективного переживания художника. Значительное место в творчестве мастера занимают гротеск, аллегория, иносказание. Однако произведения, с трудом поддающиеся расшифровке, в такой же мере овеяны, горячим дыханием жизни, как и его работы с активно выраженным социальным началом. Как ни один из великих мастеров Испании, Гойя воплотил в своем искусстве трагедию и героические чаяния испанского народа, переживавшего в это время один из самых бурных периодов своей истории. Вместе с тем его творчество, отличающееся правдивостью, исторической конкретностью и глубоко национальным характером (что отметил еще В. В. Стасов), несет в себе и более широкое, универсальное содержание, ибо в нем находят косвенно-ассоциативное выражение многие проблемы и трагические противоречия новой исторической эпохи. В какой бы области ни работал Гойя, всегда его образные решения были отмечены особым, отличным от прошлого, художественным видением мира.

Гойя пишет летом 1718 года: “Честь художника очень тонкого свойств. Он должен из всех сил стараться сохранить её чистой, так как от репутации его зависит его существование, с того момента, когда она запятнана, счастье его гибнет навсегда…”. 

По мере того, когда возрастала его репутация, сын шлифовальщика из Сарагосы наслаждался своим успехом и признанием. В 1799 г. Гойя опубликовал свои Капричос, т.е. серию из 80 гравюр в офорте со своим антиучредительным тоном и своей сатирической критикой популярных предрассудков, невежества, суеверий и пороков, которые показывают драматические перемены в жизни художника, ставшего глухим. Несмотря на это, как полагают многочисленные исследования творчества Гойи испанскими специалистами, возможно, что этот же 1799 год также был одним из триумфальных для Гойи – профессионала, который был назначен первым художником короля – наиболее высокая честь для испанского художника. У Гойи начался только что один из наиболее блестящих периодов его карьеры. Его отношения с Дворцом стали более близкими, он пишет портреты Карлоса IV и королевы Марии Луизы, королевской семьи, Годой и своей жены, а также аристократии и выдающихся личностей своего времени. В одном письме другу Гойя писал об аудиенции у короля, сообщая с удовольствием, что не смог скрыть “всех почестей, которые благодаря Богу, он получил от короля, королевы и принцессы, показав им картины”, добавляя: “я поцеловал их руки, никогда не испытывал так много счастья”. Его новая слава давала ему больше работы по заказам. Для него позируют члены аристократии и королевской семьи, политики, законодатели и высокие сановники церкви, а также поэты, художники, актеры и тореадоры. Успех приятен, но одновременно художник скучал, так как ему хотелось писать только то, что он любил. Как художник Гойя складывается сравнительно поздно. Его редкое живописное дарование проявилось в серии картонов для шпалер королевской мануфактуры Санта Барбара в Мадриде В 1786 году Гойя был назначен королевским живописцем. “Я себе, - пишет он другу в том же году, - действительно налаженную жизнь. Я никому не прислуживаюсь. Кто имеет до меня надобность, должен искать меня, и, в случае, когда меня находят, я еще заставляю немного просить себя. Я остерегаюсь сразу принимать какие-либо заказы, за исключением тех –случаев, когда нужно угодить видному персонажу или же когда я считаю нужным сдаться на настойчивые просьбы друга. И вот, чем более я стараюсь сделать себя недоступным, тем более меня преследуют. Это привело к тому, что я так завален заказами, что не знаю, как всем угодить”. В конце 1790 года он. посылает своему другу Сапатеру несколько тиран и сегидилий. "С каким удовольствием ты прослушаешь их, - пишет он приятелю. -

Я их еще не слышали, скорее всего, так и не услышу, потому что больше не хожу в те места, где их поют: мне втемяшилось в голову, что я должен придерживаться некой идеи и соблюдать достоинство, каким должен обладать человек; всем этим, как ты можешь себе представить, я не вполне доволен". После продолжительной болезни, выздоровев, Гойя начал рисовать снова. Однако его близкое соприкосновение с глухотой и одиночеством, в которые он был погружен, изменило его искусство навсегда. Кроме работ на заказ, Гойя начал писать картины исключительно для самого себя, измеряя глубину бездны своего воображения и проявляя себя в своем стиле и в изменении темы, где присутствуют свобода и своеобразие, которые не встречались в его предыдущих работах. Его произведения, начиная с этого времени, отличались новой глубиной и критическим видением. Если глухота Гойи имела положительный эффект на его искусство, то нельзя сказать то же самое о его профессиональной жизни. 1819 г. Гойя приобрел сельский дом в окрестностях Мадрида, известный как “Вилла глухого”. Там, потеряв благосклонность короля и аристократии, он уединенно работал, украшая стены своего дома черными картинами кошмаров. Наиболее известная из этих стен - “Сатурн, пожирающий своего сына” – украсила столовую своего творца; как сказал биограф: “Пожалуй, стена больший смутьян для салона, чем никогда не известный мир”. В течение трехлетия Гойя уединялся в своем доме, благоразумно избегая оказаться вовлеченным в политические темы тех дней. Однако с возвратом абсолютизма художник, который в прежние годы находился под подозрением в сотрудничестве с французами и которому необходимо было дважды представляться перед инквизицией, чувствовал, что находится в опасности, и после разрешения короля отправился во Францию. Там он устроился в Бордо. Испанское общество этого города было полно офранцуженных изгнанников и либералов и среди своих соотечественников в изгнании Гойя встретил много друзей. Он устроился в доме с Леокадией Вейсс и ее двумя детьми, делая запасы для приданого маленькой Розирио и пересматривая свои лекции по искусству. Год спустя он ненадолго возвратился в Мадрид, где подстраховался разрешением короля об уходе в отставку. Затем возвратился в Бордо. В то время художник-изгнанник потерял здоровье, однако, будучи уже стариком, продолжал творить и выделяться новой техникой, т.е. регулярно работать даже в последние недели перед смертью, 16 апреля 1828 г. он скончался в возрасте 82 лет.

