Категории мысли и категории языка

Категории мысли и категории языка. 

Применения языка, на котором мы говорим, столь многообразны, что одно их перечисление вылилось бы в обширный список всех сфер деятельности, к каким только может быть причастен человеческий разум. Однако при всем их разнообразии эти применения имеют два общих свойства. Одно заключается в том, что сам факт языка при этом остается, как правило, неосознанным; за исключением случая собственно лингвистических исследований, мы очень слабо отдаем себе отчет о действиях, выполняемых нами в процессе говорения. Другое свойство заключается в том, что мыслительные операции независимо от того, носят ли они абстрактный или конкретный характер, всегда получают выражение в языке. Мы можем сказать все что угодно, и сказать это так, как нам хочется. Отсюда и проистекает то широко распространенное и так же неосознанное, как и все, что связано с языком, убеждение, будто процесс мышления и речь - это два различных в самой основе рода деятельности, которые соединяются лишь в практических целях коммуникации, но каждый из них имеет свою области и свои самостоятельные возможности; причем язык предоставляет разуму средства для того, что принято называть выражением мысли. Такова проблема, которую мы рассмотрим здесь в общих чертах, главным образом с целью разобраться в некоторых неясностях, связанных с самой природой языка. 

Конечно, язык, когда он проявляется в речи, используется для передачи "того, что мы хотим сказать". Однако явление, которое мы называем "то, что мы хотим сказать", или "то, что у нас на уме", или "наша мысль", или каким-нибудь другим именем, - это явление есть содержание мысли; его весьма трудно определить как некую самостоятельную сущность, не прибегая к терминам "намерение" или "психическая структура", и т. п. Это содержание приобретает форму, лишь когда оно высказывается, и только таким образом. Оно оформляется языком и в языке, который как бы служит формой для отливки любого возможного выражения; оно не может отделиться от языка и возвыситься над ним. Язык же представляет собой систему и единое целое. Он организуется как упорядоченный набор различимых и служащих различению "знаков", которые обладают свойством разлагаться на единицы низшего порядка и соединяться в единицы более сложные. Эта большая структура, включающая в себя меньшие структуры нескольких уровней, и придает форму содержанию мысли. Чтобы это. содержание могло быть передано, оно должно быть распределено между морфемами определенных типов, расположенными в определенном порядке, и т. д. Короче, это содержание должно пройти через язык, обретя в нем определенные рамки. В противном случае мысль если и не превращается в ничто, то сводится к чему-то столь неопределенному и недифференцированному, что у нас нет никакой возможности воспринять ее как "содержание", отличное от той формы, которую придает ей язык. Языковая форма является тем самым не только условием передачи мысли, но прежде всего условием ее реализации. Мы постигаем мысль уже оформленной языковыми рамками. Вне языка есть только неясные побуждения, волевые импульсы, выливающиеся в жесты и мимику. Таким образом, стоит лишь без предвзятости проанализировать существующие факты, и вопрос о том, может ли мышление протекать без языка или обойти его, словно какую-то помеху, оказывается лишенным смысла. 

Однако это всего-навсего констатация фактов. Установив, что мышление и язык взаимно связаны и взаимообусловлены, мы еще не отвечаем на вопрос, как они связаны и почему следует считать, что одно из этих понятий с необходимостью предполагает другое. Между мыслью, которая может материализоваться только в языке, и языком, у которого нет иной функции, как "означать", нужно выявить специфическую связь, ибо очевидно, что их отношения не симметричны. Говорить в этом случае о содержащем и содержимом - значит упрощать картину. Таким представлением не следует злоупотреблять. Строго говоря, мысль не является материалом, которому язык придает форму, поскольку ни в один из моментов это "содержащее" нельзя вообразить лишенным своего "содержимого" или "содержимое" независимым от своего "содержащего". 

Итак, проблема принимает следующий вид. Целиком признавая, что мысль может восприниматься, только будучи оформленной и актуализованной в языке, следует поставить вопрос: есть ли у нас основания признать за мышлением какие-либо особые свойства, которые были бы присущи только ему и которые ничем не были бы обязаны языковому выражению? Мы можем описать язык ради него самого. Точно так же надо было бы добираться и непосредственно до мышления. Если бы можно было определить мысль перечислением исключительно ей присущих признаков, мы тотчас увидели бы, как она соединяется с языком и какова природа отношений между ними. 

