Ночь темная-темная

Ночь темная-темная

Автор: Астафьев В.П.

Ночь темная-темная 

Рыбачить я начал рано, на пятом году. По берегу Енисея всегда лепилось полно ребятишек с удочками, и я страдал подле них, завидовал им. Иной раз мне давали подержать удочку либо поручали уцепить на прут выуженного ерша, пескаришку, поплевать на червяка, вздетого на крючок. 

Пристал я к бабушке, чтобы она мне удочку соорудила. Она сначала и слышать ничего не хотела, но я так прилип к ней, так ей надоел, что она плюнула, привязала к палке кудельную нитку, вместо грузила -- ржавый гвоздь, на конце лески узлом прихватила червяка. 

-- На! Отвяжись! 

-- А крючок где-е? 

-- Какой тебе крючок? У хорошего рыбака и так клюнет. 

Бабушка вытолкала меня за ворота, наказала левонтьевским ребятам, чтоб досматривали за мной, и я подался за деревню, гордый и взволнованный. Сидел я на яру, спустив ноги, и пяткой упирался в стрижиную норку. Стриж налетал на меня, просился домой и мешал мне рыбачить. 

У ребят удочки длинные, лески длинней того, моя удочка даже до дна не доставала. Смеялись надо мной ребята. "Тяни! -- кричали. -- Дергай! Вон как клюет! Деребанит!" 

Я терпел и ждал. И дождался. Леска моя задрожала, задрожала -- и в сторону ее повело. Я сначала обомлел, подвижности лишился. Затем хватил удочку через голову, на яр. На конце лески мелькнуло что-то, в траве зашевелилось, запрыгало. Сгреб я палку, леску, гвоздь и рыбину -- да дуй -- не стой -- по улице. 

-- Добыл! Добыл! -- вопил я на всю деревню, а когда во двор ворвался, бабушка мчалась навстречу мне ни жива ни мертва. Я слова не мог сказать. Смотрел на бабушку, смеялся, приплясывал. 

-- Батюшки светы! Я уж думала: чего стряслось! Ну, чЕ добыл-то? -- и протянула было руку, но тут же брезгливо скривилась: -- Пищуженец! Выбрось его, выбрось! 

-- Как выбрось? Рыба же! Клевала же! Вон как она леску-то... 

Я разжал ладонь. В руке -- еще живая, головастая, скользкая, пучеглазая рыбешка, ну прямо черт и черт водяной. Но меня это не удручало. 

-- Пищуженца поймал! Пищуженца поймал! -- прыгал я и рассказывал всем подряд, как он клюнул, как я дернул... 

Пищуженца, иначе говоря -- пищугу, в литературе подкаменщиком называют, а вообще -- пресноводный бычок это. На Урале его зовут абакшей, чаще -- и совсем непечатно. Рыбу эту, сколь мне известно, нигде по доброй воле не едят -- уж очень она отвратна на вид. Зато пищуженец ест что попало и когда попало. Вот и позарился он на моего червяка, заглотив его вместе с узлом. А самого пищуженца отыскал во дворе бабушкин красный петух и "заклевал"... Потом он бегал по двору с леской во рту, пытался орать и волочил мою удочку. Петух затащил удочку в жалицу, порвал ее там, и я опять остался ни с чем. 

Бабушка потешалась надо мной, разозлила меня, пробудила рыбацкое упрямство и предприимчивость. Я три дня подряд распутывал старый животник у дедушкиного брата Ксенофонта, полол гряды в его запущенном огороде, и за это он сотворил мне удочку с настоящим крючком, со свинцовым грузилом и даже поплавком из пробки. 

С этого началась моя рыбацкая жизнь и кончился бабушкин покой. Я норовил все дальше и дальше убредать от села, потому как думал -- чем дальше, тем рыбы больше, и, когда однажды потихоньку утянулся на мельницу и зарыбачил под плотиной пару хариусов, вышло у нас с бабушкой столкновение. Она хотела поломать мою удочку, я не давал. Рев и вой были на весь двор. Удочку я спас. Бабушка ходила проклинать Ксенофонта. Он ухмылялся в бороду. 

-- Не ори, -- сказал, -- и не свирепствуй! Раз его заманила река, то уж обратно не доревешься. 

Ксенофонт же научил меня рыбацкой ворожбе, колдовству, приговорам и наговорам всяким, ну, чтоб у соседа не клевало, молви про себя, когда он удочку закидывает: "Клещ на уду, вошь за губу!" Или на червей пошепчи, или удилище переступи -- уже совсем верное отворотное средство. 

Однако таскать пескарей, сорожин и ельчишек мне скоро прискучило. Захотелось на настоящую рыбалку -- поналимни- чать. Налима на Енисее зовут поселенцем. Ничего оскорбительного в таком прозвище нет, скорее этакое усмешливое похлопывание по купецкому пузу поселенца. Уха из налима в нашем селе почитается пуще всякой другой, хотя чалдоны в рыбе толк знают и чего с чем есть -- очень даже хорошо разбираются. Говорят, для налима в верховьях Енисея особый нагул. Уже в низовьях он не тот, суховат он там, тиной припахивает. В других же местностях России налим вовсе не в почете, им даже брезгуют и рассказывают об этом водяном буржуе всякую неприличность. Зимою наши рыбаки ловили налима заездками -- мордами, опущенными под лед среди загороди, по весне -- на уды и животники. 

Какое это было счастье, когда брали меня мужики с собою налимничать! Да брали-то неохотно. Холодны еще весенние ночи, вода высокая -- смоет малого рыбака с берега, унесет, и отвечай потом за него перед бабушкой и дедушкой. Да и побаивались, кабы не сморился к утру рыбак, не захныкал бы от холода, домой бы не запросился в разгар утреннего клева. 

Дядя Ваня, старший бабушкин сын, поступил работать на пикетный сплавной пост и стал брать меня и своего сына Кешу с собою на дежурство. Пикетный пост -- рубленная из бревен будка с печкой и нарами, располагался на займище, верстах в полутора от села вверх по Енисею. На ночь дядя Ваня и Кеша ставили животники с берега, я помогал им, и за труды иной раз кидали они мне налимишка. 

Дядя Ваня унюхал, что при мне налимы будто бы попадаются лучше, и впал в суеверие. А после того, как брат дедушки Ксенофонт взял меня с собою на рыбалку и добыл удачно стерляди, я пошел нарасхват. Северные народы делают деревянного идола и ставят его в нос лодки. Я был живым идолом и шибко гордился тем, что способствую каким-то образом рыбачьему фарту. Бабушка уверяла, будто происходит подобное оттого, что на мою сиротскую долю Бог обращает особое внимание и потому милостиво шлет рыбу в ловушки. 

Никогда не забыть мне весенние ночи у пикетного поста! 

Гудит Енисей, хлещет, цепляется вода за каменные бычки, ударяясь чуть выше пикета; сплавные бревна гулко бухают об угесы и боны. На берегу костерок, и весь живой мир вместился в него -- дальше темень, ночь, грозный рев реки. С грохотом и лязгом катятся камни в воду. Из распадков вырываются рычащие, взбесившиеся весенние речки. Иногда хрустнет, сломается и ахнет с подмытого берега сосна или в горах закричит, запричитает ночная птица так, что спину мою коробит страхом. Но я жду, когда дядя Ваня и Кеша примутся смотреть животники. Бодрюсь и от всех нечистых сил спасаюсь огнем, подшевеливаю его. 

На рассвете из будки выходил дядя Ваня, ежился, выгребал уголек из костра, прикуривал. 

