Профессия

Профессия

Автор: Азимов А.

Джордж Плейтен сказал с плохо скрытой тоской в голосе: 

- Завтра первое мая. Начало Олимпиады! 

Он перевернулся на живот и через спинку кровати пристально посмотрел на своего товарища по комнате. Неужели он не чувствует того же? Неужели мысль об Олимпиаде совсем его не трогает? 

У Джорджа было худое лицо, черты которого еще более обострились за те полтора года, которые он провел в приюте. Он был худощав, но в его синих глазах горел прежний неуемный огонь, а в том, как он сейчас вцепился пальцами в одеяло, было что-то от затравленного зверя. 

Его сосед по комнате на мгновение оторвался от книги и заодно отрегулировал силу свечения стены, у которой сидел. Его звали Хали Омани, он был нигерийцем. Темно-коричневая кожа и крупные черты лица Хали Омани, казалось, были созданы для того, чтобы выражать только одно спокойствие, и упоминание об Олимпиаде нисколько его не взволновало. 

- Я знаю, Джордж, - произнес он. 

Джордж многим был обязан терпению и доброте Хали; бывали минуты, когда он очень в них нуждался, но даже доброта и терпение могут стать поперек глотки. Разве сейчас можно сидеть с невозмутимым видом идола, вырезанного из дерева теплого, сочного цвета? 

Джордж подумал, не станет ли он сам таким же через десять лет жизни в этом месте, и с негодованием отогнал эту мысль. Нет! 

- По-моему, ты забыл, что значит май, - вызывающе сказал он. 

- Я очень хорошо помню, что он значит, - отозвался его собеседник. - Ровным счетом ничего! Ты забыл об этом, а не я. Май ничего не значит для тебя, Джорджа Плейтена... и для меня, Хали Омани, - негромко добавил он. 

- Сейчас на Землю за новыми специалистами прилетают космические корабли, - произнес Джордж. - К июню тысячи и тысячи этих кораблей, неся на борту миллионы мужчин и женщин, отправятся к другим мирам, и все это, по-твоему, ничего не значит? 

- Абсолютно ничего. И вообще, какое мне дело до того, что завтра первое мая? 

Беззвучно шевеля губами. Омани стал водить пальцем по строчкам книги, которую он читал, - видимо, ему попалось трудное место. 

Джордж молча наблюдал за ним. "К черту! - подумал он. - Закричи, завизжи! Это-то ты можешь? Ударь меня, ну, сделай хоть что-нибудь!" 

Лишь бы не быть одиноким в своем гневе. Лишь бы разделить с кем-нибудь переполнявшее его возмущение, отделаться от мучительного чувства, что только он, он один умирает медленной смертью! 

В те первые недели, когда весь мир представлялся ему тесной оболочкой, сотканной из какого-то смутного света и неясных звуков, - тогда было лучше. А потом появился Омани и вернул его к жизни, которая того не стоила. 

Омани! Он-то стар! Ему уже по крайней мере тридцать. "Неужели и я в этом возрасте буду таким же? - подумал Джордж. - Стану таким, как он, через каких-нибудь двенадцать лет?" 

И оттого, что эта мысль вселила в него панический страх, он заорал на Омани: 

- Брось читать эту идиотскую книгу! 

Омани перевернул страницу и, прочитав еще несколько слов, поднял голову, покрытую шапкой жестких курчавых волос. 

- А? - спросил он. 

- Какой толк от твоего чтения? - Джордж решительно шагнул к Омани, презрительно фыркнул: - Опять электроника! - и вышиб книгу из его рук. 

Омани неторопливо встал и поднял книгу. Без всякого раздражения он разгладил смятую страницу. 

- Можешь считать, что я удовлетворяю свое любопытство, - произнес он. - Сегодня я пойму кое-что, а завтра, быть может, пойму немного больше. Это тоже своего рода победа. 

- Победа! Какая там победа? И больше тебе ничего не нужно от жизни? К шестидесяти пяти годам приобрести четверть знаний, которыми располагает дипломированный инженер-электронщик? 

- А может быть, не к шестидесяти пяти годам, а к тридцати пяти? 

- Кому ты будешь нужен? Кто тебя возьмет? Куда ты пойдешь с этими знаниями? 

- Никому. Никто. Никуда. Я останусь здесь и буду читать другие книги. 

- И этого тебе достаточно? Рассказывай! Ты заманил меня на занятия. Ты заставил меня читать и заучивать прочитанное. А зачем? Это не приносит мне никакого удовлетворения. 

- Что толку в том, что ты лишаешь себя возможности получать удовлетворение? 

- Я решил наконец покончить с этим фарсом. Я сделаю то, что собирался сделать с самого начала, до того как ты умаслил меня и лишил воли к сопротивлению. Я заставлю их... заставлю... 

Омани отложил книгу, а когда Джордж, не договорив, умолк, задал вопрос: 

- Заставишь, Джордж? 

- Заставлю исправить эту вопиющую несправедливость. Все было подстроено. Я доберусь до этого Антонелли и заставлю его признаться, что он... он... 

Омани покачал головой. 

- Каждый, кто попадает сюда, настаивает на том, что произошла ошибка. Мне казалось, что у тебя этот период уже позади. 

- Не называй это периодом, - злобно сказал Джордж. - В отношении меня действительно была допущена ошибка. Я ведь говорил тебе... 

- Да, ты говорил, но в глубине души ты прекрасно сознаешь, что в отношении тебя никто не совершил никакой ошибки. 

- Не потому ли, что никто не желает в этом сознаваться? Неужели ты думаешь, что кто-нибудь из них добровольно признает свою ошибку?.. Но я заставлю их сделать это. 

Во всем виноват был май, месяц Олимпиады. Это он возродил в Джордже былую ярость, и он ничего не мог с собой поделать. Да и не хотел: ведь ему грозила опасность все забыть. 

- Я собирался стать программистом вычислительных машин, и я действительно могу им быть, что бы они там ни говорили, ссылаясь на результаты анализа. - Он стукнул кулаком по матрасу. - Они не правы. И не могут они быть правы. 

- В анализах ошибки исключены. 

- Значит, не исключены. Ведь ты же не сомневаешься в моих способностях? 

- Способности не имеют к этому ровно никакого отношения. Мне кажется, что тебе достаточно часто это объясняли. Почему ты никак не можешь понять? 

Джордж отодвинулся от него, лег на спину и угрюмо уставился в потолок. 

- А кем ты хотел стать, Хали? 

- У меня не было определенных планов. Думаю, что меня вполне устроила бы профессия гидропониста. 

- И ты считал, что тебе это удастся? 

- Я не был в этом уверен. 

Никогда раньше Джордж не расспрашивал Омани о его жизни. Мысль о том, что у других обитателей приюта тоже были свои стремления и надежды, показалась ему не только странной, но даже почти противоестественной. Он был потрясен. Подумать только - гидропонист! 

- А тебе не приходило в голову, что ты попадешь сюда? 

- Нет, но, как видишь, я все-таки здесь. 

- И тебя это удовлетворяет. Ты на самом деле всем доволен. Ты счастлив. Тебе здесь нравится, и ничего другого ты не хочешь. 

Омани медленно встал и аккуратно начал разбирать постель. 

- Джордж, ты неисправим, - произнес он. - Ты терзаешь себя, потому что отказываешься признать очевидные факты. Ты находишься в заведении, которое называешь приютом, но я ни разу не слышал, чтобы ты произнес его название полностью. Так сделай это теперь, Джордж, сделай! А потом ложись в кровать и проспись. 

Джордж скрипнул зубами и ощерился. 

- Нет! - сказал он сдавленно. 

- Тогда это сделаю я, - сказал Омани, и, отчеканивая каждый слог, он произнес роковые слова. 

Джордж слушал, испытывая глубочайший стыд и горечь. Он отвернулся. 

В восемнадцать лет Джордж Плейтен твердо знал, что станет дипломированным программистом, - он стремился к этому с тех пор, как себя помнил. Среди его приятелей одни отстаивали космонавтику, другие - холодильную технику, третьи - организацию перевозок и даже административную деятельность. Но Джордж не колебался. 

Он с таким же жаром, как и все остальные, обсуждал преимущества облюбованной профессии. Это было вполне естественно. Впереди их всех ждал День образования - поворотный день их жизни. Он приближался, неизбежный и неотвратимый, - первое ноября того года, когда им исполнится восемнадцать лет. 

Когда День образования оставался позади, появлялись новые темы для разговоров: можно было обсуждать различные профессиональные вопросы, хвалить свою жену и детей, рассуждать о шансах любимой космобольной команды или вспоминать Олимпиаду. Но до наступления Дня образования лишь одна тема неизменно вызывала всеобщий интерес - и это был День образования. 

"Кем ты хочешь быть? Думаешь, тебе это удастся? Ничегошеньки у тебя не выйдет. Справься в ведомостях - квоту же урезали. А вот логистика..." 

Или "а вот гипермеханика...", или "а вот связь...", или "а вот гравитика..." 

Гравитика была тогда самой модной профессией. За несколько лет до того, как Джорджу исполнилось восемнадцать лет, появился гравитационный двигатель, и все только и говорили, что о гравитике. Любая планета в радиусе десяти световых лет от звезды-карлика отдала бы правую руку, лишь бы заполучить хоть одного дипломированного инженера-гравитационника. 

Но Джорджа это не прельщало. Да, конечно, такая планета отдаст все свои правые руки, какие только сумеет наскрести. Однако Джордж слышал и о том, что случалось в других, только что возникших областях техники. Немедленно начнутся рационализация и упрощение. Каждый год будут появляться новые модели, новые типы гравитационных двигателей, новые принципы. А потом все эти баловни судьбы в один прекрасный день обнаружат, что они устарели, их заменят новые специалисты, получившие образование позже, и им придется заняться неквалифицированным трудом или отправиться на какую-нибудь захудалую планету, которая пока еще не догнала другие миры. 

Между тем спрос на программистов оставался неизменным из года в год, из столетия в столетие. Он никогда не возрастал стремительно, не взвинчивался до небес, а просто медленно и неуклонно увеличивался в связи с освоением новых миров и усложнением старых. 

Эта тема была постоянным предметом споров между Джорджем и Коротышкой Тревельяном. Как все закадычные друзья, они спорили до бесконечности, не скупясь на язвительные насмешки, и в результате оба оставались при своем мнении. 

Дело в том, что отец Тревельяна, дипломированный металлург, в свое время работал на одной из дальних планет, а его дед тоже был дипломированным металлургом. Естественно, что сам Коротышка не колеблясь остановил свой выбор на этой профессии, которую считал чуть ли не неотъемлемым правом своей семьи, и был твердо убежден, что все другие специальности не слишком-то респектабельны. 

- Металл будет существовать всегда, - заявил он, - и когда ты создаешь сплав с заданными свойствами и наблюдаешь, как слагается его кристаллическая решетка, ты видишь результат своего труда. А что делает программист? Целый день сидит за кодирующим устройством, пичкая информацией какую-нибудь дурацкую электронную машину длиной в милю. 

Но Джордж уже в шестнадцать лет отличался практичностью. 

- Между прочим, вместе с тобой будет выпущен еще миллион металлургов, - спокойно указал он. 

- Потому что это прекрасная профессия. Самая лучшая. 

- Но ведь ты попросту затеряешься в их массе, Коротышка, и можешь оказаться где-то в хвосте. Каждая планета может сама зарядить нужных ей металлургов, а спрос на усовершенствованные земные модели не так уж велик, да и нуждаются в них главным образом малые планеты. Ты ведь знаешь, какой процент общего выпуска дипломированных металлургов получает направление на планеты класса А. Я поинтересовался - всего лишь 13,3 процента. А это означает семь шансов из восьми, что тебя засунут на какую-нибудь третьесортную планету, где в лучшем случае есть водопровод. А то и вовсе можешь застрять на Земле - такие составляют 2,3 процента. 

- Не вижу в этом ничего позорного, - вызывающе заявил Тревельян. - Земле тоже нужны специалисты. И хорошие. Мой дед был земным металлургом. - Подняв руку, Тревельян небрежно провел пальцем по еще не существующим усам. 

Джордж знал про дедушку Тревельяна, и, памятуя, что его собственные предки тоже работали на Земле, не стал ехидничать, а, наоборот, дипломатично согласился: 

- В этом, безусловно, нет ничего позорного. Конечно, нет. Однако попасть на планету класса А - это вещь, скажешь нет? Теперь возьмем программиста. Только на планетах класса А есть такие вычислительные машины, для которых действительно нужны высококвалифицированные программисты, и поэтому только эти планеты и берут их. К тому же ленты по программированию очень сложны и для них годится далеко не всякий. Планетам класса А нужно больше программистов, чем может дать их собственное население. Это же чистая статистика. На миллион человек приходится в среднем, скажем, один первоклассный программист. И если на планете живет десять миллионов, а им там требуется двадцать программистов, они вынуждены обращаться к Земле, чтобы получить еще пять, а то и пятнадцать специалистов. Верно? А знаешь, сколько дипломированных программистов отправилось в прошлом году на планеты класса А? Не знаешь? Могу тебе сказать. Все до единого! Если ты программист, можешь считать, что ты уже там. Так-то! 

Тревельян нахмурился. 

- Если только один человек из миллиона годится в программисты, почему ты думаешь, что у тебя это выйдет? 

- Выйдет, можешь быть спокоен, - сдержанно ответил Джордж. Он никогда не осмелился бы рассказать ни Тревельяну, ни даже своим родителям, чти именно он делает и почему так уверен в себе. Он был абсолютно спокоен за свое будущее. (Впоследствии, в дни безнадежности и отчаяния, именно это воспоминание стало самым мучительным.) Он был так же непоколебимо уверен в себе, как любой восьмилетний ребенок накануне Дня чтения, этого преддверия следующего за ним через десять лет Дня образования. 

Ну, конечно, День чтения во многом отличался от Дня образования. Во-первых, следует учитывать особенности детской психологии. Ведь восьмилетний ребенок легко воспринимает многие самые необычные явления. И то, что вчера он не умел читать, а сегодня уже умеет, кажется ему само собой разумеющимся. Как солнечный свет, например. 

А во-вторых, от этого дня зависело не так уж много. После него толпы вербовщиков не теснились перед списками, с нетерпением ожидая, когда будут объявлены результаты ближайшей Олимпиады. День чтения практически ничего не менял в жизни детей, и они еще десять лет оставались под родительской кровлей, как и все их сверстники. Просто после этого дня они уже умели читать. 

И Джордж, готовясь к Дню образования, почти не помнил подробностей того, что произошло с ним в День чтения, десять лет назад. 

Он, правда, не забыл, что день выдался пасмурный и моросил сентябрьский дождь. (День чтения - в сентябре. День образования - в ноябре, Олимпиада - в мае. На эту тему сочиняли даже детские стишки.) Было еще темно, и Джордж одевался при стенном свете. Родители его волновались гораздо больше, чем он сам. Отец Джорджа был дипломированным трубопрокладчиком и работал на Земле, чего втайне стыдился, хотя все понимали, что большая часть каждого поколения неизбежно должна остаться на Земле. 

Сама Земля нуждалась в фермерах, шахтерах и даже в инженерах. Для работы на других планетах требовались только самые последние модели высококвалифицированных специалистов, и из восьми миллиардов земного населения туда ежегодно отправлялось всего лишь несколько миллионов человек. Естественно, не каждый житель Земли мог попасть в их число. 

Но каждый мог надеяться, что по крайней мере кому-нибудь из его детей доведется работать на другой планете, и Плейтен старший, конечно, не был исключением. Он видел (как, впрочем, видели и совершенно посторонние люди), что Джордж отличается незаурядными способностями и большой сообразительностью. Значит, его ждет блестящая будущность, тем более, что он единственный ребенок в семье. Если Джордж не попадет на другую планету, то его родителям придется возложить все надежды на внуков, а когда-то еще у них появятся внуки! 

