Тема судьбы в Старшей Эдде

Тема судьбы отчётливо прослеживается во многих песнях «Старшей Эдды», являясь одним из основополагающих философских мотивов. Древние скандинавы выработали свой взгляд на этот вопрос. Именно он во многом определяет специфику «Старшей Эдды». Всю глубину описываемых событий можно постичь лишь глядя на них сквозь призму осознания неотвратимости происходящего – так, как на них смотрели неизвестные создатели «Старшей Эдды».  И мифологические, и героические песни проникнуты своеобразным трагизмом: герои эпоса гибнут, по большей части страшной смертью, которую они, как правило, смело принимают, а в ряде случаев идут ей навстречу (Брюнхильд, Сигурд, Гуннар, Хёгни). Представление происходящего в свете неумолимого рока придаёт ему ещё больший трагизм. В мифологической эсхатологической концепции мир движется к «сумеркам» и асы знают о своей неминуемой гибели и её причине – нарушении данных ими обетов. Мотив нарушения клятв – также один из ведущих и в героическом эпосе. Он тесно переплетается с мотивом судьбы.  Сигурд, бургунды – Гьюкунги, Атли и другие персонажи погибают именно из-за несоблюдения торжественно данных клятв. Правда, стоит заметить, что ссылки на судьбу, норн и т.п. становятся особенно частыми в поздних записях эпических произведений, где они, возможно, уже лишаются прежнего значения, однако предсказание грядущих судеб героев принципиально важны для героических сказаний.



Поэтому в скандинавском эпосе нередко упоминаются и те, кто непосредственно определяет судьбы всех живущих – норны. Норны (nornir) – древние, могущественные богини судьбы, имена их –Урд (Urr, «судьба»), Верданди (Verandi, «становление») и Скульд (Skuld, «долг»). Они прядут нити человеческих судеб и в урочный час обрывают их. Провидица в песни «Прорицание вёльвы» говорит о них:

Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Вердани, -

резали руны, - 

Скульд имя третьей;

судьбы судили,

жизнь выбирали

детям людей,

жребий готовят.

Еще норн называют хранительницами материи всего творения, ведь они орошают Мировое Древо Иггдрасиль водою источника Урд, смешав ее с грязью, чтобы ясень не гнил. Даже Один подвластен норнам; эти божества древнее Одина. По мнению ряда ученых, происхождение норн связано с фазами Луны. На исходе каждого дня тьма поглощала Небесного Отца, отдавая мир во власть одной из трех ипостасей Луны – растущего месяца (Урд), полнолуния (Верданди) или месяца убывающего (Скульд).

Герои эддических песен нередко ссылаются на норн, когда объясняют то или иное событие, веря, что предписанное ими изменить не дано. Так Хельги, герой «Второй песни о Хельги Убийце Хундинга», рассказывает своей возлюбленной валькирии Сигрун о том, что убил её отца и брата:

Тебе не во всём,

валькирия, счастье,

в иных событиях

норны повинны:

утром погибли

у Волчьего Камня

Браги и Хёгни, - 

я их сразил!

Хельги уверяет Сигрун, что спорить с судьбой бесполезно, всё будет  так, как суждено высшими силами:

Сигрун, утешься,

была ты нам Хильд;

судьбы не оспоришь!

А Брюнхильд, в свою очередь, в «Краткой песни о Сигурде», скорбя, восклицает:

Норны сулили нам

долгое горе!

Но несмотря на то, что приговор норн порой кажется очень жестоким, сами норны не могут относиться к чему-либо сущему предвзято. Они равнодушны и неумолимы. У корней ясеня Иггдрасиль, у источника Урд они неотступно вершат закон непреложной необходимости.



Как уже было сказано, даже могучие боги не властны над своей судьбой. Наиболее полно это раскрывается в «Прорицании вёльвы», признанном вершиной эддической поэзии, центральной песни «Старшей Эдды». Трагическое мироощущение, свойственное всей эддической поэзии в целом, выражено в ней наиболее ярко. "Прорицание вёльвы" - самая знаменитая из песен "Старшей Эдды". Она содержит картину истории мира от сотворения и золотого века (т. е. того, что вёльва "помнит" или "видела") до его трагического конца - так называемой "гибели богов" - и второго рождения, которое должно быть торжеством мира и справедливости (т. е. того, что вёльва "видит"). Песнь представляет собой богатейшую и единственную в своем роде сокровищницу мифологических сведений и представлений. 

