Культура и христианство

Культура и христианство

     Любая серьезная попытка разобраться в какой-либо проблеме должна начинаться с прояснения понятий, которыми мы собираемся пользоваться. В данном случае это важно еще и потому, что значительная часть недоразумений, связанных с болезненной для современности задачей налаживания нормальных отношений между христианством и культурой, обусловлена понятийной путаницей, которая возникла далеко не случайно, скорее - как закономерный результат каких-то фундаментальных изменений в общественном и личном сознании нашего времени. 
     Исходя из допущения, что смысл слов "христианство", "религия" нам понятен, уточним употребление в данном контексте слова "культура". В самом общем смысле (1) культура это мир, созданный человеком для того, чтобы преодолеть несовместимость природы и духа. Он представляет собой искусственный космос форм: идеальных и вещественных объективаций духа и - с другой стороны - преображенных сил и явлений природы. Только рай давал возможность тварному духу и природе находиться в естественном гармоническом единстве, вне которого они суть взаимоисключающие и притом одинаково несамодостаточные способы бытия. Культура, будучи своего рода памятью об утраченном рае, порождает мир очеловеченной природы и овеществленной человечности. Но и этот мир несамодостаточен, поскольку это мир символический, не обладающий реальностью природы и духа. Только в постоянном творческом движении культура осуществляет свою роль связующей силы, и любая стагнация (особенно - вызванная самодовольством) приводит к утрате этой роли. 
     В более узком смысле (2) культура есть опыт творческого воплощения человеческой активности, опыт опредмечивания духа, отбирающий предпочтительные решения и закрепляющий их в памяти традиции. Отсюда такие важные производные функции культуры как (3) нормативная цензура и (4) самовоспроизводство через воспитание и обучение. 
     Еще более специфический смысл понятия "культура" (5) это способность наделения деятельности и ее результатов сверхэмпирической ценностью и смыслом, что предполагает сознательную или бесознательную интерпретацию того целого, частью которого мы являемся. 
     Наконец, культура это (6) некий символический язык, знаковая система, кодирующая результаты творчества, благодаря чему возможно не только понимание своей культуры, но и относительное постижение, расшифровка чужой культуры и общение с ней. 
     Таким образом, выражение "христианская культура" может иметь как бесспорный смысл (исторические формы и традиции, в которых закрепил себя религиозный опыт), так и проблемный (культура, в которой христианство является верховной и определяющей ценностью), каковой и будет предметом нашего рассмотрения. 
     Не имеет смысла выстраивание субординации религии и культуры, поскольку они не находятся в родо-видовом отношении. Важно осознавать границы культуры, учитывая, в частности, что она есть лишь эпифания духа, подчиняется его творческим импульсам и не может предписывать ему законы. Стоит отметить и религиозно-этическую нейтральность в данном контексте понятия "дух". Очевидно, что можно смотреть на культуру и дух как на части природы, можно видеть духовное и природное частью культуры, для духа же действителен только он сам. Соответственно и на религию можно смотреть как на момент естественной истории или как на элемент культуры, с религиозной же точки зрения природа и культура лишь вторичная реальность по сравнению с той последней и подлинной, которая дана в Откровении. 
     Сказанное позволяет перейти к формулировке проблемы: как возможно безущербное сосуществование христианства и культуры? Радикальное противоречие заключается в том, что культура стремится оптимизировать мир и тяготеет к тому, чтобы "совершенный мир" был ее предельной целью, тогда как христианство понимает мир как условную и временную реальность, которую скорее можно расценить как средство, а не как цель. Поэтому вряд ли можно говорить о гармонии христианства и культуры: как показывает история, рано или поздно неизбежен их конфликт, если не война. Но если невозможна гармония, то исключена ли при этом "симфония" (в том смысле, который придавался этому термину византийской доктриной). Возможны ли одновременные невмешательство и взаимоподдержка? (В этом глубинный смысл "симфонии", но отнюдь не в единодушном сотрудничестве духовной и светской власти, как это порой понимают сегодня.) 
