И разыгрались же кони в поле...

И разыгрались же кони в поле...

Автор: Шукшин В.М.

И разыгрались же кони в поле, 

Поископытили всю зарю. 

Что они делают? 

Чью они долю 

Мыкают по полю? 

Уж не мою ль? 

Тихо в поле. 

Устали кони... 

Тихо в поле -- 

Зови, не зови. 

В сонном озере, как в иконе, -- 

Красный оклад зари. 

Минька учился в Москве на артиста. Было начало лета. Сдали экзамен по мастерству. Минька шел в общежитие, перебирал в памяти сегодняшний день. Показался он хорошо, даже отлично. На душе было легко. Мерещилась черт знает какая судьба -- красивая. Силу он в себе чуял большую. 

"Прочитаю за лето двадцать книг по искусству, -- думал он, -- измордую классиков, напишу для себя пьесу из кол жизни -- вот тогда поглядим". 

В общежитии его ждал отец, Кондрат Лютаев. 

Кондрат ездил на курорт и по пути завернул к сыну. И те сидел на его кровати -- большой, загоревший, в босто костюме, -- ждал. От нечего делать смотрел какой-то иностранный журнал с картинками. Слюнявил губой толс прокуренный палец и перелистывал гладкие тоненькие страницы. Когда попадались голые женщины, он вниматель разглядывал их, поднимал массивную голову и смотрел на одного из Минькиных товарищей, который лежал на своей кровати и читал. Подолгу смотрел, пристально. Глаза у Кондрата неожиданно голубые -- как будто не с этого лица. Он точно хотел спросить что-то, но не спрашивал. Опять слюня палец и осторожно переворачивал страницу. 

Кондрат Лютаев лет семь уж был председателем большу колхоза в степном Алтае. Дело поставил крепко, его хвалили, чем Кондрат в душе сильно гордился. В прошлом году, когда Минька, окончив десятилетку, ни с того ни с сего заявил, что едет учиться на артиста, они поругались. Кондрат не понял сына, хотя честно пытался понять. "Да ты спроси у меня-а! -- орал тогда Кондрат и стучал себя в грудь огром, как чайник, кулаком. -- Ты у меня спроси: я их видел-перевидел, этих артистов! Они к нам на фронте каждую неде приезжали. Все -- алкоголики! Даже бабы. И трепачи". Минька уперся на своем, и они разошлись. Минька удивился, увидев отца. 

Кондрат криво усмехнулся, отложил в сторону журнал. 

Поздоровались за руку. Обоим было малость неловко. 

-- Ну, как ты здесь? -- спросил Кондрат. 

-- Нормально. 

Некоторое время молчали. 

-- Тут у вас выпить-то хоть можно? -- спросил Кондрат, оглядываясь на другого студента. 

Тот понял это по-своему: 

-- Сейчас займем где-нибудь... Завтра стипуха. 

Кондрат даже покраснел. 

-- Вы что, сдурели! Я ж не в том смысле! Я, мол, не попа вам, если мы тут малость выпьем? 

-- Вообще-то не положено, -- сказал Минька и улыбнул. Странно было видеть отца растерянным и в новом ши костюме. -- В исключительных случаях только... 

-- Ну и пошли! -- Кондрат поднялся. -- Скажете потом, что был исключительный случай. 

Пошли в магазин. 

Кондрат чего-то растрогался, начал брать все подряд: колбасу дорогую, коньяк, шпроты... Рублей на сорок всего. Минька пытался остановить его, но тот только говорил сер: "Ладно, не твое дело". 

А когда шли из магазина, разговорились. Неловкость помаленьк проходила. Кондрат обрел обычный свой -- снис -- тон. 

-- Не забывай, когда знаменитым станешь, артист... За небось? 

-- Что за глупости! Кого забуду?.. 

-- Брось... Не ты первый, не ты последний. Надо, правда, сперва знаменитым стать... А? 

-- Конечно. 

Выпили вчетвером -- пришел еще один товарищ Миньки. 

Кондрат раскраснелся, снял свой бостоновый пиджак и сразу как-то раздался в ширину -- под тонкой рубашкой уга крупное, могучее еще тело. 

-- Туго приходится? -- расспрашивал он ребят. 

-- Ничего... 