Картина гибели мира и богов, представленная в ней, потрясает своей масштабностью. Антропоморфность асов сближает их с богами античности, однако, в отличие от последних, асы не бессмертны. В грядущей космической катастрофе они вместе со всем миром погибнут в борьбе с мировым волком. Это придает их борьбе против чудовищ трагический смысл. Подобно тому, как герой эпоса знает свою судьбу и смело идет навстречу неизбежному, так и боги: в «Прорицании вёльвы» колдунья вещает Одину о близящейся роковой схватке. Космическая катастрофа явится результатом морального упадка, ибо асы некогда нарушили данные ими обеты, и это ведет к развязыванию в мире сил зла, с которыми уже невозможно совладать.

Крепкие были

попраны клятвы,

тот договор,

что досель соблюдался.

Вёльва рисует впечатляющую картину расторжения всех священных связей, предрекается самое страшное, что может случиться с человеком, на взгляд членов общества, в котором еще сильны родовые традиции, вспыхнут распри между родственниками:

Братья начнут

биться друг с другом,

родичи близкие

в распрях погибнут;

тягостно в мире,

великий блуд,

век мечей и секир,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира;

щадить человек

человека не будет.

Эллинские боги имели среди людей своих любимчиков и подопечных, которым всячески помогали. Главное же у скандинавов — не покровительство божества отдельному племени или индивиду, а сознание общности судеб богов и людей в их конфликте с силами, несущими упадок и окончательную гибель всему живому. Поэтому вместо светлой и радостной картины эллинской мифологии эддические песни о богах рисуют полную трагизма ситуацию всеобщего мирового движения навстречу неумолимой судьбе. Судьба эта предрешена с самого начала и доподлинно известна вёльве:

Ей многое ведомо,

все я предвижу

судьбы могучих

славных богов.

Неотвратимость гибели всего сущего и определяет тот удивительно глубокий трагизм мироощущения, что мы видим в «Старшей Эдде». Если уж даже боги не могут изменить предписанной им участи, то человек и подавно должен ощущать на себе всю гнетущую тяжесть рока.



Герой перед лицом Судьбы — центральная тема героических песен. Часто герой осведомлен о своей участи: либо он одарен способностью проникать в будущее, либо ему кто-то открыл его. Какова должна быть позиция человека, знающего о грозящих ему бедах и конечной гибели? Вот вопрос, на который эддические песни предлагают мужественный ответ. Знание судьбы не повергает героя в фаталистическую апатию и не побуждает его пытаться уклониться от грозящей ему гибели, напротив, будучи уверен в том, что выпавшее ему в удел неотвратимо, он бросает вызов судьбе, смело принимает ее, заботясь о посмертной славе.

А. Гуревич подробно рассматривает  вопрос о том, какова природа героического в эддической поэзии. Так, очень показательно то, что в героическом эпосе отсутствует «национальная» или «племенная» точка зрения на изображаемые в нем события. Ученые давно и упорно ищут исторических прототипов легендарных персонажей героической поэзии и стараются вскрыть действительные события, которые легли в основу песней. Но все эти предположения предельно гадательны и шатки. Даже в тех случаях, когда, казалось бы, «фактическая основа», к удовлетворению исследователей, прощупывается, от этого ровным счетом ничего не выгадывает историческая наука. Всё дело в том, что аудиторию в песнях о героях интересовали не только рассказы о делах давно минувших дней, но и нечто совсем иное. Героическая песнь вряд ли ставит перед собой цель изобразить исторические события, даже в тех случаях, когда в ней слышатся их отголоски.

Героическую поэзию привлекали в истории не победы и триумфы, но неудачи, поражения, гибель исторических персонажей, как бы абстрагированных от их коллективов и рассматриваемых в единоборстве с судьбой. Эту проблематику проще всего рассматривать на примере конкретных песен.


Остановимся прежде всего на эддическом цикле об Атли, Гуннаре, Хёгни и Гудрун. На примере этих же песен можно проследить и то, как трансформировалось отношение к теме судьбы, ибо сложность и даже противоречивость трактовки германским эпосом исторических событий и раскрывающихся в них героических ценностей связана с тем, что в нем спрессованы, слиты воедино разные пласты действительности в ее истолковании древним поэтическим сознанием.

