Нечаянный выстрел

Нечаянный выстрел

Автор: Шукшин В.М.

Нога была мертвая. Сразу была такой, с рожденья: тон-кая, искривленная... висела, как высохшая плеть. Только чуть шевелилась. 

До поры до времени Колька не придавал этому значения. Когда другие учились ходить на двух ногах, он научился на трех -- и все. Костыли не мешали. Он рос вместе с другими ребятами, лазил по чужим огородам, играл в бабки -- и как играл! -- отставит один костыль, обопрется на него левой ру-кой, нацелится -- бац! -- полдюжины бабок как век не было на кону. 

Но шли годы. Колька вырастал в красивого крепкого парня. Костыли стали мешать. Его одногодки провожали уже девчонок из клуба, а он шагал по переулку один, поскрипы-вая двумя своими постылыми спутниками. 

Внимательные умные глаза Кольки стали задумчивыми. 

Соседских ребят каждый год провожали в армию: то одного, то другого, то сразу нескольких... Провожали шумно. Колька обычно стоял в сенях своего дома и смотрел в щелочку. Ему тоже хотелось в армию. 

Один раз отец Кольки, Андрей Воронцов, колхозный ме-ханик, застал сына за таким занятием... Хотел незаметно пройти в дом, но Колька услышал шаги, обернулся. 

-- Ты чего тут? -- как бы мимоходом спросил отец. 

Колька покраснел. 

-- Так, -- сказал он. 

И пошел к своему верстачку (он чинил односельчанам часы -- выучился у одного заезжего че-ловека). 

А время шло. 

И случилось то, что случается со всеми: Колька полюбил. 

Через дорогу от них, в небольшом домике с писаными ставнями, жила горластая девушка Глашка. Колька видел ее из окна каждый день. С утра до вечера носилась быстроногая Глашка по двору: то в погреб пробежит, то гусей из ограды выгоняет, то ругается с соседкой из-за свиньи, которая за-бралась в огород и попортила грядки... Весь день только ее и слышно по всей окраинке. 

Однажды Колька смотрел на нее и ни с того ни с сего по-думал: "Вот... была бы не такая красивая... жениться бы на ней, и все". И с того времени думал о Глашке каждый день. Это стало мучить. Какая-то сила поднимала его из-за верс-тачка и выводила на крыльцо. 

-- Глашка! -- кричал он девушке. -- Когда замуж-то вый-дешь, телка такая?! Хоть бы гульнуть на твоей свадьбе! 

-- Не берет никто, Коля! -- отвечала словоохотливая Глашка. -- Я уж давно собралась! 

"Ишь ты... какая", -- думал Колька, и у него ласково тем-нели задумчивые серые глаза. 

А над деревней синим огнем горело июльское небо. В го-рячих струях воздуха мерещилась сказка и радость. В воды рек опрокидывались зори и тихо гасли. И тишина стояла но-чами... И сладко и больно сжимала грудь эта тишина. 

Летом Колька спал в сарайчике, одна стена которого вы-ходила на улицу. 

Однажды к этой стене прислонилась парочка. Кольку ткнуло в сердце -- он сразу почему-то узнал Глашку, хотя те, за стеной, долго сперва молчали. Потом он лежал и слушал их бессмысленный шепот и хихиканье. Он проклял в эту ночь свои костыли. Он плакал, уткнувшись в подушку. Он не мог больше так жить! 

Когда совсем рассвело, он пошел к фельдшеру на дом. Он знал его -- не один раз охотились и рыбачили вместе. 

-- Ты чего ни свет ни заря поднялся? -- спросил фельд-шер. 

Колька сел на крыльцо, потыкал концом костыля в землю... 

-- Капсюлей нету лишних? У меня все кончились. 

-- Капсюлей? Надо посмотреть. -- Фельдшер ушел в дом и через минуту вынес горстку капсюлей. -- На. 