Сам по себе День чтения, конечно, мало что значил, но в то же время только он мог показать хоть что-нибудь до наступления того, другого, знаменательного дня. Когда дети возвращались домой, все родители Земли внимательно слушали, как они читают, стараясь уловить особенную беглость, чтобы истолковать ее как счастливое предзнаменование. Почти в любой семье подрастал такой многообещающий ребенок, на которого со Дня чтения возлагались огромные надежды только потому, что он легко справлялся с трехсложными словами. 

Джордж смутно сознавал, отчего так волнуются его родители, и в то дождливое утро его безмятежный детский покой смущал только страх, что радостное выражение на лице отца может угаснуть, когда он вернется домой и покажет, как он научился читать. 

Детей собрали в просторном зале городского Дома образования. В этот месяц во всех уголках Земли в миллионах местных Домов образования собирались такие же группы детей. Серые стены и напряженность, с которой держались дети, стеснявшиеся непривычной нарядной одежды, нагнали на Джорджа тоску. 

Он инстинктивно поступил так же, как другие: отыскав кучку ребят, живших с ним на одном этаже, он присоединился к ним. 

Тревельян, мальчик из соседней квартиры, все еще разгуливал в длинных локонах, а от маленьких бачков и жидких рыжеватых усов, которые ему предстояло отрастить, едва он станет к этому физиологически способен, его отделяли еще многие годы. 

Тревельян (для которого Джордж тогда был еще Джорджи) воскликнул: 

- Ага! Струсил, струсил! 

- Вот и нет! - возразил Джордж и затем доверительно сообщил: - А папа с мамой положили печатный лист на мою тумбочку и, когда я вернусь домой, я прочту им все до последнего словечка. Вот! (В тот момент наибольшее мучение Джорджу причиняли его собственные руки, которые он не знал куда девать. Ему строго-настрого приказали не чесать голову, не тереть уши, не ковырять в носу и не засовывать руки в карманы. Так что же ему было с ними делать?) 

Зато Тревельян как ни в чем не бывало сунул руки в карманы и заявил: 

- А вот мой папа ничуточки не беспокоится. 

Тревельян старший почти семь лет работал металлургом на Динарии, и, хотя теперь он вышел на пенсию и жил опять на Земле, соседи смотрели на него снизу вверх. 

Возвращение на Землю не очень поощрялось из-за проблемы перенаселенности, но все же кое-кому удавалось вернуться. Прежде всего, жизнь на Земле была дешевле, и пенсия, мизерная в условиях Дипории, на Земле выглядела весьма солидно. Кроме того, некоторым людям особенно приятно демонстрировать свои успехи именно перед друзьями детства и знакомыми, а не перед всей остальной Вселенной. 

Свое возвращение Тревельян старший объяснил еще и тем, что, останься он на Дипории, там пришлось бы остаться и его детям, а Дипория имела сообщение только с Землей. Живя же на Земле, его дети смогут в будущем попасть на любой из миров, даже на Новию. 

Коротышка Тревельян рано усвоил эту истину. Еще до Дня чтения он беззаботно верил, что в конце концов будет жить на Новия, и говорил об этом как о деле решенном. 

Джордж, подавленный мыслью о будущем величии Тревельяна и сознанием собственного ничтожества, немедленно в целях самозащиты перешел в наступление. 

- Мой папа тоже не беспокоится. Ему просто хочется послушать, как я читаю! Ведь он знает, что читать я буду очень хорошо. А твой отец просто не хочет тебя слушать: он знает, что у тебя ничего не выйдет. 

- Нет, выйдет! А чтение - это ерунда. Когда я буду жить на Новии, я найму людей, чтобы они мне читали. 

- Потому что сам ты читать не научишься! Потому что ты дурак! 

- А как же я тогда попаду на Новию? 

И Джордж, окончательно выведенный из себя, посягнул на основу основ: 

- А кто это тебе сказал, что ты попадешь на Новию?! Никуда ты не попадешь. Вот! 

Коротышка Тревельян покраснел. 

- Ну, уж трубопрокладчиком, как твой папаша, я не буду! 

- Возьми назад, что сказал, дурак! 

- Сам возьми! 

Они были готовы броситься друг на друга. Драться им, правда, совсем не хотелось, но возможность заняться чем-то привычным в этом чужом месте сама по себе была уже облегчением. А к тому же Джордж сжал кулаки и встал в боксерскую стойку, так что мучительная проблема - куда девать руки - временно разрешилась. Остальные дети возбужденно обступили их. 

Но тут же все кончилось: по залу внезапно разнесся усиленный громкоговорителями женский голос - и сразу наступила тишина. Джордж разжал кулаки и забыл о Тревельяне. 

- Дети, - произнес голос, - сейчас мы будем называть ваши фамилии. Тот, кто услышит свою фамилию, должен тут же подойти к одному из служителей, которые стоят у стен. Вы видите их? Они одеты в красную форму, и вы легко их заметите. Девочки пойдут направо, мальчики - налево. А теперь посмотрите, какой человек в красном стоит к вам ближе всего... 

Джордж сразу же увидел своего служителя и стал ждать, когда его вызовут. Он еще побыл посвящен в тайну алфавита, и к тому времени, когда дошла очередь до его фамилии, уже начал волноваться. 

Толпа детей редела, ручейками растекаясь к красным фигурам. 

Когда наконец было произнесено имя "Джордж Плейтен", он испытал невыразимое облегчение и упоительную радость: его уже вызвали, а Коротышку - нет! 

Уходя, Джордж бросил ему через плечо: 

- Ага, Коротышка! А может, ты им вовсе и не нужен? 

Но его приподнятое настроение быстро улетучилось. Его поставили рядом с незнакомыми детьми и всех повели по коридорам. Они испуганно переглядывались, но заговорить никто не осмеливался, и слышалось только сопение да иногда сдавленный шепот: "Не толкайся!" и "Эй, ты, поосторожней!" 

Им раздали картонные карточки и велели их не терять. Джордж стал с любопытством рассматривать свою карточку. Он увидел маленькие черные значки разной формы. Он знал, что это называется печатными буквами, но был не в состоянии представить себе, как из них получаются слова. 

Его и еще четверых мальчиков отвели в отдельную комнату и велели им раздеться. Они быстро сбросили свою новую одежду и стояли теперь голые и маленькие, дрожа скорее от волнения, чем от холода. Лаборанты быстро, по очереди ощупывали и исследовали их с помощью каких-то странных инструментов, кололи им пальцы, чтобы взять кровь для анализа, а потом каждый брал карточки и черной палочкой торопливо выводил на них аккуратные ряды каких-то значков. Джордж Пристально вглядывался в эти новые значки, но они оставались такими же непонятными, как и старые. Затем детям велели одеться. 

Они сели на маленькие стулья и снова стали ждать. Их опять начали вызывать по фамилиям, и Джорджа Плейтена вызвали третьим. 

Он вошел в большую комнату, заполненную страшными аппаратами с множеством кнопок и прозрачных панелей. В самом Центре комнаты стоял письменный стол, за которым, устремив взгляд на кипу лежавших перед ним бумаг, сидел какой-то мужчина. 

- Джордж Плейтен? - спросил он. 

- Да, сэр, - дрожащим шепотом ответил Джордж, который в результате длительного ожидания и бесконечных переходов из комнаты в комнату начал волноваться. Он уже мечтал о том, чтобы все это поскорее кончилось. 

Человек за письменным столом сказал: 

- Меня зовут доктор Ллойд. Как ты себя чувствуешь, Джордж? 

Произнося эту фразу, доктор не поднял головы. Казалось, он повторял эти слова так часто, что ему уже не нужно было смотреть на того, к кому он обращался. 

- Хорошо. 

- Ты боишься, Джордж? 

- Н-нет, сэр, - ответил Джордж, и даже от него самого не укрылось, как испуганно прозвучал его голос. 

- Вот и прекрасно, - произнес доктор. - Ты же знаешь, что бояться нечего. Ну-ка, Джордж, посмотрим! На твоей карточке написано, что твоего отца зовут Питер и что по профессии он дипломированный трубопрокладчик. Имя твоей матери Эми, и она дипломированный специалист по домоведению. Правильно? 

- Д-да, сэр. 

- А ты родился 13 февраля и год назад перенес инфекционное заболевание уха. Так? 

- Да, сэр. 

- А ты знаешь, откуда мне это известно? 

- Я думаю, все это есть на карточке. 

- Совершенно верно, - доктор в первый раз взглянул на Джорджа и улыбнулся, показав ровные зубы. На вид он был гораздо моложе отца Джорджа - и Джордж несколько успокоился. 

Доктор протянул ему карточку. 

- Ты знаешь, что означают эти значки? 

И хотя Джорджу было отлично известно, что этого он не знает, от неожиданности он взглянул на карточку с таким вниманием, словно по велению судьбы внезапно научился читать. Но значки по-прежнему оставались непонятными, и он вернул карточку доктору. 

- Нет, сэр. 

- А почему? 

У Джорджа вдруг мелькнуло подозрение: а не сошел ли с ума этот доктор? Разве он этого не знает сам? 

- Потому что я не умею читать, сэр. 

- А тебе хотелось бы научиться читать? 

- Да, сэр. 

- А зачем, Джордж?! 

Джордж в недоумении вытаращил глаза. Никто никогда не задавал ему такого вопроса, и он растерялся. 

- Я не знаю, сэр, - запинаясь, произнес он. 

- Печатная информация будет руководить тобой всю твою жизнь. Даже после Дня образования тебе предстоит узнать еще очень многое. И эти знания ты будешь получать из таких вот карточек, из книг, с телевизионных экранов. Печатные тексты расскажут тебе столько полезного и интересного, что не уметь читать было бы так же ужасно, как быть слепым. Тебе это понятно? 

- Да, сэр. 

- Ты боишься, Джордж? 

- Нет, сэр. 

- Отлично. Теперь я объясню тебе, с чего мы начнем. Я приложу вот эти провода к твоему лбу над уголками глаз. Они приклеятся к коже, но не причинят тебе никакой боли. Потом я включу аппарат и раздастся жужжание. Оно покажется тебе непривычным, и, возможно, тебе будет немного щекотно, но это тоже совершенно безболезненно. Впрочем, если тебе все-таки станет больно, ты мне скажешь, и я тут же выключу аппарат. Но больно не будет. Ну, как, договорились? 

Судорожно глотнув, Джордж кивнул. 

- Ты готов? 

Джордж снова кивнул. С закрытыми глазами он ждал, пока доктор готовил аппаратуру. Родители не раз рассказывали ему про все это. Они тоже говорили, что ему не будет больно. Но зато ребята постарше, которым исполнилось десять, а то и двенадцать лет, всегда дразнили ожидавших своего Дня чтения восьмилеток и кричали: "Берегитесь иглы!" А другие, отозвав малыша в какой-нибудь укромный уголок, по секрету сообщали: "Они разрежут тебе голову вот таким большущим ножом с крючком на конце", - и добавляли множество жутких подробностей. 

Джордж никогда не принимал это за чистую монету, но тем не менее по ночам его мучили кошмары. И теперь, испытывая непередаваемый ужас, он закрыл глаза. 

Он не почувствовал прикосновения проводов к вискам. Жужжание доносилось откуда-то издалека, и его заглушал звук стучавшей в ушах крови, такой гулкий, словно все происходило в большой пустой пещере. Джордж рискнул медленно открыть глаза. 

Доктор стоял к нему спиной. Из одного аппарата ползла узкая лента бумаги, на которой виднелась волнистая фиолетовая линия. Доктор отрывал кусочки этой ленты и вкладывал их в прорезь другой машины. Он снова и снова повторял это, и каждый раз машина выбрасывала небольшой кусочек пленки, который доктор внимательно рассматривал. Наконец, он повернулся к Джорджу, как-то странно нахмурив брови. 

Жужжание прекратилось. 

- Уже все? - прошептал Джордж. 

- Да, - не переставая хмуриться, произнес доктор. 

- И я уже умею читать? - Джордж не чувствовал в себе никаких изменений. 

- Что? - переспросил доктор, и на его губах мелькнула неожиданная улыбка. - Все идет, как надо, Джордж. Читать ты будешь через пятнадцать минут. А теперь мы воспользуемся другой машиной, и это уже будет немного дольше. Я закрою тебе всю голову, и, когда я включу аппарат, ты на некоторое время перестанешь видеть и слышать, но тебе не будет больно. На всякий случай я дам тебе в руку выключатель. Если ты все-таки почувствуешь боль, нажми вот эту маленькую кнопку, и все прекратится. Хорошо? 

Позже Джорджу довелось услышать, что это был не настоящий выключатель и его давали ребенку только для того, чтобы он чувствовал себя спокойнее. Однако он не знал твердо, так ли это, поскольку сам кнопки не нажимал. 

Ему надели на голову большой шлем обтекаемой формы, выложенный изнутри резиной. Три-четыре небольшие выпуклости присосались к его черепу, но он ощутил лишь легкое давление, которое тут же исчезло. Боли не было. 

Откуда-то глухо донесся голос доктора: 

- Ну, как, Джордж, все в порядке? 

И тогда, без всякого предупреждения, его как будто окутал толстый слой войлока. Он перестал ощущать собственное тело, исчезли чувства, весь мир, вся Вселенная. Остался лишь он сам и доносившийся из бездонных глубин небытия голос, который что-то шептал ему... шептал... шептал... 

Он напряженно старался услышать и понять хоть что-нибудь, но между ним и шепотом лежал толстый войлок. 

Потом с него сняли шлем. Яркий свет ударил ему в глаза, а голос доктора отдавался в ушах барабанной дробью. 

- Вот твоя карточка, Джордж. Скажи, что на ней написано? 

Джордж снова взглянул на карточку - и вскрикнул. Значки обрели смысл! Они слагались в слова, которые он понимал так отчетливо, будто кто-то подсказывал их ему на ухо. Он был уверен, что именно слышал их.

- Так что же на ней написано, Джордж? 

- На ней написано... написано... "Плейтен Джордж. Родился 13 февраля 6492 года, родители Питер и Эми Плейтен, место..." - от волнения он не мог продолжать. 

- Ты умеешь читать, Джордж, - сказал доктор. - Все уже позади. 

- И я никогда не разучусь? Никогда? 

- Ну конечно же, нет. - Доктор наклонился и серьезно пожал ему руку. - А сейчас тебя отправят домой. 

Прошел не один день, прежде чем Джордж освоился со своей новой, замечательной способностью. Он так бегло читал отцу вслух, что Плейтен старший не смог сдержать слез умиления и поспешил поделиться этой радостной новостью с родственниками. 

Джордж бродил по городу, читая все попадавшиеся ему по пути надписи, и не переставал удивляться тому, что было время, когда он их не понимал. 

Он пытался вспомнить, что это такое - не уметь читать, и не мог. Ему казалось, будто он всегда умел читать. Всегда. 

К восемнадцати годам Джордж превратился в смуглого юношу среднего роста, но благодаря худобе он выглядел выше, чем был на самом деле. А коренастый, широкоплечий Тревельян, который был ниже его разве что на дюйм, по-прежнему выглядел настоящим коротышкой. Однако за последний год он стал очень самолюбив и никому не позволял безнаказанно употреблять это прозвище. Впрочем, настоящее имя нравилось ему еще меньше, и его называли просто Тревельяном или каким-нибудь прилично звучавшим сокращением фамилии. А чтобы еще более подчеркнуть свое возмужание, он упорно отращивал баки и жесткие, как щетина, усики. 

Сейчас он вспотел от волнения, и Джордж, к тому времени тоже сменивший картавое "Джооджи" на односложное гортанное "Джордж", глядел на него, посмеиваясь. 

Они находились в том же огромном зале, где их однажды уже собирали десять лет назад (и куда они с тех пор ни разу не заходили). Казалось, внезапно воплотилось в действительность туманное сновидение из далекого прошлого. В первые минуты Джордж был очень удивлен, обнаружив, что все здесь как будто стало меньше и теснее, но потом он сообразил, что это вырос он сам. 

Собралось их здесь меньше, чем в тот, первый раз, и одни юноши. Для девушек был назначен другой день. 

- Не понимаю, почему нас заставляют ждать так долго, - вполголоса сказал Тревельян. 