Творчество этого художника, развивавшееся на рубеже 18—19 столетий, подобно творчеству Луи Давида, открывает искусство новой исторической эпохи. С новым временем Гойю связывают прямое отражение и оценка в его искусстве реальных событий жизни, современной ему действительности. Обратившись в своем творчестве к изображению исторической деятельности народных масс, Гойя положил начало развитию исторической реалистической живописи нового времени.



ОБРАЗ

ХУДОЖНИКА.

Ставящий задачей прославить, возвеличить знатного заказчика, парадный портрет был широко представлен в XVII веке в Западной Европе. Известно его понимание живописи, подтверждение которого не составляет труда, настолько оно прямолинейно, постоянно и ригористично. Когда он начинал, завистники упрекали его, что он пишет только портреты. Им невдомек было, что Веласкес произведет первую великую революцию в западной живописи и что эта революция будет состоять именно в том, что вся живопись станет портретом, то есть индивидуализацией объекта и моментальностью изображенной сцены. Портрет, понятый в таком обобщенном смысле, утрачивал свое традиционное узкое значение и превращался в новое отношение к изображаемому. Тут нельзя поставить с ним рядом никакого другого художника, и в сознании Запада Веласкес прежде всего и больше всего творец своего, особого мира. Добавим, что его мир в основном состоит из чудовищ или, по меньшей мере, из уродов. Думаю, невозможно, да и не следует избегать вопроса, почему творчеству Веласкеса присущ столь необычный характер, причем так явно выраженный. Как во всякой человеческой судьбе, тут вмешался случай. В самом деле, было лишь игрой случая, что в то время, когда единственной обязанностью Веласкеса было писать портреты королевской семьи, ни король, ни королева Марианна Австрийская, ни инфанты Мария Тереса и Маргарита не отличались приятной наружностью. Королева Изабелла Бурбонская была красива, но она почему-то, - быть может, потому, что Веласкес был призван в Мадрид ненавистным ей графом-герцогом Оливаресом, - уклонялась от того, чтобы он ее написал. О холсте, в котором ныне кое-кто склонен усматривать ее портрет, можно сказать, что неясно, принадлежит ли он кисти Веласкеса, и также неясно, изображает ли он королеву. Донья Марианна Австрийская была немолодая женщина с нарумяненными щеками и некрасиво выпуклым лбом, утопавшая в огромных платьях доведенной до безобразия барочной моды. Филипп IV хотя и отличался изящной фигурой, однако, его голову, вероятно, было ужасно трудно писать не только из-за невыразительности черт лица, но из-за странной формы лба. Никто еще не обратил внимания, что, за одним лишь исключением, во всех тридцати четырех портретах короля, указанных в каталоге Куртиса, его лицо изображено в три четверти и с правой стороны. Исключение открывает нам причину. Это знаменитый портрет "Ла Фрага", единственный, где Филипп изображен в военном костюме, - кроме конного портрета в Прадо, где он в панцире. Тут мы видим, что левая половина его лба была чрезмерно выпуклой и искажала пропорции лица. Только три члена королевской семьи обладали приятной наружностью, и Веласкес охотно писал их портреты: рано умерший инфант дон Карлос; кардинал-инфант, вскоре удаленный из Испании графом-герцогом, и принц дон Бальтасар Карлос, которого Веласкес не раз и с удовольствием изображал. Не повезло Веласкесу также с самой главной персоной в государстве, - с его покровителем. Граф-герцог Оливарес был почти чудовищно безобразен: огромного роста, тучный, с вдавленным основанием носа. Можно заметить неуверенность Веласкеса в первых его портретах Оливареса. В особом введении к серии портретов графа-герцога кисти Веласкеса будет сказано подробнее о том, как художник решал проблему, которую представляла собою эта трудная модель. 

В произведениях Веласкеса цвет играет основную роль. Ставящий задачей прославить, возвеличить заказчика, парадный портрет был широко распространен в Западной Европе. 

Понимание сложности человеческой натуры по-разному проявляется в творчестве различных мастеров XVII века. Веласкес стремился дать четкий портретный очерк, акцентируя внимание на сложившихся свойствах характера. Но при всей яркости индивидуальных характеристик, общей чертой, роднящей все его портреты, является то, что изображенные люди, какими бы душевными качествами они не обладали, всегда исполнены особой внутренней значимости. 

В 1656 г. были написаны «Фрейлины», или как их называют «Менины», - огромное полотно, высотою более 3 м., с фигурами в натуральную величину. Картина представляет собой редкий в испанском искусстве пример группового портрета. К нему мастер обращался и ранее. Свои возможности в области этого жанра он проявил уже в «Сдаче Бреды», сумев объединить действующих лиц единым переживанием – сознанием важности события. В «Менинах» они связаны условиями, в которые поставлены. Веласкес обогащает свой рассказ о человеке, изображая кусок жизни, окружающей его, и, «Менины» соединяют в себе достижения художника не только в области портрета, но и бытовой живописи – 2 стержневых линий его искусства. Главное действующее лицо сцены – маленькая инфанта Маргарита, любимая дочь ФилиппаIV от второго брака с Анной Австрийской. Она изображена стоящей в центре комнаты в нарядном розовом платьице, окруженная двумя фрейлинами. Одна из них – донья Мария Агостина Сарменто – подносит инфанте бокал с водой, встав на колени согласно этикету; другая – графиня Изабелла Веласко – делает реверанс. Слева от этой группы два карлика: Мария Барбала и Николасито Пертусато, толкающий ногой спящую собаку. Позади стоит придворная дама Мария Марсела де Уллое. В глубине комнаты, в дверях, виднеется гофмаршал королевы дон Хосе Ньето.  Художник тонко улавливает внутреннюю подвижность и изменчивость жизни, ее контрастные аспекты. Перед зрителем как бы выхваченная из жизни сцена повседневного быта королевского двора. В левой части картины Веласкес изобразил себя во время работы над парным портретом королевской четы. Это его единственный достоверный автопортрет. Веласкес изобразил свою мастерскую, помещавшуюся во дворце, сам он, стоя перед большим холстом, пишет –портрет королевской четы, которая находится за пределами картины, на месте зрителя, и последний видит лишь её отражение в зеркале, висящем на противоположенной стене. В выражении лица художника, в его несколько отрешенном взгляде отмечено то особое состояние самоуглубленности, которое наступает в момент творчества. Изящен жест, которым Веласкес держит кисть. Он не смотрит на палитру, но зритель чувствует безошибочность движения руки. В «Менинах» Веласкес пренебрег всеми канонами придворного искусства, изобразив аристократов в будничной обстановке. И вместе с тем он возвеличил повседневность, представив ее приподнято - монументально, в виде сцены, на которой присутствует  король. Однако короля и королевы непосредственно в картине нет. Не сочтя возможным показать столь важных персон за столь незначительным занятием, Веласкес, в то же время превращает королевскую чету в простых зрителей картины, а на первом плане помещает фигуры шутов, которые как бы приравниваются к представителям знати степень внимания к ним художника. 