Колька ссыпал капсюли в карман, закурил... Как-то странно внимательно, с кривой усмешкой посмотрел на фельдшера. Поднялся. 

-- Спасибо за капсюли. 

-- На здоровье. Сам бы поохотничал сейчас... -- вздохнул фельдшер и почесал лысину. -- Но... но отпуск только в ав-густе. 

Колька вышел за ворота, остановился. Долго стоял, глядя вдоль улицы. 

Повернулся и пошел обратно. 

-- На капсюли-то, -- сказал он фельдшеру. -- У меня своих хоть отбавляй. 

Фельдшер сделал брови "домиком": 

-- Что-то непонятно. 

Колька нахмурился. 

-- Посмотри ногу... хочу протез попробовать. Надоело так. 

-- А-а. -- Фельдшер глянул Кольке в глаза... и сам сму-тился. -- Давай ее сюда. 

Вместе долго рассматривали ногу 

-- Здесь чувствуешь? 

-- Чувствую. 

-- А здесь? 

-- Ну-ка еще... Чувствую. 

-- Пошевели. Еще. А теперь -- вбок. Подвигай, подвигай. Так. -- Фельдшер выпрямился. -- Вообще-то... я тебе так скажу: попробуй. Я затрудняюсь сейчас точно сказать, но попробовать можно. Ее придется отнять вот по этих пор. Пони-маешь? 

-- Понимаю, 

-- Попробуй. Сразу, может, конечно, не получится. При-дется поработать. Понимаешь? 

Колька пришел домой и стал собираться в дорогу -- в го-род, в больницу. Матери не сказал, зачем едет, а отца вызвал на улицу и объяснил: 

-- Поеду ногу отрублю. 

-- То есть как? -- Андрей вытаращил глаза. 

-- Протез хочу попробовать. 

Через неделю Кольке отпилили ногу. Осталась култышка в двадцать семь сантиметров. 

Когда рана малость поджила, он начал шевелить култыш-кой под одеялом -- тренировал. 

Приехал отец попроведать. Долго сидел около койки... Не смотрел на обрубок: какая-никакая, все-таки была нога. Теперь вовсе никакой. 

Потом Колька, не заезжая домой, отправился в Н-ск. 

Домой явился через полмесяца... С какой-то длинной штукой в мешке. 

Мать так и ахнула, увидев Кальку "без ноги". Колька за-смеялся... 

Развязал мешок и брякнул на пол сверкающий лаком протез. 

-- Вот... нога. Ноженция. 

Все с интересом стали разглядывать протез. А Колька стоял в сторонке и улыбался: он уже насмотрелся на него до-рогой. 

-- Блестит весь... Господи! -- сказала мать. 

Отец как механик забрал протез в руки и стал детально изучать. 

-- Добрая штука, -- заключил он. -- Не то что у деда Кузьмы -- деревяшка. 

Всем очень понравился протез. Все верили -- и Колька верил, -- что на таком-то протезе дурак пойдет. Уж очень добротно, точно, крепко, изящно он был сработан: весь так и сверкал лаком и всяческими пристежками и винтами. 

-- Когда попробуешь? -- спросил отец, взвешивая протез на руке. 

-- Подживет нога хорошенько -- попробую. Не велели торопиться. 

Стояла темная ночь. Далеко-далеко мерцали зарницы. 

Калька рано ушел в свой сарай. Лег и стал ждать. 

Стихло во всей деревне. 

Калька подождал еще немного, зажег лампу и стал наде-вать протез. Надел. Закурил... Курил и смотрел на протез. 

-- Ничего себе... ноженька. Хэх! -- Улыбнулся. 

Старательно погасил окурок. Встал. Его шатнуло в сторо-ну, как пьяного. Он удержался руками за спинку кровати. Постоял, шагнул здоровой ногой. А левую, с протезом, не мог сдвинуть. Стал падать. Опять схватился за кровать... под-тянул протезную ногу. Сердце сильно колотилось. 