- Обычная волокита, - заметил Джордж. - Вез нее не обойдешься. 

- И откуда в тебе это идиотское спокойствие? - раздраженно поинтересовался Тревельян. 

- А мне не из-за чего волноваться. 

- Послушать тебя, так уши вянут! Надеюсь, ты станешь дипломированным возчиком навоза, вот тогда-то я на тебя погляжу. - Он окинул толпу угрюмым, тревожным взглядом. 

Джордж тоже посмотрел по сторонам. На этот раз система была иной, чем в День чтения. Все шло гораздо медленнее, а инструкции были розданы сразу в печатном виде - значительное преимущество перед устными инструкциями еще не умеющим читать детям. Фамилии "Плейтен" и "Тревельян" по-прежнему стояли в конце списка, но теперь они уже знали, в чем дело. 

Юноши один за другим выходили из проверочных комнат. Нахмурившись и явно испытывая неловкость, они забирали свою одежду и вещи и отправлялись узнавать результаты. 

Каждого окружала с каждым разом все более редевшая кучка тех, кто еще ждал своей очереди. "Ну, как?", "Очень трудно было?", "Как по-твоему, что тебе дали?", "Чувствуешь разницу?" - раздавалось со всех сторон. 

Ответы были туманными и уклончивыми. 

Джордж, напрягая всю волю, держался в стороне. Такие разговоры - лучший способ вывести человека из равновесия. Все единогласно утверждали, что больше всего шансов у тех, кто сохраняет спокойствие. Но, несмотря ни на что, он чувствовал, как у него постепенно холодеют руки. 

Забавно, как с годами приходят новые заботы. Например, высококвалифицированные специалисты отправляются работать на другие планеты только с женами (или мужьями). Ведь на всех планетах необходимо поддерживать правильное соотношение числа мужчин и женщин. А какая девушка откажется выйти за человека, которого посылают на планету класса А? У Джорджа не было на примете никакой определенной девушки, да он и не интересовался ими. Еще не время. Вот когда его мечта осуществится и он получит право добавлять к своему имени слова "дипломированный программист", вот тогда он, как султан в гареме, сможет выбрать любую. Эта мысль взволновала его, и он постарался тут же выкинуть ее из головы. Необходимо сохранять спокойствие. 

- Что же это все-таки может значить? - пробормотал Тревельян. - Сначала тебе советуют сохранять спокойствие и хладнокровие, а потом тебя ставят в такое вот положение - тут только и сохранять спокойствие! 

- Может быть, это нарочно? Чтобы с самого начала отделить мужчин от мальчиков? Легче, легче, Трев! 

- Заткнись! 

Наконец вызвали Джорджа, но не по радио, как в тот раз, - его фамилия вспыхнула на световом табло. 

Джордж помахал Тревельяну рукой. 

- Держись, Трев! Не волнуйся. 

Когда он входил в проверочную комнату, он был счастлив. Да, счастлив! 

- Джордж Плейтен? - спросил человек, сидевший за столом. 

На миг в сознании Джорджа с необыкновенной четкостью возник образ другого человека, который десять лет назад задал такой же вопрос, и ему вдруг показалось, что перед ним тот же доктор, а он, Джордж, переступив порог, снова превратился в восьмилетнего мальчугана. 

Сидевший за столом поднял голову - его лицо конечно, не имело ничего общего с образом, всплывшим из глубин памяти Джорджа. У этого нос был картошкой, волосы жидкие и спутанные, а под подбородком висела складка, словно прежде он был очень толстым, а потом вдруг сразу похудел. 

- Ну? - раздраженно произнес он. 

Джордж очнулся. 

- Да, я Джордж Плейтен, сэр. 

- Так и говорите. Я - доктор Зэкери Антонелли. Сейчас мы с вами познакомимся поближе. 

Он пристально, по-совиному, разглядывал на свет маленькие кусочки пленки. 

Джордж внутренне содрогнулся. Он смутно вспомнил, что тот, другой доктор (он забыл, как его звали) тоже рассматривал такую же пленку. Неужели это та самая? Тот хмурился, а этот взглянул на него сейчас так, как будто его что-то рассердило. 

Джордж уже не чувствовал себя счастливым. 

Доктор Антонелли раскрыл довольно пухлую папку и осторожно отложил в сторону пленки. 

- Тут сказано, что вы хотите стать программистом вычислительных машин. 

- Да, доктор. 

- Вы не передумали? 

- Нет, сэр. 

- Это очень ответственная и сложная профессия. Вы уверены, что она вам по силам? 

- Да, сэр. 

- Большинство людей, еще не получивших образования, не называют никакой конкретной профессии. Видимо, они боятся повредить себе. 

- Наверное так, сэр. 

- А вас это не пугает? 

- Я полагаю, что лучше быть откровенным, сэр. 

Доктор Антонелли кивнул, но выражение его лица осталось прежним. 

- Почему вы хотите стать программистом? 

- Как вы только что сказали, сэр, это ответственная и сложная профессия. Программисты выполняют важную и интересную работу. Мне она нравится, и я думаю, что справлюсь с ней. 

Доктор Антонелли отодвинул папку и кисло взглянул на Джорджа. 

- Откуда вы знаете, что она вам понравится? Вы, наверное, думаете, что вас тут же подхватит какая-нибудь планета класса А? 

"Он пробует запугать меня, - с тревогой подумал Джордж. - Спокойно, Джордж, говори правду". 

- Мне кажется, что у программиста на это большие шансы, - произнес он, - но, даже если бы меня оставили на Земле, работа эта мне все равно нравилась бы, я знаю. ("Во всяком случае, это так и я не лгу", - подумал Джордж.) 

- Пусть так, но откуда вы это знаете? 

Вопрос был задан таким тоном, словно на него нельзя было ответить разумно, и Джордж еле сдержал улыбку. У него-то имелся ответ! 

- Я читал о программировании, сэр, - сказал он. 

- Ч_т_о_? 

На лице доктора отразилось неподдельное изумление, и это доставило Джорджу удовольствие. 

- Я читал о программировании, сэр, - повторил он. - Я купил книгу на эту тему и изучал ее. 

- Книгу, предназначенную для дипломированных программистов? 

- Да, сэр. 

- Но ведь вы могли не понять то, что там написано. 

- Да, вначале. Но я достал другие книги по математике и электронике и разобрался в них, насколько мог. Я, конечно, знаю не так уж много, но все-таки достаточно, чтобы понять, что мне нравится эта профессия и что я могу быть программистом. (Даже его родители ничего не знали о тайнике, где он хранил эти книги, и не догадывались, почему он проводит так много времени в своей комнате и почему не высыпается.) 

Доктор оттянул пальцами дряблую складку под подбородком. 

- А зачем вы это делали, друг мой? 

- Мне хотелось проверить, действительно ли эта профессия интересна. 

- Но ведь вам известно, что это не имеет ни малейшего значения. Как бы вас ни привлекала та или иная профессия, вы не получите ее, если физическое устройство вашего мозга делает вас более пригодным для занятий иного рода. Вам ведь это известно? 

- Мне говорили об этом, - осторожно ответил Джордж. 

- Так поверьте, что это правда. 

Джордж промолчал. 

- Или вы думаете, что изучение какого-нибудь предмета перестроит мозговые клетки в нужном направлении? А еще одна теорийка рекомендует беременной женщине чаще слушать прекрасную музыку, если она хочет, чтобы ребенок стал композитором. Вы, значит, верите в это? 

Джордж покраснел. Конечно, он думал и об этом. Он полагал, что, постоянно упражняя свой интеллект в избранной области, он получит таким образом дополнительное преимущество. Его уверенность в значительной мере объяснялась именно этим. 

- Я никогда... - начал было он, но не нашел, что сказать. 

- Ну, так это неверно, молодой человек! К моменту рождения ваш мозг уже окончательно сформирован. Он может быть изменен ударом, достаточно сильным, чтобы повредить его клетки, или разрывом кровеносного сосуда, или опухолью, или тяжелым инфекционным заболеванием - в любом случае обязательно к худшему. Но повлиять на строение мозга, упорно о чем-то думая, попросту невозможно. - Он задумчиво посмотрел на Джорджа и добавил: - Кто вам посоветовал делать это? 

Окончательно расстроившись, Джордж судорожно глотнул и ответил: 

- Никто, доктор. Это моя собственная идея. 

- А кто знал об этих ваших занятиях? 

- Никто. Доктор, я не хотел ничего плохого. 

- Кто сказал, что это плохо? Бесполезно, только и всего. А почему вы скрывали свои занятия? 

- Я... я думал, что надо мной будут смеяться. (Он вдруг вспомнил о недавнем споре с Тревельяном. Очень осторожно, как будто эта мысль только зародилась в самом отдаленном уголке его сознания, Джордж высказал предположение, что, пожалуй, можно кое-чему научиться, черпая знания, так сказать, вручную, постепенно и понемногу. Тревельян оглушительно расхохотался: "Джордж, не хватает еще, чтобы ты начал дубить кожу для своих башмаков и сам ткать материю для своих рубашек". И тогда он обрадовался, что сумел хорошо сохранить свою тайну.) 

Погрузившись в мрачное раздумье, доктор Антонелли перекладывал с места на место кусочки пленки, которые рассматривал в начале их разговора. Наконец он произнес: 

- Займемся-ка вашим анализом. Так мы ничего не добьемся. 

К вискам Джорджа приложили провода. Раздалось жужжание, и снова в его мозгу возникло ясное воспоминание о том, что происходило с ним в этом здании десять лет назад. 

Руки Джорджа были липкими от пота, его сердце отчаянно колотилось. Зачем, зачем он сказал доктору, что тайком читает книги? 

Всему виной было его проклятое тщеславие. Ему захотелось щегольнуть своей предприимчивостью и самостоятельностью, а вместо этого он продемонстрировал свое суеверие и невежество и восстановил доктора против себя. (Он чувствовал, что Антонелли возненавидел его за самодовольную развязность.) 

А теперь он довел себя до такого возбуждения, что анализатор, конечно, покажет полную бессмыслицу. 

Он не заметил, когда именно с его висков сняли провода. Он только вдруг осознал, что доктор стоит перед ним и задумчиво смотрит на него. А проводов уже не было. Отчаянным усилием воли Джордж взял себя в руки. Он полностью распростился с мечтой стать программистом. За каких-нибудь десять минут она окончательно рассеялась. 

- Наверно, нет? - уныло спросил он. 

- Что нет? 

- Из меня не выйдет программиста? 

Доктор потер нос и сказал: 

- Одевайтесь, заберите свои вещи и идите в комнату 15-С. Там вас будут ждать ваши бумаги и мое заключение. 

- Разве я уже получил образование? - изумленно спросил Джордж. - Мне казалось, что это только... 

Доктор Антонелли внимательно посмотрел на письменный стол. 

- Вам все объяснят. Делайте, как я сказал. 

Джордж почувствовал смятение. Что от него утаивают? Он годится только для профессии дипломированного чернорабочего, и его хотят подготовить, заставить смириться с этой судьбой? 

Он сразу полностью уверовал в правильность своей догадки, и ему пришлось напрячь все силы, чтобы не закричать. 

Спотыкаясь, он побрел к своему месту в зале. Тревельяна там не было, и, если бы Джордж в тот момент был способен осмысленно воспринимать окружающее, он обрадовался бы этому обстоятельству. В зале вообще уже почти никого не осталось, а те немногие, которые, судя по их виду, как будто намеревались его порасспросить, были слишком измучены ожиданием своей очереди в конце алфавита, чтобы выдержать его свирепый, полный злобной ненависти взгляд. 

По какому праву они будут квалифицированными специалистами, а он - чернорабочим? Чернорабочим! Он был в этом уверен. 

Служитель в красной форме повел его по коридорам, полным деловой суеты, мимо комнат, в каждой из которых помещалась та или иная группа специалистов - где два, а где пять человек: механики-мотористы, инженеры-строители, агрономы... Существовали сотни различных профессий, и значительная их часть будет представлена в этом году по крайней мере одним или двумя жителями его родного городка. 

В эту минуту Джордж ненавидел их всех: статистиков, бухгалтеров, тех, кто поважнее, и тех, кто помельче. Он ненавидел их за то, что они уже получили свои знания и им была ясна их дальнейшая судьба, а его самого, все еще не обученного, ждала какая-то новая волокита. 

Наконец он добрался до двери с номером 15-С. Его ввели в пустую комнату и оставили одного. На какой-то миг он воспрянул духом. Ведь, если бы эта комната предназначалась для чернорабочих, тут уже сидело бы много его сверстников. 

Дверь в невысокой, в половину человеческого роста, перегородке скользнула в паз, и в комнату вошел пожилой седовласый мужчина. Он улыбнулся, показав ровные, явно фальшивые зубы, однако на его румяном лице не было морщин, а голос сохранил звучность. 

- Добрый вечер, Джордж, - сказал он. - Я вижу, что на этот раз к нам в сектор попал только один из вас. 

- Только один? - с недоумением повторил Джордж. 

- Ну, по всей Земле таких, как вы, наберется несколько тысяч. Да, тысяч. Вы не одиноки. 

Джордж почувствовал раздражение. 

- Я ничего не понимаю, сэр, - сказал он. - Какова моя классификация? Что происходит? 

- Полегче, друг мой. Ничего страшного. Это могло бы случиться с кем угодно. - Он протянул руку, и Джордж, машинально взяв ее, почувствовал крепкое пожатие. - Садитесь. Меня зовут Сэм Элленфорд. 

Джордж нетерпеливо кивнул. 

- Я хочу знать, в чем дело, сэр. 

- Естественно. Во-первых, Джордж, вы не можете быть программистом. Я думаю, что вы и сами об этом догадались. 

- Да, - с горечью согласился Джордж. - Но кем же я тогда буду? 

- Это очень трудно объяснить, Джордж. - Он помолчал и затем отчетливо произнес: - Никем. 

- Что?! 

- Никем! 

- Что это значит? Почему вы не можете дать мне профессию? 

- Мы тут бессильны, Джордж, у нас нет выбора. За нас решает устройство вашего мозга. 

Лицо Джорджа стало землистым, глаза выпучились. 

- Мой мозг никуда не годится? 

- Да как сказать. Но в отношении профессиональной классификации - можете считать, что он действительно не годится. 

- Но почему? 

Элленфорд пожал плечами. 

- Вам, конечно, известно, как осуществляется на Земле программа образования. Практически любой человек может усвоить любые знания, но каждый индивидуальный мозг лучше подходит для одних видов знаний, чем для других. Мы стараемся по возможности сочетать устройство мозга с соответствующими знаниями в пределах квоты на специалистов каждой профессии. 

Джордж кивнул. 

- Да, я знаю. 

- Но иногда, Джордж, нам попадается молодой человек, чей интеллект не подходит для наложения на него каких бы то ни было знаний. 

- Другими словами, я не способен получить образование? 

- Вот именно. 

- Но это безумие. Ведь я умен. Я могу понять... - Он беспомощно оглянулся, как бы отыскивая какую-нибудь возможность доказать, что его мозг работает нормально. 

- Вы неправильно меня поняли, - очень серьезно произнес Элленфорд. - Вы умны. Об этом вопроса не встает. Более того, ваш интеллект даже выше среднего. К сожалению, это не имеет никакого отношения к тому, подходит ли он для наложения знаний. Вообще сюда почти всегда попадают умные люди. 

- Вы хотите сказать, что я не могу стать даже дипломированным чернорабочим? - пролепетал Джордж. Внезапно ему показалось, что даже это лучше, чем открывшаяся перед ним пустота. - Что особенного нужно знать, чтобы быть чернорабочим? 

- Вы недооцениваете чернорабочих, молодой человек. Существует множество разновидностей этой профессии, и каждая из этих разновидностей имеет свой комплекс довольно сложных знаний. Вы думаете, не требуется никакого искусства, чтобы правильно поднимать тяжести? Кроме того, для профессии чернорабочего мы должны отбирать не только подходящий тип мозга, но и подходящий тип тела. Вы не годитесь для этого, Джордж. Если бы вы стали чернорабочим, вас хватило бы ненадолго. 