-- Ты так и не ложился? -- он раскуривал цигарку, чмокал, зевал, почесывался -- лежебока наш старший дядя, оттого и в пикетчики затесался, и сам вроде налима сделался. -- Н-ну посмотрим, поглядим, чего ты тут наколдовал. 

Тянут животники. Мне к воде подходить не велено. Раз моя мать утонула, теперь всем родным блазнится, что я тоже утону, -- мать призовет. Плеск, возня, хлопанье рыбы -- и к моим ногам падает брюхатый налим. 

-- Лови поселенца! 

Налим изгибается колесом, пружинит, катится к воде. Я падаю на него, хватаю. Локти и колени поразобью о камни, а тут еще летит налим, еще... 

-- Лови-и-и-и! 

-- Ловлю-у-у-у! Ага, попался, живоглот пузатыйСчастья-то сколько! Радости! Аж сердце занимается и вот-вот разорвется от полноты чувств. 

Когда я подрос, мне уж не хотелось быть на подхвате, возмечталось самому наворочать налимов, если не лодку, то хотя бы две корзины, и удивить всех наших, особенно бабушку, которая шибко недовольна была пробудившейся во мне страстью и считала, что ревматизм я добыл именно в те ранние свои рыбацкие годы. Кроме того, бабушка склонна была думать, что из того, кто стреляет и удит, ничего не будет, иначе говоря, не получится хозяина, и останусь я, как Ксенофонт, нестриженый и нечесаный, вечным бобылем и пролетарьем. 

Словом, раз я такой везучий, то нечего пользоваться этим благом другим людям, думал я, надо самому за ум браться. 

И я взялся. 

Саньку дяди Левонтия не стоило большого труда увлечь. Он вольный казак. Потруднее пришлось с Алешкой -- он боялся бабушки. Но и Алешка, после того как я ему втолковал насчет острова, где налимов, что грязи, -- тоже сдался. Ему отставать от меня не хотелось. Со мною Алешке интересней, чем с бабушкой. 

Потихоньку, еще когда на Енисее были забереги, я утянул у бабушки клубок кудельных ниток, и мы под видом ремонта скворечников забрались в сарай и сучили толстые тетивы для животников. Крючками запаслись еще с зимы -- выменяли в кооперативе на крысиные шкурки, добывали зверьков капканами, оснимывали, выделывали шкуры своими руками. 

Утром забереги курились дымком, и несмело плавилась в них рыбешка. Долго, очень долго не трогался в ту весну Енисей, рыбешка стосковалась по вольной воде. Мы пуляли камни в забереги и ждали, ждали. 

Вот и плишки прилетели -- расклевывать берега, и расклевали. Енисей постоял еще, постоял, лед покис, покис, захрустел сначала сонно, лениво, словно река потягивалась, но все же размялась, расшевелила себя, погнала стрежью полосу, взломала хребет, и сразу он бело обозначился вздыбленным, стиснутым льдом, и дохнула там паром спертая вода, и закружилась, и поперла по трещинам и разрывам к берегам, и сразу тесно сделалось реке, и начала она переть во все стороны, и уже выпихнула одну, другую льдину на берег, там и торос громоздить начала на каменный бычок, и сломалась зимняя дорога, поплыли темные вешки, и желтые кренделя дороги крутило, крутило по стрежи, отламывая от них куски, с треском сжевывая клыками льда, и сверху, с дальних мест, хлынула еще более крутая и напористая вода, и чистый лед с чьими-то огороженными прорубями, тропинками, забытыми мостками, кучами назьма, со щепой -- складывали на льду сруб и бревно с воткнутым в него топором -- катали на берег сруб впопыхах и не успели выхватить бревно с топором, нет, успели, тащили, почти достигли забереги, но лед разгонялся, разгонялся, и пришлось попуститься добром, бросаться плотнику к лодке, а то и вплавь на берег. 

Шуршит вода, хрустит лед, табунится на середке и под быками, спирает реку, выше, выше вода -- на глазах ширится река, распирает ее мощь, всю зиму дремавшая подо льдом, вот уж в лога и расщелины завернуло и поволокло потоками мусор, где-то хрустнула городьба, словно спичек горстку сломали, где-то затрещало сильнее, скрипнули скобы или гвозди -- ломает чей-то заплот, -- оказалось, своротило баню Ефима- хохла. Ее сворачивало и ломало каждый год, но Ефим упрямо ставил баню на прежнее место. 

Словом, поломало, искрошило, как всегда, прибрежные огороды, понатолкало льду на гряды, и он потом лежал на огородах белыми заплатами, рассыпался со звоном, и мы хрумкали тонкие сосульки. По берегам остались и парили высокие студеные гряды льда, дряхлеющего под солнцем. Теперь надо ждать, чтобы поднялась вода и унесла рыхлый лед, тогда лодки спустят на реку, и налим начнет брать, как шальной. 

Вода, как ей полагается, поднялась, собрала и подчистила лед по берегам, затопила луговину ниже поскотины. Заревел и помчал мутную воду охмелевший от короткого водополья Енисей-батюшко. Лодки спустили и привязали их к баням и огородным столбам. 

Наступила пора действовать. Забравши удочки, мы с Алешкой сделали вид, будто отправились удить к поскотине, и бабушка отпустила нас, не подозревая тайного умысла. Спросила, правда: 

-- Это куда же вы таку прорву червей накопали? Всю рыбу заудить удумали? 

-- Всю! -- ответил я и многозначительно подмигнул Алешке, который вникал в разговор с тревожным лицом, опасался, как бы бабушка не разгадала наш заговор. 

Лодку мы отвязали худую, чтобы не так скоро ее хватились, да и ответственности поменьше. 

Остров против деревни, но вода высокая, стремительная, нужно было подниматься почти до дяди Ваниного пикета, чтобы прибиться к острову, а не угодить под Караульный бык, где так крутило и ревело, что оборони Бог оказаться там. 

Долго скреблись мы на веслах, пока поднялись выше деревни. До пикета плыть не решались, там, чего доброго, дядя Ваня изловит нас и застопорит. Приткнувшись к берегу, вычерпали воду. Алешка все поглядывал на уютный бережок, по которому, качая хвостиками, бегали и играли серенькие плишки. Бережок с соснячком, с травкой, с выводками подснежников, медуницы и хохлаток, судя по всему, глянулся Алешке больше, чем остров, утюжком темнеющий за бурной, горбом выгнувшейся рекой. Алешке уже не хотелось на остров. 

Санька решительно взял весло: 

-- Ну, осподи баслови, как говорит бабушка Катерина! -- И оттолкнул лодку от берега. 

Мы с Алешкой сели на лопашни. Работали враз, проворно, чтобы угодить в пролет между сплавных бон. 

Вот в таком же пролете не удержалась лодка, споткнулась о головку боны, опрокинулась и... у меня не стало матери. 

Скорей, скорей в пролет, за ним в реке не так будет страшно, надеялись мы. Стукают уключины лопашней, хлопает Санькино кормовое весло. Головка боны близко, рядом. Храпит на ней вода. Одавило головку, захлестывает. Хоть бы ничего не случилось. Не лопнуло бы весло, не вывалилась бы уключина, не подвернуло бы лодку льдинами или бревнами. "Господи помилуй! Господи помилуй!" -- повторял я про себя и молотил веслом, памятуя заповедь: "Богу молись, а к берегу гребись". 

Прежде бабушка силком не могла меня заставить молиться, но тут приперло -- сам, без понуждения молился. 

-- Не мажь! Не мажь по воде! -- закричал Санька. Он яростно бил своим веслом, чтобы удержать лодку носом наповерх. -- Уснули, что ли-и-и?.. 