-- Ничего. Придется, конечно, поработать, -- сказал сам себе. 

Еще одна попытка -- нет. Левая нога не шагала. Тогда Колька далеко шагнул правой и что было силы рванулся всем телом вперед, подтягивая левую. Упал. Долго лежал, вцепив-шись руками в землю. Левая нога не шагала. Нисколько. Да-же на полшажка. 

-- Ну ничего... Паразитка. С непривычки... -- Поднялся. Еще попытка. И еще. Нет. 

Колька устал. 

-- Перекурим это дело. -- Он говорил зло. Он уже не ве-рил в успех, но признаться в этом было страшно. Просто не-возможно. Нет! Как же?.. 

Покурил и снова с остервенением стал пытаться пройти на протезе. И снова -- нет. Нет и нет. 

Колька матерно выругался и лег на кровать. Ему броси-лось в глаза ружье, висевшее на стенке, над кроватью... Он поднялся... И снова стал пробовать двигать левой ногой. 

-- Пойдешь, милая. Ну-ка... Оп-п! Паразитка! -- тихо ру-гался он. 

Натруженная култышка горела огнем, как сплошной на-рыв. Колька отстегнул протез и стал дуть на култышку. По-том, превозмогая боль, снова пристегнул протез. 

-- А сейчас?.. Ну-ка!.. Опять нет? 

Светало. 

-- Гадина, -- сказал Колька и лег на кровать. И закрыл глаза, чтобы ничего не видеть. Чья-то сальная, безобразная морда склонилась над ним и улыбнулась поганым ртом. Колька открыл глаза... -- Ах ты гадство, -- тихо повторил он. И снял со стенки ружье... 

Отец узнал о несчастье на другой день, к вечеру (он ездил в район насчет запасных частей). Ему сказали, когда он подъез-жал к дому. Он развернул коня и погнал в больницу. 

-- Сейчас лучше бы не надо, -- пояснил приезжий док-тор. -- Сейчас он... 

Отец отстранил доктора и пошел в палату. 

Колька лежал на спине весь забинтованный... Бледный, незнакомый какой-то -- как чужой. Он был совсем безна-дежный на вид. В палате пахло йодом. 

Отец вспотел от горя. 

-- Попросил бы меня -- я бы попал куда надо... Чтоб сразу уж... -- Голос отца подсекся... Он вытер со лба пот, сел на табуретку рядом с кроватью. 

Колька скосил на него глаза... Пошевелил губами... 

-- Болит? -- спросил отец. 

Колька прикрыл глаза: болит. 

-- Ээ... -- Отец поднялся и пошел из палаты. 

-- Вот как обстоит дело: все зависит от того, как сильно захочет жить он сам. Понимаете? Сам организм должен... 

Отец обезумел от горя: взял доктора за грудки: 

-- А ты для чего здесь? Организм!.. 

-- Не нужно так. Отпустите. Мы сделаем все, что можно будет сделать. 

Отец отпустил доктора, хотел еще раз войти в палату, но перед самой дверью остановился, постоял... и пошел из боль-ницы. Он уже далеко отошел, потом вспомнил, что приехал сюда на лошади. Вернулся, сел на дрожки, подстегнул коня... 

Мать Кольки лежала в постели -- захворала с горя. 

-- Как он там? -- слабым голосом спросила она мужа, когда тот вошел в избу. 

-- Если помрет, тебе тоже несдобровать. Убью. Возьму топор и зарублю. -- Андрей был бледный и страшный в сво-ем отчаянии. 

Мать заплакала. 

-- Господи, Господи... 

-- Господи, Господи!.. Только и знаешь своего Господа! Одного ребенка не могла родить как следует... с двумя нога-ми! Я этому твоему Господу шею сейчас сверну -- Андрей снял с божницы икону Николая-угодника и трахнул ее об пол. -- Вот ему!.. Гад такой! 

