Воскресная тоска

Воскресная тоска

Автор: Шукшин В.М.

Моя кровать -- в углу, его -- напротив. Между нами -- стол, на столе -- рукопись, толстая и глупая. Моя рукопись. Роман. Только что перечитал последнюю главу и стало грустно: такая тягомотина, что уши вянут. 

Теперь лежу и думаю: на каком основании вообще чело садится писать? Я, например. Меня же никто не просит. 

Протягиваю руку к столу, вынимаю из пачки "беломорину", прикуриваю. Кто-то хорошо придумал -- курить. 

... Да, так на каком основании человек бросает все другие дела и садится писать? Почему хочется писать? Почему так сильно -- до боли и беспокойства -- хочется писать? Вспом мой друг Ванька Ермолаев, слесарь. Дожил человек до тридцати лет -- не писал. Потом влюбился (судя по всему, крепко) и стал писать стихи. 

-- Кинь спички, -- попросил Серега. 

Я положил коробок спичек на стол, на краешек. Серега недовольно крякнул и, не вставая, потянулся за коробком. 

-- Муки слова, что ли? -- спросил он. 

Я молчу, продолжаю думать. Итак: хочется писать. А что я такое знаю, чего не знают другие, и что дает мне право рассказывать? Я знаю, как бывает в степи ранним летним утром: зеленый тихий рассвет. В низинах легкий, как дыхание, туман. Тихо. Можно лечь лицом в пахучую влаж траву, обнять землю и слушать, как в ее груди глубоко шевелится огромное сердце. Многое понимаешь в такие ми, и очень хочется жить. Я это знаю. 

-- Опять пепел на пол стряхиваешь! -- строго заметил Серега. 

Я свесился с кровати и сдул пепел под кровать. Серега сел на своего коня. Иногда мне кажется, что я его ненавижу. Во-первых, он очень длинный. Я этого не понимаю в людях. Во-вторых, он правдивый до тошноты и любит хлопать свои длинными ручищами меня по спине. В-третьих -- это главное, -- он упрям, как напильник. Он полагает, что он очень практичный человек и называет себя не иначе -- реа. 

"Мы, реалисты..." -- начинает он всегда и смотрит при этом сверху снисходительно и глупо, и массивная нижняя челюсть его подается вперед. В такие минуты я знаю, что не его. 

-- Отчего такая тоска бывает, романтик? Не знаешь? -- спрашивает Серега безразличным тоном (не очень надеется, что я заговорю с ним). Сейчас он сядет на кровати, перело пополам и будет тупо смотреть в пол. Надо поговорить с ним. 

-- Тоска? От глупости в основном. От недоразвитости. -- Очень хочется как-нибудь уязвить этот телеграфный столб. Нисколько он не практичный, и не холодный, и не трезвый. И тоски у него нету. Я все про него знаю. 

-- Неправда, -- сказал Серега, садясь на койке и склады пополам. -- Я заметил, глупые люди никогда не тоскуют. 

-- А тебе что, очень тоскливо? 

-- То есть... на белый свет смотреть тошно. 

-- Значит, ты -- умница. 

Пауза. 

-- Двадцать копеек с меня, -- говорит Серега и смотрит на меня серыми правдивыми глазами, в которых ну ни наме на какую-то холодную, расчетливую мудрость. Глаза умные, в них постоянно светится мягкий ровный свет. Мо, и правда, что ему сейчас тоскливо, но зато уж и лелеет он ее, и киснет как-то подчеркнуто. Смотреть на него сейчас неприятно. Он, наверное, напрашивается на спор, и, если в спор этот ввязаться, он будет до посинения доказывать, что искусство, стихи, особенно балет -- все это никому не нужно. Кино -- ничего, кино можно оставить, а всю остальную "бодягу" надо запретить, ибо это сбивает людей с толку, "расхолаживает" их. Коммунизм строят! Рассчитывают вот этим местом (постукивание пальцем по лбу) и строят! Мне не хочется сейчас говорить Сереге, что он придумал свою тоску, не хочется спорить с ним. Хочется думать про степь и про свой роман. 

-- Ох и тоска же! -- опять заныл Серега. 

-- Перестань, слушай. 

-- Что? 

-- Ничего. Противно. 

-- В твоем романе люди не тоскуют? Нет? 

"Не буду спорить. Господи, дай терпения". 

-- У тебя, наверно, положительные герои стихами гово. А по утрам все делают физзарядку. Делают зарядку? 

"Не буду ругаться. Не буду". 

-- Песни, наверно, поют о спутниках, -- продолжает Се, глядя на меня злыми веселыми глазами. -- Я бы за эти песенки, между прочим, четвертовал. Моду взяли! "Назна я свидание на Луне-е!.." -- передразнил он кого-то. -- Уже свиданье назначил! О! Да ты попади туда! Кто-то голову ломает -- рассчитывает, а он уже там. Кретины! 

