Стихотворение Летний сад

Анализ стихотворения Анны Ахматовой “Летний сад”.

Суть поэта - его душа. Обязанность поэта - не только вложить свою 
душу,свое видение мира в стихи, но и донести, уметь донести до читателя главное. 
Конечно, таким образом, от сложности натуры поэта зависит сложность его стихов. 
Трудно с первого раза разобраться в Пастернаке или О. Мандельштаме. Но вот 
про-ступает и обязанность читателя: разобраться, понять, осмыслить стихи, в которых не 
всегда обычные образы, необычная жизнь, необычны функции света и цвета. Поэтому свой 
анализ я хочу построить с позиции “понять”, а не ”критиковать”. 

Говоря просто, стихи- это мысли и чувства поэта, прошедшие через его 
душу, через его особый образный мир. По большому счету ,стихотворение Ахматовой «Летний 
сад» есть набросок Летнего сада в Петербурге, прошедшее такую «обработку». 
Только с первого взгляда здесь не видно никакой системы. Но «безыдейность» стихотворения (в 
нем нет философской идеи)- это еще не повод для того для того, чтобы упрекать его в 
отсутствии схемы. Идею, как связующее начало , подменяет здесь тема: Летний сад и впечатления 
поэтессы. Немного преувеличивая, можно сказать, что идей стихотворения и «Летний сад» 
является его тема: Летний сад. Ахматовой позволено все. 
Образный ряд стихотворения двоичен , неоднозначен. Я возьму на себя ответственность 
предположить, что в нем Ахматова очень близка к символистам. Игра словами, а вернее, 
значениями слов поразительна. Например, в первом двустишии ключевым является слово «розы» : 
Я к розам хочу, в тот единственный сад, 
Где лучшая в мире стоит из оград. 

Конечно, можно предположить, что в летнем саду растут розы. Но в системе стихотворения 
«розы» приобретают иное значение. Если предположить, что ряд «розы» - «единственный ряд» - 
«ограда» - это смысловая градация по убывающей, тогда «розы» понятие шире, чем «ограда» 
(что-то вещественное), выше чем образ «единственный сад» (что-то уже личное и уже 
неопределенное). 

В ней слово «розы» без изменения смысла, каждый писатель для себя может заменить на 
«красота», «природа», «прошлое». Ахматова, как символистка, будто призывает нас дорисовать 
всё самим, додумать. И так на протяжении всего стихотворения, в котором нет об-разов и вообще 
существительных, не несущих дополнительную смысловую нагрузку. 

Как и «розы», несколько неуместным для читателя является сочетание «невская вода» в 
строках : 

Где статуи помнят меня молодой, 

А я их под невскою помню водой. 

Да, «невская вода» - это тоже в своём роде логический центр, перепутье двустишья, где 
читатель сам выбирает себе дорогу. Конечно, можно доказывать фактами из биографии поэтессы, 
что она непосредственно была в саду при большой Неве. Можно предположить, что статуи под 
«невской водой» - это метаморфическое, от «второго лица» изображение, этюд воздуха 
Санкт-Петербурга, когда его влажность просто мешает дышать и пьянит, когда он кажется 
осязаемым, как вода. 

Мне же здесь видится ещё кое-что. В конспекте четырёх следующих двустиший образ «вода» 
приобретает совсем новое значение. Это значение смысловой связки. Ведь «перепутья» следующих 
трёх строф: «мачты», «двойник», «лебедь» - немыслимо связать никакими словами, кроме как 
«вода». И здесь открывается новый горизонт возможностей для фантазии. Мы видим глазами 
Ахматовой в Летнем саду, «мачты», которые …. Уносят нас в океан. «Лебедь» - и перед нами 
гладкое озеро сада. «Двойник», то есть отражение как бы погружает нас в воду. А эхо 
четвёртого ?????????? в этой системе («Врагов и дру-зей, друзей и врагов») есть не что иное, 
как зеркальное отражение слов от водной стихии системы. Оно погружает нас в словесный, 
звуковой океан отражений. Здесь не нужно ис-кать смысла, нужно повторять слова, закрыв глаза. 