Представляется удобным приступить к решению проблемы исходя из "категорий", играющих посредствующую роль между языком и мышлением. Они предстают не в одном и том же виде в зависимости от того, выступают ли они как категории мышления или как категории языка. Само это расхождение уже может про-, лить свет на сущность и тех и других. Например, мы сразу отмечаем, что мышление может свободно уточнять свои категории, вводить новые, тогда как категории языка, будучи принадлежностью системы, которую получает готовой и сохраняет каждый носитель языка, не могут быть изменены по произволу говорящего. Мы видим и другое различие, заключающееся в том, что мышление стремится устанавливать категории универсальные, языковые же категории всегда являются категориями отдельного языка. Все это на первый взгляд как будто подтверждает положение о примате мышления над языком и его независимости от языка. 

Однако мы не можем и далее, подобно многим авторам, рассматривать эту проблему в столь общей форме. Мы должны обратиться к конкретной истории и анализировать вполне определенные языковые и-мыслительные категории. Только при этом условии нам удастся избежать субъективных точек зрения и умозрительных решений. К счастью, мы располагаем как будто специально приготовленными для нашего анализа данными, объективно обработанными и представленными в хорошо известной системе: это категории Аристотеля. Мы позволим себе, не вдаваясь в специально философскую сторону вопроса, рассмотреть эти категории просто как перечень свойств, которые греческий мыслитель считал потенциальными предикатами любого объекта и, следовательно, рассматривал как набор априорных понятий, организующих, по его мнению, опыт. Для наших целей этот источник представляет огромную ценность. 

Напомним сначала основной текст, содержащий самый полный перечень этих свойств, числом десять ("Категории", гл. IV; [Мы сочли излишним воспроизводить оригинальный текст, поскольку все греческие термины приводятся ниже. Мы дословно перевели этот отрывок, чтобы передать его общее содержание, до того как будет сделан подробный анализ - Э.Б.; в электронном варианте текста греческие термины не воспроизведены и заменены на комбинацию [xxx]; 10 аристотелевских категорий помечены соответственно как [xxx1] - [xxx10]- Сергей Катречко]): 

"Каждое из выражений, не входящих в какую-нибудь комбинацию, означает: или субстанцию; или сколько; или какой; или в каком отношении; или где; или когда; или в каком положении; или в каком состоянии; или делать; или подвергаться действию. Обычно "субстанция" - это, например, "человек", "лошадь"; "сколько" - например, "два локтя", "три локтя"; "какой" - например, "белый", "образованный" ("сведущий в грамматике"); "в каком отношении"-например, "вдвое", "вполовину", "больше"; "где" - например, "в Ликее", "на площади"; "когда" - например, "вчера", "в прошлом году"; "в каком положении" - например, "лежит", "сидит"; "в ькаком состоянии" - например, "обут", "вооружен"; "делать" - например, "режет", "жжет"; "подвергаться действию" -o например, "разрезается", "сжигается". 

Таким образом, Аристотель выделяет совокупность предикатов, которые можно высказать о бытии, и стремится определить логический статус каждого из них. Однако нам кажется - и мы попытаемся это показать,- что такие типы являются прежде всего языковыми категориями и Аристотель, выделяя их как универсальные, на самом деле получает в результате основные и исходные категории языка, на котором он мыслит. Достаточно обратить внимание на именование категорий и иллюстрирующие их примеры - такая интерпретация, до сих пор не высказывавшаяся в явной форме, подтверждается без дальнейших комментариев. Перейдем к последовательному рассмотрению этих десяти типов. 

Здесь неважно, переводить ли [xxx1 ("осия")] как "субстанция" или как "сущность". Поскольку эта категория на вопрос "что?" отвечает: "человек" или "лошадь", она представляет языковой класс имен, указывающих на предметы, каковы бы ни были эти последние - понятия или существа. Ниже мы возвратимся к термину [xxx1], чтобы обозначить этот предикат. 