-- Вижу, как ничего... Выпить даже нельзя, когда захо. Тоскливо небось так жить? Другой раз с девкой бы прошелся, а тут -- книжки читать надо. А? 

Ребята смеялись; им стало хорошо от коньяка. Минька радовался, что отец пошел открыто на мировую. Может, кто ему втолковал на курорте, что не все артисты алкоголики. И что не пустое это дело, как он думал. 

-- А я считаю -- правильно! -- басил Кондрат. -- Раз при учиться, учитесь. Девки от вас никуда не уйдут. И пить тоже еще рано -- сопли еще по колена... Я на Миньку в прошлом году обиделся... Я снимаю свой упрек, Митрий. Учи. А если, скажем, у вас после окончания не будет получатьс насчет работы, приезжайте ко мне, будете работать в клубе. Минька знает, какой у меня клуб -- со столбами. Чем в Москве-то ошиваться... 

-- Тять... 

-- Не то говорю? Ну ладно, ладно... Вы же ученые, я забыл. А хозяйство у меня!.. Вон Минька знает... 

Потом Кондрат и Минька пошли на выставку -- ВДНХ. Минька вспомнил свой экзамен, и ему стало вдвойне хо. 

-- Вот ты, например, человек, -- заговорил он, слегка по. -- 

И мне сказали, что тебя надо сыграть. Но ведь ты -- это же не я, верно? Понимаешь? 

-- Понимаю. -- Кондрат шел ровно, не шатался. -- Тут дурак поймет. 

-- Значит, я должен тебя изучить: характер твой, повадки, походку... Все выходки твои, как у нас говорят. 

-- А то ты не знаешь? 

-- Я к примеру говорю. 

-- Ну-ка попробуй мою походку, -- заинтересовался Кондрат. 

-- Господи! -- воскликнул Минька. -- Это ж пустяк! -- Он вышел вперед и пошел, как отец, -- засунув руки в карма брюк, чуть раскачиваясь, неторопливо, крепко чувствуя под ногой землю. 

Кондрат оглушительно захохотал. 

-- Похоже! -- заорал он. 

Прохожие оглянулись на них. 

-- Похоже ведь! -- обратился к ним Кондрат, показывая на Миньку. -- Меня показывает -- как я хожу. 

Миньке стало неудобно. 

-- Молодец, -- серьезно похвалил Кондрат. -- Учись -- дело будет. 

-- Да это что!.. Это не главное. -- Минька был счас. -- Главное: донести твой характер, душу... А это, что я сейчас делал, -- это обезьянничанье. За это нас долбают. 

-- Пошто долбают? 

-- Потому что это не искусство. Искусство в том, чтобы... Вот я тебя играю, так? 

-- Ну. 

-- И надо, чтобы в том человеке, который в конце концов получится, были и я и ты. Понял? Тогда я -- художник... 

-- Счас пойдем глянем одного жеребца, -- заговорил вдруг Кондрат серьезно. -- Жеребец на выставке стоит образ!.. -- Он зло сплюнул, покачал головой. -- Буяна помнишь? 

-- Помню. 

-- Приезжала нынче комиссия смотреть -- я его хотел на выставку. Забраковали, паразиты! А седни прихожу на ВДНХ, смотрю: стоит образцовый жеребец... Мне даже нехорошо сделалось. Какой же это образцовый жеребец, мать бы их в душеньку! Это ж кролик против моего Буяна. Я б его кулаком с одного раза на коленки уронил, такого образцового. 

Минька представил Буяна, гордого вороного жеребца, и как-то тревожно, тихонько, сладко заныло сердце. Увидел он, как далеко-далеко, в степи, растрепав по ветру косматую гриву, носится в косяке полудикий красавец конь. А заря на западе -- в полнеба, как догорающий соломенный пожар, и чертят ее -- кругами, кругами -- черные стремительные тени, и не слышно топота коней -- тихо. 

-- Буяна помню, как же, -- негромко сказал Минька. -- Хороший конь. 

Кондрат долго молчал. Сощурил синие глаза и смотрел вперед нехорошо -- зло. 

-- Я его последнее время сам выхаживал, -- заговорил он. -- Фикус ему в конюшню поставил -- у него там как у не в горнице стало. Как дите родное изучил его. Заржет черт-те где, а я уж слышу. Забраковали!.. -- Кондрат замол. Ему было горько. 