Теперь разберёмся, зачем нужна эта цепочка. По-моему, «водная стихия» должна увлекать 
читателя с собой. По уже знакомой на системе градации земного и осязаемого – к возвышенному и 
внутреннему через совокупность этих образов. Повторяем с закрытыми глазами: «мачта» ( и в 
нашем сознании осязаемая мачта, всё вполне реально, море) – «лебедь» (это уже ассоциативный 
образ : «красота», «грация», «озеро») – «двойник»( и в го-лове пробегает: «тайна», «загадка», 
«отражение») – «враги и друзья» (опять перепутье: вне системы можно рассматривать облики 
людей, но мы закрыли глаза, и у нас получает-ся: черное и белое, свет и тьма, добро и зло). 
Все нужно рассматривать имперически, не наполняя смыслом, так мне кажется. Оглянитесь, 
сколько разных, противоречивых чувств проходит сквозь нас за четыре этих строфы. Но даже в 
этой череде водных отражений проглядывает логика, завязаться узлом на образе «вода». Эта 
логика сложна, потому что описательна, она построена на чувствах, должна постепенно 
подниматься к воображению читателя по ступенькам-образам. Но не нужно искать здесь логику, 
которая работает на идею. Идеи нет, я об этом уже говорил. Есть просто полет фантазии, есть 
картина, она за-шифрована, она волшебна. И чем больше мы вглядываемся в нее, тем больше 
эстетиче-ского удовольствия мы получаем от стихов Анны Ахматовой. 

Последние три строфы — это просто симфония. Ключ и метод те же, но на смену чисто 
ассоциативным образам, которые воздействуют на нас через сознание и понимание (лебедь, 
двойник, розы, вода) приходят имперические: звук, свет, цвет, пространство. И получается 
необыкновенная картина. 

Все зарождается в шестом действии. 

А шествию теней не видно конца 

От воды гранитной до двери дворца. 

Здесь «шествие» – лишь только намёк на звук.«Тени» - это всего лишь зачатки цвета и света. 
Это пространство (кстати, в чистом виде оно появляется впервые) выражено очень чётко и 
обозначенное гранитом вазы и дверью дворца. Таким образом, перед нами картина, которую можно 
дорисовать, она реальна: блики солнца («шествие теней»), может быть, аллея у входа в летний 
дом Петра Первого (вара и дворец), сумерки. 
Но в предпоследней строчке пространство размывается: «ваза» и «гранит» превращаются в 
неопределённое «тени». Цвет и свет, как ночь, распространились повсеместно. Звук де 
формируется. Он тоже становится объёмным. «Шествие» переходит в «шёпот». Мы как будто подняли 
голову, уже не видим конкретных предметов, а только необъятные «ночь», «высота». Мы 
чувствуем: «любовь», «тайна». 
Опять интериоризация, опять переход от конкретного предмета к впечатлению. 
Эта цепочка завершается первой строкой дистилия: 
И всё перламутром и яшмой горит… 
Звук переходит в аллитерацию, настойчивое повторение звонкого «р». Свет, постепенно, от 
тёмного к светлому, перерос в перламутровый и яшму. Эта цвета океана, неба – чего 
угодно! 
Пространство уже не то чтобы между «вазой» и «дверью», оно выпрыгнуло даже из неопределённого 
«тени». И получилось «всё». «Всё… горит…». А последний глагол в строке ассоциативно 
соединяет в себе пространство, звук, свет, цвет. Картина неопределённа, но завораживающа. 
Читатель уже не на земле, он в перламутре и яшме неба, но он не видит: он может теперь только 
чувствовать. 

Таким образом, система описания осталась та же. Разница в том, что в первой части 
стихотворения поэтесса пользовалась благодарными красками образом и символов, чтобы донести 
до читателя картину и заставить его, перенося через сознание, её образы, переживать то, что 
когда-то переживала она, глядя на океан Летнего сада. Во вторых части по той же схеме 
(осязаемое, реальное – неопределённое – внутренний мир) она рисует светом, цветом, 
пространством, звуком. Она заставляет переживать, сначала сгущая краски, а потом размывая 
их. Но эта схема работает. Главное доходит до мозга. Без перепадов, без резких и колких 
враз. Остаться должно только чувство, общее впечатление. 

Я говорил уже про обязанность поэта: донести свои чувства до нас, смертных. Искусство 
«передать» - одно из самых великих. И нет предела совершенству. А загадку Летнего сада, точно 
так же, как и «анычара», «осени первоначальной», «весенней грозы» и «первого майского грома» 
можно открывать каждый раз по-другому Анна Ахматова уви-дела сад так, как его описала. Может 
быть, Тютчев или Пушкин увидел бы его иначе. Но никто не познал бы истины. Истина – удел не 
человека. Поэтому к последней строке я отношусь глубоко философски: 

Но света источник таинственно скрыт.