Два следующих термина, [xxx2] и [xxx3], составляют пару. Они относятся к свойству "с-кольк-ий", откуда абстрактное [xxx2] "колич-ество", и к свойству "как-ов", откуда абстрактное [xxx3] "кач-ество". Первое из них имеет в виду не собственно "число", являющееся лишь одной из разновидностей [xxx2], а в более общем смысле все, что может иметь меру; таким образом, в теории различаются "количества" дискретные, такие, как число или язык, и "количества" непрерывные, такие, как прямая линия, или время, или пространство. Категория [xxx3] охватывает "кач-ество" целиком, не разделяя его на виды. Что касается следующих трех терминов, [xxx4], [xxx5], [xxx6], то они однозначно выражают "отношение", "место" и "время". 

Остановимся на природе и характере объединения этих шести категорий. Мы полагаем, что эти предикаты соответствуют вовсе не свойствам, открываемым в вещах, а классификации, заложенной в самом языке. Понятие [xxx1] указывает на класс существительных. Взятым вместе понятиям [xxx2] и [xxx3] соответствует не просто класс прилагательных вообще, но специально два типа прилагательных, которые в греческом языке тесно объединены. Еще до пробуждения философской мысли, начиная с первых текстов в греческом языке соединялись или противопоставлялись оба типа прилагательных, [xxx?] и [xxx?], и коррелятивные с ними формы [xxx?] и [xxx?], а также [xxx?] и [xxx?] [Здесь мы не принимаем в расчет разницу в ударении между рядом относительных и рядом вопросительных местоимений, это факт второстепенный - Э.Б.]. Оба типа образования, производные от местоименных корней, были широко распространены в греческом языке, причем второй из них был продуктивным: помимо [xxx?], [xxx?], [xxx?], мы имеем в этом ряду еще и [xxx?], [xxx?]. Значит, основа выделения двух этих предикатов заложена уже в системе языковых форм. Если мы перейдем теперь к [xxx4], то и в этом классе под категорией "отношение" обнаружим еще одну фундаментальную особенность греческих прилагательных: свойство образовывать сравнительную степень (как, например, [xxx?], приведенную в качестве примера в другом месте), являющуюся "отношением" по функции. Два других примера, [xxx?], [xxx?], указывают на "отношение" иным способом: само понятие "вдвое" или "вполовину" является понятием об отношении уже по определению, тогда как в случае [xxx?] на "отношение" указывает форма. Что касается [xxx5] "где" и [xxx6] "когда", то они включают соответственно классы пространственных и временных обозначений, причем понятия в этом случае отражают характер соответствующих наименований в греческом языке: противопоставление слов [xxx5] и [xxx6] поддерживается не только параллельной оппозицией их производных, представленной в [xxx?], [xxx?], - они составляют часть целого класса, в который входят другие наречия (типа [xxx?], [xxx?]) или падежные обороты с локативом (как [xxx?], [xxx?] "в Ликее, на площади"). Следовательно, порядок, выделение этих категорий и их группировка именно в таком виде не лишены оснований. Все шесть первых категорий относятся к именным формам. Таким образом, основания для их объединения лежат в особенностях греческой морфологии. 

С той же точки зрения следующие четыре категории также образуют единство: все они глагольные категории. Для нас они особенно интересны тем, что, как кажется, природа двух из них была определена неточно. 

Две последние с первого взгляда ясны: [xxx9] "делать", с примерами [xxx?], [xxx?] "режет, жжет", и [xxx10] "испытывать воздействие, терпеть, страдать", с примерами [xxx?], [xxx?] "разрезается, сжигается" ("его режут, его жгут"), представляют категории актива и пассива, и сами примеры в данном случае выбраны таким образом, чтобы подчеркнуть языковое противопоставление: эта морфологическая оппозиция двух "залогов", существующая для большинства греческих глаголов, и выступает в виде полярных понятий [xxx9] и [xxx10]. 