Джордж знал, что не обладает крепким телосложением. 

- Но я никогда не слышал ни об одном человеке без профессии, - возразил он. 

- Таких людей немного, - ответил Элленфорд. - И мы оберегаем их. 

- Оберегаете? - Джордж почувствовал, как в его душе растут смятение и страх. 

- Вы находитесь под опекой планеты, Джордж. С того момента, как вы вошли в эту дверь, мы приступили к своим обязанностям. - И он улыбнулся. 

Это была добрая улыбка. Джорджу она показалась улыбкой собственника, улыбкой взрослого, обращенной к беспомощному ребенку. 

- Значит, я попаду в тюрьму? - спросил он. 

- Ни в коем случае. Вы просто будете жить с себе подобными. 

"С себе подобными!" Эти слова громом отдались в ушах Джорджа. 

- Вам нужны особые условия. Мы позаботимся о вас, - сказал Элленфорд. 

К своему ужасу, Джордж вдруг залился слезами. Элленфорд отошел в другой конец комнаты и, как бы задумавшись о чем-то, отвернулся. 

Джордж напрягал все силы, и судорожные рыдания сменились всхлипываниями, а потом ему удалось подавить и их. Он думал о своем отце, о матери, о друзьях, о Тревельяне, о своем позоре... 

- Я же научился читать! - возмущенно сказал он. 

- Каждый нормальный человек может научиться этому. Нам никогда не приходилось сталкиваться с исключениями. Но именно на этом этапе мы обнаруживаем... э... э... исключения. Когда вы научились читать, Джордж, мы узнали об особенностях вашего мышления. Дежурный врач уже тогда сообщил о некотором его своеобразии. 

- Неужели вы не можете попробовать дать мне образование? Ведь вы даже не пытались сделать это. Весь риск я возьму на себя. 

- Закон запрещает нам это, Джордж. Но, послушайте, все будет хорошо. Вашим родителям мы представим дело в таком свете, что это не огорчит их. А там, куда вас поместят, вы будете пользоваться некоторыми привилегиями. Мы дадим вам книги, и вы сможете изучать все, что пожелаете. 

- Собирать знания по зернышку, - горько произнес Джордж. - И к концу жизни я буду знать как раз достаточно, чтобы стать дипломированным младшим клерком в отделе скрепок. 

- Однако, если не ошибаюсь, вы уже пробовали учиться по книгам. 

Джордж замер. Его мозг пронзила страшная догадка. 

- Так вот оно что... 

- Что? 

- Этот ваш Антонелли! Он хочет погубить меня! 

- Нет, Джордж, вы ошибаетесь. 

- Не разуверяйте меня. - Джорджа охватила безумная ярость. - Этот поганый ублюдок решил расквитаться со мной за то, что я оказался для него слишком умным. Я читал книги и пытался подготовиться к профессии программиста. Ладно, какого отступного вы хотите? Деньги? Так вы их не получите. Я ухожу, и когда я объявлю об этом... 

Он перешел на крик. 

Элленфорд покачал головой и нажал кнопку. 

В комнату на цыпочках вошли двое мужчин и с двух сторон приблизились к Джорджу. Они прижали его руки к бокам, и один из них поднес к локтевой впадине его правой руки воздушный шприц. Снотворное проникло в вену и подействовало почти мгновенно. 

Крики Джорджа тут же оборвались, голова поникла, колени подогнулись, и только служители, поддерживавшие его с обеих сторон, не дали ему, спящему, рухнуть на пол. 

Как и было обещано, о Джордже позаботились. Его окружили вниманием и были к нему неизменно добры - Джорджу казалось, что он сам точно так же обращался бы с больным котенком. 

Ему сказали, что он должен взять себя в руки и найти для себя какой-нибудь интерес в жизни. Потом ему объяснили, что большинство тех, кто попадает сюда, вначале всегда предается отчаянию и что со временем у него это пройдет. Но он даже не слышал их. 

Джорджа посетил сам доктор Элленфорд и рассказал, что его родителям сообщили, будто он получил особое назначение. 

- А они знают?.. - пробормотал Джордж. 

Элленфорд поспешил успокоить его: 

- Мы не вдавались в подробности. 

Первое время Джордж отказывался есть и ему вводили питание внутривенно. От него спрятали острые предметы и приставили к нему охрану. В его комнате поселился Хали Омани, и флегматичность нигерийца подействовала на Джорджа успокаивающе. 

Однажды, снедаемый отчаянной скукой, Джордж попросил какую-нибудь книгу. Омани, который сам постоянно что-то читал, поднял голову и широко улыбнулся. Не желая доставлять им удовольствия, Джордж чуть было не взял назад свою просьбу, но потом подумал: "А не все ли равно?" 

Он не уточнил, о чем именно хочет читать, и Омани принес ему книгу по химии. Текст был напечатан крупными буквами, составлен из коротких слов и пояснялся множеством картинок. Это была книга для подростков, и Джордж с яростью швырнул ее об стену. 

Таким он будет всегда. На всю жизнь он останется подростком, человеком, не получившим образования, и для него будут писать специальные книги. Изнывая от ненависти, он лежал в кровати и глядел в потолок, однако через час, угрюмо насупившись, встал, поднял книгу и принялся за чтение. 

Через неделю он кончил ее и попросил другую. 

- А первую отнести обратно? - спросил Омани. 

Джордж нахмурился. Кое-чего он не понял, но он еще не настолько потерял чувство собственного достоинства, чтобы сознаться в этом. 

- Впрочем, пусть остается, - сказал Омани. - Книги предназначены для того, чтобы их читали и перечитывали. 

Это произошло в тот самый день, когда он наконец принял приглашение Омани посмотреть заведение, в котором они находились. Он плелся за нигерийцем, бросая вокруг быстрые злобные взгляды. 

О да, это место не было тюрьмой! Ни запертых дверей, ни стен, ни охраны. Оно напоминало тюрьму только тем, что его обитатели не могли его покинуть. 

И все-таки было приятно увидеть десятки подобных себе людей. Ведь слишком легко могло показаться, что во всем мире только ты один так... искалечен. 

- А сколько здесь живет человек? - пробормотал он. 

- Двести пять, Джордж, и это не единственное в мире заведение такого рода. Их тысячи. 

Где бы он ни проходил, люди поворачивались в его сторону и провожали его глазами - и в гимнастическом зале, и на теннисных кортах, и в библиотеке. (Никогда в жизни он не представлял себе, что может существовать такое количество книг; ими были битком - именно битком - набиты длинные полки.) Все с любопытством рассматривали его, а он бросал в ответ яростные взгляды. Уж они-то ничем не лучше его, как же они смеют глазеть на него, словно на какую-нибудь диковинку! 

Всем им, по-видимому, было лет двадцать - двадцать пять. 

- А что происходит с теми, кто постарше? - неожиданно спросил Джордж. 

- Здесь живут только более молодые, - ответил Омани, а затем, словно вдруг поняв скрытый смысл вопроса Джорджа, укоризненно покачал головой и добавил: - Их не уничтожают, если ты это имеешь в виду. Для старшего возраста существуют другие приюты. 

- А впрочем, мне наплевать... - пробормотал Джордж, почувствовав, что проявил к этому слишком большой интерес и ему угрожает опасность сдаться. 

- Но почему? Когда ты станешь старше, тебя переведут в приют, предназначенный для лиц обоего пола. 

Это почему-то удивило Джорджа. 

- И женщин тоже? 

- Конечно. Неужели ты считаешь, что женщины не подвержены этому? 

И Джордж поймал себя на том, что испытывает такой интерес и волнение, каких не замечал в себе с того дня, когда... Он заставил себя не думать об этом. 

Омани остановился на пороге комнаты, где стояли небольшая телевизионная установка и настольная счетная машина. Перед экраном сидели пять-шесть человек. 

- Классная комната, - пояснил. Омани. 

- А что это такое? - спросил Джордж. 

- Эти юноши получают образование, - ответил Омани. - Но не обычным способом, - быстро добавил он. 

- То есть они получают знания по капле? 

- Да. Именно так учились в старину. 

С тех пор как он появился в приюте, ему все время твердили об этом. Но что толку? Предположим, было время, когда человечество не знало диатермической печи. Разве из этого следует, что он должен довольствоваться сырым мясом в мире, где все остальные едят его вареным или жареным? 

- Что толку от этого крохоборства? - спросил он. 

- Нужно же чем-то занять время, Джордж, а кроме того, им интересно. 

- А какая им от этого польза? 

- Они чувствуют себя счастливее. 

Джордж размышлял над этим, даже ложась спать. 

На другой день он буркнул, обращаясь к Омани: 

- Ты покажешь мне класс, где я смогу узнать что-нибудь о программировании? 

- Ну конечно, - охотно согласился Омани. 

Дело продвигалось медленно, и это возмущало Джорджа. Почему кто-то снова и снова объясняет одно и то же? Почему он читает и перечитывает какой-нибудь абзац, а потом, глядя на математическую формулу, не сразу ее понимает? Ведь людям за стенами приюта все это дается в один присест. 

Несколько раз он бросал занятия. Однажды он не посещал классов целую неделю. Но всегда возвращался обратно. Дежурный наставник, который советовал им, что читать, вел телевизионные сеансы и даже объяснял трудные места и понятия, казалось, не замечал его поведения. 

В конце концов Джорджу поручили постоянную работу в парке, а кроме того, когда наступала его очередь, он занимался уборкой и помогал на кухне. Ему представили это как шаг вперед, но им не удалось его провести. Ведь тут можно было бы завести куда больше всяческих бытовых приборов, но юношам нарочно давали работу, чтобы создать для них иллюзию полезного существования. Только его, Джорджа, им провести не удалось. 

Им даже платили небольшое жалованье. Эти деньги они могли тратить на кое-какие дополнительные блага из числа указанных в списке либо откладывать их для сомнительного использования в столь же сомнительной старости. Джордж держал свои деньги в открытой жестянке, стоявшей на полке стенного шкафа. Он не имел ни малейшего представления, сколько там накопилось. Ему это было совершенно безразлично. 

Он ни с кем по-настоящему не подружился, хотя к этому времени уже вежливо здоровался с обитателями приюта. Он даже перестал (вернее, почти перестал) терзать себя мыслями о роковой ошибке, из-за которой попал сюда. По целым неделям ему уже не снился Антонелли, его толстый нос и дряблая шея, его злобная усмешка, с которой он заталкивал Джорджа в раскаленный зыбучий песок и держал его там до тех пор, пока тот не просыпался с криком, встречая участливый взгляд склонившегося над ним Омани. 

Как-то раз в снежный февральский день Омани сказал ему: 

- Просто удивительно, как ты приспособился. 

Но это было в феврале, точнее, тринадцатого февраля, в день его рождения. Пришел март, за ним апрель, а когда уже не за горами был май, Джордж понял, что ничуть не приспособился. 

Год назад он не заметил мая. Тогда, впав в апатию и, потеряв цель в жизни, он целыми днями валялся в постели. Но этот май был иным. 

Джордж знал, что повсюду на Земле вскоре начнется Олимпиада и молодые люди будут состязаться друг с другом в профессиональном искусстве, борясь за места на новых планетах. На всей Земле будет праздничная атмосфера, волнение, нетерпеливое ожидание последних новостей о результатах состязаний. Прибудут важные агенты-вербовщики с далеких планет. Победители будут увенчаны славой, но и потерпевшие поражение найдут чем утешиться.

Сколько было об этом написано книг! Как он сам мальчишкой из года в год увлеченно следил за олимпийскими состязаниями! И сколько с этим было связано его личных планов... 

Джордж Плейтен сказал с плохо скрытой тоской в голосе: 

- Завтра первое мая. Начало Олимпиады! 

И это вызвало его первую ссору с Омани, так что тот, сурово отчеканивая каждое слово, произнес полное название заведения, где находился Джордж. 

Пристально глядя на Джорджа, Омани сказал раздельно: 

- Приют для слабоумных. 

Джордж Плейтен покраснел. Для слабоумных! 

Он в отчаянии отогнал эту мысль и глухо сказал: 

- Я ухожу. 

Он сказал это не думая, и смысл этих слов достиг его сознания, лишь когда они уже сорвались с языка. 

Омани, который снова принялся за чтение, поднял голову. 

- Что ты сказал? 

Но теперь Джордж понимал, что говорит. 

- Я ухожу! - яростно повторил он. 

- Что за нелепость! Садись, Джордж, и успокойся. 

- Ну, нет! Сколько раз повторять тебе, что со мной попросту расправились. Я не понравился этому доктору, Антонелли, а все эти мелкие бюрократишки любят покуражиться. Стоит только с ними не поладить, и они одним росчерком пера на какой-нибудь карточке стирают тебя в порошок. 

- Ты опять за старое? 

- Да, и не отступлю, пока все не выяснится. Я доберусь до Антонелли и выжму из него правду. - Джордж тяжело дышал, его била нервная дрожь. Наступал месяц Олимпиады, и он не мог допустить, чтобы этот месяц прошел для него безрезультатно. Если он сейчас ничего не предпримет, он окончательно капитулирует и погибнет навсегда. 

Омани спустил ноги с кровати и встал. Он был почти шести футов ростом, и выражение лица придавало ему сходство с озабоченным сенбернаром. Он обнял Джорджа за плечи. 

- Если я обидел тебя... 

Джордж сбросил его руку. 

- Ты просто сказал то, что считаешь правдой, а я докажу, что это ложь, вот и все. А почему бы мне не уйти? Дверь открыта, замков здесь никаких нет. Никто никогда не говорил, что мне запрещено выходить. Я просто возьму и уйду. 

- Допустим. Но куда ты отправишься? 

- В ближайший аэропорт, а оттуда - в ближайший большой город, где проводится какая-нибудь Олимпиада. У меня есть деньги. - Он схватил жестянку, в которую складывал свой заработок. Несколько монет со звоном упало на пол. 

- Этого тебе, возможно, хватит на неделю. А потом? 

- К этому времени я все улажу. 

- К этому времени ты приползешь обратно, - сказал Омани с силой, - и тебе придется начинать все сначала. Ты сошел с ума, Джордж. 

- Только что ты назвал меня слабоумным. 

- Ну, извини меня. Останься, хорошо? 

- Ты что, попытаешься удержать меня? 

Омани сжал толстые губы. 

- Нет, не попытаюсь. Это твое личное дело. Если ты образумишься только после того, как столкнешься с внешним миром и вернешься сюда с окровавленной физиономией, так уходи... Да, уходи! 

Джордж уже стоял в дверях. Он оглянулся через плечо. 

- Я ухожу. 

Он вернулся, чтобы взять свой карманный несессер. 

- Надеюсь, ты ничего не имеешь против, если я заберу кое-что из моих вещей? 

Омани пожал плечами. Он опять улегся в постель и с безразличным видом погрузился в чтение. 

Джордж снова помедлил на пороге, но Омани даже не взглянул в его сторону. Скрипнув зубами, Джордж повернулся, быстро зашагал по безлюдному коридору и вышел в окутанный ночной мглой парк. 

Он ждал, что его задержат еще в парке, но его никто не остановил. Он зашел в ночную закусочную, чтобы спросить дорогу к аэропорту, и думал, что хозяин тут же вызовет полицию, но этого не случилось. Джордж вызвал скиммер, и водитель повез его в аэропорт, не задав ни одного вопроса. 

Однако все это его не радовало. Когда он прибыл в аэропорт, на душе у него было на редкость скверно. Прежде он как-то не задумывался над тем, что его ожидает во внешнем мире. И вот он оказался среди людей, обладающих профессиями. В закусочной над кассой была укреплена пластмассовая пластинка с именем хозяина. Такой-то, дипломированный повар. У человека, управляющего скиммером, были права дипломированного водителя. Джордж остро почувствовал незаконченность своей фамилии и из-за этого ощущал себя как будто голым, даже хуже - ему казалось, что с него содрали кожу. Но он не поймал на себе ни одного подозрительного взгляда. Никто не остановил его, не потребовал у него профессионального удостоверения. 