Мы, где силенки взялись, налегли на весла, "черпая" всей лопаткой, лицо заливало потом -- утереться некогда, одышкой раздирало грудь -- передохнуть недосуг. 

-- Пор-р-рядок на корабле! -- возликовал Санька, когда бона осталась сзади, нас подхватило и вынесло на речной простор. Кружилась, вскипала под лодкой густая от мути вода, гнала редкие льдины, швыряла их на боны. Лодку качало, подбрасывало, норовило развернуть и хрястнуть обо что-нибудь. 

Первый раз пересекали мы Енисей в ту пору, когда переплывать его и взрослый-то не всякий решался. 

Остров с реки казался совсем близким. Затопленные кусты по берегам его качались, били по воде, и напоминал остров птицу хлопунца: бежит, бежит вверх по воде лохматая птица и никак не может подняться на крыло. 

Силенок наших не хватило. Выдохлись мы и за остров не поймались. От ухвостья острова так отбойно шла вода, что развернуло нашу лодку и поволокло к Караульному быку. Санька судорожно пытался развернуть лодку носом встречь течению, остепенить ее, направить куда нужно, но лодка мчалась, задравши нос, будто норовистая лошадь, и слушаться вовсе не хотела. Много натекло в лодку воды, отяжелела она. 

-- Алешка, таба-ань! -- заорал Санька. 

Но Алешка не слышал его, он молотил и молотил веслом по воде. Рот его был открыт, лицо побелело. Я перехватил Алешкино весло и мотнул головой на старое ведро, плававшее среди лодки. Алешка бросился отчерпывать воду, лодка шатнулась, черпнула бортом. 

-- Тиш-ша! -- - Алешка ровно бы услышал Саньку, оцепенел, но тут же спохватился, начал выхлестывать воду ведром. 

Внизу мощно ревел Караульный бык. Разъяренная вода кипела под ним, катила в унырыш -- пещеру, закручивалась воронками. В воронках веретеньями кружились бревна и исчезали куда-то. Серые льдины, желтую пену, щепье, корье, вырванные с корнем сосенки гоняло под быком. Сверху отваливались камни и бултыхались в воду. Лодка закачалась как-то безвольно и обреченно. Бык приближался, словно он был живой, и мчался на нас, чтобы подмять лодку, расхряпать ее о каменную грудь и выбросить в реку щепье, а нас заглотить в каменную пасть унырыша. 

-- Чего раз-зявил? Р-реби! -- завизжал Санька, и я уже не силой, а страхом поднимал и бросал весла. Алешка все выхлестывал и выхлестывал воду. Лодка сделалась легче, поворотливей, и мы выбили ее из стрежня, выгреблись в затишек, сделанный ухвостьем острова. Лодку подхватило и понесло обратным течением к острову. 

Я сложил весла и обернулся. Еще сажен сто-двести, и нам бы несдобровать, нас унесло бы, прижало к быку, и половили бы мы рыбки, поналимничали. 

-- Пор-рядок на корабле! -- Санька в изнеможении опустил весло. Руки его дрожали. Он посмотрел на них, пошевелил пальцами и веселей прибавил: -- Закуривай, курачи! 

Санька и в самом деле закурил. Махру закурил, украденную у отца, и выпустил большой клуб дыма ртом и ноздрями. Мы с уважением глядели на него. 

Ухвостье острова было затоплено. Тальники и черемухи стояли в воде. Мы протолкнули лодку в кусты, спугнули с них крысу и чуть было не поймали щуренка, прикемарившего на мели, в траве. Покос, что был за кустами, залило по краям, и он казался бережком. 

-- Вот и все! А ты, дура, боялась! -- подмигнул нам Санька, ступив на землю, и вальнулся вверх ногами. Мы на него. Возню подняли. Шум. Смех. Свобода! 

-- Хватит! -- прервал веселую возню Санька. -- Солнце на закат скоро. Самый клев. Алешка, ты костер спроворь, обсушиться надо к ночи. -- И он передал Алешке спички. -- Ты багаж перетаскай, -- приказал он мне, -- и разбрось на остожье. Я животники разматывать возьмуся. 

В лодке Санька завопил; 

-- Кто червей опрокинул? 

Черви плавали по всей лодке, позалезли в щели досок и под поперечины. Долго мы выбирали червей, ругались, кляли Алешку, но он ничего не слышал, мучился с костром, пытался из наносного сырья развести огонь. Червей уцелела горсть, остальных Алешка выхлестал за борт с водою. Санька дал мимоходом подзатыльника Алешке, и тот полез в драку, но ему показали банку с мокрыми червями, и он отступился. 

Костер исходил удушливым белым дымом, огня не было. Санька раздувал его и ругался: 

-- Помощники! Толку от вас!.. 

В кустах я нашел скрученную бересту, и огонь мы все же развели. Хлеб и соль в мешке размокли. Телогрейка Санькина и наши с Алешкой тужурчонки -- хоть отжимай. 

-- Луком питаться будем! -- буркнул Санька и набросился на Алешку. -- ЧЕ стоишь? Червей-то сплавил! Так ищи давай теперича! -- Алешка смотрел на Саньку внимательно, но понять, отчего тот ругается, не мог. Я показал Алешке: копать, мол, надо червяков, искать их на острове, и он послушно отправился куда велели. Санька уже примирительно пробурчал: -- Стоит, чешется, а наживлять чЕ? Сопли? На их налим не клюет!.. 

Долго мы с Санькой распутывали животники, так долго, что завечерело совсем, когда мы управились с этим делом. 

Алешка принес горсть белых рахитных червяков, на которых и нам-то смотреть не хотелось, не то что налиму -- рыбе, любящей червяка ядрЕного, наземного, и чем толще да змеистей, тем лучше. 

Ставили животники в потемках. Казалось нам, чем больше груз на конце, тем дальше мы забросим животник. Санька раскачал груз, как било, и запустил поверх кустов. Я ждал, когда бухнется камень за кустами. Но вместо этого дурноматом заблажил Алешка. Он тихонько подошел к Саньке и стоял сзади, чтобы посмотреть и поучиться ставить животники. Крючок вошел выше Алешкиного колена. Кровища валила ручьем. Когда вынимали крючок при свете костра, Алешка сначала орал, но Санька ткнул ему кулак в нос, и он замолк, только кусал губы и вспотел. 

-- Надрезать кожу придется, -- решил Санька и стал калить над огнем кончик складного ножа. Где-то он слышал, что перед операцией инструмент обезвреживают, изничтожают микробов на нем. Голова Санька! Все знает! 

Алешка не мигая, с ужасом смотрел на Санькины приготовления, но не протестовал, потому что сам виноват кругом. Я сел верхом на братана, придавил его, Санька полоснул ножом по Алешкиной ноге. Алешка брыкнулся, двинул меня коленом в спину, взвыл коротко и дико. 

-- Порядок на корабле! -- деловито произнес Санька. Крючок с кусочком Алешкиного мяса был у него в руке. -- На мясо, говорят, поселенец -- стервоза, пуще всего берет. Попробуем! 

Я вымыл Алешкину ногу, перевязал ее тряпицей из-под соли, и хотя он все еще дрожал, но уже не хныкал, смирно сидел возле костра. Смотреть, как ставят животники, он больше никогда не подходил. 

С берега мы ни один животник так и не забросили -- кусты мешали. Запутали только животники, порезали их, собрали кое-как один, крючков на двадцать, и закинули его с лодки, в улове за ухвостьем. 

-- Ништя-ак! И тут клюнет. Налима здесь пропасть, у острова-то, отец говорил, -- заверил Санька. 

Мокрые, обессиленные, явились мы к костру, возле которого неподвижно сидел Алешка и неотрывно глядел на другую сторону реки, на огни села. 