Но что подразумевается под двумя первыми категориями, [xxx7] и [xxx8]? Даже перевод их неоднозначен: некоторые приравнивают [xxx8] к "иметь". Ну а какой интерес может представлять такая категория, как "положение" ([xxx7])? Что это, предикат столь же общий, как "актив" или "пассив", или хотя бы предикат одинаковой с ними природы? А что сказать об [xxx8], иллюстрированном примерами "обут; вооружен"? Комментаторы Аристотеля склонны считать эти категории эпизодическими, полагая, что греческий философ сформулировал их лишь затем, чтобы исчерпать применимые к человеку предикаты. "Аристотель,- говорит Гом-перц, - воображает человека, стоящего перед ним, например, в Ликее, и последовательно анализирует вопросы, которые можно задать применительно к нему, и ответы на них. Все предикаты, которые могут быть связаны с этим лицом, попадают в тот или иной из десяти основных классов, начиная с главного вопроса: "Каков объект, наблюдаемый здесь?" - и вплоть до вопросов второстепенных, относящихся только к внешнему виду, таких, как: "Во что обут этот человек и чем вооружен?"... Это перечисление задумано так, чтобы охватить максимум предикатов, которые можно приписать какой-либо вещи или какому-либо существу..." [Это высказывание вместе с другими ему подобными приводит Г.П. Кук (Н.P. Cooke), полностью с ним соглашающийся, в предисловии к своему изданию "Категорий" (Loeb Classical Library) - Э.Б.] Таково, как мы видим, общее мнение комментаторов. Если верить им, греческий философ довольно плохо отличал важное от побочного и даже отдавал предпочтение этим двум заведомо второстепенным категориям перед таким противопоставлением, как актив и пассив. Мы полагаем, что и эти понятия имеют языковую основу. Возьмем сначала [xxx7]. Чему может соответствовать логическая категория [xxx7]? Ответ содержится в приведенных примерах: [xxx11] "лежит"; [xxx12] "сидит". Они представляют собой образцы глаголов среднего залога. Это важнейшая с точки зрения языка категория. Вопреки тому, что может показаться на первый взгляд, средний залог - понятие более важное, чем пассив, который из него развивается. В глагольной системе древнегреческого языка, в том ее виде, как она сохраняется еще в классическую эпоху, главную роль играет противопоставление активного и среднего залогов [По этому вопросу см. статью в "Journal de psychologies, 1950, с. 121 и сл., перепечатанную в настоящем сборнике, с. 184 и сл. - Э.Б.]. Греческий мыслитель мог с полным правом выделить в самостоятельную категорию предикат, который выражается особым классом глаголов, а именно глаголов, имеющих только форму среднего залога (media tantum) и указывающих, в частности, на "положение", "позу". Не сводимый ни к активу, ни к пассиву, средний залог обозначал столь же специфический способ бытия, как и оба других залога. 

Подобным же образом обстоит дело с предикатом, названным [xxx8]. Его не следует понимать в обычном значении, как "иметь", в смысле материального обладания. Некоторая необычность этой категории, ставя нас сначала в тупик, разъясняется примерами: [xxx13] "обут", [xxx14] "вооружен", и Аристотель вновь прибегает к тем же примерам, когда возвращается к этой теме (в IX главе "Трактата"), на этот раз он берет их в форме инфинитива: [xxx13-1] то [xxx14-1]. Ключ к интерпретации заложен в природе этих глагольных форм: [xxx13] и [xxx14] - формы перфекта. В строгом смысле слова они представляют собой перфект среднего залога. Но средний залог, как мы только что видели, уже связан с категорией [xxx7] и, между прочим, оба иллюстрирующие ее глагола - [xxx11] и [xxx12] - не имеют перфектной формы. В предикате же [xxx8] и в обеих выбранных для иллюстрации формах акцентирована как раз категория перфекта. Смысл [xxx8] - одновременно и "иметь" и, в изолированном употреблении, "быть в определенном состоянии" - наилучшим образом гармонирует с категориальным значением перфекта. Не углубляясь в дальнейшие комментарии, которые легко можно было бы продолжить, подчеркнем только, что для выявления значения перфекта в переводе указанных форм мы должны включить в него идею "обладания"; тогда получаем: [xxx?] "он имеет обувь на ногах", [xxx?] "он имеет при себе оружие". Отметим также, что в соответствии с нашей трактовкой две эти категории следуют в списке одна за другой и, по-видимому, образуют точно такую же пару, как следующие за ними [xxx9] "делать" и [xxx10] "испытывать (воз)действие, терпеть, страдать". Действительно, между перфектом и средним залогом в греческом языке существуют многочисленные как формальные, так и функциональные связи, восходящие к индоевропейскому периоду и образующие сложную систему. Например, форма перфекта активного залога [xxx?] "он родил, она родила" образует пару с формой настоящего времени среднего залога [xxx?] "рождаюсь, становлюсь". Эти отношения представляли определенные трудности для греческих грамматиков стоической школы: перфект они определяли то как самостоятельное время, [xxx?] (букв, "положенное и наличное теперь") или [xxx?] (букв, "достигающий цели, законченный"), то относили его к среднему залогу, выделяя в промежуточный между активом и пассивом класс, названный [xxx?] "срединный". Во всяком случае, ясно, что перфект не входит во временную систему греческого языка и стоит обособленно, указывая в зависимости от условий употребления или особый способ представления действия во времени, или способ бытия субъекта. В этой связи, учитывая то количество понятий, которое в греческом можно передать только формой перфекта, мы понимаем, почему Аристотель рассматривал его как особый способ бытия - состояние (или habitus) субъекта. 