Я молчу. Между прочим, насчет песенок -- это он верно, пожалуй. 

Серега тоже замолчал. Малость, наверно, легче стало. Некоторое время у нас в комнате очень тихо. Я снова настра на степь и на зори. 

-- Дай роман-то свой почитать, -- говорит Серега. 

-- Пошел ты... 

-- Боишься критики? 

-- Только не твоей. 

-- Я ж читатель. 

-- Ты читатель?! Ты робот, а не читатель. Ты хоть одну художественну книгу дочитал до конца? 

-- Это ты зря, -- обиделся Серега. -- Надо писать умнее, тогда и читать будут. А то у вас положительные герои такие уж хорошие, что спиться можно. 

-- Почему? 

-- Потому что никогда таким хорошим не будешь все равно. -- Серега поднялся и пошел к выходу. -- Пройтись, что ль, малость. 

Когда он вышел, я поднялся с койки и подсел к рукопи. Один положительный герой делал-таки у меня по утрам зарядку. Перечитал это место, и опять стало грустно. Плохо я пишу. 

Не только с физзарядкой плохо -- все плохо. Какие-то бесконечные "шалые ветерки", какие-то жестяные слова про закат, про шелест листьев, про медовый запах с полей... А вчера только пришло на ум красивейшее сравнение, и я его даже записал: "Писать надо так, чтобы слова рвались, как патроны в костре". Какие уж тут к черту патроны! Пуговицы какие-то, а не слова. 

В комнату постучали. 

-- Да! 

В дверь заглянула маленькая опрятная головка. Пара ясных глаз с припухшими со сна веками (еще только десять часов воскресного дня). 

-- Сережи... Здравствуйте! Сережи нету? 

-- Сережи нету. Он только что вышел куда-то. 

-- Извините, пожалуйста. 

-- Он придет скоро. 

-- Хорошо. 

Сейчас у Сережи начнется праздник. Тоску его липовую как ветром сдует. Он любит эту маленькую опрятную голов, любит тихо, упорно и преданно. И не говорит ей об этом. А она какая-то странная: не понимает этого. Сидят часами вместе, делают расчет какого-нибудь узла двигателя внутреннег сгорания. Сережу седьмой пот прошибает -- волнуется, оглобля такая. Не смотрит на девушку -- ее зовут Лена, -- орет, стучит огромным кулаком по конспекту. 

-- Какой здесь кпд?! 

Леночка испуганно вздрагивает. 

-- Не кричи, Сережа. 

-- Как же не кричать?! Как же не кричать, когда тут эле вещей 

не понимают! 

-- Сережа, не кричи. 

Серега будет талантливый инженер. В минуты отчаяния я завидую ему. К сорока годам это будет сильный, толковый командир производства. У него будет хорошая жена, вот эта самая Леночка с опрятной головкой. Я подозреваю, что она давно все понимает и сама тоже любит Серегу. Ей, такой хо, такой милой и слабенькой, нельзя не любить Се. У них будет все в порядке. У меня же... Меня, кажется, эти "шалые низовые ветерки" в гроб загонят раньше време. Я обязательно проморгаю что-то хорошее в жизни. 

Вошел Серега. 

-- Прошелся малость. 

-- К тебе эта приходила. Просила, чтоб ты зашел к ней. 

-- Кто? 

-- Лена. Кто! 

Серега побагровел от шеи до лба. 

-- Зачем зайти? 

-- Не знаю. 

-- Ладно трепаться. -- Он спокойно (спокойно!) прошел к койке, прилег. 

Я тоже спокойно говорю: 

-- Как хочешь. -- И склоняюсь к тетради. Меня душит злость. Все-таки нельзя быть таким безнадежным идиотом. Это уже не застенчивость, а болезнь. 

-- Дай закурить, -- чуть охрипшим голосом просит Серега. 

-- Идиот! 

Стало тихо. 

-- Вот так же тихо, наверно, стало, когда Иисус сказал своим ученикам: "Братцы, кто-то один из вас меня пре". -- Когда Сереге нечего говорить, он шутит. Как прави, невпопад и некстати. -- Дай закурить все-таки. 

-- Дождешься ты, Серега: подвернется какой-нибудь вьюн с гитарой -- только и видел свою Леночку. Взвоешь потом. 

Серега сел, обхватил себя руками. Долго молчал, глядя в пол. 

-- Ты советуешь сходить к ней? -- тихо спросил он. 

-- Конечно, Серега! -- Я прямо тронут его беспомощнос. -- Конечно, сходить. На закури и иди. 

Серега встал, закурил и стал ходить по комнате. 

-- Со стороны всегда легко советовать... 