"Кому придет в голову, что есть люди без профессии?" - с горечью подумал Джордж. 

Он купил билет до Сан-Франциско на стратоплан, улетавший в 3 часа ночи. Другие стратопланы в крупные центры Олимпиады вылетали только утром, а Джордж боялся ждать. Даже и теперь он устроился в самом укромном уголке зала ожидания и стал высматривать полицейских. Но они не явились. 

В Сан-Франциско он прилетел еще до полудня, и городской шум обрушился на него, подобно удару. Он никогда еще не видел такого большого города, а за последние полтора года привык к тишине и спокойствию. 

Да и к тому же это был месяц Олимпиады. Когда Джордж вдруг сообразил, что именно этим объясняются особый шум, возбуждение и суматоха, он почти забыл о собственном отчаянном положении. 

Для удобства приезжающих пассажиров в аэропорту были установлены Олимпийские стенды, перед которыми собирались большие толпы. Для каждой основной профессии был отведен особый стенд, на котором значился адрес того Олимпийского зала, где в данный день проводилось состязание по этой профессии, затем перечислялись его участники с указанием места их рождения и называлась планета-заказчик (если таковая была). 

Все полностью соответствовало традициям. Джордж достаточно часто читал в газетах описания Олимпийских состязаний, видел их по телевизору и даже однажды присутствовал на небольшой Олимпиаде дипломированных мясников в главном городе своего округа. Даже это состязание, не имевшее никакого отношения к другим мирам (на нем, конечно, не присутствовало ни одного представителя иной планеты), привлекло множество зрителей. 

Отчасти это объяснялось просто самим фактом состязания, отчасти - местным патриотизмом (о, что творилось, когда среди участников оказывался земляк, пусть даже совершенно незнакомый, но за которого можно было болеть!) и, конечно, до некоторой степени - возможностью заключать пари. Бороться с этим было невозможно. 

Джордж убедился, что подойти поближе к стенду не так-то просто. Он поймал себя на том, что как-то по-новому смотрит на оживленные лица вокруг. 

Ведь было же время, когда эти люди сами участвовали в Олимпиадах. А чего они достигли? Ничего! 

Если бы они были победителями, то не сидели бы на Земле, а находились бы где-нибудь далеко в глубинах Галактики. Кем бы они ни были, их профессии с самого начала сделали их добычей Земли. Или, если у них были высокоспециализированные профессии, они стали добычей Земли из-за собственной бездарности. 

Теперь эти неудачники, собравшись здесь, взвешивали шансы новых, молодых участников состязаний. Стервятники! 

Как страстно он желал, чтобы они прикидывали сейчас его шансы! 

Он машинально шел мимо стендов, держась у самого края толпы. В стратоплане он позавтракал, и ему не хотелось есть. Зато ему было страшно. Он находился в большом городе в самый разгар суматохи, которая сопутствует началу Олимпийских состязаний. Это, конечно, для него выгодно. Город наводнен приезжими. Никто не станет расспрашивать Джорджа. Никому не будет до него никакого дела. 

"Никому, даже приюту", - с болью подумал Джордж. 

Там за ним ухаживали, как за больным котенком, но если больной котенок возьмет да убежит? Что поделаешь - тем хуже для него! 

А теперь, добравшись до Сан-Франциско, что он предпримет? На этот вопрос у него не было ответа. Обратиться к кому-нибудь? К кому именно? Как? Он не знал даже, где ему остановиться. Деньги, которые у него остались, казались жалкими грошами. 

Он вдруг со стыдом прикинул, не лучше ли будет вернуться в приют. Ведь можно пойти в полицию... Но тут же яростно замотал головой, словно споря с реальным противником. 

Его взгляд упал на слово "Металлурги", которое ярко светилось на одном из стендов. Рядом, помельче - "Цветные металлы". А под длинным списком фамилий завивались прихотливые буквы: "Заказчик - Новия". 

На Джорджа нахлынули мучительные воспоминания: его спор с Тревельяном, когда он был так уверен, что станет программистом, так уверен, что программист намного выше металлурга, так уверен, что идет по правильному пути, так уверен в своих способностях... 

Как он расхвастался перед этим мелочным, мстительным Антонелли! Он же был так уверен в себе, когда его вызвали, и он еще постарался ободрить нервничавшего Тревельяна. В себе-то он был уверен! 

У Джорджа вырвался всхлипывающий вздох. Какой-то человек обернулся и, взглянув на него, поспешил дальше. Мимо торопливо проходили люди, поминутно толкая его то в одну, то в другую сторону, а он не мог оторвать изумленных глаз от стенда. 

Ведь стенд словно откликнулся на его мысли! Он настойчиво думал о Тревельяне, и на мгновение ему показалось, что на стенде в ответ обязательно возникнет слово "Тревельян". 

Но там и в самом деле значился Тревельян. Арманд Тревельян (имя, которое так ненавидел Коротышка, ярко светилось на стенде для всеобщего обозрения), а рядом - название их родного города. Да и к тому же Трев всегда мечтал о Новии, стремился на Новию, ни о чем не думал, кроме Новии. А заказчиком этого состязания была Новия. 

Значит, это действительно Трев, старина Трев! Почти машинально он запомнил адрес зала, где проводилось состязание, и стал в очередь на скиммер. 

"Трев-таки добился своего! - вдруг угрюмо подумал он. - Он хотел стать металлургом и стал!" 

Джорджу стало холодно и одиноко, как никогда. 

У входа в зал стояла очередь. Очевидно, Олимпиада металлургов обещала захватывающую и напряженную борьбу. По крайней мере так утверждала горевшая высоко в небе надпись, и так же, казалось, думали теснившиеся у входа люди. 

Джордж решил, что, судя по цвету неба, день выдался дождливый, но над всем Сан-Франциско, от залива до океана, натянули прозрачный защитный купол. Это, конечно, стоило немалых денег, но, когда дело касается удобства представителей других миров, все расходы оправдываются. А на Олимпиаду их съедется сюда немало. Они швыряют деньги направо и налево, а за каждого нанятого специалиста планета-заказчик платила не только Земле, но и местным властям. Так что город, в котором представители других планет проводили месяц Олимпиады с удовольствием, внакладе не оставался. Сан-Франциско знал, что делает. 

Джордж так глубоко задумался, что вздрогнул, когда его плеча мягко коснулась чья-то рука и вежливый голос произнес: 

- Вы стоите в очереди, молодой человек? 

Очередь продвинулась, и теперь Джордж наконец обнаружил, что перед ним образовалось пустое пространство. Он поспешно шагнул вперед и пробормотал: 

- Извините, сэр. 

Два пальца осторожно взяли его за локоть. Он испуганно оглянулся. 

Стоявший за ним человек весело кивнул. В его волосах пробивалась обильная седина, а под пиджаком он носил старомодный свитер, застегивавшийся спереди на пуговицы. 

- Я не хотел вас обидеть, - сказал он. 

- Ничего. 

- Вот и хорошо! - Он, казалось, был расположен благодушно поболтать. - Я подумал, что вы, может быть, случайно остановились тут, задержавшись из-за очереди, и что вы, может быть... 

- Кто? - резко спросил Джордж. 

- Участник состязания, конечно. Вы же очень молоды. 

Джордж отвернулся. Он был не в настроении для благодушной болтовни и испытывал злость ко всем любителям совать нос в чужие дела. 

Его внезапно осенила новая мысль. Не разыскивают ли его? Вдруг сюда уже сообщили его приметы или прислали фотографию? Вдруг этот Седой позади него ищет предлога получше рассмотреть его лицо? 

Надо бы все-таки узнать последние известия. Задрав голову, Джордж взглянул на движущуюся полосу заголовков и кратких сообщений, которые бежали по одной из секций прозрачного купола, непривычно тусклые на сером фоне затянутого облаками предвечернего неба. Но тут же решил, что это бесполезно, и отвернулся. Для этих сообщений его персона слишком ничтожна. Во время Олимпиады только одни новости заслуживают упоминания: количество очков, набранных победителями, и призы, завоеванные континентами, нациями и городами. 

И так будет продолжаться до конца месяца. Очки будут подсчитываться на душу населения, и каждый город будет изыскивать способ подсчета, который дал бы ему возможность занять почетное место. 

Его собственный город однажды занял третье место на Олимпиаде электротехников, третье место во всем штате! В ратуше до сих пор висит мемориальная доска, увековечившая это событие. 

Джордж втянул голову в плечи и засунул руки в карманы, но тут же решил, что так скорее привлечет к себе внимание. Он расслабил мышцы и попытался принять безразличный вид, но от страха не избавился. Теперь он находился уже в вестибюле, и до сих пор на его плечо не опустилась властная рука. Наконец он вошел в зал и постарался пробраться как можно дальше вперед. 

Вдруг он заметил рядом Седого и опять почувствовал страх. Он быстро отвел взгляд и попытался внушить себе, что это вполне естественно. В конце концов. Седой стоял в очереди прямо за ним. 

К тому же Седой, поглядев на него с приветливой вопросительной улыбкой, отвернулся. Олимпиада вот-вот должна была начаться. Джордж приподнялся, высматривая Тревельяна, и на время забыл обо всем остальном. 

Зал был не очень велик и имел форму классического вытянутого овала. Зрители располагались на двух галереях, опоясывавших зал, а участники состязания - внизу, в длинном и узком углублении. Приборы были уже установлены, а на табло над каждым рабочим местом пока светились только фамилии и номера состязающихся. Сами участники были на сцене. Одни читали, другие разговаривали. Кто-то внимательно разглядывал свои ногти. (Хороший тон требовал, чтобы они проявляли полное равнодушие к предстоящему испытанию, пока не будет подан сигнал к началу состязания.) 

Джордж просмотрел программу, которая появилась из ручки его кресла, когда он нажал кнопку, и отыскал фамилию Тревельяна. Она значилась под номером двенадцать, и, к огорчению Джорджа, место его приятеля находилось в другом конце зала. Он нашел участника под двенадцатым номером: тот, засунув руки в карманы, стоял спиной к своему прибору и смотрел на галереи, словно пересчитывал зрителей, но лица его Джордж не видел. 

И все-таки он сразу узнал Трева. 

Джордж откинулся в кресле. Добьется ли Трев успеха? Из чувства долга он желал ему самых лучших результатов, однако в глубине его души нарастал бунт. Он, Джордж, человек без профессии, сидит здесь простым зрителем, а Тревельян, дипломированный металлург, специалист по цветным металлам, участвует в Олимпиаде. 

Джордж не знал, выступал ли Тревельян олимпийским соискателем в первый год после получения профессии. Такие смельчаки находились: либо человек был очень уверен в себе, либо очень торопился. В этом крылся определенный риск. Как ни эффективен был процесс обучения, год, проведенный на Земле после получения образования ("чтобы смазать неразработавшиеся знания", согласно поговорке), обеспечивал более высокие результаты. 

Если Тревельян выступает в состязаниях вторично, он, быть может, не так уж и преуспел. Джордж со стыдом заметил, что эта мысль ему скорее приятна. 

Он поглядел по сторонам. Почти все места были заняты. Олимпиада соберет много зрителей, а значит, участники будут больше нервничать, а может быть, и работать с большей энергией - в зависимости от характера. 

"Но почему это называется Олимпиадой?" - подумал он вдруг в недоумении. Он не знал. Почему хлеб называют хлебом? 

В детстве он как-то спросил отца: 

- Папа, а что такое Олимпиада? 

И отец ответил: 

- Олимпиада - значит состязание. 

- А когда мы с Коротышкой боремся, это тоже Олимпиада? - поинтересовался Джордж. 

- Нет, - ответил Плейтен-старший. - Олимпиада - это особенное состязание. Не задавай глупых вопросов. Когда получишь образование, узнаешь все, что тебе положено знать. 

Джордж глубоко вздохнул, вернулся к действительности и уселся поглубже в кресло. 

Все, что тебе положено знать! 

Странно, как хорошо он помнит эти слова! "Когда ты получишь образование..." Никто никогда не говорил: "Если ты получишь образование..." 

Теперь ему казалось, что он всегда задавал глупые вопросы. Как будто его разум инстинктивно предвидел свою неспособность к образованию и придумывал всяческие расспросы, чтобы хоть по обрывкам собрать побольше знаний. 

А в приюте поощряли его любознательность, проповедуя то же, к чему инстинктивно стремился его разум. Единственный открытый ему путь! 

Внезапно он выпрямился. Черт возьми, что это он? Чуть было не попался на их удочку! Неужели он сдастся только потому, что там перед ним Трев, получивший образование и участвующий в Олимпиаде? 

Нет, он не слабоумный! Нет!! 

И, словно в ответ на этот мысленный вопль протеста, зрители вокруг зашумели. Все встали. 

В ложу, расположенную в самом центре длинной дуги овала, входили люди, одетые в цвета планеты Павий, и на главном табло над их головами вспыхнуло слово "Новия". 

Новия была планетой класса А с большим населением и высокоразвитой цивилизацией, быть может самой лучшей во всей Галактике. Каждый землянин мечтал когда-нибудь поселиться в таком мире, как Новия, или, если ему это не удастся, увидеть там своих детей. Джордж вспомнил, с какой настойчивостью стремился к Новии Тревельян, и вот теперь он состязается за право уехать туда. 

Лампы над головами зрителей погасли, потухли и стены. Поток яркого света хлынул вниз, туда, где находились участники состязания. 

Джордж снова попытался рассмотреть Тревельяна. Но тот был слишком далеко. 

- Уважаемые новианские заказчики, уважаемые дамы и господа! - раздался отчетливый, хорошо поставленный голос диктора. - Сейчас начнутся Олимпийские состязания металлургов, специалистов по цветным металлам. В состязании принимают участие... 

С добросовестной аккуратностью диктор прочитал список, приведенный в программе. Фамилии, названия городов, откуда прибыли участники, год получения образования. Зрители встречали каждое имя аплодисментами, и самые громкие доставались на долю жителей Сан-Франциско. Когда очередь дошла до Тревельяна, Джордж неожиданно для самого себя бешено завопил и замахал руками. Но еще больше его удивило то, что сидевший рядом с ним седой мужчина повел себя точно так же. 

Джордж не мог скрыть своего изумления, и его сосед, наклонившись к нему и напрягая голос, чтобы перекричать шум, произнес: 

- У меня здесь нет земляков. Я буду болеть за ваш город. Это ваш знакомый? 

Джордж отодвинулся, насколько мог. 

- Нет. 

- Я заметил, что вы все время смотрите в том направлении. Не хотите ли воспользоваться моим биноклем? 

- Нет, благодарю вас. (Почему этот старый дурак сует нос не в свое дело?) 

Диктор продолжал сообщать другие официальные сведения, касавшиеся номера состязания, метода хронометрирования и подсчитывания очков. Наконец он дошел до самого главного, и публика замерла, обратившись в слух. 

- Каждый участник состязания получит по бруску сплава неизвестного для него состава. От него потребуется произвести количественный анализ этого сплава и сообщить все результаты с точностью до четырех десятых процента. Для этого все соревнующиеся будут пользоваться микроспектрографами Бимена, модель MD-2, каждый из которых в настоящее время неисправен. 

Зрители одобрительно зашумели. 

- Каждый участник должен будет определить неисправность своего прибора и ликвидировать ее. Для этого им даны инструменты и запасные детали. Среди них может не оказаться нужной детали, и ее надо будет затребовать. Время, которое займет доставка, вычитается из общего времени, затраченного на выполнение задания. Все участники готовы? 

На табло над пятым номером вспыхнул тревожный красный сигнал. Номер пять бегом бросился из зала и быстро вернулся. Зрители добродушно рассмеялись. 

- Все готовы? 

Табло остались темными. 

- Есть какие-нибудь вопросы? 

По-прежнему ничего. 

- Можете начинать! 

Разумеется, ни один из зрителей не имел возможности непосредственно определить, как продвигается работа у каждого участника. Некоторое представление об этом могли дать только надписи, вспыхивавшие на табло. Впрочем, это не имело ни малейшего значения. Среди зрителей только металлург, окажись он здесь, мог бы разобраться в сущности состязания. Но важно было, кто победит, кто займет второе, а кто - третье место. Для тех, кто ставил на участников (а этому не могли помешать никакие законы), только это было важно. Все прочее их не интересовало. 