Карлики.

Их писали в Испании и до Веласкеса. Изображая шутов, художники, как правило, стремились акцентировать внимание зрителей на их уродстве, на их шутовских атрибутах, показать их как диковинки. Совершенно по-новому понимает свою задачу Веласкес. Он первый увидел в этих всеми презираемых существах людей, достойных внимания и уважения; за безобразной внешностью – человека с его миром чувств и страданий. Умело используя композицию, цвет и освещение, художник каждый раз достигает удивительного своеобразия и яркости образа. 

Произведение имеет множество смысловых оттенков, что представляет собой результат глубокого понимания сложных явлений жизни. То обстоятельство, что королевская чета мыслиться вне пределов холста, имеет еще одно значение. Картина как бы раздвигает свои границы, и изображенная сцена сливается с окружающим миром. Стремление создать иллюзию единства мира реального и изображенного характерно для западноевропейского искусства XVII века. Художественное произведение понимается не как что-то обособленное, существующее само по себе, как это имело место в эпоху Возрождения, а, в согласии с общими представлениями о неразрывном единстве всех явлений мира, как часть его. Отсюда вытекает вторая задача, блестяще решенная Веласкесом в «Менинах», - в самом произведении передать единство изображенного пространства. Глубина и неразрывность его достигается в картине виртуозной передачей световой среды. Потоки сета, льющиеся через невидимое окно справа и окно в глубине, сталкиваясь, волнами распространяются по мастерской. В них дрожит воздух, переливаясь мерцающими бликами, которые скользят по всему изображению, падают на потолок, стены, предметы. И создается впечатление, что свет на своем пути проходит через толщу воздуха, который и воспринимается благодаря этому как видимая материя, объединяющая фигуры, предметы и пространство в единое целое. 

Кеведо писал:

«В твоих руках, великий наш Веласкес, 

Изменчивыми красками искусство

Придать способно трепетанье ласке

И в красоту вдохнуть живое чувство.

Любой мазок твой истине подобен,

Но ни один из них с другим не сходен,

Различное различно выражая.

Пусть краски плоскостны, ложась на доски,

Но формы все, воссозданные цветом, рельефны и телесны, а не плоски.»

Успех Гойи в кругах знати, близкой к королевской семье, наконец дал ему возможность получить титул, которого он добивался много лет: в 1799 году Карл IV пожаловал ему звание Первого придворного живописца. К этому времени у Гойи появилось немало покровителей среди аристократии, и в финансовом отношении он неплохо обеспечил будущее своей семьи. К тому времени им были уже созданы «Капричос», но даже провал с их публикацией не поколебал его желания на время оставить живопись. Ему хотелось воплотить в жизнь образы своего внутреннего мира, гораздо больше волнующие его.

Таково было положение дел, когда король заказал Гойе написать групповой портрет королевской семьи. Предварительно Гойя сделал натурные эскизы отдельных членов семьи в Арахнуэсе (они «восхитили заинтересованных лиц»), а затем приступил к групповому портрету и завершил его очень быстро. В течении года картина была закончена.

Композиция картины кажется поначалу столь же представительной и незыблемой, как и в королевских портретах 1799-1800 годов. Она искусно построена и создает впечатление торжественного выхода королевы, обнимающей младшую дочь – одиннадцатилетнюю Марию Исабель и держащей за руку младшего сына – шестилетнего Франсиско де Паула. Все остальные персонажи как будто расступились, образовав две плотные группы слева и справа от королевы – одну во главе с наследником престола доном Фердинандом и другую во главе с королем Карлом.  Королева Мария-Луиза, окруженная младшими детьми, - в центре картины, а король стоит в стороне, повторяя ту ситуацию, которая сложилась в их жизни; весь его облик выражает почтение царственной супруге. Королеве не могла не польстить подобная группировка, в которой была подчеркнута ее главенствующая во всем клане роль и где она была (в духе идеалов сентиментализма) представлена заботливой матерью семейства. Ей одной предоставлено здесь достаточно свободного места (остальные просто теснятся), и она может сколько угодно вертеться, демонстрируя –роскошное платье, а особенно бриллиантовую стрелу в своей прическе – недавний подарок Годоя, знак достигнутого в конце 1800 года примирения королевы с ее неверным любовником (для посвященных получалось так, что «князь мира» незримо присутствовал в этом портрете членов испанского –царствующего дома).  Мы видим роскошные костюмы, блистающие драгоценностями и королевскими регалиями, однако лица царственной четы свидетельствуют об удручающем отсутствии характера. Скучные, невыразительные физиономии роскошно одетых короля и королевы заставляют вспомнить высказывание французского романиста Теофиля Готье : они напоминают «булочника с женой, которые получили крупный выигрыш в лотерею». Вместе же три вышеназванные группы перегородили от края и до края поле картины, заняли всю ее и так небольшую глубину и застыли, заворожено глядя в предлежащее картине пространство. Взгляды их пристальны, но странно рассредоточены – каждый смотрит только перед собой. Находясь вместе, выступая рядом, они каждый сам по себе, в самом себе и только для самого себя. У них нет общего центра притяжения, нет общего интереса. Кроме детей и Гойи все остальные присутствующие как будто смотрят в зеркало, каждый сам на себя. Зеркало должно находиться на месте зрителя и невозможно встретиться с ними взором. Не смотрят они и друг на друга, существуя совершенно изолированно, как «гигантские насекомые», наколотые в коллекции энтомолога. Как будто ничто не способно нарушить это затянувшееся самолюбование. И все же оно нарушено. Нарушено присутствием постороннего этой семьи человека, художника, явившегося сюда из другого, третируемого всеми этими Величествами и Высочествами мира. Взором своим лишь он один охватывает все поле картины, и он же превращает всех позирующих в предмет искусного эксперимента (позирование перед зеркальной стеной Аранхуэсской галереи), пристального анализа, совершенно независимого и нелицеприятного суждения. Один только он прорывает душную замкнутость картины и, встретившись взглядом со зрителем поверх голов коронованных моделей, будто передает ему – тоже все видящему и все понимающему – результаты своих наблюдений. 