     Отношения христианства и культуры в истории складывались довольно драматично и, во всяком случае, более проблематично, чем в истории иудаизма и ислама. Если считать культурой объективацию усилий духа, осваивающего природу, то надо сказать, что христианство с самого начала выявилось как сила антикультурная. Культура это - совершенствование мира, создание прекрасных образов (по-гречески: "идолов"), полагание целей для прогресса. Христианство же занято спасением, заботой о невидимом и ожиданием конца мирской реальности. Но, конечно, когда ожидание стало историческим процессом, появилась и "христианская культура". Однако, при этом не исчезла напряженность отношений культуры и христианства. И по сей день они - как масло и вода - расслаиваются при первой возможности. Тем не менее, все последовавшие далее культурные циклы с неизбежностью должны были искать свою формулу соотношения христианства и культуры. В этом отношении культуру современности вряд ли можно (в отличие от средневековой) назвать христианской: она, скорее, - культура гуманизма, то есть антропоцентризма и антропомерности, культура мирской революции против протектората Церкви. (Хотя это тоже может рассматриваться как судьба христианской культуры в превращенной форме.) 
     Эсхатология раннего христианства радикально отмежевала мир веры от современной культуры. Но в это же время и святоотеческая мысль, и церковная практика говорят свое "да" культуре и начинают созидать христианскую версию цивилизации. Но уже на заре Нового времени противоречие вновь обостряется, и сегодня мы видим перед собой результаты - как бы их ни оценивать - грандиозного эксперимента по построению последовательно светской, а в глубинах своих и безрелигиозной, культуры. 
     Гуманистический эксперимент по существу закончился в 20 веке и вряд ли стоит считать его полным провалом, однако его время прошло, и вновь возникает вопрос о возможности собственно христианской культуры и - может быть даже - о необходимости культурной контрреволюции. Однако опыт Нового времени показывает, что попытка вернуться к религиозному патернализму в культуре может привести лишь к обмирщению веры и культа: эти ошибки слишком дорого обошлись европейской цивилизации, и повторять их не стоит. Ведь разделение христианства и культуры было не только расколом и трагедией, но и приобретением чего-то. Возвращение обречено быть взаимной узурпацией: культура возьмет на себя роль культа, культ же превратится в мирского "цензора". Но есть однако и другой путь. Можно рассматривать исторические отношения культуры и культа как драму и раскол, но при этом простодушное желание склеить расколовшееся имеет неявной предпосылкой взгляд на историю как на бессмыслицу. Нельзя ли все же посмотреть на этот раскол как на подарок Промысла? Может быть в этом умении исторического опыта превращать наказания в дары - один из смыслов истории. Между изгнанием из рая и возвращением в рай лежит путь, который, собственно, и завершает Творение человека. 
     Но если не "единство", то что? Во всяком случае, можно ставить вопрос о культуре как оптимальной среде для Церкви. Но куда существеннее то, что обнаруживается глубокая взаимная востребованность и заинтересованность христианства и культуры. Культура не может заменить собой источник высших ценностей, каковым является религия. Прерванная или искаженная связь ее с личностным миром веры и церковным сообществом грозит культуре демонизацией и вырождением. Только вера может осуществить "различение духов" (1 Кор. 12.10.), без которого культура рано или поздно капитулирует перед хаосом. Только вера может отделить "кесарево" и "Богово", без чего культура так или иначе превратится в идолопоклонство. Но и религия вправе ждать от культуры одухотворения мирской жизни, политики, хозяйства, труда, чтобы не проделывать за нее эту работу. Как писал в своих "Основах христианской культуры" И.Ильин, "Церковь ведет веру. Вера объемлет душу. Душа творит культуру. Но церковь не объемлет всю жизнь человека и не "регулирует" всю культуру человечества…" (Собр. соч. Т. 1. М., 1993, с. 319). Конечно, для этого нужно чтобы и у церкви была своя культура, а главным условием "христианской культуры" является наличие христиан. 
     Особо стоит сказать о том, что культура по сути своей есть мир-посредник, в котором могут встречаться несовместимые сами по себе миры. Это относится не только к природе и духу, но и к духовным мирам. Встреча религий, неизбежная в современном мире, может приводить или к конфликту, или к уродливому синкретизму: и то, и другое нежелательно. Но их встреча на территории культуры может оказаться для цивилизации спасительным выходом из тупика. 
     Наконец, несколько слов о современной мировой культуре, которая начинает обнаруживать чувствительность к данной проблеме. 