-- Ничего, Алеха! -- хлопнул его по плечу Санька. -- Заживет до свадьбы. Я вон один раз на ржавый гвоздь наступил, всю пятку промзил. Засохло. 

Алешка не понимал, чего говорит Санька. Он глянул на меня глазами, полными слез, и сказал жалким голосом единственное слово, которое умел говорить: 

-- Ба-ба... 

Я аж вздрогнул. Что сейчас дома делается? Потеряли нас с Алешкой. Ищут по всей деревне. Думают -- утонули. Бабушка небось плачет и кричит на всю улицу, зажав голову. Да-а, спроситься, пожалуй, надо было. Но тогда шиш отпустили бы налимничать. А мне так хотелось наворочать корзину или две поселенцев. 

Я поглядел на другую сторону реки. В деревне светились огни. Между деревней и нами мчалась, шумела уверенно и злобно река. Дальним, высоким светом подравнивало вершины гор, размывая их, отблески высокого, невидного еще из-за гор и лесов месяца падали на середину реки. Застрявшая в кустах, шипела вода, набатным колоколом били бревна в грудь Караульного быка. Живой мир бушевал, ярился вокруг. Он отделен был от нас, недружелюбен к нам. Остров подрагивал. С подмытых яров его осыпалась и шлепалась глина. Непрочно все было вокруг. 

Чем напряженней я вслушивался и всматривался, тем явственней ощущал, что остров уже стронулся с места, и до меня доносились голоса: бабушкин плач, мамин предсмертный крик, еще чьи-то, вроде бы звериные ревы, может, и водяного? Я поежился и ближе придвинулся к огню. Но страх не проходил. Остров вот-вот... 

-- Ба-а-аба! -- заорал я на Алешку. -- Тебе бы все баба! Изнежился, зараза! Попой еще, так я тебе!.. 

-- Не тронь ты его, -- остепенил меня Санька, -- он ранетый -- осознавать надо. Крючки-то вон какие? Налимьи! Вопьется, дак! Давай-ка поедим, а? 

Поели мокрого хлеба с печеными картошками и луком. Без соли. Соль размокла. Алешка тоскливо вздохнул. Не наелся, живая душа, чает калача, и бабы рядом нет -- калачика-то дать. Хлебало есть, а хлебова тю-тю! Набил зобок, чисти носок, Алеха! 

Санька закурил, свалился на телогрейку, глядел в небо. 

Там, в глубокой темноте, будто искры в саже, вспыхивали и угасали мелкие звезды. И была там беспредельная, как сон, тишина. А вокруг нас, совсем близко, бесновалась река, остров все подрагивал, подрагивал, будто от озноба или страха. 

-- Лаф-фа! -- подбодрил себя и нас Санька и стал шевелить в костре, напевать негромко про малютку обезьяну. 

А я думал про бабушку и про налимов. Про налимов больше. Меня так и подмывало скорее смотреть животник. Я уверен был, что если не на каждом крючке, то через крючок непременно сидит по налиму. 

-- Санька, Са-ань! Давай животник смотреть, -- начал искушать я друга. 

-- Ну, смотреть. Не успели поставить. -- В голосе Саньки особой настойчивости не было, сопротивление его слабело, и я скоро его сломил. 

-- Набулькам токо, рыбу распугам... -- Но я чувствовал, понимал -- Саньке тоже не терпится посмотреть животник. 

Мы оттолкнули лодку. Санька взял в руки тетиву животника, начал перебираться по ней. 

-- Не дергат? -- пересохшим голосом спросил я. Санька ответил не сразу, прислушался: 

-- Да вроде бы нет. Хотя постой! Вот! Дернуло! Де-о-орнуло! -- голос задребезжал, сорвался, и Санька начал быстро перебираться по тетиве, я захлопал, забурлил веслом. 

-- Тиха! Крючки всадишь. 

Но я не в силах совладать с собой. 

-- Здорово дергат? 

-- Из рук рвет! Таймень, должно, попался. Налим так не может... 

-- Тайме-Е-нь! 

Батюшки светы! Ну, не зря говорят на селе, что я фартовый, что колдун! Только вот закинули животник, и готово дело -- таймень попался! 

-- Большой, Санька? 

-- Кто? 

-- Да таймень-то? 

-- Не знаю. Перестал дергать. 

-- Ты выше тетиву-то задирай! Выше! Отпустишь тайменя к едрене фене! Давай лучше я! Я -- везучий! 

-- Сиди, не дрыгайся! Везучий... Мотырнет дак... 

-- Дергат? 

-- Ага, рвет! -- опять задребезжал голосом Санька. -- Из лодки прямо вытаскиват!.. 

-- 0-ой, Санечка!.. -- Больше я ничего сказать не мог и закричал в темноту во всю глотку: -- Алешка! АлешкаТаймень попался! Здорову-у-ущий!.. -- Как будто Алешка мог меня слышать. 

-- На последнем крючке, видать, у самого груза. Справимся ли?.. 

-- Ос... осторожней, Са... Санька! -- начал я заикаться, чего qo мной сроду не бывало. 

-- Во! Близко! Иди сюда! 

Я бросил весла и ринулся к Саньке, схватился за тетиву. Веревку дергало, тукало по ней так, будто она к моему сердцу прикреплена. Не помня себя, начал отталкивать Саньку, тащить, и он кричал теперь уже мне: 

-- Тиха, миленький!.. Осторожней! Осторожней! 

Рыба вывалилась наверх, грохнула хвостом. ТайменьИ в самом деле таймень! Ну не везучий ли я! Не колдун ли? 

-- Ой! -- вскрикнул Санька. 

-- ЧЕ? 

-- Уду в руку всадил! Во, зверина! Пуда на полтора, не меньше! Хрен с ней, с удой! Вырежем! Я хоть че стерплю! -- Санька визжал, взрыдывал, а я боролся с рыбиной и никак не мог подвести ее к лодке. 

-- Это он в затишек со струи забрался. Пищуженец попался, он его и цапнул! -- объяснил мне Санька рыдающим голосом, но я не слушал его. Мне сейчас не до Саньки было! 

-- Греби к берегу! Здесь не управиться! -- прохрипел я. Санька рванулся к веслам, запутался в животнике, забыл, что он ведь тоже на крюк попался, и тут в мои бродни вцепился крючок. Я тоже попался в животник. 

-- Уйде-от! -- завопил я, когда почувствовал, что рыбина пошла под лодку. -- Уйде-о-от!.. 

Санька упал на борт, сшиб меня, лодка черпанула бортом, медленно завалилась на бок, и меня обожгло холодной водой. Я забултыхался. Рядом бился Санька. Его запутало животником. 

-- А-а-а! -- взревел Санька и пошел ко дну. Я успел схватить его за рубаху. 

-- Санечка, не тони! Санечка!.. -- Я хлебнул воды. Скребнуло в носу, в горле, но я не выпускал Саньку. Меня дергала за бродень рыбина, тянула вглубь, на струю. Рука моя стукнулась обо что-то твердое. Льдина! Я вцепился пальцами в ее источенную, ребристую твердь. 

-- Са... Льдина!.. 

-- Ба-а-ба! -- разнесся вопль на берегу. Алешка или углядел, или почувствовал, что с нами стряслась оеда. 

-- Палку, Алеш!.. 

И Алешка понял меня, но хорошо, что не услышал моих слов, не побежал за палкой -- не успел бы. Он ухнул в воду, наклонил черемуху. Я отпустился от льдины и схватился за куст одной рукой, затем подтянул к себе Саньку. 