Ни одна черта характера этой блестящей семьи не ускользнула от проницательного взгляда художника. Надменный, заносчивый человек в голубом камзоле слева – старший сын короля, впоследствии тиран Фердинанд VII. Рядом, отвернувшись от него, стоит предполагаемая невеста, не получившая ещё официального предложения. За спиной короля сгруппировались другие, менее значительные родственники. Возможно, подражая шедевру Веласкеса – «Менинам» и повторяя собственную манеру, зафиксированную в других его картинах, Гойя изобразил на заднем плане себя, прилежно работающим над большим полотном. Ни один из предыдущих портретов не источал еще таких переливов серебра, такого сияния золота, такого слепящего глаз мерцания алмазных звезд, стрел, эгретов, ожерелий, подвесок. От нестерпимого блеска взор зрителя буквально спасается в ту тень, которая окутывает фон портрета; он отдыхает на картинах, уходящих куда-то ввысь позади королевского семейства, а затем концентрируется на прежде почти неприметном лице художника, глядящего прямо на нас поверх голов венценосных моделей. Его пристальный, все понимающий и требовательный взгляд, его строгое, не нуждающееся ни в каких внешних украшениях достоинство приковывают к себе внимание и побуждают иначе посмотреть на только что почти ослепившее нас зрелище – посмотреть на него не снизу вверх (где реально находиться зритель), но сверху вниз (как это может художник), проникнуть сквозь внешний блеск и заглянуть в души тех, кто хотел бы в нем скрыться. Мы замечаем птичье обличье инфанты Марии Хосефы, выпученные глаза дона Антонио, с ненавистью уставленные в затылок своему старшему, и значит, загородившему для него престол, брату Карлу, «вареную» физиономию последнего с оловянными, будто приклеенными к лицу глазами, плотоядную ухмылку королевы, ее оплывшие неумеренно оголенные плечи и руки мясничихи – одним словом, всю вульгарность этой во всех смыслах ожиревшей и опустившейся до животного состояния семьи.

Только такой художник, как Гойя, ясно осознающий масштабы своего таланта и , возможно, достаточно обеспеченный, чтобы рискнуть своим положением Первого придворного живописца, мог отважиться написать правдивый портрет королевских персон. При внимательном рассмотрении становится ясно, насколько реалистически изобразил художник королеву Марию-Луизу. В портрете не заметно ни малейшего желания приукрасить модель, художник не упустил ни одной детали: двойной подбородок и толстая шея бросаются в глаза, так же, как грубое, почти вульгарное выражение лица; её руки, которыми, как знал Гойя, она восхищалась, считая их соблазнительно округлыми, кажутся слишком толстыми. По контрасту с ней её младшая дочь, донья Мария Исабель, напоминает ангела, её платье, драгоценности и глаза – такие же как у матери, но она излучает нежность и обаяние юности, что свидетельствует не только о её невинности, но и о неизменной симпатии Гойи к детям. Мы оцениваем, наконец, значение еще одного припасенного Гойей эффекта – двусмысленное действие вливающегося слева в картину светового потока, который не только заставляет засверкать и заискриться все то, чего может достичь, но в сверкании этом начинает растворять, будто «смывать» казавшуюся еще недавно незыблемую композицию. Свет этот превращает церемонно-роскошную сцену в неустойчивый и вдруг поплывший мираж, в навязчивое, но внутренне несостоятельное наваждение. Наконец таинственная игра его волн вызывает уже отмеченные метаморфозы главных персонажей картины – превращение короля в огромное ракообразное, королевы в жабу, старшей инфанты Марии Хосефы в подслеповатую птицу и т.п. только один художник  не подвержен его действию – ни его чарующей магии, ни его коварству, для всего казавшемуся прочным. Только он один ни в чем не зависит от ослепительной видимости и только ему, буквально возвысившемуся над придворной мишурой, открыта истина. Отодвинувшись на задний план, Гойя царит здесь, выставив королевское семейство на всеобщее обозрение, царит как представитель настоящей жизни с ее естественными чувствами и пытливой, деятельной, обо всем судящей мыслью.

Верный правде жизни, портрет Гойи, похоже, никого не шокировал; даже королева при случае пошутила по поводу своей уродливости, возможно, ожидая в ответ пылких возражений.

Королевская чета не выразила ни неудовольствия, ни энтузиазма, увидев представленную им работу. И хотя Гойя никогда больше не получал королевских заказов, произошло это не оттого, что их оскорбил портрет. Гойя, приобретший при дворе славу лучшего художника, был теперь занят воплощением в жизнь собственных замыслов. 