Минька тоже молчал. Расхотелось говорить об искусстве, не думалось о славной, нарядной судьбе артиста... Охота стало домой. Захотелось хлебнуть грудью степного полынного ветра... Притихнуть бы на теплом косогоре и задуматься. А в глазах опять встала картина: несется в степи вольный табун лошадей, и впереди, гордо выгнув тонкую шею, летит Буян. Но удивительно тихо в степи. 

-- Да, -- сказал он. 

-- Со всего края приезжали смотреть... 

-- Да ладно, чего уж теперь. 

Образцовый жеребец стоял в образцовой конюшне, за невысокой оградкой. Косил на людей большим нежно-фио глазом, настороженно вскидывал маленькую голо, стриг ухом. 

Остановились около него. 

-- Этот? 

-- Но. -- Кондрат смотрел на жеребца, как на недоброго человека, ехидные повадки которого хорошо изучил. -- Он самый. 

-- Орловский. 

-- По блату выставили. 

-- Красивый. 

-- "Красивый", -- передразнил сына Кондрат. -- Ты уж... лучше походки изучай, раз не понимаешь. 

-- Чего ты? -- обиделся Минька. 

-- Ты сядь на него да пробежи верст пятьдесят -- тогда посмотри, что от этой красоты останется. 

-- Но нельзя же сказать, что он некрасивый! 

-- Вот за эту красоту он и попал сюда. У нас ведь все так... Конечно, полюбоваться можно, особенно кто не понимает ни шиша. А ты глянь! -- Кондрат перешагнул оградку и пошел к жеребцу. Тот обеспокоился, засучил ногами. -- Трр, той! -- прикрикнул Кондрат. -- Гляди сюда -- это грудь? Это воробьиное колено, а не грудь. Он на двадцатой версте за... 

Тут к ним подошел служитель в синем комбинезоне. 

-- Гражданин, вы зачем зашли туда? 

-- На коняку вашего любуюсь. 

-- Смотреть отсюда можно. Выйдите. 

-- А если я хочу ближе? 

-- Я же вам русским языком сказал: выйдите. Нельзя туда. 

Кондрат выразительно посмотрел на сына, вышел из ог. 

-- Понял? Издаля только можно. Потому что знающие люди враз раскусят. Чистая работа! 

Служитель не понимал, о чем идет речь. 

Кондрат хотел уже уйти, но вдруг повернулся к служите и спросил совершенно серьезно: 

-- Вопрос можно задать? 

-- Пожалуйста. -- Служитель важно склонил голову набок. 

-- Этот конь -- он кто: жеребец или кобыла? 

Служитель взялся за живот... Он хохотал от души, как, наверно, не хохотал давно. 

Кондрат внимательно, с грустью смотрел на него, ждал. 

-- Так ты, значит... Ха-ха-ха!.. Ой, мама родная! Так ты за этим и ходил туда? Узнать? Ха-ха-ха!.. 

-- Смотри не надсадись, -- сказал Кондрат. 

Служитель вытер глаза. 

-- Жеребец, жеребец это, дорогой товарищ. 

-- Но? 

-- Что "но"? 

-- Неужели жеребец? 

-- Конечно, жеребец. 

-- Значит, я Василиса Прекрасная. 

-- При чем тут Василиса? 

-- При том, что это не жеребец. Это -- ишак. 

Служитель рассердился. 

-- Заложил, наверно, вчера крепко? Иди похмелись. 

-- Иди сам похмелись! А не то -- съезди вон на своем же. На нем только в кабак и ездить. 

Служитель нашел это замечание чрезвычайно оскорби. 

-- Выйдите отсюда! Давайте, давайте... А то сейчас мили позову. -- Он тронул Кондрата за руку. 

Кондрат зашагал от конюшни. Минька -- за ним. 

-- Видел жеребца? -- Кондрат закурил, несколько раз глубоко затянулся. -- Приеду, пойду к той комиссии... Я им скажу пару ласковых. Ты тут спиши все данные про этого же и пришли мне в письме. Я на них высплюсь там, на этих членах комиссии... Черти. 

Минька тоже закурил. 

-- Куда сейчас? 

-- На вокзал. В девять пятнадцать поезд. 

У Миньки защемило сердце. Он только сейчас осознал, как легко ему с отцом, как радостно и легко. 