Существуют две песни, в которых рассказывается о предательском приглашении Гуннара и Хёгни гуннским владыкой Атли, замыслившим захватить их золотой клад и погубить братьев, - «Гренландская Песнь об Атли» и «Гренландские Речи Атли». Первая считается одной из древнейших героических песней «Старшей Эдды», вторую обычно относят к поздним песням.

Стоит остановиться на нескольких ключевых эпизодах. В первую очередь на мотивировке поездки Гуннара и Хёгни в гости к Атли. Согласно "Песни об Атли", гуннский вождь посылает к Гуннару «хитрого мужа», который должен заманить Гьюкунгов в его владения. Он обещает им всяческие богатства, однако Гуннар спрашивает своего брата Хёгни, существуют ли сокровища, которыми они не обладали бы в изобилии. Хёгни высказывает подозрение, что Атли коварен: почему его жена, а их сестра, Гудрун, прислала им кольцо, в которое вплетен волчий волос: «По волчьей тропе придется нам ехать!», т.е. «нас ждет предательство». Родичи и воины Гуннара также не советуют ему принимать приглашение. И тогда Гуннар на пиру, в великом возбуждении, охваченный горделивым азартом, «сказал так, как должно владыке»: 

Пусть волки наследье

отнимут у Нифлунгов –

серые звери, -

Коль я останусь!

Он клянется, что поедет, иначе да будет он проклят. Остающиеся дома провожают братьев с плачем, но не решаются их отговаривать. Но как только братья прибывают во владения Атли, они узнают от вышедшей им навстречу Гудрун о предательстве; она призывает их спасаться. Гуннар, однако, отвечает, что теперь поздно искать удалую дружину - она далеко, на «красных холмах Рейна». Он был немедленно схвачен и закован, а Хёгни, после того как оказал героическое сопротивление и сразил нескольких врагов, также оказался в руках коварных гуннов. В ответ на требование Атли отдать золото и тем откупиться от смерти, Гуннар ставит условием смерть Хёгни, а когда ему подают на блюде кровавое сердце брата, объявляет Атли, что тому никогда не видеть сокровищ Нифлунгов, и погибает в змеином рву. Гудрун мстит за братьев своему мужу. Так излагается легенда о гибели Бургундского королевства в «Песни об Атли».

Какова же версия «Речей Атли»? Гонцы гуннского монарха прибывают к Гьюкунгам с приглашением в гости. Они привозят с собой уже не кольцо Гудрун, а некое послание, начертанное рунами, - в нем она хотела предостеречь братьев, но Винги (посол Атли) спутал руны, прежде чем передать их Гуннару. Гуннар спрашивает у Хёгни совета, но тот отвечает, что пусть решает Гуннар. Таким образом, тут уже нет речи о внезапном и спонтанном решении короля, - вопрос остается поначалу нерешенным. Жена Хёгни Костбера заподозрила в рунах неладное и после ночи, полной зловещих снов, обращается с предостережениями к мужу. Хёгни пренебрежительно и беспечно замечает, что им ничто не может грозить в гостях у Атли, и неверно истолковывает ее сны. Точно так же пренебрегает вещими снами своей жены и Гуннар, однако в конце концов он говорит:

Поздно раздумывать, 

так решено уж; 

судьбы не избегнуть, 

коль в путь я собрался; 

похоже, что смерть 

суждена нам скоро.

Тем не менее, провожающие силятся отговорить братьев, а посол Атли клянется, что в приглашении нет обмана. Гуннар и Хёгни расстаются со своими домашними, оставив большую часть дружинников дома. «Так решила судьба» (ст. 36). Братья отплывают в страну гуннов (в более ранней версии они скачут верхом через лес Мюрквид) и гребут столь яростно, что ломают полкиля, крушат уключины и рвут ремни; причалив к берегу, они не привязывают корабля. Это символизирует их решимость не отступать и принять свою судьбу в стране гуннов. Когда бургунды приблизились к усадьбе Атли, Винги открывает им обман и советует бежать, но они убивают предателя, не страшась того, что их ожидает. После обмена враждебными речами с воинами Атли гости вступают с ними в бой, который занял утро и полдень, вечер и ночь, но в конце концов их схватывают и они погибают. Все это описано гораздо подробнее, нежели в «Песни об Атли».

