Виконт де Бражелон или десять лет спустя

Виконт де Бражелон или десять лет спустя

Автор: Дюма А.

АЛЕКСАНДР ДЮМА 

ВИКОНТ ДЕ БРАЖЕЛОН ИЛИ ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 

I. ПИСЬМО 

В середине мая 1660 года, в девять часов утра, когда солнце, начавшее уже припекать, высушило росу на левкоях Блуаского замка, небольшая кавалькада, состоявшая из трех дворян и двух пажей, проехала по городскому мосту, не произведя большого впечатления на гуляющих по набережной. Они лишь прикоснулись к шляпам со следующими словами: 

- Его высочество возвращается с охоты. 

И только. 

Пока лошади брали крутой подъем от реки к замку, несколько сидельцев подошли к последней лошади, к седлу которой были привешены за клюв разные птицы. 

С истинно деревенской откровенностью любопытные выразили пренебрежение к такой скудной добыче и, потолковав между собою о невыгодах охоты влет, вернулись к своим делам. 

Только один из любопытных - рослый, краснощекий веселый малый - спросил, почему его высочество, имея Возможность хорошо проводить время благодаря своим огромным доходам, довольствуется столь жалким развлечением. 

Ему отвечали: 

- Разве ты не знаешь, "что для его высочества главное развлечение - скука? 

Весельчак пожал плечами с жестом, который ясно говорил: "В таком случае я предпочитаю быть лавочником, а не принцем". 

И каждый вернулся к своей работе. 

Между тем его высочество продолжал свой путь с таким задумчивым и в то же время величественным видом, что, верно, ему изумились бы зрители, если бы таковые были; но жители Блуа не могли простить герцогу того, что он выбрал их веселый город, чтобы скучать там без помехи. Завидев скучающего принца, они обыкновенно отворачивались, зевая, или отходили от окон в глубину комнат, точно избегая усыпительного влияния этого вытянутого, бледного лица, сонных глаз и вялой походки. Таким образом, достойный принц мог быть почти уверен, что никого не увидит на улицах, если вздумает прогуляться. 

Конечно, со стороны жителей Блуа это являлось преступной непочтительностью: его высочество был первым вельможей Франции после короля, а может быть и включая короля. Действительно, если Людовик XIV, тогда царствовавший, имел счастье родиться сыном Людовика XIII, то его высочество имел честь родиться сыном Генриха IV. Следовательно, жители Блуа должны были гордиться предпочтением, которое герцог Гастон Орлеанский оказал их городу, поселившись со своим двором в старинном Блуаском замке. 

Но такова была судьба этого высокородного принца: он никогда не возбуждал внимания и удивления толпы. С течением времени он привык к этому. Может быть, именно этим объясняется его равнодушный и скучающий вид. Прежде он был очень занят. Казнь доброй дюжины его лучших друзей причинила ему немало хлопот. Но со времени прихода к власти кардинала Мазарини казни прекратились, его высочество остался без всякого занятия, и это отражалось на его настроении. 

Жизнь бедного принца протекала очень скучно. По утрам он охотился на берегах Беврона или в роще Шеверни, потом переправлялся через Луару и завтракал в Шамборе, с аппетитом или без аппетита; и до следующей охоты жители Блуа ничего не слышали о своем владыке и господине. 

Вот как принц скучал extra muros [1]; что же касается его скуки в стенах города, то мы дадим о ней понятие читателю, если он потрудится последовать вместе снами за кавалькадой к величественному входу в Блуаский замок. 

Его высочество ехал верхом на маленькой рыжей лошади, в большом седле красного фландрского бархата со стременами в форме испанского сапога. Пунцовый бархатный камзол принца, под плащом такого же цвета, сличался с седлом, и благодаря этому красному цвету принц выделялся среди своих спутников, из которых один был в лиловом, другой в зеленом платье. Человек в лиловом, шталмейстер, ехал по левую руку, обер-егермейстер в зеленом - по правую. 

Один из пажей держал на шесте с перекладиной двух соколов. У другого в руке был охотничий рог; шагах в двадцати от замка он лениво затрубил. Все окружающие ленивого принца делали свое дело тоже лениво. Послышав сигнал, восемь часовых, гулявших на солнце в квадратном дворе, схватили алебарды, и его высочество торжественно вступил в замок. 

- Когда герцог въехал во двор, мальчишки, которые мчались за кавалькадой, указывая друг другу на убитых птиц, разбежались, отпуская замечания по поводу виденного. Улица, площадь и двор опустели. 

Его высочество молча сошел с лошади, проследовал в свои покои, где слуга подал ему переодеться, и так как его высочество еще не прислала известить о завтраке, то его высочество опустился в кресло и заснул так крепко, как будто было одиннадцать часов вечера. 

Часовые, зная, что им нечего делать до самой ночи, растянулись на солнце на каменных скамьях; конюха с лошадьми скрылись в конюшнях; казалось, все заснуло в замке, подобно его высочеству, только несколько птицы весело щебетали в кустах. 