Мы перебирались по гибкому кусту руками. Корень у него оказался крепким, выдюжил. Алешка подхватил и выволок Саньку на берег, я вылез сам. Без бродня. Рыбина сняла с меня обуток. Дедушкин бродень. И ушла с ним. Никто уже не дергал животник. Я весь был им опутан и услышал бы рыбину. Санька оторвал крючок вместе с коленцем и выпутался из животника. 

Санька клацал зубами. Алешка все звал бабу. Я упал на берег, стукнул кулаком по мокрой земле. 

-- От... отпустили!.. Такого тайменя отпустили-и-и! 

-- Ба-ба! Ба-ба! -- кричал Алешка, глядя на редкие теперь уже огни в селе. 

Я вскочил с земли и дал Алешке по уху. Он не ожидал этого, кувыркнулся на траву и сразу смолк. 

-- Обормот большеголовый! -- орал я на Алешку.-- Такой тайменище ушел! А он -- баба! Ты чЕ сидишь? -- взъелся я на Саньку. -- Завяжи руку, и станем животник распутывать... Расселись тут... Рыбаки! Другой раз свяжусь я с вами! 

Первый раз в жизни возвысился я над Санькой, командовал им, и он -- куда что делось? -- подчинялся мне, как миленький, и даже несмело попытался утешить, когда помогал распутывать животник. 

-- Может, это и не таймень вовсе. Может, налим... большой... 

-- Я не отличу вилку от бутылки! Опорок от сапога не отличу? Сам ты налим! 

Распутывали животник. Руки порезало льдом, сводило пальцы стужей и мокром. Я дул на руки, пытаясь согреть пальцы. 

-- Ты бы отжал лопоть, погрелся, -- снова заговорил Санька, и снова робким, простеньким голосом. -- Ноги у тебя рематизненные... Захвораешь. 

-- Не сдохну, не беспокойся! Ночь-то скоро пройдетА рыба где? Плават по дну, хрен достанешь хоть одну!.. 

Санька потом не раз мне говорил, будто в ту темную-темную ночь он понял: характером я весь в бабушку свою Катерину Петровну, а не в деда, как утверждает она. 

Но тогда он ничего не говорил. Помалкивал и дело делал. Алешка, получив оплеуху, дрова таскал, несмотря на боль и рану. Огонь поднял до небес. Живо навел я тут порядок. Разбаловались, понимаешь! Все бы им игруньки, бабы да мамы!.. 

Животник мало-мало наладили, наживили снова, я забрел в воду, привязал его к кусту и закинул недалеко. Санька ждал меня на берегу, к огню не уходил.

-- Чего тут дрожишь? -- прикрикнул я на него и пошел к стану. Санька тащился за мной, придумывал и не мог придумать, чего бы сказать дружеское, умягчающее отношения в беглой артели, оставшейся без транспорта, почти без харчей и обуток, -- вор слезлив, плут болтлив. 

Разделись, отжали рубахи, штаны. Нагишом прыгали у костра, пока сушилась одежда. Я помаячил Алешке, чтобы принес из старого остожья сена. Прелое было сено, одонье. Кто же доброе оставит? Доброе зимой вывезли. И все же не на голой земле плясать. 

Сделалось совсем холодно. Мокрую траву на покосе подернуло изморозью, будто серебряные хвосты волшебных, сказочных птиц, да нам-то не до сказок! Не до красот! Напялили сырую одежонку. Алешка почернел от боли, от знобкой стужи. Я оторвал от подола рубахи лоскут, перевязал еще раз ему ногу. Рана была мокрая, сочилась кровью. Санька грел у костра завязанную с крючком руку, то и дело принимался на нее дуть, но не выл. И Алешка не выл, бабу тоже больше не звал -- артель сдавала, надо было что-то придумывать, так нам не выдюжить до утра. 

-- А ну, убирай костер! -- скомандовал я, когда мочи уж никакой не стало от холода, зуб на зуб не попадал. Мигом перенесли костер на другое место, замели смородинным веником угли в сторону, на прогретую землю набросали веток, сена и тесно улеглись. 

-- Тепло? 

-- Маленько снизу пригреват, -- отозвался Санька. 

-- Ксенофонт-рыбак всегда так делат, когда на берегу ночует. 

-- Надо было с ним попроситься. Может, бы взял? 

-- Ага, возьмет! И возьмет, дак поселенца дохлого уделит. 

-- Мы и такого не добыли. 

-- Постони!.. Тайменища вон какого прокрякали! Фартит таким недоумкам! В роте рыбина была!.. 

Санька засыпал. Уже на отходе ко сну вяло и безразлично выдохнул: 

-- Попадет нам и за лодку, и за все... 

-- Тайменя бы выволокли, тогда хоть сколько попадай... 

Ребята заснули. А я ворочался и никак не мог забыться -- недавно со двора, а уже тоска изняла! Явственно видел я, до боли ощущал каждой жилочкой краснохвостого тайменя -- на полтора пуда! В серебряных пятнах по скатам толстой спины, с пепельно-серыми боками, с белым нежным брюхом. Огромного, открывающего огненные жабры, хлестко бьющего хвостом по доскам лодки. И еще толпу деревенского люда видел на берегу. Мужики, женщины, ребятишки смотрели, как я иду, согнувшись под тяжестью рыбины, хвост ее волочится и бьет по камням. Я бы уж обязательно его живого домой притартал -- неживую если рыбу домой приплавишь, ловиться впредь не будет -- Ксенофонт говорил, И вот я иду, пру домой тайменя, а про меня говорят, а про меня говорят... И только хорошее: что везучий я, что колдун и что такому удачливому человеку ничего не страшно будет в дальнейшей жизни... 

Нет тайменя. Нет лодки. Ничего нет. Темная-темная ночь кругом. Ворчит река, плещется, буйствует, пьяная от половодья. И где-то в ней ходит таймень с оторванным крючком и с броднем. Ну что ему стоило? Ведь все равно, если запутается животником за корягу или за камень -- сдохнет. Так уж лучше бы... 

А может, он зацепился крючком за куст! Ворочается там, бьется, а я лежу здесь колодой... 

Быстро насунул я Санькины драные сапоги, поспешил к воде. Что-то шевелилось в кустах, поталкивало их. Льдины. Из подмытых яров острова все отваливалась, отваливалась земля, выпугивая из норок береговушек, и они молча, слепо выметывались в ночь, мчались от яра и пропадали во тьме, поодиночке, всегда птичьей толпой живущие, стайные, веселые птички, куда они одни-то? Будут летать, пока не упадут в воду либо ударятся в скалу. Никогда об этом не думал, не гадал, а вот увидел, и жалко сделалось пташек, спасу нет. 

Заблудшие льдины привидениями кружились в темной воде, сталкивались, хрустели, шуршали, старчески рассыпались, даже шептались, охали едва слышно и куда-то исчезали. Но тут же белесое пятно возникало во тьме, надвигалось, резало, подминало кусты, утыкалось в глину, чавкало, жевало и, словно обожравшись, разламывалось или, огрузнув, тонуло в гуще воды и ночи. Нет тайменяУшел! Скрылся! Вон какая она, река-то. Иди куда хочешь. Везде дом. 

На всякий случай я все же обошел ухвостье острова -- не тайменя, так лодку, может, притащило. Вода шла на убыль. Мокрые кусты поднимались по заплескам, распрямлялись, стряхивали с себя ил. В кустах плюхалось что-то живое -- может, крысы, может, комья глины, может, и сами водяные? Из-под ног моих снялся куличишка-перевозчик, как ни в чем не бывало запиликал звонким голосом. Тут же ответно запел другой и пошел этому навстречу. И соединили кулики песню, и умчались за протоку, бегают по берегу, заигрывают. 