Нетрудно заметить, что в этой более распространенной и поздней версии ссылки на судьбу встречаются чаще, чем в первоначальной: на нее указывает жена Гуннара Глаумвер; о ней, как мы видели, говорит сам Гуннар; о решении судьбы знает и автор песни; о ней же говорит Гудрун, встречая братьев в усадьбе своего мужа Атли; упоминает судьбу и Атли после гибели гостей. В одном случае по отношению к судьб бургундов даже употреблено выражение, применяемое в песнях о богах к концу мира, к трагической судьбе асов. Героическая смерть Гьюкунгов как бы приравнивается к гибели богов. 

Может показаться, что и в ранней "Песни об Атли" принятие Гуннаром приглашения Атли также мотивировано героическим приятием неизбежной судьбы. Но это не так. Герой уповает только на самого себя и действует лишь из собственных побуждений (как бы ни были они детерминированы его этикой), - он не признает над собой никакой высшей инстанции, будь то боги или судьба. Он утверждает собственное «я» вопреки всему. Гуннара отговаривают от поездки к гуннам, колеблется и Хёгни. Более того, сам Гуннар не видит поначалу никакой необходимости или причины ехать к Атли: богатства, которые тот сулит ему, имеются у сына Гьюки в изобилии.

Не сознание неизбежности происходящего и не понимание целесообразности поездки (о политических или иных объективных мотивах поведения героя песни вообще ничего не говорят, ведь история сведена в них к воле и поступкам отдельных лиц) движут Гуннаром. Он решительно отверг единственно возможный и ясно высказанный в песни предлог для поездки - обогащение, т. е. отвергнута всякая рациональность принятия приглашения Атли. Он и сам не может не видеть ловушки, да и все другие указывают на явную опасность поездки, но Гуннар принимает решение, «как должно владыке». Разогретый выпитой брагой, он в бурном высокомерном возбуждении демонстрирует пренебрежение несомненной опасностью. Гуннар не принимает неизбежной судьбы - он скорее самовольно бросает ей вызов, провоцирует ее. Немотивированное разумно, импульсивное решение, пренебрегающее угрозой смерти, отказ проявить рассудительность и желание утвердить свою волю - точнее, ни с чем не считающееся своеволие,- вот что имеет здесь место. Показательно, что Гуннар оставляет дома дружину и не надевает даже кольчуги (на что сетует, встречая его, сестра). Все это находится в разительном контрасте с предусмотрительностью Атли, который выставил стражу на случай нападения бургундов.

Поступок Гуннара «неразумен», но так оценивается он не «Песнью об Атли», а только позднейшими «Речами Атли». В «Песни об Атли» Гуннар поступает сообразно своему королевскому достоинству. Автор песни, зная, что братьев ожидает гибель, не осуждает их решения, не считает его безумным; и даже близкие Гуннару люди не осмеливаются его отговаривать: все видят высокий дух героя. Его своеволие им понятно. 

Не то в «Речах Атли», где все - женщины и мужчины - всячески стараются разубедить братьев; даже когда решение принято и они едут, провожающие все еще пытаются воротить их назад. Решение героя более не является безусловно приемлемым для его коллектива - приняв его, он как бы противопоставляет себя остальным, «их пути разошлись». Цельность героического решения уже непонятна, оно может обсуждаться и даже осуждаться. Дух обеих песней, таким образом, глубоко различен. 

Оказавшись в руках Атли и услыхав его предложение откупиться сокровищами Нифлунгов, Гуннар, согласно «Песни об Атли», требует смерти своего брата, чтобы из груди его острым ножом вырезали сердце. Сперва Гуннару подают сердце Хьялли, но Гьюкунг сразу же распознает обман. И тогда вырезают сердце из груди не ведающего страха Хёгни. Гуннар мотивирует теперь свое требование тем, что, пока был жив брат, его донимало сомнение - отныне он один знает, где в Рейне сокрыто золото, и там оно и останется: 

 Атли, ты радости 

так не увидишь, 

как не увидишь 

ты наших сокровищ! 