Вдруг среди этой сладостной Тишины раздался взрыв звонкого смеха, заставивший нескольких солдат, погруженных в сон, открыть глаза. 

Смех несся из одного окна замка, в которое в этот момент заглядывало солнце, заключая его в огромный светлый угол, какие чертят, около полудня, на стенах профили крыш. 

Узорчатый железный балкончик перед этим окном украшали горшки с красными левкоями, примулами и ранними розами, чья зелень, густая и сочная, пестрела множеством маленьких красных блестящих точек, обещающих превратиться в цветы. 

В комнате, которой принадлежало это окно, виднелся четырехугольный стол, покрытый старой гарлемской скатертью с крупным цветочным узором. Посреди стола стоял глиняный кувшин с длинным горлышком; в нем были ирисы и ландыши. По обе стороны стола сидели две девушки. 

Держали они себя довольно странно: их можно было принять за пансионерок, бежавших из монастыря. Одна, положив локти на стол, старательно выводила буквы на роскошной голландской бумаге; другая, стоя на коленях на стуле, нагнулась над столом и смотрела, как пишет ее подруга. Они смеялись, шутили и, наконец, захохотали так громко, что вспугнули птичек, игравших в кустах, и прервали сон гвардии его высочества. 

Раз уж мы занялись портретами, то да будет нам позволено написать еще два - последние в этой главе. 

Стоявшая на коленях на стуле шумливая хохотунья, красавица лет девятнадцати - двадцати, смуглая, черноволосая, сверкала глазами, которые вспыхивали из-под резко очерченных бровей; ее зубы блестели, как жемчуг, меж коралловых губ. Каждое ее движение казалось вспышкой молнии; она не просто жила в это мгновенье, она вся кипела и пылала. 

Та, которая писала, глядела на свою неугомонную подругу голубыми глазами, светлыми и чистыми, как небо в тот день. Ее белокурые пепельные волосы, изящна причесанные, обрамляли мягкими кудрями перламутровые щечки; ее тонкая рука, лежавшая на бумаге, говорила о крайней молодости. При каждом взрыве смеха приятельницы она с досадой пожимала нежными белыми плечами, которым, так же как рукам, недоставало еще округлости и пышности. 

- Монтале! Монтале! - сказала она наконец приятным и ласковым голосом. - Вы смеетесь слишком громко, точно мужчина; на вас не только обратят внимание господа караульные, но вы, пожалуй, не услышите звонка ее высочества. 

Девушка, которую звали Монтале, не перестала смеяться и шуметь после этого выговора. Она лишь ответила: 

- Луиза, дорогая, вы говорите не то, что думаете. Вы знаете, что господа караульные, как вы их называете, теперь заснули и что их не разбудишь даже пушкой; колокол ее высочества слышен даже на Блуаском мосту, и, стало быть, я услышу, когда мне нужно будет идти к ее высочеству. Вам просто мешает, что я смеюсь, когда вы пишете: вы боитесь, как бы госпожа де СенРеми, ваша матушка, не пришла к нам, - что она иногда делает, когда мы смеемся слишком громко, - не застала вас врасплох и не увидела этого огромного листа бумаги, на котором за четверть часа написано только "Господин Рауль". И вы совершенно правы, милая Луиза: после этих двух слов можно написать много других, таких значительных и пламенных, что ваша добрая матушка получит полное право метать громы и молнии. Не так ли? Отвечайте. 

И тут Монтале расхохоталась еще громче. 

Блондинка обиделась не на шутку. Она разорвала лист, на котором красивым почерком действительно было написано "Господин Рауль", и, смяв бумагу дрожащими вальцами, бросила ее за окно. 

- Вот как! - сказала Монтале. - Наша овечка, наша голубка рассердилась!.. Не бойтесь, Луиза: госпожа де Сен-Реми не придет, а если б и вздумала прийти, так вы знаете - у меня тонкий слух. Притом же вполне позволительно писать старому другу, которого знаешь двенадцать лет, особенно когда письмо начинается словами: "Господин Рауль!" 

- Хорошо, я не буду писать ему, - проговорила Луиза. 

- Ах, как я наказана! - воскликнула с хохотом черноглазая насмешница. - Ну, берите скорей другой лист бумаги, и сейчас допишем письмо... Ах! Вот и колокол гудит!.. Ну, да мне все равно! Герцогиня подождет или обойдется сегодня без своей фрейлины! 

В самом деле, колокол звонил. Это значило, что герцогиня кончила свой туалет и ждет его высочество, который обыкновенно вел ее под руку из гостиной в столовую. 

После этой церемонии супруги завтракали и опять расставались до обеда, подававшегося обычно ровно в два часа. 

При звуке колокола в кухне, на левой стороне двора, отворилась дверь, и в ней показались двое дворецких и восемь поварят. Они несли подносы с кушаньями на блюдах, покрытых серебряными крышками. 