ПАРАДНЫЙ ПОРТРЕТ

Особенностью Испании даже в XVII веке продолжает оставаться регионализм, чисто средневековое восприятие себя частью единой державы только через собственное отношение к центральной власти, королю. Понимание себя частью страны рождалось из воспоминаний о веках реконкисты, когда христианская Испания медленно возвращала себе свои земли захваченные арабами и маврами. Объединение Испании оформляется в 1479 году в виде брачного договора между так называемыми Католическими королями – Королем Арагона и королевой Кастилии. По красочному определению К. Маркса, «это было время, когда влияние Испании безраздельно господствовало в Европе, когда пылкое воображение иберийцев ослепляли блестящие видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии». Новый миропорядок, который начал создаваться вслед за объединением страны, был смоделирован по образцу «идеального» государства рыцарей, все силы которых отдаются борьбе за христианскую веру. Средневековая по своей сути структура выдвигалась в качестве основы для конструируемого миропорядка, а цементирующей силой являлась религия, христианская вера, которая в оборонительно-наступательном союзе испанских государств выполняла функции метаязыка при общении. Церковь сама попадает в прямое подчинение верховной власти, добивающейся этого у святого престола за особые заслуги в борьбе с маврами. Испанский монарх является главным поборником веры, главным крестоносцем и хранителем христианства. Испания видит себя страной вечных крестоносцев, которая призвана нести «свет христианства» всем другим народам, внушая им это любыми средствами. Подобный мираж вдохновлял многих – от деятелей инквизиции до гуманистов, от королей до солдата. Испанская корона считает себя святее папы в буквальном смысле этого слова. Переход в колониальную эру страны, не отряхнувшей с себя пыли средневековья, сообщал её «исключительности» какой-то мистический налет. Распад Испанского величия долгий процесс. От империи, в которой всегда светит солнце, от главенствующей роли в Европе, от –господства на море, постепенно ничего не осталось. И Испания в XVII веке становиться второразрядным государством. Богатство и золото из колоний идут на войны, чем больше денег, тем больше трат. Но неудачи и провалы внешней политики не повлияли на формы управления государством. Неудачи рассматриваются как наказание за отступничество от чистоты веры. Испания становится центром контр реформации. Внутренняя жизнь дворца все также неизменна. Монарх покровительствует искусству, посылаются экспедиции в Италию для пополнения коллекций дворца. Лучшие художники и скульпторы работают при дворце. Золото Америки позволило правящим классам и королевской власти Испании пренебречь развитием отечественной промышленности и торговли, исчезали и хирели целые отрасли производства. Нищета народа особенно бросалась в глаза на фоне непомерной роскоши знати и высшего духовенства. Королевский двор разъедала язва фаворитизма: никаких налогов и займов не хватало для покрытия расходов двора, грандов и армии.

Отдельно следует отметить, что Филипп IV продолжал традицию по сбору произведений искусства. В Италии он приобрел полотна Веронезе, Тинторетто, Якопо Боссано, «Автопортрет» Дюрера, Заказывал картины Питеру Пауэлу Рубенсу, испанца Хусепе де Риберы. В 1655 году Филипп IV завещал частные художественные коллекции испанских королей государству: отныне их нельзя было дарить, продавать или вывозить за –границу. 

Невозможно выразить, до какого предела дошел во второй половине XVIII в. упадок испанской аристократии. "У нас нет умов", - уже указывал граф-герцог и в официальном документе, и то же самое повторял Филипп IV, когда, удалив графа-герцога, взял на себя всю полноту власти. В "Письма иезуитов", относящиеся к этим годам, поражает, с какою ясностью тогдашние испанцы отдавали себе отчет в никчемности своей знати. Она утратила всякую творческую силу. Она оказалась беспомощной не только в политике, управлении страной и военном деле, но даже не способна была обновлять или хотя бы с изяществом поддерживать правила повседневного существования. Таким образом, она перестала исполнять основную функцию любой аристократии - перестала служить примером. А без образцов, подсказок и наставлений, исходящих сверху, народ почувствовал себя лишенным опоры, оставленным на произвол судьбы. И тогда в очередной раз проявляется редкая способность самого низкого испанского простонародья - fare da se[5], жить само по себе, питаясь своими собственными соками, своим собственным вдохновением. С 1670 года испанское простонародье начинает жить, обратившись внутрь самого себя. Вместо того чтобы искать правила вовне, оно понемногу воспитывает и стилизует свои собственные, традиционные (не исключено, что тот или иной элемент заимствуется у знати, но и он переиначивается согласно собственно народному стилю) правила . Знать не могла уже служить примером - такие примеры стали поставлять театральные подмостки. "И кто может сомневаться, - говорит тот же Саманьего, - что подобным образцам (театральным) мы обязаны тем, что следы низкопробного молодечества, "махизма"[12] обнаруживаются и в самых просвещенных и высокопоставленных особах... в их шутовских нарядах и ужимках». Изменился и весь строй испанской жизни, в этом не столько был виноват пример, шедший из Франции, сколько перемена в характере –придворных нравов, являющихся до тех пор образцовым выразителем культурного состояния страны. Разврат и пороки существовали и раньше при испанском дворе, как и повсюду во все времена, но разврат и пороки эти не были лишены известной величественности и были облечены в тот строгий стиль, благодаря которому двор и придворные не переставали быть своего рода неприступными для простых смертных. Однако царствование Карла IV, Марии-Луизы и Годоя в существе нарушили эту своеобразную гармонию. Маска была легкомысленно сброшена, и все вдруг увидели на престоле не богоподобных монархов, для которых общий закон не писан, а самых обыкновенных и очень ничтожных людей с пошлыми и уродливыми пороками. Испанская аристократия, всегда проявлявшая склонность к независимости, перестала чувствовать над собой железную руку абсолютизма и сейчас подняла голову, тем самым помогая разрушить то, что составляло венец государственного строя Испании. Распущенность при дворе получила циничный характер, и неуважение к королевской чете стало выражаться открыто. Скандальные хроники Мадридского двора сохранили память об одной аристократке, которая при всяком случае публично оскорбляла королеву, а знаменитая подруга и покровительница Гойи дукеса де Альба должна была поплатиться временным изгнанием за свою слишком бесцеремонную откровенность.