-- Как вы там? -- спросил он. 

-- Ничего, живы-здоровы. Мать без тебя тоскует. Соско один раз ночью -- вроде ее кто-то в окно позвал. Я вы -- никого нету. Тоскует, вот и кажется. 

Минька нахмурился. 

-- Чего она?.. 

-- Так ить наше дело теперь не молодое... "Чего"! 

-- А в деревне как? 

-- Что в деревне? 

-- Ничего не изменилось? 

-- Все так же. Отсеялись нынче рано. Ту луговину за со помнишь? Гречиху вечно сеяли... 

-- Но. 

-- Всю ее под сады пустил. Не знаю, что получится. Ста говорят, зря. 

Минька не знал, что еще спрашивать. Не спросишь же: "А что, по вечерам гуляют с гармошками?" Несерьезно. Да и спрашивать нечего -- гуляют. Как все это далеко! Туда поедет отец. Там -- мать, ребята-дружки... 

-- Через трое суток дома будешь. 

-- Ты-то не приедешь летом? 

-- Не знаю. Кружок тут один веду... Не знаю, может, при. 

-- На будущий год он здесь будет, -- твердо сказал Кондрат. -- Я своего добьюсь. 

-- Кто? 

-- Буян. Я уж спланировал, как его по железной дороге везти. Не на того нарвались, я их сам забракую. 

-- А хорошо там у нас сейчас, да? Ночами хорошо?.. 

-- Тоскуешь здесь? 

-- Да нет, что ты! Тут тоже хорошо. Пойдешь, например, в Парк культуры Горького -- там весело. 

-- Москва, -- раздумчиво сказал Кондрат. -- На то она и столица. Мы как сейчас поедем-то? 

-- Можно на метро, можно на троллейбусе. Лучше, ко, на метро -- одна пересадка, и все. 

Кондрат посмотрел на сына. 

-- Ты уж освоился тут. 

-- Не совсем, но... 

-- Москва, -- еще раз сказал Кондрат. -- Я в войну бывал тут. Но тогда она, конечно, не такая была. 

На вокзале Миньку охватило сильное чувство, похожее на боль. Тяжело вдруг стало. 

Отец взял чемоданы из камеры хранения. Пошли в вагон. Пока шли через зал и по перрону, молчали. Вошли в вагон. Отец долго устраивал чемоданы на верхнюю полку, потом присел к столику напротив сына. И опять молчали, глядели в окно. 

По перрону шли и шли люди. Одни торопились, другие, много ездившие, шли спокойно. 

"И все они сейчас поедут", -- думал Минька. 

В купе пахло чем-то свежим -- не то краской, не то ко. 

Потом по радио объявили, чтобы провожающие вышли из вагонов и чтобы они не забыли передать билеты отъезжа. 

Минька вышел из вагона и подошел к окну, за которым сидел отец. 

Смотрели друг на друга. Кондрат смотрел внимательно и серьезно. 

"Что он так? Как в последний раз", -- подумал Минька. 

Поезд все не трогался. 

Наконец тронулся. 

Минька долго шел рядом с окном, смотрел на отца. Он тоже смотрел на него. Он сидел, навалившись на маленький столик, не шевелился. Был он седой, хмурый и смотрел все так же -- внимательно и строго. 

Минька остановился. В последний раз увидел, как отец привстал и прислонился к стеклу... И все. Поезд прогудел густым басом и стал набирать ходу. 

Минька пошел домой. 

Шел до самого общежития пешком. Шел бездумно, на сворачивал в какие-то переулки -- чтоб устать и прий и сразу уснуть. 

В комнате никого не было. На столе осталась всевозмож закуска и стояла недопитая бутылка дорогого коньяка. 

Минька разобрал постель... Долго сидел, не раздеваясь. Потом разделся и лег. 

Взошла луна. В комнате стало светло. Минька предста, как грохочет сейчас по степи поезд, в котором отец... Отец смотрит, наверно, в окно. А по земле идет светлая ночь, расстилает по косогорам белые простыни... 

Минька перевернулся на живот, уткнулся в подушку. И опять, в который раз, увидел: степь и табун лошадей несет по степи... 

С этим и заснул Минька. И слышал, как в соседней ком играет радиола. И ему снилось, что тот самый служитель с выставки стоит над ним и хохочет -- громко и глупо.