Теперь список из десяти категорий можно переписать в терминах языка. Каждая из категории приводится в соответствующем обозначении, после которого дается его эквивалент: [xxx1] ("субстанция"), имя существительное; [xxx2], [xxx3] ("какой; в каком количестве"), прилагательные, образованные от местоимений, тип лат. qualis и quantus; [xxx4] ("в каком отношении"), сравнительная степень прилагательного; [xxx5] ("где"), [xxx6] ("когда"), наречия места и времени; [xxx7] ("находиться в [каком-либо) положении"), средний залог; [xxx8] ("находиться [в каком-либо] состоянии"), перфект; [xxx9] ("делать"), активный залог; [xxx10] ("испытывать [воздействие; терпеть"), пассивный залог. 

Разрабатывая перечень этих категорий, Аристотель ставил своей целью учесть все возможные в предложении предикаты, при условии, что каждый термин имеет значение в изолированном употреблении, а не в составе [xxx?], то есть, говоря современным языком, синтагмы. Неосознанно он принял в качестве критерия эмпирическую обязательность особого выражения для каждого предиката. Таким образом, сам того не желая, он неизбежно должен был возвратиться к тем различиям, которые сам язык выявляет между основными классами форм, потому что эти классы и формы как раз и имеют языковое значение только благодаря разнице между ними. Он полагал, что определяет свойства объектов, а установил лишь сущности языка: ведь именно язык благодаря своига собственным категориям позволяет распознать и определить эти свойства. 

Итак, мы получили ответ на вопрос, который поставили в начале и который привел нас к этому результату. Какова природа отношений между категориями мысли и категориями языка? В той степени, в какой категории, выделенные Аристотелем, можно признать действительными для мышления, они оказываются транспозицией категорий языка. То, что можно сказать, ограничивает и организует то, что можно мыслить. Язык придает основную форму тем свойствам, которые разум признает за вещами. Таким образом, классификация этих предикатов показывает нам прежде всего структуру классов форм одного конкретного языка. 