-- Баба! Трус! Ты же пропадешь так, Серега. 

-- Ничего. 

-- Иди к ней. 

-- Сейчас пойду, чего ты привязался! Покурю -- и пойду. 

-- Иди прямо с папироской. Женщинам нравится, когда при них курят. Я же знаю... Я писатель как-никак. 

-- Не говори со мной, как с дураком. Пусть в твоих рома курят при женщинах. Остряк! 

-- Иди к ней, дура! Ведь упустишь девку. Сегодня воскре... Ничего тут такого нет, если ты зашел к девушке. За и зашел, и все. 

-- Значит, она не просила, чтобы я зашел? 

-- Просила. 

Серега посмотрел на меня подозрительным тоскливым взглядом. 

-- Я узнаю зайду. 

-- Узнай. 

Серега вышел. 

Я стал смотреть в окно. Хороший парень Серега. И она тоже хорошая. Она, конечно, не талантливый инженер, но... в конце концов надо же кому-то и помогать талантливым инженерам. Оказалась бы она талантливой женщиной, развяза бы ему язык... Я представляю, как войдет сейчас к ним в комнату Серега. Поздоровается... и ляпнет что-нибудь вроде той шутки с Иисусом. Потом они выйдут на улицу и пойдут в сад. Если бы я описывал эту сцену, я бы, конечно, влепил сюда и "шалый ветерок", и шелест листьев. Ничего же этого нет! Есть, конечно, но не в этом дело. Просто идут по аллей двое: парень и девушка. Парень на редкость длинный и нескладный. Он молчит. Она тоже молчит, потому что он молчит. А он все молчит. Молчит, как проклятый. Молчит, потому что у него отняли его логарифмы, кпд... Молчит, и все. 

Потом девушка говорит: 

-- Пойдем на речку, Сережа. 

-- М-м. -- Значит, да. 

Пришли к речке, остановились. И опять молчат. Речечка течет себе по песочечку, пташки разные чирикают... Теп. В рощице у воды настоялся крепкий тополиный дух. И стоят два счастливейших на земле человека и томятся. Ждут чего-то. 

Потом девушка заглянула парню в глаза, в самое сердце, обняла за шею... прильнула... 

-- Дай же я поцелую тебя! Терпения никакого нет, жердь ты моя бессловесная. 

Меня эта картина начинает волновать. Я хожу по комна, засунув руки в карманы, радуюсь. Я вижу, как Серега от счастья ошалело вытаращил глаза, неумело, неловко прижал к себе худенького, теплого родного человека с опрятной го и держит -- не верит, что это правда. Радостно за него, за дурака. Эх... пусть простит меня мой любимый ро с "шалыми ветерками", пусть он простит меня! Напишу рассказ про Серегу и про Лену, про двух хороших людей, про их любовь хорошую. 

Меня охватывает тупое странное ликование (как мне зна это предательское ликование). Я пишу. Время летит не. Пишу! Может, завтра буду горько плакать над этими строками, обнаружив их постыдную беспомощность, но се я счастлив не меньше Сереги. 

Когда он приходит вечером, я уже дописываю послед страницу рассказа, где "он", счастливый и усталый, воз домой. 

-- Сережа, я про тебя рассказ написал. Хочешь почитаю? 

-- Хм... Давай! 

Мне некогда разглядывать Серегу, я не обращаю внима на его настроение. Я ставлю точку в своем рассказе и на читать. 

Пока я читал, Серега не проронил ни одного слова -- сидел на кровати, опустив голову. Смотрел в пол. 

Я дочитал рассказ, отложил тетрадь и стал закуривать. Пальцы мои легонько тряслись. Я ждал, что скажет Серега. Я не смотрел на него. Я внимательно смотрел на коробок спичек. Мне рассказ нравился. Я ждал, что скажет Серега. Я ему верю. А он все молчал. Я посмотрел на него и встре с его веселым задумчивым взглядом. 

-- Ничего, -- сказал он. 

У меня отлегло от сердца. Я затараторил: 

-- Многое не угадал? Вы где были? На речке? 

-- Мы нигде не были. 

-- Как? 

-- Так. 

-- Ты был у нее? 

-- Нет. 

-- О-о! А где ты был? 

-- А в планетарий прошелся... -- Серега, чтобы не видеть моего глупого лица, прилег на подушку, закинул руки за го. -- Ничего рассказ, -- еще раз сказал он. -- Только не вздумай ей прочитать его. 

-- Сережа, ты почто не пошел к ней? 

-- Ну почто, почто!.. Пото... Дай закурить. 

-- На! Осел ты, Серега! 

Серега закурил, достал из-под подушки журнал "Наука и жизнь" и углубился в чтение -- он читает эти журналы, как хороший детективный роман, как "Шерлока Холмса".