Джордж следил за состязанием так же жадно, как и остальные, поглядывая то на одного участника, то на другого. Он видел, как вот этот, ловко орудуя каким-то маленьким инструментом, снял крышку со своего микроспектрографа; как тот всматривался в экран аппарата; как спокойно вставлял третий свой брусок сплава в зажим и как четвертый накручивал верньер, причем настолько осторожно, что, казалось, на мгновение застыл в полной неподвижности. 

Тревельян, как и все остальные участники, был целиком поглощен своей работой. А как идут его дела, Джордж определить не мог. 

На табло над семнадцатым номером вспыхнула надпись: "Сдвинута фокусная пластинка". 

Зрители бешено зааплодировали. 

Семнадцатый номер мог быть прав, но мог, конечно, и ошибиться. В этом случае ему пришлось бы позже исправить свой вывод, потеряв на этом время. А может быть, он не заметил бы ошибки и не сумел бы сделать анализ. Или же, еще хуже, он мог получить совершенно неверные результаты. 

Неважно. А пока зрители ликовали. 

Зажглись и другие табло. Джордж не спускал глаз с табло номер двенадцать. Наконец оно тоже засветилось: 

"Держатель децентрирован. Требуется новый зажим". 

К Тревельяну подбежал служитель с новой деталью. Если Трев ошибся, это означает бесполезную задержку, а время, потраченное на ожидание детали, не будет вычтено из общего времени. Джордж невольно затаил дыхание. 

На семнадцатом табло начали появляться светящиеся буквы результата анализа: "Алюминий - 41,2649, магний - 22,1914, медь - 10.1001". 

И на других табло все чаще вспыхивали цифры. 

Зрители бесновались. 

Джордж недоумевал, как участники могли работать в таком бедламе, потом ему пришло в голову, что, может быть, это даже хорошо: ведь первоклассный специалист лучше всего работает в напряженной обстановке. 

На семнадцатом табло вспыхнула красная рамка, знаменующая окончание работы, и семнадцатый номер поднялся со своего места. Четвертый отстал от него всего лишь на две секунды. Затем кончил еще один и еще. 

Тревельян продолжал работать, определяя последние компоненты своего сплава. Он поднялся, когда почти все состязающиеся уже стояли. Последним встал пятый номер, и публика приветствовала его ироническими возгласами. 

Однако это был еще не конец. Заключение жюри, естественно, задерживалось. Время, затраченное на всю операцию, имело определенное значение, но не менее важна была точность результатов. И не все задачи были одинаково трудны. Необходимо было учесть множество факторов. 

Наконец раздался голос диктора: 

- Победителем состязания, выполнившим задание за четыре минуты двенадцать секунд, правильно определившим неисправность и получившим правильный результат с точностью до семи десятитысячных процента, является участник под номером... семнадцать, Генрих Антон Шмидт из... 

Остальное потонуло в бешеном реве. Второе место занял восьмой номер, третье - четвертый, хороший показатель времени которого был испорчен ошибкой в пять сотых процента при определении количественного содержания ниобия. Двенадцатый номер даже не был упомянут, если не считать фразы "...а остальные участники..." 

Джордж протолкался к служебному выходу и обнаружил, что здесь уже собралось множество людей - плачущие (кто от радости, кто от горя) родственники, репортеры, намеренные взять интервью у победителей, земляки, охотники за автографами, любители рекламы и просто любопытные. Были здесь и девушки, надеявшиеся обратить на себя внимание победителя, который почти наверняка отправится на Новию (а может быть, и потерпевшего поражение, который нуждается в утешении и имеет деньги, чтобы позволить себе такую роскошь). 

Джордж остановился в сторонке. Он не увидел ни одного знакомого лица. Сан-Франциско был так далеко от их родного города, что вряд ли Трев приехал сюда в сопровождении близких, которые теперь печально поджидали бы его у двери. 

Смущенно улыбаясь и кланяясь в ответ на приветствия, появились участники соревнования. Полицейские сдерживали толпу, освобождая им проход. Каждый из набравших большое количество очков увлекал за собой часть людей, подобно магниту, двигающемуся по кучке железных опилок. 

Когда вышел Тревельян, у входа уже почти никого не было. (Джордж решил, что он долго выжидал этой минуты.) В его сурово сжатых губах была сигарета. Глядя в землю, он повернулся, чтобы уйти. 

Это было первое напоминание о родном доме за без малого полтора года, которые показались Джорджу в десять раз дольше. И он даже удивился, что Тревельян нисколько не постарел и остался все тем же Тревом, каким он видел его в последний раз. 

Джордж рванулся вперед. 

- Трев! 

Тревельян в изумлении обернулся. Он с недоумением взглянул на Джорджа и сразу же протянул ему руку. 

- Джордж Плейтен! Вот черт... 

Появившееся на его лице радостное выражение тут же угасло, а рука опустилась, прежде чем Джордж успел пожать ее. 

- Ты был там? - Тревельян мотнул головой в сторону зала. 

- Был. 

- Чтобы посмотреть на меня? 

- Да. 

- Я не слишком блеснул, а? 

Он бросил сигарету, раздавил ее ногой, глядя в сторону улицы, где медленно рассасывавшаяся толпа окружала скиммеры и уже стояли новые очереди желающих попасть на следующие состязания. 

- Ну и что? - угрюмо буркнул Тревельян. - Я проиграл всего во второй раз. А после сегодняшнего Новия может катиться ко всем чертям. Есть планеты, которые просто вцепятся в меня... Но послушай-ка, ведь я не видел тебя со Дня образования. Где ты пропадал? Твои родные сказали, что ты уехал по специальному заданию, но ничего не объяснили подробно. И ты ни разу мне не написал. А мог бы. 

- Да, пожалуй, - неловко произнес Джордж. - Но я пришел сказать, как мне жаль, что сейчас все так обернулось. 

- Не жалей, - возразил Тревельян. - Я ведь уже говорил тебе, что Новия может убираться к черту... Да я мог бы знать заранее! Все только и говорили, что использован будет прибор Бимена. Никто и не сомневался. А в проклятых лентах, которыми меня зарядили, был предусмотрен спектрограф Хенслера! Кто же теперь пользуется Хенслером? Разве что планеты вроде Гомона, если их вообще можно назвать планетами. Ловко это было подстроено, а? 

- Но ты ведь можешь подать жалобу в... 

- Не будь дураком. Мне скажут, что мой мозг лучше всего подходил для Хенслера. Пойди поспорь. Да и вообще мне не везло. Ты заметил, что мне одному пришлось послать за запасной частью? 

- Но потраченное на это время вычиталось? 

- Конечно! Только я, когда заметил, что среди запасных частей нет зажима, подумал, что напутал, и не сразу потребовал его. Это-то время не вычиталось! А будь у меня микроспектрограф Хенслера, я бы знал, что не ошибаюсь. Где мне было тягаться с ними? Первое место занял житель Сан-Франциско, и следующие три - тоже. А пятое занял парень из Лос-Анджелеса. Они получили образование с лент, которыми снабжают большие города. С самых лучших, которые только есть. Там и спектрограф Бимена и все, что хочешь! Куда же мне было до них! Я отправился в такую даль потому, что только эту Олимпиаду по моей профессии заказала Новия, и с тем же успехом мог бы остаться дома. Я заранее знал, что так получится! Но теперь все. На Новии космос клином не сошелся. Из всех проклятых... 

Он говорил это не для Джорджа. Он вообще ни к кому не обращался. Джордж понял, что он просто отводит душу. 

- Если ты заранее знал, что вам дадут спектрограф Бимена, разве ты не мог ознакомиться с ним? - спросил Джордж. 

- Я же говорю тебе, что его не было в моих лентах. 

- Ты мог почитать... книги. 

Тревельян вдруг так пронзительно взглянул на него, что он еле выговорил последнее слово. 

- Ты что, смеешься? - сказал Тревельян. - Остришь? Неужели ты думаешь, что, прочитав какую-то книгу, я запомню достаточно, чтобы сравняться с теми, кто действительно знает? 

- Я считал... 

- А ты попробуй. Попробуй... Кстати, а ты какую получил профессию? - вдруг злобно спросил Тревельян. 

- Видишь ли... 

- Ну, выкладывай. Раз уже ты тут передо мной строишь такого умника, давай-ка посмотрим, кем стал ты. Раз ты все еще на Земле, значит, ты не программист и твое специальное задание не такое уж важное.

- Послушай, Трев, - сказал Джордж, - я опаздываю на свидание... 

Он попятился, пытаясь улыбнуться. 

- Нет, ты не уйдешь. - Тревельян в бешенстве бросился к Джорджу и вцепился в его пиджак. - Отвечай! Почему ты боишься сказать мне? Кто ты такой? Ты мне тычешь в нос мое поражение, а сам? Это у тебя не выйдет, слышишь? 

Он неистово тряс Джорджа, тот вырывался. Так, отчаянно борясь и чуть не падая, они двигались через зал, но тут Джордж услышал глас Рока - суровый голос полицейского: 

- Довольно! Довольно! Прекратите это! 

Сердце Джорджа мучительно сжалось и превратилось в кусок свинца. Сейчас полицейский спросит их имена и потребует удостоверения личности, а у Джорджа нет никаких документов. После первых же вопросов выяснится, что у него нет и профессии. А Тревельян, озлобленный своей неудачей, конечно, поспешит рассказать об этом всем знакомым в родном городке, чтобы утешить собственное уязвленное самолюбие. 

Этого Джордж не мог вынести. Он вырвался и бросился было бежать, но ему на плечо легла тяжелая рука полицейского. 

- Эй, постойте. Покажите-ка ваше удостоверение. 

Тревельян шарил в карманах и говорил отрывисто и зло: 

- Я Арманд Тревельян, металлург по цветным металлам. Я участвовал в Олимпиаде. А вот его проверьте хорошенько, сержант. 

Джордж стоял перед ними, не в силах вымолвить ни слова. Губы его пересохли, горло сжалось. 

Вдруг раздался еще один голос, спокойный и вежливый: 

- Можно вас на минутку, сержант? 

Полицейский шагнул назад. 

- Что вам угодно, сэр? 

- Этот молодой человек - мой гость. Что случилось? 

Джордж оглянулся вне себя от изумления. Это был тот самый седой мужчина, который сидел рядом с ним на Олимпиаде. Седой добродушно кивнул Джорджу. 

Его гость? Он что, сошел с ума? 

- Эти двое затеяли драку, сэр, - объяснил полицейский. 

- Вы предъявляете им какое-нибудь обвинение? Нанесен ущерб? 

- Нет, сэр. 

- В таком случае всю ответственность я беру на себя. 

Он показал полицейскому небольшую карточку, и тот сразу отступил. 

- Постойте... - возмущенно начал Тревельян, но полицейский свирепо перебил его: 

- Ну? У вас есть какие-нибудь претензии? 

- Я только... 

- Проходите! И вы тоже... Расходитесь, расходитесь! 

И собравшаяся вокруг толпа начала с неохотой расходиться. 

Джордж покорно пошел с Седым к скиммеру, но тут решительно остановился. 

- Благодарю вас, - сказал он, - но ведь я не ваш гость. (Может быть, по нелепой случайности его приняли за кого-то другого?) 

Но Седой улыбнулся и сказал: 

- Теперь вы уже мой гость. Разрешите представиться. Я - Ладислас Индженеску, дипломированный историк. 

- Но... 

- С вами ничего дурного не случится, уверяю вас. Я ведь просто хотел избавить вас от неприятного разговора с полицейским. 

- А почему? 

- Вы хотите знать причину? Ну, ведь мы с вами, так сказать, почетные земляки. Мы же дружно болели за одного человека. А земляки должны держаться друг друга, даже если они только почетные земляки. Не правда ли? 

И Джордж, не доверяя ни Индженеску, ни самому себе, все-таки вошел в скиммер. Они поднялись в воздух, прежде чем он успел передумать. 

"Это, наверное, важная птица, - вдруг сообразил он. - Полицейский говорил с ним очень почтительно". 

Только теперь он вспомнил, что приехал в Сан-Франциско вовсе не ради Тревельяна, а с целью найти достаточно влиятельного человека, который мог бы добиться переоценки его способностей. 

А вдруг этот Индженеску именно тот, кто ему нужен? И его даже не придется искать! 

Как знать, не сложилось ли все на редкость удачно... удачно... Но Джордж напрасно убеждал себя. На душе у него было по-прежнему тревожно. 

Во время недолгого полета на скиммере Индженеску поддерживал разговор, любезно указывая на достопримечательности города и рассказывая о других Олимпиадах, на которых ему доводилось бывать. Джордж слушал его рассеянно, издавал невнятное хмыканье, когда Индженеску замолкал, а сам с волнением следил за направлением полета. 

Вдруг они поднимутся к отверстию в защитном куполе и покинут город? 

Но скиммер снижался, и Джордж тихонько вздохнул с облегчением. В городе он чувствовал себя в большей безопасности. 

Скиммер опустился на крышу какого-то отеля, прямо у верхней двери, и, когда они вышли, Индженеску спросил: 

- Вы не откажетесь пообедать со мной в моем номере? 

- С удовольствием, - ответил Джордж и улыбнулся вполне искренне. Время второго завтрака давно прошло, и у него начало сосать под ложечкой. 

Они ели молча. Наступили сумерки, и автоматически засветились стены. ("Вот уже почти сутки, как я на свободе", - подумал Джордж.) 

За кофе Индженеску наконец заговорил. 

- Вы вели себя так, словно подозревали меня в дурных намерениях, - сказал он. 

Джордж покраснел и, поставив чашку, попытался что-то возразить, но его собеседник рассмеялся и покачал головой. 

- Это так. Я внимательно наблюдал за вами с того момента, как впервые вас увидел, и, мне кажется, теперь я знаю о вас очень многое. 

Джордж в ужасе приподнялся с места. 

- Сядьте, - сказал Индженеску. - Я ведь только хочу помочь вам. 

Джордж сел, но в его голове вихрем неслись мысли. Если старик знал, кто он, то почему он помешал полицейскому? Да и вообще, с какой стати он решил ему помогать? 

- Вам хочется знать, почему я захотел помочь вам? - спросил Индженеску. - О, не пугайтесь, я не умею читать мысли. Видите ли, просто моя профессия позволяет мне по самой незначительной внешней реакции судить о мыслях человека. Вам это понятно? 

Джордж отрицательно покачал головой. 

- Представьте себе, каким я увидел вас, - сказал Индженеску. - Вы стояли в очереди, чтобы посмотреть Олимпиаду, но ваши микрореакции не соответствовали тому, что вы делали. У вас было не то выражение лица, не те движения рук. Отсюда следовало, что у вас какая-то беда, но, что самое интересное, необычная, не лежащая на поверхности. Быть может, вы сами не сознаете, что с вами, решил я. И, не удержавшись, последовал за вами, даже сел рядом. После окончания состязания я опять пошел за вами и подслушал ваш разговор с вашим знакомым. Ну, а уж к этому времени вы превратились в такой интересный объект для изучения - простите, если это звучит бессердечно, - что я просто не мог допустить, чтобы вас забрали в полицию... Скажите же, что вас тревожит? 

Джордж мучился, не зная, на что решиться. Если это ловушка, то зачем нужно действовать таким окольным путем? Ему же действительно нужна помощь. Ради этого он сюда и приехал. А тут помощь ему прямо предлагают. Пожалуй, именно это его и смущало. Что-то все получается уж очень просто. 

- Разумеется, то, что вы сообщите мне как социологу, становится профессиональной тайной, - сказал Индженеску. - Вы понимаете, что это значит? 

- Нет, сэр. 

- Это значит, что с моей стороны будет бесчестным, если я расскажу о том, что узнаю от вас, с какой бы целью я это ни сделал. Более того, никто не имеет права заставить меня рассказать об этом. 

- А я думал, вы историк, - подозрительно сказал Джордж. 