«Как то обычно бывает,

Юный король – во власти

Льстецов коварных, и двери

Дворца закрылись для правды…» 



О

Б

Р

А

З В

Л

А

С

Т

И 

и

М

О

Н

А

Р

Х

А.

В 1651 году в результате настойчивых требований короля Веласкес возвращается на родину. Но он еще долго живет воспоминаниями об Италии, которые ярко сказались в его знаменитой картине “Венера перед зеркалом” 1657г. Холст, масло 122,5*175 м., написанной по заказу маркиза де Аро для его интимных покоев Образ Венеры далек от облика богини в итальянских полотнах, где художники утверждали чувственную красоту и совершенство классического идеала. Венера испанского мастера – это портретное изображение молодой изящной женщины с тонкой, гибкой талией и национальным испанским типом лица. Цвет в картине так же неожидан. Преобладают холодные оттенки сероватого и зеленого. Амур с зеркалом – символ вечности и постоянной смены бытия. Сама тема изображения античной богини любви и красоты, так часто вдохновлявшая художников разных эпох и стран, была навеяна итальянскими впечатлениями. В Испании изображение обнаженного женского тела запрещалось инквизицией, и только Веласкес, первый художник короля, пользовавшийся его неограниченной поддержкой, мог отважиться на такой шаг. 

Не без воздействия произведений Тициана художник представил богиню лежащей, ввел в картину амура с зеркалом, использовал излюбленное венецианцами сопоставление –теплого человеческого тела с холодной белой и цветной драпировкой. Однако образ самой Венеры Веласкес переосмысливает по-своему. Его привлекает не гармония совершенных пропорций, а живая красота конкретной женщины . Существует предположение, что картина запечатлела танцовщицу Дамианни, возлюбленную дона Аро, заказавшего её изображение. Её стройная фигура с тонкой талией и развитыми бёдрами очень индивидуальна и при всей подчеркнутой изысканности тела далека от классического идеала. Нет в ней роскошной чувствительности тициановских богинь. Но гибкая, исполненная грации, она воплощает чисто испанский идеал красоты. В отличии от статичности венер Джорджоне и Тициана, которые в спокойных и даже ленивых позах возлежат на своем ложе, Венера Веласкеса очень динамична. Это впечатление создается как силуэтом фигуры, так и позой, в которой заключено потенциальное движение. Необычна и точка зрения: Веласкес показывает Венеру со спины. Её лицо видно лишь как отражение в зеркале. Т. о., взгляд богини обращен на себя, это придает изображению особую внутреннюю замкнутость. Нельзя не заметить одной весьма интригующей, хотя и не сразу бросающейся в глаза её особенности: возрастного различия между глядящей в зеркало красавицей и тем отражением, которое выплывает ей навстречу из туманности зазеркалья – там веласкесовская «Венера» как будто становиться старше, зрелее, хотя и не утрачивает своей прелести. И, наконец, держащий зеркало амур – нескладный, печальный ребенок – мало похож на пухлых и жизнерадостных итальянских путти. Зеркало, поставленное проказливым Амуром перед своей божественной матерью, есть Зеркало Времени, и оно доказывает, что юность всегда и для всех преходяща. Иначе говоря, в картине Веласкеса в завуалированной форме присутствует тема vanitas. Она в немалой степени способствует тому нисхождению божественного образа с высот неизменного Идеала в превратный круговорот земного бытия, которое столь властно проводилось великим испанским живописцем XVII столетия. Идея вечной юности, воплощаемая Венерой, оборачивается преходящим состоянием живой жизни, а потому рождает не только восхищение и преклонение (подобно античным и ренессансным Венерам), но ещё и глубокое сопереживание, душевное стеснение. Волнующий смысл творения Веласкеса, обусловленный таким раздвоением образа и такой последовательностью его экспозиции, когда нас сначала пленяет юность, а после огорчает грядущее её потускнение и ускользание, заключается в утверждении печального космического закона затем, чтобы человек ещё больше ценил и берег то, что есть сейчас, но что все равно будет унесено Временем. Картина выполнена в изысканной и красочной гамме: нежные, золотистые тона тела мягко сочетаются с серовато-зелеными, белыми и красноватыми тонами драпировок. Легкая серебристая дымка окутывает фигуры, придавая им особую трепетность. 

Согласно указу, принятому по инициативе министра короля Карла IV маркиза Эскилаче, запрещалось ношение капы –длинного плаща, завернувшись в который преступники легко оставались не узнанными и уходили от преследования. Нарушение указа каралось четырехлетним изгнанием. Указ был издан 10 марта 1766г. и вызвал народные волнения в Мадриде.

Рассказ о написании “Махи обнаженной” и “Махи одетой” восходит к внуку художника Мариано, который именно так, пользуясь семейным преданием, описывал историю создания этих произведений: визит отца Бави с незнакомой девушкой.

Задержаться перед двумя работами одновременно зрители не могли, так как картины были соединены особым шарниром, повернув который Годой мог убрать “одетую маху” находящуюся сверху, и только тогда открыть “Обнаженную маху” – “раздеть женщину прямо на глазах у зрителей. Картины находятся в Прадо, а выполнены были, скорее всего, в 1802г., когда в коллекцию князя Мира попала из собрания Альбы работа Веласкеса, что и побудило, очевидно, его дать Гойе подобный заказ. В 1815г., когда ранее конфискованная коллекция Годоя была разобрана, на “Мах” обратила внимание инквизиция, и художник получил вызов в Мадридский трибунал для опознания и объяснения цели создания картин (протокол допроса не сохранился). Действительно, после Веласкеса это было первым изображением в Испании обнаженного женского тела.

