Можно ли сказать, что автор поэмы «Суд памяти» работал только в традиционных формах?

Можно ли сказать, что автор поэмы «Суд памяти» работал только в традиционных формах?

Если брать его стих как таковой, да, если же рассматривать все произведение в целом, – нет. Такое органическое соединение различных форм охвата действительности, разнообразие интонаций, ритмов, какое наблюдается в поэме, – редкое соединение. Для полного выражения темы произведения нужны были все тона: холодность, ирония, сарказм, тоска, печаль, грусть, юмор, радость. Почти вес это есть в поэме. При чтении ее радуешься тому, как широко, многогранно и вместе с тем конкретно, «детально» воспринимается мир поэтом. Отсюда – доходящая до дерзости смелость сравнений, уподоблений, метафор, которыми изобилует поэма:

Летит Земля, 

С восхода до восхода, 

Из года в год, 

Со скоростью мгновенной, 

Великая!

В ногах у пешехода

И капельная точка

Во Вселенной.

И рядом с этой «громадой» – картина, поражающая меткостью тончайших наблюдений:

Под Калачом, 

Уйдя в ночную глубь, 

Бессонный трактор залежь поднимает, 

И пуля, 

Словно камешек на зуб, 

На острие стальное попадает.

И, повернувшись медленно, 

Опять

Ложится в землю, 

Как зерно ложится

В критике много писалось о выразительности и, главное, характеристичности исаевских эпитетов и сравнений: «сухой, как жесть, фельдфебель», «муравьи рассыпаны, как порох»… Блестящей поэтической находкой признавалась глава десятая с ее единственным в своем роде рассказом Ганса о том, как взявший его в плен Русский солдат приказал, ему одному идти на восток и как тот шел, замерзая, пока не натолкнулся на землянку:

Мне женщина открыла дверь

И вдруг

Как оступилась, 

Отступив за дверь, 

Как будто я не человек, а зверь.

Как будто автомат еще со мной.

Забилась в угол.

За ее спиной

Дышали дети – волосы вразброс, 

И только там я поднял руки, Хорст!

Но самые крупные поэтические находки, обеспечившие успех поэту, – это два смело интерпретированных Егором Исаевым образа; образ немецкого стрельбища и образ человеческой памяти. На контрастном развертывании их построено все произведение. С немецким стрельбищем в поэме связывается как война, так и все, что угрожает самому существованию жизни на земле. Напротив, понятие человеческой памяти персонифицируется поэтом и поднимается до значения реалистического символа, подобно тому как персонифицируется, например, в фольклоре Судьба, Доля или Горе-Здосчастье в одноименной древнерусской повести. Но в отличие от этих образов, у Егора Исаева олицетворенная человеческая память – не злой гений человека, а добрый, энергичный, неутомимый защитник жизни.

В философии и литературе давно бытуют афоризмы: «память – злой бич человека» и «люди – машины, призванные забывать». В романе «Огонь» Анри Барбюс противопоставил им утверждение, выстраданное в окопах первой мировой войны: люди не должны ничего забывать, если не хотят, чтобы повторилась новая кровавая бойня. Как бы подхватывая и развивая эту мысль, Егор Исаев показывает, что, если и после второй мировой войны память снова изменит человечеству, может прекратиться сама жизнь на земле. «Поэт убеждает, агитирует. Это речь оратора, - верно, определял творческую манеру поэта А. Урбан.- Для нее характерны восклицательные интонации, подчеркнутые повторения, публицистичность мысли. И в то же время возникает поэтическая картина, возвышающаяся до символических обобщений…».