Отсюда следует, что под видом таблицы всеобщих и постоянных свойств Аристотель дает нам лишь понятийное отражение одного определенного состояния языка. Этот вывод можно еще расширить. За приведенной категоризацией, за аристотелевскими терминами проступает всеобъемлющее понятие "бытие". Само не будучи предикатом, "быть" является условием существования всех названных предикатов. Все многообразие свойств: "быть таким-то", "быть в таком-то состоянии", всевозможные аспекты "времени" и т. д. - зависит от понятия "бытие". Однако и это понятие отражает весьма специфическое свойство языка. В греческом языке не только имеется глагол "быть" (отнюдь не являющийся обязательной принадлежностью всякого языка), но он и употребляется в этом языке в высшей степени своеобразно. На него возложена логическая функция - функция связки (уже сам Аристотель отмечал, что в этой функции глагол "быть" не означает, собственно говоря, ничего и играет всего-навсего соединительную роль). В силу этого глагол "быть" получил более широкий смысл, чем любой другой. Кроме того, благодаря артиклю глагол "быть" превращается в именное понятие, которое можно трактовать как вещь; он выступает в разных обличьях, например как причастие настоящего времени, Которое может субстантивироваться и в основном своем виде, и в некоторых своих разновидностях ([xxx? - "то он"] "сущее"; [xxx?] "сущие"; [xxx?] "подлинно сущее; истинное бытие" (у Платона); он может служить и предикатом к самому себе, как в выражении [xxx?], указывая на идею-сущность какой-либо вещи, не говоря уже о поразительном многообразии конкретных предикатов, с которыми он образует конструкции при помощи предлогов и падежных форм... Его разнообразнейшие употребления можно перечислять без конца, но тогда речь идет уже о фактах языка, синтаксиса, словообразования. И это следует подчеркнуть, ибо только в таких своеобразных языковых условиях могла зародиться и расцвести вся греческая метафизика "бытия", и великолепные образы поэмы Парменида, и диалектика платоновского "Софиста". Разумеется, язык не определял метафизической идеи "бытия", у каждого греческого мыслителя она своя, но язык позволил возвести "быть" в объективируемое понятие, которым философская мысль могла оперировать, которое она могла анализировать и с которым могла обращаться, как с любым другим понятием. 

Мы лучше поймем, что речь здесь идет главным образом о языковом явлении, если рассмотрим, как ведет себя то же самое понятие в другом языке. С этой целью полезно сопоставить с греческим язык совершенно иного типа, так как больше всего языковые типы разнятся внутренней организацией именно таких категорий. Уточним только, что то, что здесь сравнивается, суть факты языкового выражения, а не факты развития сознания. 

В выбранном нами для сопоставления языке эве (разговорный язык в Того) понятие, обозначаемое по-французски словом etre "быть", распределяется между несколькими глаголами [Более подробное описание этих фактов можно найти у Д. Вестермана (D. Westermann, Grammatik der Ewe-Sprache, §§ 110-111; его же, Wor-terbuch der Ewe-Sprache, I, стр. 321, 384) - Э.Б.]. 

Прежде всего, имеется глагол nye, который указывает, как мы сказали бы, на тождество субъекта и предиката; он выражает идею etre qui, etre quoi "быть кем, быть чем". Любопытно, что nye ведет себя как переходный глагол, и то, что для нас есть предикат тождества, является при этом глаголе в форме управляемого аккузатива как прямое дополнение. 

Другой глагол, le, выражает собственно "существование": Mawu le "бог существует". Но ему свойственно и предикативное применение; lе употребляется с предикатами местоположения, локализации - "быть" в каком-то месте, положении, времени, качестве: e-le nyuie "il est bien, ему хорошо"; e-le a fi "он здесь"; е-lе ho me "он дома". Таким образом, всякая пространственная или временная определенность передается с помощью lе. Однако во всех подобных случаях lе употребляется только в одном времени - в аористе, который выполняет функции и прошедшего повествовательного, и перфекта-настоящего. Если предикативную фразу с lе надо перевести в другое время, например в будущее или время, обозначающее обычное, часто повторяющееся событие (l'habituel), то lе заменяется переходным глаголом по "пребывать, оставаться"; то есть, чтобы передать одно и то же понятие, требуется два различных глагола в зависимости от употребляемого времени - непереходный lе или переходный no. 

Глагол wo "делать, совершать, производить действие", употребляясь с некоторыми названиями веществ, близок к etre "быть" в конструкции с прилагательным, обозначающим вещество: wo плюс ke "песок" дает wo ke "быть песчаным"; плюс tsi "вода" дает wo tsi "быть влажным"; плюс kpe "камень" дает wo kpe "быть каменистым". То качество, которое мы представляем себе как "быть" в явлениях природы, в языке эве передается подобно конструкциям французского языка с глаголом "fairei": il fait du vent "ветрено". 

Когда предикатом является слово, обозначающее должность или сан, употребляется глагол du; так, du fia "быть королем". 