Беззаботные, вольные птички. Куда захотят, туда и подадутся. А тут вот лодку унесло. Таймень ушел. И хоть вой, хоть молись -- никто не услышит. Тут вроде бы и до Бога-то дальше -- не докричаться, тут, как на чужбине -- кости и те по родному берегу плачут. 

Нет счастья на земле. И вовсе я невезучий. Никакой я не колдун. Если б колдун был, разве бы не приколдовал тайменя? 

У моих ног взревела вода, и я очнулся. Не заметил, как оказался у приверхи острова. Кусты здесь измочалило, зачесало водою на обмысок, торчмя наставило под берегом бревна, вывороченные коряги, набило хлама и льда меж них. Все это шевелилось под напором воды, хрустело, ломалось. Приверху острова сдавливало, словно головку боны, и казалось, вот-вот сорвет остров с якорей, закружит, изломает на куски, развеет по реке этот земной каравай, рыбам его скормит и нас забьет, как мышат, захлещет. 

Повернувшись, быстро побежал я от приверхи. Шум и гул воды отдалился. Я сел на подмытый яр, под которым в белых полосах пены ходила неспокойная вода, и стал глядеть на село. Возле дяди Ваниного пикета попрыгивал и метался костерок. Знал бы, ведал дядя Ваня, как таймень обошелся с нами и что кукуем мы без лодки, от мира и от людей отрезанные... 

В селе огней нет. Спит село. Если и горит в нашем доме лампа, отсюда не увидать, дом наш во втором посаде, и почти на задах. Бабушка молится сейчас, плачет, и дед горюет, молча. Мужики сети готовят, багры, неводы и кошки -- ловить нас. Утром весть об утопленниках облетит село и взбудоражит его. Явится к нам Митроха, председатель сельсовета, о котором бабушка говорит, что если б ему песий хвост, так он бы сам себя до крови исхлестал, и крупный опять будет у Митрохи с бабушкой разговор -- давно они уж только "по-крупному" говорят. Пока бабушка забивает Митроху, хоть он и шишка, но тот только и ждет случая, чтоб бабушку уязвить или выслать на север, как "злостный для общества элемент". 

Что мы наделали! Как я додумался башкой своей до всего этого? Заест Митроха бабушку. Он и без того на нее зуб имеет. Митроха сватался в молодости к тетке Марии, но отчего-то дед и бабушка не согласились отдать за него дочь. Отдали бы, чего им стоило? Не самим ведь замуж-то. И не все ли равно, Зырянов -- скупердяй и злыдень, да еще с грыжей, или горлопан Митроха? Однажды я заблудился на увале. Ходил по грибы и заблудился. Митроха нарезал там делянки дроворубам и услышал мой крик. Он взял меня за руку и привел домой. Конечно, я бы поорал, поорал и сам бы нашел дорогу домой. Не раз такое случалось. И вот надо же было Митрохе оказаться в лесу. 

Митроха сказал бабушке властно и строго: 

-- Безнадзорный парнишка. А безнадзорные дети должны жить в детском доме, догляженные и обихоженные. 

-- А он не догляжон? Он не обихожен? Да у него имушшества, может, больше, чем у других ребят, хоть они с матерями-отцами! Я вон ему сумку из свово фартука сшила. В школу еще осенесь, а я уж сшила, с ручками и с кармашком для чернильницы, как городскому... 

-- Мне не переговорить и не перекричать тебя, несуразная старуха! -- не дослушав бабушку, замахал руками Митроха. -- Но вот что запомни: если парнишка будет болтаться где попало, я меры приму! 

С этими словами Митроха надел фуражку и вышел, бабушка так и осталась посреди кути, расшибленная словами: "Меры приму!" 

Во дворе Митроха нарвался на дедушку, который, видать, весь разговор слышал. Дед воткнул топор в чурбак и, как всегда, тихо, по увесисто сказал Митрохе: 

-- Вот что, Митрофан Фадеич! Ты мою старуху не пужай. Ребенок был при нас, при нас и останется. -- Помедлил и добавил: -- Не ровен час, сосед наш, Левонтий, услышит, да пьяный ежели... Кто тебя отбирать будет? 

Митроха знал -- дяде Левонтию хоть Бог, хоть царь, хоть какая власть -- нипочем, если он напьется. К тому же дядя Левонтий меня любит так же, как и я его, и он село в щепки разнесет, в случае чего, из Митрохи душу вытрясет. И все же боюсь я Митрохи. И бабушку мне жалко. А ну как "примут меры" из-за нас с Алешкой? 

-- Бабушка! Ба-абонька-а! -- задрожал я губами, но тут же вспомнил про Алешку и не позволил себе расклеиться. Мне было холодно, одиноко и жалко самого себя. 

Вода засеребрилась от просвета, занявшегося в межгорье. В безостановочном, стремительном беге река. Но мне все казалось -- не вода это, а остров, и я вместе с ним, все мы мчимся вдаль, среди ночи, средь реки, не имеющей берегов, остров теряет кусты, сыплет комья земли, будто подбитая птица перья. И не убывает вода вокруг острова, а прибывает, прибывает. Скоро она подберется к покосу, смоет костерок, нас унесет к Караульному быку, закружит, торкнет о камень... 

Я тряхнул головой. Огонек на той стороне, у дяди Ваниного пикета, почти погас. Ночь, поздняя уже, глухая и студеная ночь. 

Снова пришел на ум Митроха. 

Рыбачил я как-то выше деревни, у этого самого пикета и засиделся допоздна. 

Теплое тогда лето было, погожее. На реке межень, и Енисей не ревел, не свирепствовал, как сейчас, катился легко, светлый, облегченный, молодой. На закате солнца стал веселее брать елец на таракана и на кобылку, но как солнце закатилось -- бросила клевать рыба, и я сидел на бревне просто так, глядел на реку, на привычные горы и не заметил, как наступила темень. 

На реке показался огонек. Он словно бы блуждал по ней, кружился. Вот миновал Манский бык, угодил в проран между бонами, сделался ярче, краснее, стал надвигаться на займище. 

-- Какая деревня-а-а? -- спросили из темноты. Я сложил руки трубочкой и охотно откликнулся, потому что было мне радостно сообщить незнакомым людям о родном селе, о себе, о том, что есть мы на свете. Огонек поплыл на мой голос, и скоро я услышал: 

-- Приветствую вас, милое дитя! 

Дитем, да еще милым, меня никто и никогда не называл. И я от удивления не знал, что сказать человеку на плоту, точнее, на салике из четырех бревен. Костерок шевелился на каменных плитах, выложенных очагом. Человек стоял с приподнятой шляпой, свет играл в его глазах и морщинах. Он улыбался мне, как ближнему родственнику. 

-- Здравствуйте! -- сказал я и принял веревку. Человек сошел на берег, мы учалили за камень салик. Пока учаливали, незнакомец успел меня расспросить обо всем: и о селе, и обо мне, и о дедушке с бабушкой. Словно бы ехал этот человек на праздник, так был он оживлен, говорлив, приветлив. И мне тоже передалось его настроение, хотелось разговаривать, разговаривать. Я помог незнакомцу перенести костерок и мешочек с плота. 

-- И сейчас мы будем варить кулеш. Вы знаете, милое дитя, что такое кулеш? 

Я почти с восторгом признался, что не знаю. 

-- Жизнь состоит из сплошных открытий. И вы сейчас узнаете, милое дитя, что такое кулеш. -- При этом незнакомец снял шляпу и обнажил редковолосую голову. 