Благодаря роману Лиона Фейхтвангера “Гойя, или тяжкий путь познания” и кинокартинам чрезвычайную популярность получила версия о том, что моделью для мах была Каэтана Альба. Обнаруженные со временем весьма интимные рисунки Санлукарского и Мадридского альбомов как будто подтверждали это, хотя лишь отчасти и косвенным образом. На самом деле женщина, которую мастер изобразил на этих полотнах, гораздо моложе герцогини, которой в 1797 году, когда такие портреты могли быть написаны, исполнилось уже 35 лет. Стилистически работы явно указывают на более позднюю дату: 1800- годы. Маха совсем не похожа на герцогиню (портреты 1795 и 1797 годов). Черты лица, форма рук говорят отнюдь не об аристократическом происхождении модели. Наконец, не существует никаких доказанных свидетельств, что кто-либо владел картинами до Годоя. Кроме Альбы в махе пытались видеть Хосефу Тудо, любовницу Годоя, на –которой, по некоторым данным, он даже был тайно женат. В отличии от традиционных Венер, махи представлены в ином интерьере. Роскоши и занятности здесь вовсе нет, как нет и видимого «выхода» в природу. Крытая оливково-зеленым в одном и синим в другом случае кушетка с высокой спинкой, две серебристо-белые подушки, смятые простыни – вот вся «оправа» женскому телу. Простой однотонный задник – буроватый и подвижный во внешней картине, лиловеющий, спокойный и глубокий во внутренней – служит фоном композиции. Простота эта почти аскетичная. Композиция, властно очищенная от всяких аксессуаров, впечатляет своей повышенной отчетливостью, какой-то заранее исключающей всякую декоративность прямотой и ясностью фиксации реального факта – женского тела на ложе, тела распростертого, ждущего. Без остатка исчезла и идеальность. Эта цыганка запечатлена во всей резкой этнической и социальной характерности; она будто взята прямо с –улицы, где плясала с бубном и кастаньетами, и теперь в мастерской, под пристальным взглядом художника чувствует себя временами почти принужденно. В отличии от «Одетой махи», «Обнаженная» – ничего не прячет. Ее тело открыто, ее ставшее удивительно утонченным и почти чеканным лицо, выглядит значительно моложе, чем у «Одетой махи». Образ, созданный Гойей в этой двухслойной картине, являл собой вовсе не ту статичную антитезу, как сейчас, когда обе ее части разделены, повешены рядом и воспринимаются параллельно. Изначально он был задуман, по всей вероятности, как парадоксально развивающийся во времени от зрелости к юности. Итак, творение Гойи заключает в себе не только раздвоение одного образа, не только обособление его противонаправленных в пределах исторического времени тенденций, не только развитие от одной к другой, но еще и борьбу их, в которой последнее слово может быть предоставлено вовсе не тенденции положительной.

ОБНАЖЕННАЯ

 ЖЕНЩИНА

В 1659 году Веласкес покидает Мадрид вместе со своим зятем чтобы приготовит помещения для короля по пути следования, вплоть до Ируна. Веласкес заведовал всеми приготовлениями к встрече Людовика XIV, для подписания Пиренейского трактата. По окончании празднеств внезапно вернулся в Мадрид, где уже носился слух о его кончине. Этот слух явился отголоском тех трудов, которые пришлось пренести художнику, так как утомительное путешествие короля, несомненно, ускорило его кончину. По словам собственного его письма, он был «измучен ночными переездами и усиленными работами в течении дня». Произошел возврат итальянской лихорадки, сопровождающейся сильными болями в области желудка и сердца. Филипп IV послал ему первоначально двух своих врачей, а затем, вероятно по их совету, архиепископа Тирского. 6 августа 1660 года Родригес де Сильва Веласкес Диего  отошел к вечной жизни в мире и спокойствии. Хуана Пачеко, его жена, умерла через несколько дней после смерти мужа. 

На пъедестале статуи, воздвигнутой в честь Веласкеса в Севилье его согражданами, можно прочесть: «Живописцу истины». 



Смерть застигла Гойю в Бордо 16 апреля 1828 года, радостная весть о приезде единственного сына так потрясла его, что он тут же скончался, окруженный друзьями, у родственницы, которая вела его хозяйство и её прелестной дочери, сделавшейся впоследствии известной художницей Розарио Вейс. Гойя был похоронен на кладбище Grande charteuse в Бордо, в фамильном склепе родственной семьи Гойкоэчия. Его останки покоятся в церкви Сан-Антонио де Ла Флорида, под собственными фресками художника. В 1899 году Франция решила передать прах его родине, но среди останков найденных в могиле, нельзя было установить, которые именно принадлежат великому художнику.

С

М

Е

Р

Т

Ь





























Заключение:

Одни портреты Гойи XVIII века говорят о том, что в Испании творилось нечто странное и недоброе. Если не знать, кого изображают эти картины, то едва ли можно догадаться, что это пресловутые испанские гранды, правнуки тех самых надменных особ, тех чопорных, зашнурованных и расчесанных принцесс, которые позировали Веласкесу. «Портрет королевской семьи» не раз сравнивали с «Фрейлинами» («Las meninas») Веласкеса, в свое время детально изученными и даже скопированными Гойей. В основе той и другой картины лежит величественная метафора всевидящего ока художника, которого сильные мира сего мнят слугой, но который торжествует над ними и даже делается их хозяином в ту самую минуту, когда они прибегают к его услугам, становятся его моделями, доверяют его проницательности свой облик, а его кисти – свое будущее, свою посмертную репутацию.