Я лишь один, 

если Хёгни убит, 

знаю, где скрыто

сокровище Нифлунгов!

Но здесь есть явная несообразность: с чего взял Гуннар, что Хёгни мог бы выдать местоположение клада? Ведь только что он, увидев на блюде сердце Хёгни, говорил о его смелости. У Гуннара не было никаких оснований предполагать, что Хёгни, стараясь спасти свою жизнь, выдаст клад гуннам. Когда ему рассекали грудь и вынимали из нее сердце, Хёгни смеялся, не ведая страха. Мало этого, ведь сокровища Нифлунгов были надежно спрятаны братьями еще до отъезда к Атли. Поэтому, казалось бы, проще всего Гуннару было ответить на требование Атли, открыв ему правду: золото утоплено в Рейне. Поведение Гуннара в этом эпизоде «Песни об Атли» странно и нелогично, не говоря о его необъяснимой жестокости. 

И это, очевидно, понял уже автор «Речей Атли», отказавшийся от подобного мотива. Здесь инициатором расправы над Хёгни выступает сам гуннский владыка: он приказывает заживо взрезать ножом грудь Хёгни и бросить Гуннара в яму со змеями. Затем следует сцена с трусливым Хьялли и мужественным Хёгни, который просит отпустить раба и заявляет: "Смертные муки // считаю игрой". После мужественно перенесенной пытки Хёгни погибает, а связанный Гуннар встречает свою смерть в змеином рву, где ногами играет на арфе, пока не гибнет от жала змеи. Никаких требований убийства брата он не выдвигает, да Атли и не вступает с ним в переговоры, сразу же обрекая обоих на смерть для того, чтобы вызвать великую скорбь у их сестры Гудрун. Таким образом, мотивировка смерти Хёгни изменилась, но обстоятельства его гибели, как и гибели Гуннара, остались и во второй песни прежними. 

Нетрудно видеть, что главное в песни - это мучительная гибель Хёгни и мужество, проявленное им при пытке. Возникает вопрос: даже если б Гуннар и сомневался в молчании Хёгни, почему он потребовал столь жестокой смерти брата?! Поступок Гуннара должен быть объяснен, исходя из логики поведения людей героической эпохи. 

Однако прежде чем предпринять попытку такого объяснения, остановимся на еще одной ключевой сцене «Песни об Атли». После убийства Гуннара и Хёгни Атли получает угощение от Гудрун - мясо убитых ею сыновей от их брака, а затем погибает от ее же руки; усадьба гуннского владыки вместе с ее обитателями поглощается огнем, который запалила Гудрун. В «Речах Атли» все это разработано более подробно и обстоятельно, с некоторыми изменениями, но всё равно остаётся вопрос: чем мотивирована расправа Гудрун над собственными детьми? Иногда выдвигается такое объяснение: сыновья Гудрун от брака с Атли - члены его рода, тогда как умерщвленные им братья Гудрун - члены ее рода, поэтому, мстя за сородичей, она распространяет свою месть и на собственных детей, нанося Атли наиболее ощутимый вред и делая невозможным отмщение. Но это объяснение - искусственное. В любом случае это - ее сыновья, и дикость ее поступка самоочевидна. 

На самом деле, все эпизоды «Песни об Атли», на которых мы выше останавливались, - и решение Гуннара ехать в гости к гуннам вопреки разуму и предвещаниям гибели, и требование его умертвить собственного брата, вырезав у него из груди сердце, и принесение Гудрун в жертву своих сыновей, мясо которых она скармливает ничего не подозревающему отцу, и убийство ею Атли с последующим сожжением его усадьбы,- все эти сцены имеют нечто общее. Они не поддаются рациональному причинному объяснению и, видимо, не нуждаются в таковом. Все эти поступки вместе с тем нельзя объяснить и вмешательством такой иррациональной силы, как судьба. Гуннар решает ехать к Атли, не испытывая никакого принуждения; он требует пытки над своим братом, но необходимость пытки ниоткуда не проистекает; Гудрун умерщвляет детей столь же самовластно, отказываясь их оплакивать. Судьба, жертвами которой падают герои, - не какое-то фатальное предначертание, избежать коего они не в силах, не рок, подминающий их волю, вообще не нечто внешнее по отношению к их воле и продиктованным ею решениям. 