И наконец, при предикатах со значением физического качества, а также состояния идея "быть" выражается глаголом di: например, di ku "быть тощим", di fo "быть в долгу". 

Таким образом, практически функциям французского глагола "etre" приблизительно соответствуют пять разных глаголов. Здесь имеет место не разделение на пять участков той же семантической зоны, а иная дистрибуция, результатом которой является иная структура всей области, причем это отличие распространяется и на смежные понятия. Например, для француза два понятия - etre "быть" и avoir "иметь" - столь же различны, как и выражающие их слова. Но в языке эве один из упоминавшихся глаголов, глагол существования 1е, в конструкции с asi "в руке" образует выражение le asi - в буквальном переводе "быть в руке", самый употребительный эквивалент французского avoir: ga le asi-nye "j'ai de l`аг-gent" (букв, "деньги в моей руке"), "у меня деньги". 

Описание этих фактов языка эве содержит долю искусственности. Оно сделано с точки зрения французского языка, а не в рамках самого исследуемого языка, как подобало бы. В языке эве эти пять глаголов ни морфологически, ни синтаксически друг с другом никак не связаны. И нечто общее в них мы находим только на основе своего собственного языка - французского. Но в этом и состоит преимущество такого "эгоцентрического" сравнения: оно объясняет нам нас самих; оно показывает нам, что многообразие функций глагола "быть" в греческом языке представляет собой особенность индоевропейских языков, а вовсе не универсальное свойство или обязательное условие для каждого языка. Конечно, греческие философы в свою очередь воздействовали на язык, обогатили его содержательную сторону, создали новые формы. Ведь именно из философского осмысления "быть" возникло абстрактное существительное, производное от eivai "быть" (инфинитив), и мы можем проследить его историческое становление - сначала как [xxx?] у дорических пифагорейцев и Платона, затем как [xxx - "осия"], которое и утвердилось. Мы стремимся показать здесь лишь то, что сама структура греческого языка создавала предпосылки для философского осмысления понятия "быть". В языке эве мы находим противоположную картину: узкое соответствующее понятие и его узко специализированные употребления. Мы затрудняемся сказать, какое место занимает глагол "быть" в миросозерцании эве, но а priori ясно, что там это понятие должно члениться совершенно иначе. Сама природа языка дает основания для возникновения двух противоположных представлений, одинаково ошибочных. Поскольку язык, состоящий всегда из ограниченного числа элементов, доступен усвоению, создается впечатление, что он выступает всего лишь как один из возможных посредников мысли, сама же мысль, свободная, независимая и индивидуальная, использует его в качестве своего орудия. На деле же, пытаясь установить собственные формы мысли, снова приходят к тем же категориям языка. Другое заблуждение противоположного характера. Тот факт, что язык есть упорядоченное единство, что он имеет внутреннюю планировку, побуждает искать в формальной системе языка слепок с какой-то "логики", будто бы внутренне присущей мышлению и, следовательно, внешней и первичной по отношению к языку. В действительности же это путь наивных воззрений и тавтологий. 

Без сомнения, не случайно современная эпистемология не пытается построить систему категорий. Плодотворнее видеть в мышлении потенциальную и динамичную силу, а не жесткие структурные рамки для опыта. Неоспоримо, что в процессе научного познания мира мысль повсюду идет одинаковыми путями, на каком бы языке ни осуществлялось описание опыта. И в этом смысле оно становится независимым, но не от языка вообще, а от той или иной языковой структуры. Так, хотя китайский образ мышления и создал столь специфические категории, как дао, инь, ян, оно от этого не утратило способности к усвоению понятий материалистической диалектики или квантовой механики, и структура китайского языка не служит при этом помехой. Никакой тип языка не может сам по себе ни благоприятствовать, ни препятствовать деятельности мышления. Прогресс мысли скорее более тесно связан со способностями людей, с общими условиями развития культуры и с устройством общества, чем с особенностями данного языка. Но возможность мышления вообще неотрывна от языковой способности, поскольку язык - это структура, несущая значение, и мыслить - значит оперировать знаками языка.

Э.Бенвенист.