- Это верно. 

- Но вы же только сейчас сказали, что вы социолог. 

Индженеску расхохотался. 

- Не сердитесь, молодой человек, - извинился он, когда был в состоянии говорить. - Но право же, я смеялся не над вами. Я смеялся над Землей, над тем, какое большое значение она придает точным наукам, и над некоторыми практическими следствиями этого увлечения. Держу пари, что вы можете перечислить все разделы строительной технологии или прикладной механики и в то же время даже не слышали о социологии. 

- Ну, а что же такое социология? 

- Социология - это наука, которая занимается изучением человеческого общества и отдельных его ячеек и делится на множество специализированных отраслей, так же как, например, зоология. Так, существуют культурологи, изучающие культуру, ее рост, развитие и упадок. Культура, - добавил он, предупреждая вопрос Джорджа, - это совокупность всех сторон жизни. К культуре относится, например, то, каким путем мы зарабатываем себе на жизнь, от чего получаем удовольствие, во что верим, наши представления о хорошем и плохом и так далее. Вам это понятно? 

- Кажется, да. 

- Экономист - не специалист по экономической статистике, а именно экономист - специализируется на изучении того, каким образом культура удовлетворяет физические потребности каждого члена общества. Психолог изучает отдельных членов общества и то влияние, которое это общество на них оказывает. Прогнозист планирует будущий путь развития общества, а историк... Это уже по моей части. 

- Да, сэр? 

- Историк специализируется на изучении развития нашего общества в прошлом, а также обществ с другими культурами. 

Джорджу стало интересно. 

- А разве в прошлом что-то было по-другому? 

- Еще бы! Тысячу лет назад не было образования, то есть образования, как мы понимаем его теперь. 

- Знаю, - произнес Джордж. - Люди учились по книгам, собирая знания по крупицам. 

- Откуда вы это знаете? 

- Слыхал, - осторожно ответил Джордж и добавил: А какой смысл думать о том, что происходило в далеком прошлом? Я хочу сказать, что ведь со всем этим уже покончено, не правда ли? 

- С прошлым никогда не бывает покончено, мой друг. Оно объясняет настоящее. Почему, например, у нас существует именно такая система образования? 

Джордж беспокойно заерзал. Слишком уж настойчиво его собеседник возвращался к этой теме. 

- Потому что она самая лучшая, - отрезал он. 

- Да. Но почему она самая лучшая? Послушайте меня минутку, и я попытаюсь объяснить. А потом вы мне скажете, есть ли смысл в изучении истории. Даже до того, как начались межзвездные полеты... - Он внезапно умолк, заметив на лице Джорджа выражение глубочайшего изумления. - Неужели вы считали, что так было всегда? 

- Я никогда не задумывался над этим, сэр. 

- Вполне естественно. Однако четыре-пять тысяч лет назад человечество было приковано к Земле. Но и тогда уже техника достигла высокого уровня развития, а численность населения увеличилась настолько, но любое торможение техники привело бы к массовому голоду и эпидемиям. Для того чтобы уровень техники не снижался и соответствовал росту населения, нужно было готовить все больше инженеров и ученых. Однако по мере развития науки на их обучение требовалось все больше и больше времени. Когда же впервые были открыты способы межпланетных, а затем и межзвездных полетов, эта проблема стала еще острее. Собственно говоря, из-за недостатка специалистов человечество в течение почти полутора тысяч лет не могло по-настоящему колонизировать планеты, находящиеся за пределами Солнечной системы. Перелом наступил, когда был установлен механизм хранения знаний в человеческом мозгу. Как только это было сделано, появилась возможность создать образовательные ленты на основе этого механизма таким образом, чтобы сразу вкладывать в мозг определенное количество, так сказать, готовых знаний. Впрочем, это-то вы знаете. Это позволило выпускать тысячи и миллионы специалистов, и мы смогли приступить к тому, что впоследствии назвали "заполнением Вселенной". Сейчас в Галактике уже существует полторы тысячи населенных планет, и число их будет возрастать до бесконечности. 

Вы понимаете, что из этого следует? Земля экспортирует образовательные ленты, предназначенные для подготовки специалистов низкой квалификации, и это обеспечивает единство культуры для всей Галактики. Так, например, благодаря лентам чтения мы все говорим на одном языке... Не удивляйтесь. Могут быть и иные языки, и в прошлом люди на них говорили. Их были сотни. Земля, кроме того, экспортирует высококвалифицированных специалистов, и численность ее населения не превышает допустимого уровня. Поскольку при вывозе специалистов соблюдается равновесие полов, они образуют самовоспроизводящиеся ячейки, и это способствует росту населения на тех планетах, где в этом есть необходимость. Более того, за ленты и специалистов платят сырьем, в котором мы очень нуждаемся и от которого зависит наша экономика. Теперь вы поняли, почему наша система образования действительно самая лучшая? 

- Да, сэр. 

- И вам легче понять это, зная, что без нее в течение полутора тысяч лет было невозможно колонизировать планеты других солнечных систем? 

- Да, сэр. 

- Значит, вы видите, в чем польза истории? - Историк улыбнулся. - А теперь скажите, догадались ли вы, почему я вами интересуюсь? 

Джордж мгновенно вернулся из пространства и времени назад к действительности. Видимо, Индженеску неспроста завел этот разговор. Вся его лекция была направлена на то, чтобы атаковать его неожиданно. 

- Почему же? - неуверенно спросил он, снова насторожившись. 

- Социологи изучают общество, а общество состоит из людей. 

- Ясно. 

- Но люди не машины. Специалисты в области точных наук работают с машинами. А машина требует строго определенного количества знаний, и эти специалисты знают о ней все. Более того, все машины данного рода почти одинаковы, так что индивидуальные особенности машины не представляют для них интереса. Но люди... О, они так сложны и так отличаются друг от друга, что социолог никогда не знает о них все или хотя бы значительную часть того, что можно о них знать. Чтобы не утратить квалификации, он должен постоянно изучать людей, особенно необычные экземпляры. 

- Вроде меня, - глухо произнес Джордж. 

- Конечно, называть вас экземпляром невежливо, но вы человек необычный. Вы не стоите того, чтобы вами заняться, и, если вы разрешите мне это, я в свою очередь по мере моих возможностей помогу вам в вашей беде. 

В мозгу Джорджа кружился смерч. Весь этот разговор о людях и о колонизации, ставшей возможной благодаря образованию... Как будто кто-то разбивал и дробил заскорузлую, спекшуюся корку мыслей. 

- Дайте мне подумать, - произнес он, зажав руками уши. 

Потом он опустил руки и сказал историку: 

- Вы можете оказать мне услугу, сэр? 

- Если она в моих силах, - любезно ответил историк. 

- Все, что я говорю в этой комнате, - профессиональная тайна? Вы так сказали. 

- Так оно и есть. 

- Тогда устройте мне свидание с каким-нибудь должностным лицом другой планеты, например с... с новианином. 

Индженеску был, по-видимому, крайне удивлен. 

- Право же... 

- Вы можете сделать это, - убежденно произнес Джордж. - Вы ведь важное должностное лицо. Я видел, какой вид был у полицейского, когда вы показали ему свое удостоверение. Если вы откажетесь сделать это, я... я не позволю вам изучать меня. 

Самому Джорджу эта угроза показалась глупой и бессильной. Однако на Индженеску она, очевидно, произвела большое впечатление. 

- Ваше условие невыполнимо, - сказал он. - Новианин в месяц Олимпиады... 

- Ну, хорошо, тогда свяжите меня с каким-нибудь новианином по видеофону, и я сам договорюсь с ним о встрече. 

- Вы думаете, вам это удастся? 

- Я в этом уверен. Вот увидите. 

Индженеску задумчиво посмотрел на Джорджа и протянул руку к видеофону. 

Джордж ждал, опьяненный новым осмыслением всей проблемы и тем ощущением силы, которое оно давало. Он не может потерпеть неудачу. Не может. Он все-таки станет новианином. Он покинет Землю победителем вопреки Антонелли и всей компании дураков из приюта (он чуть было не расхохотался вслух) для слабоумных. 

Джордж впился взглядом в засветившийся экран, который должен был распахнуть окно в комнату новиан, окно в перенесенный на Землю уголок Новии. И он добился этого за какие-нибудь сутки! 

Когда экран прояснился, раздался взрыв смеха, но на нем не появилось ни одного лица, лишь быстро мелькали тени мужчин и женщин. Послышался чей-то голос, отчетливо прозвучавший на фоне общего гомона. 

- Индженеску? Спрашивает меня? 

И вот на экране появился он. Новианин. Настоящий новианин. (Джордж ни на секунду не усомнился. В нем было что-то совершенно внеземное, нечто такое, что невозможно было точно определить или хоть на миг спутать с чем-либо иным.) 

Он был смугл, и его темные волнистые волосы были зачесаны со лба. Он носил танине черные усики и остроконечную бородку, которая только-только закрывала узкий подбородок. Но его щеки были такими гладкими, словно с них навсегда была удалена растительность. 

Он улыбался. 

- Ладислас, это уже слишком. Мы не протестуем, чтобы за нами, пока мы на Земле, следили - в разумных пределах, конечно. Но чтение мыслей в условие не входит! 

- Чтение мыслей, достопочтенный? 

- Сознайтесь-ка! Вы ведь знали, что я собирался позвонить вам сегодня. Вы знали, что я думал только допить вот эту рюмку. - На экране появилась его рука, и он посмотрел сквозь рюмку, наполненную бледно-сиреневой жидкостью. - К сожалению, я не могу угостить вас. 

Новианин не видел Джорджа, находившегося вне поля зрения видеофона. И Джордж обрадовался передышке. Ему необходимо было время, чтобы прийти в себя. Он словно превратился в сплошные беспокойные пальцы, которые непрерывно отбивали нервную дробь... 

Но он все-таки был прав. Он не ошибся. Индженеску действительно занимает важное положение. Новианин называет его по имени. 

Отлично! Все устраивается наилучшим образом. То, что Джордж потерял из-за Антонелли, он возместит с лихвой, используя Индженеску. И когда-нибудь он, став наконец самостоятельным, вернется на Землю таким же могущественным новианином, как этот, что небрежно шутит с Индженеску, называя его по имени, а сам оставаясь "достопочтенным", - вот тогда он сведет счеты с Антонелли. Он отплатит ему за эти полтора года, и он... 

Увлекшись этими соблазнительными грезами, он чуть не забыл обо всем на свете, но, внезапно спохватившись, заметил, что перестал следить за происходящим, и вернулся к действительности. 

- ...не убедительно, - говорил новианин. - Новианская цивилизация так же сложна и так же высокоразвита, как цивилизация Земли. Новия - это все-таки не Зестон. И нам приходится прилетать сюда за отдельными специалистами - это же просто смешно! 

- О, только за новыми моделями, - примирительным тоном сказал Индженеску. - А новые модели не всегда находят применение. На приобретение образовательных лент вы потратили бы столько же, сколько вам пришлось бы заплатить за тысячу специалистов, а откуда вы знаете, что вам будет нужно именно такое количество? 

Новианин залпом допил свое вино и расхохотался. (Джорджа покоробило легкомыслие новианина. Он смущенно подумал, что тому следовало бы обойтись без этой рюмки и даже без двух или трех предыдущих.) 

- Это же типичное ханжество, Ладислас, - сказал новианин. - Вы прекрасно знаете, что у нас найдется дело для всех последних моделей специалистов, которые нам удастся достать. Сегодня я раздобыл пять металлургов... 

- Знаю, - сказал Индженеску. - Я был там. 

- Следили за мной! Шпионили! - вскричал новианин. - Ну, так слушайте! Эта новая модель металлурга отличается от предыдущих только тем, что умеет обращаться со спектрографом Бимена. Ленты не были модифицированы ни на вот столечко (он показал самый кончик пальца) по сравнению с прошлогодними. Вы выпускаете новые модели только для того, чтобы мы приезжали сюда с протянутой рукой и тратились на их приобретение. 

- Мы не заставляем вас их приобретать. 

- О, конечно! Только вы продаете специалистов последней модели на Лондонум, а мы ведь не можем отставать. Вы втянули нас в заколдованный круг, вы лицемерные земляне. Но берегитесь, может быть, где-нибудь есть из него выход. - Его смех прозвучал не слишком естественно и резко оборвался. 

- От всей души надеюсь, что он существует, - сказал Индженеску. - Ну, а позвонил я потому... 

- Да, конечно, ведь это вы мне позвонили. Что ж, я уже высказал свое мнение. Наверное, в будущем году все равно появится новая модель металлурга, чтобы нам было за что платить. И она будет отличаться от нынешней только умением обращаться с каким-нибудь новым приспособлением для анализа ниобия, а еще через год... Но продолжайте. Почему вы позвонили? 

- У меня здесь находится один молодой человек, и я бы хотел, чтобы вы с ним побеседовали. 

- Что? - Видимо, новианина это не слишком обрадовало. - На какую тему? 

- Не знаю. Он мне не сказал. По правде говоря, он даже не назвал мне ни своего имени, ни профессии. 

Новианин нахмурился. 

- Тогда зачем же отнимать у меня время? 

- Он, по-видимому, не сомневается, что вас заинтересует то, что он собирается сообщить вам. 

- О, конечно! 

- И этим вы сделаете одолжение мне, - сказал Индженеску. 

Новианин пожал плечами. 

- Давайте его сюда, но предупредите, чтобы он говорил покороче. 

Индженеску отступил в сторону и шепнул Джорджу: 

- Называйте его "достопочтенным". 

Джордж с трудом проглотил слюну. Вот оно! 

Джордж почувствовал, что весь вспотел. Хотя эта мысль пришла ему в голову совсем недавно, он был убежден в своей правоте. Она возникла во время разговора с Тревельяном, потом под болтовню Индженеску перебродила и оформилась, а теперь слова новианина, казалось, поставили все на свои места. 

- Достопочтенный, я хочу показать вам выход из заколдованного круга, - начал Джордж, используя метафору новианина. 

Новианин смерил его взглядом. 

- Из какого это заколдованного круга? 

- Вы сами упомянули о нем, достопочтенный. Из того заколдованного круга, в который попадает Новия, когда вы прилетаете на Землю за... за специалистами. (Он не в силах был справиться со своими зубами, которые стучали, но не от страха, а от волнения.) 

- Вы хотите сказать, что знаете способ, как нам обойтись без земного интеллектуального рынка? Я правильно вас понял? 

- Да, сэр. Вы можете создать свою собственную систему образования. 

- Гм. Без лент? 

- Д-да, достопочтенный. 

- Индженеску, подойдите, чтобы я видел и вас, - не спуская глаз с Джорджа, позвал новианин. 

Историк встал за плечом Джорджа. 

- В чем дело? - спросил новианин. - Не понимаю. 

- Даю вам слово, достопочтенный, что бы это ни было, молодой человек поступает так по собственной инициативе. Я ему ничего не поручал. Я не имею к этому никакого отношения. 

- Тогда кем он вам приходится? Почему вы звоните мне по его просьбе? 

- Я его изучаю, достопочтенный. Он представляет для меня определенную ценность, и я исполняю некоторые его прихоти. 

- В чем же его ценность? 

- Это трудно объяснить. Чисто профессиональный момент. 

Новианин усмехнулся. 

- Что ж, у каждого своя профессия. 

Он кивнул невидимому зрителю или зрителям за экраном. 

- Некий молодой человек, по-видимому, протеже Индженеску, собирается объяснить нам, как получать образование, не пользуясь лентами. 

Он щелкнул пальцами, и в его руке появилась новая рюмка с бледно-сиреневым напитком. 

- Ну, говорите, молодой человек. 

На экране теперь появилось множество лиц. Мужчины и женщины отталкивали друг друга, чтобы поглядеть на Джорджа. На их лицах отражались самые разнообразные оттенки веселья и любопытства. 

Джордж попытался принять независимый вид. Все они, и новиане, и землянин, каждый по-своему изучали его, словно жука, насаженного на булавку. Индженеску теперь сидел в углу и не спускал с него пристального взгляда. 