-- Андрюша!.. Господи... Это из-за Глашки он. Полюби-лась она ему, змея подколодная... Был парень как парень, а тут как иглу съел. 

Андрей некоторое время тупо смотрел на жену. 

-- Какую Глашку? 

-- Какую Глашку!.. Одна у нас Глашка. 

Андрей повернулся и побежал к Глашке. 

-- Дядя Андрей, миленький!.. Да неужели из-за меня это он? А что делать-то теперь? 

-- Он поправится. -- Андрей шаркнул ладонью по ще-ке. -- Если бы ему сказать... кхе... он бы поправился. И за та-кого, мол, пойду... Врач говорит: сам захочет если... Соври ему. А? 

Глашка заплакала. 

-- Не могу я. Мне его до смерти самой жалко, а не могу. Другому сказала уж... 

Андрей поднялся: 

-- Ты только не реви... Моду взяли: чуть чего, так реветь сразу. Не можешь -- значит, не можешь. Чего плакать-то? Не говори никому, что я был у тебя. -- Андрей снова пошел в больницу 

Колька лежал в том же положении, смотрел в потолок, вытянув вдоль тела руки. 

-- Был сейчас дома... -- Андрей погладил жесткой ладонью тугой сгиб колена... поправил голенище сапога. -- К Глашке зашел по пути... 

Колька повел на отца удивленные глаза. 

-- Плачет она. Что же, говорит, он, дурак такой, не ска-зал мне ничего. Я бы, говорит, с радостью пошла за него... 

Колька слабо зарумянился в скулах... закрыл глаза и больше не открывал их. 

Отец сидел и ждал, долго ждал: не понимал, почему сын не хочет слушать. 

-- Сынок, -- позвал он. 

-- Не надо, -- одними губами сказал Колька. Глаз не от-крыл. -- Не ври, тятя... а то и так стыдно. 

Андрей поднялся и пошел из палаты, сгорбившись. Недалеко от больницы повстречал Глашку. Та бежала ему навстречу 

-- Скажу я ему, дядя Андрей... пусть! Скажу, что соглас-ная, -- пусть поправляется. 

-- Не надо, -- сказал Андрей. Хмуро посмотрел себе под ноги. -- Он так поправится. Врать будем -- хуже. 

Колька поправился. 

Через пару недель он уже сидел в кровати и ковырялся пинцетом в часах -- сосед по палате попросил посмотреть. 

В окна палаты в упор било яркое солнце. Августовский полдень вызванивал за окнами светлую тихую музыку жизни. Пахло мятой и крашеной жестью, догоряча нагретой солн-цем. В больничном дворе то и дело горланил одуревший от жары петух. 

-- Не зря он так орет, -- сказал кто-то. -- Курица ему из-менила. Я сам видел: подошел красный петух, взял ее под крылышко и увел. 

-- А этот куда смотрел, который орет сейчас? 

-- Этот?.. Он в командировке был -- в соседней ограде. 

Колька тихонько хохотал, уткнувшись в подушку. Когда его кто-нибудь спрашивал, как это с ним получи-лось, Колька густо краснел и отвечал неохотно: 

-- Нечаянно. -- И склонялся к часам. 

Отец каждый день приходил в больницу... Подолгу сидел на табуретке, около кровати. Смотрел, как сын ковыряется в часах. 

-- Как там, дома? -- спрашивал Колька. 

-- Ничего. В порядке. Потеряешь колесико-то... -- Отец с трудом ловил на одеяле крошечное колесико и подавал сыну. 

-- Это маятник называется. 

-- До чего же махонькое! Как только ухитряются делать такие? 

-- Делают. На заводе все делают. 

-- Меня, например, хоть убей, ни в жизнь не сделал бы такое. 

Колька улыбался: 

-- То ты. А там умеют. 

Андрей тоже улыбался... гладил ладонью колено и говорил: 

-- Да... там -- конечно... Там умеют. Там все умеют.