Я бегал по берегу, собирал дрова, подкладывал их в костер. Человек хвалил меня за усердие и все улыбался беззубым, широким ртом и говорил мне, как в песне: "Милое дитя". 

Кулеш сварился и оказался жиденькой пшенной кашей, приправленной береговым луком. Я нащипал луку на бычках. Незнакомец попробовал варево, зажмурился и тряхнул головой: 

-- Божественно! 

Дал мне попробовать, и я сказал: 

-- Да-а-а! 

Ложка была одна. Незнакомец складным ножиком быстро обстругал щепку, соорудил из нее черпачок, ложку отдал мне. Я начал отказываться, но незнакомец погладил меня по плечу: 

-- Хозяину этого мира, -- он обвел гибкой рукой вокруг, -- почет, уважение и ложка. А я, милое дитя, могу употреблять еду какую угодно, где угодно и чем угодно. Научен уважать пищу! -- Он важно и смешно приподнял палец, после чего отхлебнул из черпака пищу, пригодную для беззубых, и продолжал: -- Великий Горький сказал: "Человек выше сытости!" Но годы прозябания перевернули в моих глазах многие слова, и понял я, что словами, даже великими, не пропитаешься, понял я, что без слов прожить можно, без пищи -- нельзя, и что доброму человеку сухарь во здравие, а злому -- и мясо не впрок. Годы учат мудрости, милое дитя! 

Он и еще много говорил мне непонятных слов, доверительно, как равному, близкому товарищу, и понял я: дяденьке этому долго пришлось жить без близких людей и молчать. 

Мы дохлебали кулеш. Незнакомец вымыл котелок, ложку и убрал их в мешок, после чего свернул цигарку из казенной махорки, прикурил от уголька и блаженно вытянулся на камнях, чувствовалось, да и видно было по всему, да он этого и не скрывал, как вольно ему, как хорошо жить и наслаждаться жизнью. 

У костра незаметно, будто тать, возник Митроха. Молча, сурово оглядел он дяденьку, меня, салик и потребовал документы. Незнакомец ответил: "Охотно!", засуетился, складничком подпорол подкладку шляпы, достал из-под нее бумажку. 

Митроха нагнулся к огню, зашевелил толстыми губами. Читал он долго, затем выпрямился и заявил: 

-- Так я и знал! 

-- Что вы знали, молодой человек? -- Незнакомец уже оправился от наскока Митрохи, не суетился больше, но и не улыбался. Лицо его сделалось мятым, усталым, досада была во всем его облике. 

-- Что ты за птица? 

-- Справка по всей форме. Я освобожден досрочно и, значит, заслужил право, чтобы ко мне обращались на "вы", так же, как я обращаюсь к вам. 

Митроха смешался, переступил со здоровой ноги на хромую, прокашлялся громко и с новым напором продолжал: 

-- Кем был до изолирования? 

-- Капельмейстером. 

-- А-а, сразу видно придурка. У нас в партизанском отряде каптенармус был, тоже вертлявый, говорун, тожа под антелигента работал. 

-- Капельмейстер и каптенармус, смею вам заметить, слова несколько не идентичные. 

-- Чево-о-о? 

-- Не идентичные слова, говорю. 

-- Я б тебя раньше за такие слова!.. 

-- О-о, в этом я не сомневаюсь. Верните мне справку. 

-- Куда путь держишь, брехло? -- Митроха меж двух пальцев, брезгливо протянул старику бумажку. 

-- Видите ли, молодой человек, -- все так же мягко, но не без презрительности в голосе заметил старик, убирая справку в шляпу, -- я досконально изучил вопросы, на которые обязан отвечать и на которые не обязан. Ваш последний вопрос я отношу к числу необязательных. -- Старик нахлобучил шляпу и в упор глянул на Митроху. -- В ответ на все ваши вопросы я позволю себе задать один-единственный вопрос: скажите, кто вас научил и кто вам поручил подозревать людей и допрашивать их? 

-- Никто. Я сам. 

-- Благодарю за откровенность. А сейчас, может быть, вы будете так любезны, что оставите нас? С мальчиком куда приятней беседовать. 

-- Этот мальчик! Этот мальчик дошляется! Я его спроважу в детский дом! 

Старик вскочил, сжал кулачишки и, надвинувшись на Митроху запавшей грудью, прокричал срывающимся от гнева голосом: 

-- Детей-то, хоть детей-то оставьте в покое! -- Старик тут же расслабился, плечи его опустились: -- Уйдите! Прошу вас! Умоляю! 

Митроха, дразнясь, прошамкал: 

-- Умоля-аю! Прошу-у! У-у, оглодыши! Поначитались, понаучились всяким словам! -- и пошел, злобно загребая камешник хромой ногой. -- Чтоб к утру духу не было! -- уже с яра, из темноты гаркнул он. -- А ты, гадючье семя, чтоб сейчас же домой! 

Я сидел у костра раздавленный, убитый. Мне еще никогда не было так стыдно и больно за себя, за село родное, за эту реку и землю, суровую, но приветную землю. Я не мог поднять глаза на старенького дяденьку, который не разговаривал, не тараторил больше, а, согбенный, недвижный, глядел в огонь. Потом, так ни слова больше не сказав, он перенес головешки на салик, мешок перенес, отвязал веревку и уплыл в темноту... 

И долго колебался на реке одинокий огонек. Мне хотелось побежать за ним, догнать салик, попросить у незнакомца прощения, сказать, что село у нас хорошее, что к приезжим у нас люди приветливы. Вон хоть дядю Левонтия, хоть Мишку Коршукова спросить... Но огонек отдалялся, отдалялся, становился все меньше, меньше, пока совсем не затонул в безвестной темной дали. 

Я не могу забыть ту ночь и старенького человека в шляпе, помню и огонек, приплывший ко мне по реке. Теплом и болью отражается его свет в моей душе. Что-то тревожное пришло в мою жизнь той ночью, и сам огонек с тех пор обрел в моем понятии какой-то особый смысл, он не был уже просто пламенем из дров, он сделался живою человеческой душою, трепещущей на мирском ветру... 

-- Я-а-а! А-а-а!.. -- Я вздрогнул, услышав голос, почувствовал, как все во мне дрожит до последней кровинки, как стучат зубы -- ох, не миновать мне веснухи после такой простудной ночи. 

По другому берегу Енисея метался огонек, и вроде бы на самом деле кто-то кричал. Вот от большого огня отделился язычок пламени и стал мотаться из стороны в сторону -- нам махали -- догадался я и заорал: 

-- Санька! Алешка! Скоро приплывут! Наш костер увидели!.. 0-эй! -- Я замахал руками, запрыгал, как будто меня могли увидеть. 

-- Э-э-эй! -- закричал Санька, воспрянувший ото сна. Алешка тоже проснулся и повел свое: 

-- Бу-у-у-у! 

Но приплыть к нам скоро не смогли. С рассветом наплыли туманы, затопили горы, реку, остров, и остался наш только костерок на свете да мы вокруг него, забытые, покорные, тихонькие. 

-- Надо животник посмотреть. 

-- А, пошел он! -- плюнул я. Не хотелось мне уходить от огня в белую сырую наволочь, не хотелось брести в воду. Воспоминания о старом путнике и Митрохе разбередили меня. Домой мне хотелось, к бабушке. Спать мне хотелось, и не было ни малейшего желания даже шевельнуться. 

-- Ладно, я посмотрю, -- храбро сказал Санька, но не поднялся, однако, от костра. 

-- Валяй! -- сонно кивнул я. 

Санька поежился, со свистом втянул синими губами воздух и, держась за бок, послушно побрел в туман. 