Только после того, как решения приняты и поступки свершены, эти действия как бы «отвердевают» в судьбу, становятся роковыми. Когда погибли ее братья и после того как, мстя за них, Гудрун умертвила своих детей и скормила их мясо Атли, она «дает судьбе вырасти, созреть»: она раздает сокровища, готовя убийство гуннского короля. Итак, герой песни «выращивает» свою судьбу. Он принимает последствия собственных решений и деяний, обращающихся против него в виде его участи. Обычно говорят о «приятии» германским героем «неизбежной судьбы». Может быть, следовало бы сильнее подчеркивать не только активность этого приятия, но и активную роль его в самом созидании той трагической ситуации, которую он затем осознает и воспринимает как собственную судьбу. 

Но это не означает, что свою судьбу он творит вполне свободно. Его решения диктуются некими принципами. Когда Гуннар, пренебрегая советами друзей и предостережениями о неминуемой опасности, которая поджидает его в доме Атли, говорит: «Пусть все богатства мои пропадут, коль я останусь!» - он поступает, подчеркну это еще раз, так, как надлежит поступать властителю: он должен продемонстрировать небывалую смелость, граничащую с безрассудством, собственно, и выражающуюся в безрассудном поступке, бессмысленном с точки зрения здравого смысла, - но здравому смыслу, практическому разуму нет места в героической песни. Его место - в «Речах Высокого», где собраны максимы житейской премудрости, коим должен следовать обычный человек. Там всячески варьируются темы осторожности, осмотрительности, сдержанности, подробно перечисляются советы, с помощью которых можно обеспечить себе жизненное благополучие и избежать опасности. Но «Речи Высокого» - полная противоположность героическим песням. Они воплощают обыденный разум человека, принужденного изворачиваться в нелегких жизненных обстоятельствах. 

Этому героическая песнь не учит. Оказываясь перед лицом смерти, страдания, герой принимает безмотивное решение, являющееся для него тем не менее единственно возможным. Поступки героев «Песни об Атли» лишены рационального смысла, но они потрясают своей жизненной убедительностью, выходящей за пределы всякой разумности. Здесь обнажается иной, более глубокий план бытия, судя по «Речам Атли», непонятный уже в период письменной фиксации эддических песней. 

Герой гибнет, и это не случайно. Только в смерти, в ее приятии, в поведении героя перед лицом ее завершается его становление. Чем беспримернее его гибель, чем ужаснее и неслыханней ее обстоятельства, чем более выходят они за пределы обычного, тем величественнее герой и тем более впечатляет воспевающая его песнь. 

Почти что общим местом в научной литературе является тезис, согласно которому персонаж героической песни - идеальный герой, человек долга и чести, не останавливающийся ни перед чем, чтобы защитить и утвердить честь рода или собственную честь. Песни, действительно, рисуют таких идеальных героев. Таковы Сигурд, Брюнхильд, Хельги и др. Они прославляются, их слава бессмертна. 

Однако сюжетами песней, причем тех самых, в которых воспевались героические подвиги, часто служили деяния, отнюдь не являвшиеся образцами для подражания. Рассмотрим песнь, относящуюся к древнейшему пласту «Старшей Эдды». В «Речах Хамдира» рассказывается о мести Хамдира и Сёрли, сыновей конунга Йонакра и Гудрун, дочери Гьюки. Их сводная сестра Сванхильд, дочь Гудрун и Сигурда, была растоптана копытами готских коней, под которые ее бросили по велению короля Ёрмунрекка (его прототип - остготский король конца IV в. Эрманарих), покаравшего ее за измену мужу. Братья отрубили злому королю руки и ноги, но были убиты. Однако прежде чем они успели ему отмстить, они убили своего брата Эрпа, предложившего им помощь. Эрп «обещал, // что помощь окажет, // как ноги друг другу // идти помогают», но братья не приняли его предложения и тем «на треть у себя // отняли силу - // сразили юнца // ударом смертельным». В результате они отрубили Ёрмунрекку лишь конечности, но им не удалось отрубить ему голову. Хамдир понял это, когда было уже поздно. Братья пали жертвами собственного безрассудства. Таким образом, злодеяние свершает не только Ёрмунрекк, жестоко умертвивший сестру Хамдира и Сёрли, но и сами братья, причем убийство ими Эрпа, в отличие от казни Сванхильд, виновной в прелюбодеянии, ничем не оправдано. В песни говорится, что это убийство произошло благодаря вмешательству дис - сверхъестественных существ - и что гибель самих Сёрли и Хамдира есть следствие «норн приговора». Никакой другой мотивировки убийства Эрпа нет. Тем не менее в песни нет осуждения ни Ёрмунрекка за его жестокость, ни братьев за братоубийство. Их гибель в неравном бою с готами воспевается, как великий подвиг:

Мы стойко бились,

на трупах врагов

мы - как орлы

на сучьях древесных!

Со славой умрем

сегодня иль завтра –

никто не избегнет

норн приговора!

Таким образом, единственное объяснение ничем объективно неоправданной жестокости – веление судьбы. Между тем братоубийство - тягчайшее преступление. Вспомним, что в «Прорицании вёльвы» среди признаков заката мира перед гибелью богов в первую очередь названы братоубийственные распри. 



Особо стоит отметить то, какое влияние на судьбы героев оказывают сокровища, обладающего магической силой. В связи с ним появляется мотив клада или, как ещё принято говорить, мотив проклятого золота. Можно сказать, что он является объединяющим моментом многих песен. Клад, обладающий магической силой, является источником всех бед и приносит гибель тому, кто им владеет. Концепция роковой власти золота появляется уже в «Прорицании вёльвы». Пророчица, повествуя о войне между асами и ванами, рассказывает о том, как ваны послали асам Гулльвейг (что буквально означает «сила золота») – женщину, воплощающую жажду к золоту. Один пытался её уничтожить, но она снова рождалась и под именем Хейд (обычное имя колдуний) творила ещё худшее.

Гулльвейг погибла,

пронзённая копьями,

жгло её пламя

в чертоге Одина,

трижды сожгли её,

трижды рождённую,

и всё же она

доселе живёт.

Героические песни, которые принято объединять под общим названием «Песней о Нифлунгах», имеют всё тот же объединяющий их мотив. Сокровища, некогда проклятые карликом Андвари, обрекают на гибель всех, кто ими обладает или только пожелал завладеть. Золоту приписывается сверхчеловеческая роль. Не люди определяют роль сокровищ, а наоборот, сокровище вершит судьбы людей. Таким образом, и в том случае, когда в судьбы героев вмешивается волшебная сила золота,  мы снова видим, что они никак не могут противостоять судьбе и оказываются подчинёнными ей. Мотив клада оказывается тесно переплетён с темой судьбы.



Однако же, справедливо отмечая противоположность жизненных установок героев германских песней фатализму, превращающему человека в безвольное орудие безличной судьбы, некоторые ученые склонны подчеркивать их свободу: герой добровольно включается в цепь роковых событий, для того чтобы остаться верным своему «я» и собственному закону, он приемлет судьбу. Совершая ужасное, неслыханное, он не страшится ответственности, не сваливает вину на божество или фатум - он действует в одиночестве. Но в свободе имплицируется возможность выбора, приятие судьбы предполагает разграничение между нею и человеком, который идет ей навстречу. Древнегреческий герой и судьба не совпадают: он может покориться этой над ним возвышающейся силе, либо попытаться бежать от нее, либо мужественно ее принять, вступить с нею в единоборство и пасть под ее ударами - между ним и судьбой существует дистанция, и образуемое ею «этическое пространство» оставляет возможность выбора, волеизъявления, а потому порождает и трагичность коллизии.

Так ли обстоит дело в эддической поэзии и преданиях германских народов? Приведенный материал скорее побуждает склониться к иному предположению. Действия героя кажутся свободными потому, что он не отделен от своей судьбы, они едины, судьба выражает внеличную сторону индивида, и его поступки только раскрывают содержание судьбы. Вспомним, что ссылки на судьбу, с которой невозможно тягаться, на приговор норн или вмешательство дис, по-видимому, не принадлежат к древнейшему пласту эддических песней, они вторичны и представляют собой попытку объяснения происходящего в песнях, предпринятую, видимо, на той стадии, когда изначальный смысл жутких деяний героев был уже непонятен.