     Во второй половине XX в. отчетливо проявились процессы, которые, казалось бы, остались если и не в далеком прошлом, то по крайней мере - за чертой Нового времени с его интеграционными процессами и унификацией мировой культуры. Вместо того чтобы осуществлять утопическую мечту рационалистов XVI-XVII вв. о сверхнациональном и сверхрелигиозном сообществе преобразователей природы, которая казалась такой реальной уже в конце XIX в., европейская культура разбилась на два потока. Один поток вел к созданию планетарной техники, мировой системы коммуникаций, транснациональной экономики, другой - к "истокам", к углублению в национальные традиции, региональные культуры и т.д. Общими у этих потоков были разве что торопливая интенсивность и взаимная непримиримость. "Культура вообще" стала дробиться на фрагменты и регионы, более того - ни национальные, ни религиозные границы не смогли стать пределом дробления, и перед европейской цивилизацией замаячил призрак доведенного до абсурда распыления культуры. Справедливость требует признать, что к этому приложили руку оба направления. Партия, если так можно выразиться, "культурного интеграла" достигала своих идеалов ценой превращения личности в атомизированный объект, легко поддающийся манипуляции извне; партия "культурного дифференциала" превращала личность в частицу органической массы, чем бы она ни признавалась - родом, общиной, нацией, - и тем самым делала личность столь же беззащитной перед активизмом любого самозванного "пастыря", сколь беззащитна она перед безличным механизмом планетарной цивилизации. И хотя время от времени раздавались предостерегающие голоса, - например Константина Леонтьева, говорившего о гибельном смешении и упрощении той культуры, которая сделает ставку на либеральные ценности и "среднеевропейского" индивидуума; или Владимира Соловьева, разъяснившего, что следует из таких ценностей как "кровь и почва", - простого осознания опасности было явно недостаточно. В сущности, две мировых войны были несравненно более грозным предостережением, но и текст этого предупреждения оказался непрочитанным до сих пор. Мы лишь в состоянии с определенностью сказать, что мировые войны были обусловлены не только и не столько "переделом поделенного мира", сколько все той же драмой раздвоившихся путей европейской цивилизации. 
     И сейчас никаких оснований для расслабления и оптимизма по-прежнему нет. Из этого же корня вырастают все новые и новые конфликты, которые проявляют удивительную способность к мутациям и экспансии. Характерной особенностью современности является то, что источником конфликтов оказывается именно поликультурность региона, делающая его зоной ожесточенной борьбы заинтересованных сторон. Отмахнуться от этого факта и объяснить столкновения недобрым умыслом политиков, использующих в своих целях такие понятия как "религия", "язык", "коренная нация", "историческая судьба народа", было бы не слишком дальновидно. Следует прежде всего выяснить, почему именно эти понятия оказались таким удобным инструментом политиканства. 
     Пожалуй, какая-то тень надежды может мелькнуть перед нами, если мы обратим внимание на следующий феномен. Источником расцвета культур, как показывает история Средиземноморья, является все та же зона их потенциального столкновения. Нетрудно заметить, что античная культура была рождена из сложного узла противоречий между варварской культурой северных пришельцев, остатками развалившейся крито-минойской цивилизации, ее микенскими ответвлениями, финикийской торговой цивилизацией и культурно-политическим влиянием Египта. Логично было бы ожидать взаимной аннигиляции этих в высшей степени разнородных культурных стратов. Вместо этого перед нами мощный взлет невиданных в истории человечества социальных и культурных форм существования. Христианская культура как исторический феномен рождается из трагического узла, в котором даже трудно перечислить все нити: библейская традиция, автохтонный кризис палестинской культуры, цивилизация римских оккупантов, всепронизывающая эллинистическая культура... И вместо коллапса - рождение невиданного синтеза. Дикие аравийские племена, воодушевленные новорожденной религией ислама захватывают пестрый культурный мир Средиземноморья - и вместо вырождения мы видим расцвет арабо-мусульманской культуры, многие века бывшей для Европы щедрой хранительницей античного наследия и во многом - учительницей. Это отнюдь не полный список примеров. История Европы сложилась так, что Средиземноморье оказалось полем постоянного столкновения культур. Далеко не все из них кончались благотворным синтезом, но сама его возможность и выдающиеся, в случае удачи, последствия заставляют задуматься. 