-- Во! Один попался! -- Но меня даже это сообщение не обрадовало. Все было мне нипочем, ничего я не боялся, ничему не радовался. 

А Санька, видать, застудил больной бок, надо бы его вернуть, но сил не было даже на окрик, да и скрылся Санька с глаз. 

Сошел туман с реки. Проглянуло мутное солнце в небе. От села отплыла лодка. Санька с Алешкой побежали на берег, замахали руками, я не поднялся от огня, сидел на сыром крошеве сена и смотрел, как затухают головни, обрастая дрожливым серым куржаком, как затягивает угли сырой шипучей дремой, и вспоминал тот огонек, того дяденьку. Уплыть бы с ним куда глаза глядят и нигде не останавливаться, плыть и плыть, до самого края земли, за ним исчезнуть, навсегда и от всех... 

-- Эт-то што вы удумали, разъязвило бы вас, а? Эт-то кто жа вас надоумил, а? -- еще с реки, из лодки закричала бабушка. Алешка заблажил, спрыгнул с яра, побрел встречь лодке, несмотря на рану. Бабушка подхватила его, отвесила мимоходом затрещину. Не переставая ругаться, она вымахнула на берег, схватила хворостину, погнала Саньку в лодку. -- А вот тебе! А вот тебе! Не сманивай! Не сманивай! 

Я подошел к лодке. На корме сидел Ксенофонт, в лопашнях Кеша, осудительно, с превосходством всегда правого человека смотревший на нас. 

-- Не трогай Саньку! Ему крючок в руку всадился. Это я сманил! Бей! -- И с ненавистью посмотрел на ухмыльнувшегося Кешу. 

-- Т-ты-ы-ы? -- Пока бабушка собиралась с духом, Санька вьюном скользнул в лодку и притаился. -- Так я тебе и поверила! Так я тебе и поверила!.. 

Бабушка порола меня до тех пор, пока не сломался прут. Отбросив переломившуюся прошлогоднюю талину, от которой и больно-то нисколько не было, она запричитала, выкашливая перехваченным сердцем: 

-- Да што за наказанье такое? Да за какие грехи на меня навязались кровопивцы?.. 

-- В лодку идти, чЕ ли? 

Кеша уже не улыбался, Ксенофонт подмигивал мне, маячил, прыгай, дескать, скорее в лодку да ко мне поближе -- на корме не достанут... 

Но я, набычась, стоял на берегу. 

-- Иди лучше в лодку! Запорю! До смерти ведь запорю! -- затопала ногами бабушка. -- Х-хосподи! Вот дедушко-то родимый! Забей его... Забей... -- Она сцапала меня за ухо и повлекла к лодке. 

Не медля ни минуты, Ксенофонт оттолкнулся, лодку качнуло, бабушка осела, схватилась за борта. Развернулись, поплыли. Бабушка черпнула рукой за бортом, приложила сырую ладонь к губам. 

-- Налим где, Санька? 

-- Ой, забыл! Вот гадство, забыл! 

-- Поворачивайте назад! -- потребовал я. 

-- Я те поверну! Я те поверну! Так поверну, что своих не узнаешь! 

-- Поворачивайте лучше, а то всех перетоплю! -- процедил сквозь зубы я со всем злом, какое скопилось во мне за эту проклятую ночь, и шатнул лодку. 

-- Сенофонт! -- взмолилась бабушка. -- Поворачивай, батюшко, поворачивай, родимый! Он ведь обернет лодку-то!.. Де-эдушко, дедушко вылитый... Сатана сатаной, как рассердится... 

Ксенофонт ухмыльнулся и развернул лодку. Он ведь дедушкин брат, значит, мне сродни. 

В одном бродне, в грязной и драной рубахе, в мокрых штанах, пошлепал я по берегу, по глине. 

-- Красавец какой! -- сказала бабушка. -- Тебе ишшо за обуток будет! Новые почти бродни уходил... 

Налима я нашел в воде. Санька забил его и продел в жабру таловую ветку с сучком. На ветке я и приволок налима. 

-- Налимище-то! -- принялся измываться надо мною Кеша, но я смазал ему рыбиной по морде, и он заутирался рукавом: -- ЧЕ размахался-то? За ним еще приплыли, как за нобрым!.. 

-- Как поселенца делить будете -- повдоль или поперек? -- Бабушка тоже насмехается, отошла, отдышалась. 

-- Разделим... 

Переплыли реку в тягостном молчании. Вышли из лодки. Я потребовал у Саньки ножик, разрезал налима на три части. Голову мне, поскольку я оказался в конце концов главным ответчиком за все. Середину -- Саньке, раз он вытащил налима, хвост Алешке -- он только ныл, бабу звал, и никакого от него толку в промысле не было. 

Бабушка сварила уху из двух кусочков налима и, не знаю уж, нарочно или с расстройства, пересолила ее. Но я все равно выхлебал уху и остатки выпил из чашки через край. Алешка несмело звал бабушку хлебать с нами -- в нашем доме не принято было есть что-то по отдельности, да бабушка сердито замахала на нас обеими руками: 

-- Понеси вас лешаки с налимом вашим! 

Вечером прибыл дедушка. Он пилил в лесу швырок -- мужики наши сбивались в артели и заготавливали на продажу дрова веснами, пока было пустое время до пахоты и сева. Обо всех наших злодеяниях было ему доложено с подробностями и даже с прибавлениями. 

-- Чего же ты сводишь людей-то с ума? -- укоризненно сказал дед. -- Шутки тебе с водой? 

Я молчал. Дедушкины укорные слова тяжелей бабушкиной порки. Но скоро деду, как всегда, жалко меня стало, и, дождавшись, чтоб бабушка скрылась с глаз, он участливо спросил: 

-- Лодку-то как отпустили? 

-- Таймень опрокинул. 

-- Так уж и таймень? 

-- Не сойти мне с этого места!.. 

-- Ладно, ладно. Лодку вашу Левонтий поймал. 

-- А чЕ тогда бабушка талдычит: платить за лодку, платить за лодку!.. 

-- Пужат. Ты знай помалкивай. 

Дед потолковал еще со мной о том о сем, подымил табаком, затем протяжно вздохнул и повел меня в хибарку бобыля Ксенофонта. 

-- Вот тебе соловей-разбойник. Опекунствуй на рыбалке. До смерти он теперь пропащий человек. Пушшай хоть с тобой на реке болтается. 

Дед и Ксенофонт закурили, как бы порешив дело, и сидели, покашливая, изредка обмениваясь вялыми и неинтересными словами: "Пилы ныне дерьмо, зуб то крошится, то вязнет..." -- "Н-на. разживетесь вы на этом швырке..." -- "Разживемся. А тут ишшо соку березового опилися, пообслабели. Едва ноги волочили..." -- "Дак ить не маленьки! Посивели в лесу-то..." -- "Посиветь-то посивели, да не поумнели..." 

Старая, полутемная избушка наполнялась махорочным дымом, мухи в нем вязли. Я примостился возле кособокого, некрашеного окна, ловил на нем мух и запихивал их в спичечный коробок -- про запас -- летом на ельца и хариуса наживка. Ловил я мух, слушал, не заговорят ли о чем еще братья, но они уже выговорились и помалкивали, смотрел на Енисей, поблескивающий за домами, за заплотами и огородами, и не верил своей участи. Уж с Ксенофонтом-то мы половим рыбки! Уж потаскаем налимчиков! Может, и тайменя того сыщем? Ну, не того, так другого. Мухи все вязли в дыме, угорело тыкались в углах, лепились на стекло -- отдышаться. 

Вот жизнь какая извилистая! И несчастья, и счастье -- все в ней об руку, все рядом ходит.