И Веласкес и Гойя превращают свои картины в своеобразные «Автопортреты с королевской семьёй», а королевские дворцы – в свои мастерские. Но делают они это с противоположенным смыслом. Веласкес – в известной степени для того, чтобы воплотить «звездный час» придворного живописца, когда, повинуясь ему и подчиняясь условиям сеанса, «высшие» мира сего вовлекаются в таинство живописи, утрачивая при этом обычную свою надменность, недоступность, становясь проще, человечнее, даже добрее и открываясь для сопереживания художника. Гойя – для того, чтобы продемонстрировать полную независимость своих освобожденных от придворного пиэтета мысли и кисти. Веласкес «покорял» своих высоких покровителей, продолжая числить их на высоте положения. Гойя развенчивал величие, будто повторяя едкие слова знаменитого монолога Фигаро: «…думаете, что вы сильные мира сего, так уж, значит, и разумом тоже сильны?.. Знатное происхождение, состояние, положение в свете, видные должности – от всего этого не мудрено возгордиться! А много ли вы приложили усилий для того, чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только и всего».

У Гойи нет героя, его герой - сама картина, то есть, сам визуальный язык. Гойя делает шаг в продолжение стратегии Веласкеса: если Веласкес констатировал смерть Предмета, то Гойя констатировал смерть Героя, а вслед за этим и смерть Автора. Исходя из этого, можно заметить в произведениях Веласкеса такие чувства и мысли о жизни, которые для человека того времени удивительны. Есть в его картинах печаль, серьезность, суровость, словно бы осуждающие всякое веселье. Возможно, именно эта сторона его творчества могла бы сегодня особенно заинтересовать новые поколения художников, столь упорно старающихся показать «безобразную изнанку ковра, именуемого жизнью». Главное в Веласкесе и Гойе (помимо национальной самобытности) то, что изобретенная ими «плоскостная живопись, избравшая свет в качестве единственного исходного материала <...> выводит напрямую к импрессионизму. Гойя, опираясь на опыт Веласкеса, создал великие законы каллиграфии, определившие почерк живописи в течение всего XIX и начала XX века».



















Список используемой литературы:



	А. Бенуа “Гойя” журнал “Смена” №3 1996г. стр. 119-137

	Эли Фор “Веласкес” пуб. и подготовка материала А. Владимирова журнал “Смена” №5 1995г. стр. 150-165

	Ричард Шикель. “Мир Гойи”, 1746 – 1828г.” / Пер. с англ. Бажановой Г. – М., Терра 1998г. – 192с.

	Шнайдер М. Ф. “Франсиск Гойя” Пер. с нем./ Общ. ред. и послесл. и прим. Ф. В. Заничева. – М. Искусство, 1988г. – 284с.

	Сидоров А. А. “Гойя” “Искусство” М.1936 г.

	Ромм А. Г. “Франсиско Гойя” М-Л 1948г.

	Колпинский Ю.Ф. “Франсиско Гойя” М 1962г.

	Никитюк О.Д. “Франсиско Гойя” М. 1962г.

	Визари Дж. “ Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих” в 5 т. Пер. Венедиктова А.И. и Габричевского М . И. 1994г. 

	А. Якимович “Художник и творец Диего Веласкес” Изд-во “Советский художник” М. 1989г.

	В. Н. Прокофьев “Гойя в искусстве романтической эпохи” “Искусство” ”/ВНИИ искусствознания. –М., Искусство, 1986. – 215 с.

	Э.Д.Д. “Искусство” т.2 “Аванта+” 2000. 656 с.

	“История зарубежной литературы XVII века”. Под ред. М. В. Разумовской. М 1999. 254 с.

	В. Ф. Мартынов “Мировая художественная культура” Минск “ТетраСистемс”,1997. 320 с.

	Н. Заболотская “Веласкес” Из-во “Советский художник” Лен. М. 1974г.

	“История зарубежного искусства” под ред. М.Т. Кузьминой, Н.Л. Мальцевой “Изобразительное искусство” М. 1983г. 

	Л. Каганэ “Испанская живопись XVII-XVIII веков в Эрмитаже” Очерк-путеводитель. Изд-во “Аврора” Л. 1977г.

	Лион Фейхтвангер “Гойя, или тяжкий путь познания” Изд-во “Правда” 1982г.

	С. В. Тураев “От Просвещения к романтизму” М. 1989г. 234с.

	И. Ф. Волков “Творческие методы и художественные системы” М., 1989.

	Л.Г. Юлдашев “Искусство: философские проблемы исследования” Под ред. М. Ф. Овсяникова – М,: Мысль 1981. –247с.

	Р. Ю, Виппер; И. П. Реверсов; А. С. Трачевский “История Нового времени”. М., И-во “Республика” 1995г. с. 93-102.

	Е.О. Ваганова «Мурильо и его время».- М.: Изобраз. Искусство, 1988. – 244 с.; ил.; Монография.

	Натюрморт в Западноевропейской живописи. Р. В. Иванова; Выпуск 1. Издательство «Изобразительное искусство» 1989г. 



WWW – ресурсы:



	WWW.kontorakuka.ru/spanish/Prado 

	Хосе Ортега-и-Гассет “Веласкес. Гойя” Пер. с исп. и вступ. статья Ершовой М. Б., Смирновой. – М.: Республика, 1997. – 352 с.: ил. Рецензия Иосифа Бакштейна (“Русский журнал”)

	Хосе Ортега-и-Гассет “Введение к Веласкесу” Пер. с исп. Лысенко Е. М. , 1991г. OCR: С. Петров

	Хосе Ортега-и-Гассет “Гойя и народное” Пер. с исп. А. Ю. Мироновой, 1991г. OCR:С. Петров

	Сюзанна Плэнн “Молчаливое меньшинство: образование глухих в Испании, 1550 – 1835 гг.”. “Глухие испанские художники: Франсиско Гойя и Роберто Готье Прадес” Выст. на III Международной конференции по истории Глухих личностей. Тронхейм. Норвегия. 9-14 сент. 1997г. 

	Линник И. В. “Гойя и Вольтер. Западноевропейская графика XVII-XX веков”- СП6., 1996г.-ч §- с. 11-150. Влияние сатирических образов Вольтера на творчество Гойи.