     Те примеры спасительного синтеза, которые нам припоминаются, говорят о том, что слабость иногда превращается в силу, и столкнувшиеся на малом пространстве культуры могут использовать свой огромный запас исторического времени так, чтобы открыть новое измерение эволюции. 
     Но история, как мы хорошо знаем, осуществляет свои планы через свободный выбор активных индивидуумов или, попросту говоря, живых людей. А люди не любят делать выбор, не имея хотя бы простейших духовных ориентиров. Томас Элиот писал в 1968 г.: "Необходимо ясно представлять себе, что мы понимаем под "культурой", дабы было совершенно очевидно различие между материальной организацией Европы и духовным организмом Европы. Если последний умирает, то Европу не создать - останутся лишь человеческие сушества, говорящие на разных языках. Но тогда им незачем будет говорить на разных языках, ибо все, что они могли сказать, можно будет выразить на любом языке." Действительно, спасение духовного организма нельзя откладывать на "потом", и любой регион, намеревающийся включиться тем или иным путем в мировое сообщество (а для выживания это - conditio sine qua non), должен будет решать эту проблему. Но далеко не очевидно что именно нужно для этого делать. Если политический диалог и терпеливое культивирование этики "соседей", а не "соперников", будут, как учит европейский опыт, обязательным элементом такой деятельности, то собственно культурная политика еще только проявляет свои самые общие контуры и требует тщательного, взвешенного продумывания. 
     Раскол современной культуры на два потока, о котором шла речь вначале, дает о себе знать на всех уровнях. Он не позволяет найти общий рецепт примирения модернизаторов и консерваторов, глобалистов и почвенников и порождает два (по крайней мере) парадокса, требующих активного решения. Первый - парадокс сохранения культурного наследия: сохранить значит законсервировать и защищать, но в то же время это значит использовать и развивать, чтобы не умертвить душу наследия. Второй - парадокс сосуществования культур: истинная культура несовместима с "чужим", если только у нее есть собственное содержательное ядро; но в то же время она должна, - по той же логике уникальности опыта, - допускать "иное" и сосуществовать с ним в диалоге. Это не безобидные противоположности, а именно взрывоопасные противоречия, поскольку речь идет о жизненно важных вещах. 
     Известно, как выходила Европа из этих тупиков. Спасал выполненный долг постоянной интерпретации "своего" и "чужого", постоянного толкования наследия в свете настоящего времени. Только это и позволяло, не теряя связи с корнями, сохранять способность к модернизации и превращать ту частицу территории, которая оказалась во власти общины, не в полигон войны, а в лабораторию будущего мира. Однако, похоже, что так называемая "мировая культура" не представляет собой субъекта, как это, может быть, бывало в лучшие времена. Следовательно, бремя ответственности должны брать на себя локальные культуры, которым в первую очередь и придется расплачиваться за все исторические ошибки. И первыми из первых должны быть те регионы, которые в наибольшей степени аккумулировали опыт души европейской цивилизации - опыт Средиземноморья. 
     Но надо трезво отдавать себе отчет в ограниченных возможностях культуры: ведь она есть объективированный дух - и как таковая вторична по отношению к нему. Культурология в состоянии дать экспертную оценку цивилизационных процессов, указать путь неутопического преодоления кризиса. Но она не может найти в культуре собственный источник для духа. Тем более, что кризис привел к действительной утрате культурной почвы в глобальных масштабах. Вряд ли можно найти какие-то исключения из этого процесса утраты оснований: "первый мир" пожинает плоды своего экстенсивного прогрессирования, создавая унифицированную интернациональную культуру потребления и производства, которая ухитряется даже свою национально-культурную почву превратить в предмет механического манипулирования; "второй мир" медленно приходит в себя после тотального разрушения своих культурных основ; "третий мир" без особого успеха пытается сохранить свое своеобразие, но втягивается в исторический водоворот "первого" и "второго". В этих условиях может идти речь лишь о радикальном возвращении к тезаурусу самого духа, а не его культурного формообразования; в конечном счете, разумеется, - к живой энергии религиозного сознания. Но и здесь опыт культуры не бесполезен. Он хранит в себе память об удачах и ошибках, сопутствующих труду Спасения. 

Автор Доброхотов А.Л.