"Какие же вы все идиоты", - напряженно подумал он. Но они должны понять. Он заставит их понять. 

- Я был сегодня на Олимпиаде металлургов, - сказал он. 

- Как, и вы тоже? - вежливо спросил новианин. - По-видимому, там присутствовала вся Земля. 

- Нет, достопочтенный, но я там был. В состязании участвовал мой друг, и ему очень не повезло, потому что вы дали участникам состязания прибор Бимена, а он получил специализацию по Хенслеру, - очевидно, уже устаревшая модель. Вы же сами сказали, что различие очень незначительно. - Джордж показал кончик пальца, повторяя недавний жест своего собеседника. - И мой друг знал заранее, что потребуется знакомство с прибором Бимена. 

- И что же из этого следует? 

- Мой друг всю жизнь мечтал попасть на Новию. Он уже знал прибор Хенслера. Он знал, что ему нужно ознакомиться с прибором Бимена, чтобы попасть к вам. А для этого ему следовало усвоить всего лишь несколько дополнительных сведений и, быть может, чуточку попрактиковаться. Если учесть, что на чашу весов была поставлена цель всей его жизни, он мог бы с этим справиться... 

- А где бы он достал ленту с дополнительной информацией? Или образование здесь, на Земле, превратилось в частное домашнее обучение? 

Лица на заднем плане расплылись в улыбках, которых, по-видимому, от них и ожидали. 

- Поэтому-то он и не стал доучиваться, достопочтенный. Он считал, что ему для этого нужна лента. А без нее он и не пытался учиться, как ни заманчива была награда. Он и слышать не хотел, что без ленты можно чему-то научиться. 

- Да неужели? Так он, пожалуй, даже не захочет летать без скиммера? - Раздался новый взрыв хохота, и новианин слегка улыбнулся. - А он забавен, - сказал он. - Продолжайте. Даю вам еще несколько минут. 

- Не думайте, что это шутка, - сказал Джордж горячо. - Ленты попросту вредны. Они учат слишком многому и слишком легко. Человек, который получает знания с их помощью, не представляет, как можно учиться по-другому. Он способен заниматься только той профессией, которой его зарядили. А если бы, вместо того чтобы пичкать человека лентами, его заставили с самого начала учиться, так сказать вручную, он привык бы учиться самостоятельно и продолжал бы учиться дальше. Разве это не разумно? А когда эта привычка достаточно укрепится, человеку можно будет прививать небольшое количество знаний с помощью лент, чтобы заполнить пробелы или закрепить кое-какие детали. После этого он сможет учиться дальше самостоятельно. Таким способом вы могли бы научить металлургов, знающих спектрограф Хенслера, пользоваться спектрографом Бимена, и вам не пришлось бы прилетать на Землю за новыми моделями. 

Новианин кивнул и отхлебнул из рюмки. 

- А откуда можно получить знания помимо лент? Из межзвездного пространства? 

- Из книг. Непосредственно изучая приборы. Думая. 

- Из книг? Как же можно понять книги, не получив образования? 

- Книги состоят из слов, а большую часть слов можно понять. Специальные же термины могут объяснить специалисты, которых вы уже имеете. 

- А как быть с чтением? Для этого вы допускаете использование лент? 

- По-видимому, ими можно пользоваться, хотя не вижу причины, почему нельзя научиться читать и старым способом. По крайней мере частично. 

- Чтобы с самого начала выработать хорошие привычки? - спросил новианин. 

- Да, да, - подтвердил Джордж, радуясь, что собеседник уже начал понимать его. 

- А как быть с математикой? 

- Это легче всего, сэр... достопочтенный. Математика отличается от других технических дисциплин. Она начинается с некоторых простых принципов и лишь постепенно усложняется. Можно приступить к изучению математики, ничего о ней не зная. Она практически и предназначена для этого. А познакомившись с соответствующими разделами математики, уже нетрудно разобраться в книгах по технике. Особенно если начать с легких. 

- А разве есть легкие книги? 

- Безусловно. Но если бы их и не было, специалисты, которых вы уже имеете, могут написать их. Наверное, некоторые из них сумеют выразить свои знания с помощью слов и символов. 

- Боже мой! - сказал новианин, обращаясь к сгрудившимся вокруг него людям. - У этого чертенка на все есть ответ. 

- Да, да! - вскричал Джордж. - Спрашивайте! 

- А сами-то вы пробовали учиться по книгам? Или это только ваша теория? 

Джордж быстро оглянулся на Индженеску, но историк сохранял полную невозмутимость. Его лицо выражало только легкий интерес. 

- Да, - сказал Джордж. 

- И вы считаете, что из этого что-нибудь получается? 

- Да, достопочтенный, - заверил Джордж. - Возьмите меня с собой на Новию. Я могу составить программу и руководить... 

- Погодите, у меня есть еще несколько вопросов. Как вы думаете, сколько вам понадобится времени, чтобы стать металлургом, умеющим обращаться со спектрографом Бимена, если предположить, что вы начнете учиться, не имея никаких знаний, и не будете пользоваться образовательными лентами? 

Джордж заколебался. 

- Ну... может быть, несколько лет. 

- Два года? Пять? Десять? 

- Еще не знаю, достопочтенный. 

- Итак, на самый главный вопрос у вас не нашлось ответа. Ну, скажем, пять лет. Вас устраивает этот срок? 

- Думаю, что да. 

- Отлично. Итак, в течение пяти лет человек изучает металлургию по вашему методу. Вы не можете не согласиться, что все это время он для нас абсолютно бесполезен, но его нужно кормить, обеспечить жильем и платить ему. 

- Но... 

- Дайте мне кончить. К тому времени, когда он будет готов и сможет пользоваться спектрографом Бимена, пройдет пять лет. Вам не кажется, что тогда у нас уже появятся усовершенствованные модели этого прибора, с которыми он не сумеет обращаться? 

- Но ведь к тому времени он станет опытным учеником и усвоение новых деталей будет для него вопросом дней. 

- По-вашему, это так. Ладно, предположим, что этот ваш друг, например, сумел самостоятельно изучить прибор Бимена; сможет ли сравниться его умение с умением участника состязания, который получил его посредством лент?

- Может быть, и нет... - начал Джордж. 

- То-то же, - сказал новианин. 

- Погодите, дайте кончить мне. Даже если он знает кое-что хуже, чем тот, другой, в данном случае важно то, что он может учиться дальше. Он сможет придумывать новое, на что не способен ни один человек, получивший образование с лент. У вас будет запас людей, способных к самостоятельному мышлению... 

- А вы в процессе своей учебы придумали что-нибудь новое? - спросил новианин. 

- Нет, но ведь я один, и я не так уж долго учился... 

- Да... Ну-с, дамы и господа, мы достаточно позабавились? 

- Постойте! - внезапно испугавшись, крикнул Джордж. - Я хочу договориться с вами о личной встрече. Есть вещи, которые я не могу объяснить по видеофону. Ряд деталей... 

Новианин уже не смотрел на Джорджа. 

- Индженеску! По-моему, я исполнил вашу просьбу. Право же, завтра у меня очень напряженный день. Всего хорошего. 

Экран погас. 

Руки Джорджа взметнулись к экрану в бессмысленной попытке вновь его оживить. 

- Он не поверил мне! Не поверил! 

- Да, Джордж, не поверил. Неужели вы серьезно думали, что он поверит? - сказал Индженеску. 

Но Джордж не слушал. 

- Почему же? Ведь это правда. Это так для него выгодно. Никакого риска. Только я и еще несколько... Обучение десятка людей в течение даже многих лет обошлось бы дешевле, чем один готовый специалист... Он был пьян! Пьян! Он не был способен понять. 

Задыхаясь, Джордж оглянулся. 

- Как мне с ним увидеться? Это необходимо. Все получилось не так, как нужно. Я не должен был говорить с ним по видеофону. Мне нужно время. И чтобы лично. Как мне... 

- Он откажется принять вас, Джордж, - сказал Индженеску. - А если и согласится, то все равно вам не поверит. 

- Нет, поверит, уверяю вас. Когда он будет трезв, он... - Джордж повернулся к историку, и глаза его широко раскрылись. - Почему вы называете меня Джорджем? 

- А разве это не ваше имя? Джордж Плейтен? 

- Вы знаете, кто я? 

- Я знаю о вас все. 

Джордж замер, и только его грудь тяжело вздымалась. 

- Я хочу помочь вам, Джордж, - сказал Индженеску. - Я уже говорил вам об этом. Я давно изучаю вас и хочу вам помочь. 

- Мне не нужна помощь! - крикнул Джордж. - Я не слабоумный! Весь мир выжил из ума, но не я! 

Он стремительно повернулся и бросился к двери. 

За ней стояли два полицейских, которые его немедленно схватили. 

Как Джордж ни вырывался, шприц коснулся его шеи под подбородком. И все кончилось. Последнее, что осталось в его памяти, было лицо Индженеску, который с легкой тревогой наблюдал за происходящим. 

Когда Джордж открыл глаза, он увидел белый потолок. Он помнил, что произошло. Но помнил, как сквозь туман, словно это произошло с кем-то другим. Он смотрел на потолок до тех пор, пока не наполнился его белизной, казалось, освобождавшей его мозг для новых идей, для иных путей мышления. 

Он не знал, как долго лежал так, прислушиваясь к течению своих мыслей. 

- Ты проснулся? - раздался чей-то голос. 

И Джордж впервые услышал свой собственный стон. Неужели он стонал? Он попытался повернуть голову. 

- Тебе больно, Джордж? - спросил голос. 

- Смешно, - прошептал Джордж. - Я так хотел покинуть Землю. Я же ничего не понимал. 

- Ты знаешь, где ты? 

- Снова в... в приюте. - Джорджу удалось повернуться. Голос принадлежал Омани. 

- Смешно, как я ничего не понимал, - сказал Джордж. 

Омани ласково улыбнулся. 

- Поспи еще... 

Джордж заснул. 

И снова проснулся. Сознание его прояснилось. 

У кровати сидел Омани и читал, но, как только Джордж открыл глаза, он отложил книгу. 

Джордж с трудом сел. 

- Привет, - сказал он. 

- Хочешь есть? 

- Еще бы! - Джордж с любопытством посмотрел на Омани. - За мной следили, когда я ушел отсюда, так? 

Омани кивнул. 

- Ты все время был под наблюдением. Мы считали, что тебе следует побывать у Антонелли, чтобы ты мог дать выход своим агрессивным потребностям. Нам казалось, что другого способа нет. Эмоции тормозили твое развитие. 

- Я был к нему очень несправедлив, - с легким смущением произнес Джордж. 

- Теперь это не имеет значения. Когда в аэропорту ты остановился у стенда металлургов, один из наших агентов сообщил нам список участников. Мы с тобой говорили о твоем прошлом достаточно, для того чтобы я мог понять, как подействует на тебя фамилия Тревельяна. Ты спросил, как попасть на эту Олимпиаду. Это могло привести к кризису, на который мы надеялись, и мы послали в зал Ладисласа Индженеску, чтобы он занялся тобой сам. 

- Он ведь занимает важный пост в правительстве? 

- Да. 

- И вы послали его ко мне. Выходит, что я сам много значу. 

- Ты действительно много значишь, Джордж. 

Принесли дымящееся ароматное жаркое. Джордж улыбнулся и откинул простыню, чтобы освободить руки. Омани помог ему поставить поднос на тумбочку. Некоторое время Джордж молча ел. 

- Я уже один раз ненадолго просыпался, - заметил он. 

- Знаю, - сказал Омани. - Я был здесь. 

- Да, я помню. Ты знаешь, все изменилось. Как будто я так устал, что уже не мог больше чувствовать. Я больше не злился. Я мог только думать. Как будто мне дали наркотик, чтобы уничтожить эмоции. 

- Нет, - сказал Омами. - Это было просто успокоительное. И ты хорошо отдохнул. 

- Ну, во всяком случае, мне все стало ясно, словно я всегда знал это, но не хотел прислушаться к внутреннему голосу. "Чего я ждал от Павий?" - подумал я. Я хотел отправиться на Новию, чтобы собрать группу юношей, не получивших образования, и учить их по книгам. Я хотел открыть там приют для слабоумных... вроде этого... а на Земле уже есть такие приюты... и много. 

Омани улыбнулся, сверкнув зубами. 

- Институт высшего образования - вот как точно называются эти заведения. 

- Теперь-то я это понимаю, - сказал Джордж, - до того ясно, что только удивляюсь, каким я был слепым. В конце концов, кто изобретает новые модели механизмов, для которых нужны новые модели специалистов? Кто, например, изобрел спектрограф Бимена? По-видимому, человек по имени Бимен. Но он не мог получить образование через зарядку, иначе ему не удалось бы продвинуться вперед. 

- Совершенно верно. 

- А кто создает образовательные ленты? Специалисты по производству лент? А кто же тогда создает ленты для их обучения? Специалисты более высокой квалификации? А кто создает ленты... Ты понимаешь, что я хочу сказать. Где-то должен быть конец. Где-то должны быть мужчины и женщины, способные к самостоятельному мышлению. 

- Ты прав, Джордж. 

Джордж откинулся на подушки и устремил взгляд в пространство. На какой-то миг в его глазах мелькнула тень былого беспокойства. 

- Почему мне не сказали об этом с самого начала? 

- К сожалению, это невозможно, - ответил Омани. - А так мы были бы избавлены от множества хлопот. Мы умеем анализировать интеллект, Джордж, и определять, что вот этот человек может стать приличным архитектором, а тот - хорошим плотником. Но мы не умеем определять, способен ли человек к творческому мышлению. Это слишком тонкая вещь. У нас есть несколько простейших способов, позволяющих распознавать тех, кто, быть может, обладает такого рода талантом. Об этих индивидах сообщают сразу после Дня чтения, как, например, сообщили о тебе. Их приходится примерно один на десять тысяч. В День образования этих людей проверяют снова, и в девяти случаях из десяти оказывается, что произошла ошибка. Тех, кто остается, посылают в такие заведения, как это. 

- Но почему нельзя сказать людям, что один из... из ста тысяч попадает в такое заведение? - спросил Джордж. - Тогда тем, с кем это случается, было бы легче. 

- А как же остальные? Те девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять человек, которые никогда не попадут сюда? Нельзя, чтобы все эти люди чувствовали себя неудачниками. Они стремятся получить профессии и получают их. Каждый может прибавить к своему имени слова "дипломированный специалист по тому-то или тому-то". Так или иначе каждый индивид находит свое место в обществе. Это необходимо. 

- А мы? - спросил Джордж. - Мы, исключения? Один на десять тысяч? 

- Вам ничего нельзя объяснить. В том-то и дело. Ведь в этом заключается последнее испытание. Даже после отсева в День образования девять человек из десяти, попавших сюда, оказываются не совсем подходящими для творчества, и нет такого прибора, который помог бы нам выделить из этой десятки того единственного, кто нам нужен. Десятый должен доказать это сам. 

- Каким образом? 

- Мы помещаем вас сюда, в приют для слабоумных, и тот, кто не желает смириться с этим, и есть человек, которого мы ищем. Быть может, это жестокий метод, но он себя оправдывает. Нельзя же сказать человеку: "Ты можешь творить. Так давай, твори". Гораздо вернее подождать, пока он сам не скажет: "Я могу творить, и я буду творить, хотите вы этого или нет". Есть около десяти тысяч людей, подобных тебе, Джордж, и от них зависит технический прогресс полутора тысяч миров. Мы не можем позволить себе потерять хотя бы одного из них или тратить усилия на того, кто не вполне отвечает необходимым требованиям. 

Джордж отодвинул пустую тарелку и поднес к губам чашку с кофе. 

- А как же с теми, которые... не вполне отвечают требованиям? 

- В конце концов они проходят зарядку и становятся социологами. Индженеску - один из них. Сам я - дипломированный психолог. Мы, так сказать, составляем второй эшелон. 

Джордж допил кофе. 

- Мне все еще непонятно одно, - сказал он. 

- Что же? 

Джордж сбросил простыню и встал. 

- Почему состязания называются Олимпиадой?