Один из дворецких, видимо старший по чину, молча коснулся жезлом караульного, - громко храпевшего на скамейке. Он даже был так добр, что подал ему алебарду, стоявшую у стены. Солдат, ошалевший от сна, не спрашивая объяснений, проводил до столовой слуг, несших яства, предназначенные для их высочеств; впереди шли паж и двое дворецких. 

Когда блюда проносили мимо часовых, они отдали честь. 

Монтале и ее подруга смотрели из окна на подробности этого церемониала, хотя давно уже привыкли к нему. Впрочем, их любопытство вызывалось только желанием убедиться в том, что их оставили в покое. Когда поварята, солдаты, пажи и дворецкие прошли, они опять сели к столу, и солнце, на мгновение осветившее эти два прелестных личика, теперь опять озаряло только левкои, примулы и розы. 

- Ну, - сказала Монтале, устраиваясь по-прежнему, - ее высочество позавтракает и без меня. 

- Ах, Монтале, ведь вас накажут! - отвечала блондинка, усаживаясь на свое место. 

- Накажут? Это значит, что меня не повезут на прогулку. Да я только этого и хочу! Ехать в огромной колымаге, держась за дверцу, поворачивать то направо, то налево по скверной дороге, по которой едва можно проехать милю в два часа; потом возвращаться к тому флигелю, где окно Марии Медичи, причем герцогиня непременно скажет: "Кто поверит, что через это окно бежала королева Мария! Сорок восемь футов высоты! А она была матерью двух принцев и трех принцесс", - какое развлечение! Нет, Луиза, пусть меня наказывают каждый день, особенно когда наказание доставляет мне возможность побыть с вами и писать такие занимательные письма. 

- Монтале! Монтале! Надо исполнять свои обязанности. 

- Хорошо вам, друг мой, говорить об обязанностях, когда вы пользуетесь полной свободой при дворе. Только вы одна получаете все выгоды и не несете никаких тягот: вы больше, чем я, фрейлина герцогини, потому что она переносит на вас свое расположение к вашему отчиму. Вы клюете зернышки в этом печальном доме, точно птички на нашем дворе, вдыхаете воздух, наслаждаетесь цветами и ничего не делаете. И вы же говорите мне, что надо исполнять свои обязанности! Скажите, моя прелестная ленивица, какие у вас обязанности? Писать красавцу Раулю? Но вы и ему не пишете, - значит, вы тоже немножко пренебрегаете своими обязанностями... 

Луиза приняла серьезный вид, оперлась подбородком на ладонь и сказала: 

- Упрекать меня за счастливую жизнь! И у вас хватает духа... У вас есть будущность: вы служите при дворе. Когда король женится, он призовет к себе его высочество: вы увидите великолепные празднества, увидите короля... Говорят, он так хорош, так мил... 

- А кроме того, я увижу Рауля, который служит у принца, - лукаво прибавила Монтале. 

- Бедный Рауль! - вздохнула Луиза. 

- Пора писать ему, душенька! Ну, начинайте опять слов "Господин Рауль", так красиво выведенных на листке, который вы разорвали. 

Она подала подруге перо, улыбкой стараясь ее приободрить. 

Та написала знакомые нам слова. 

- А теперь что? - спросила блондинка. 

- Теперь пишите то, что думаете, Луиза, - отвечала Монтале. 

- Уверены ли вы, что я думаю о чем-то? 

- Вы думаете о ком-то, а это одно и то же, и даже хуже. 

- Вы уверены в этом, Монтале? 

- Луиза, Луиза, ваши голубые глаза глубоки, как море, которое я видела в Булони в прошлом году. Нет, я ошибаюсь, море коварно, а ваши глаза чисты, как лазурь вон там, над нашими головами. 

- Если вы так хорошо читаете в моих глазах, то скажите, что я думаю. 

- Во-первых, вы не думаете "Господин Рауль", вы думаете "Мой милый Рауль". 

- О! 

- Не краснейте из-за пустяков. Вы думаете: "Мой милый Рауль, вы умоляете меня писать вам в Париж, где вас удерживает служба у принца. Должно быть, вам очень скучно, если вы ищете развлечения в воспоминании о провинциалке..." 

Луиза вдруг встала. 

- Нет, Монтале, - сказала она с улыбкой, - нет, я думаю совсем другое. Смотрите, вот что я думаю... 

Она храбро взяла перо и твердой рукой написала следующие строки: 

"Я была бы очень несчастлива, если бы вы не так горячо просили меня вспоминать о вас. Здесь все говорит мне о первых годах нашей дружбы, так быстро промелькнувших, так незаметно улетевших, и никогда ничто не истребит их очарования в моем сердце". 

Монтале, следившая за быстрым полетом пера и читавшая по мере того, как ее подруга писала, захлопала в ладоши. 

- Давно бы так! - воскликнула она. - Вот искренность, вот чувство, вот слог! Покажите, милая, этим парижанам, что Блуа - родина хорошего стиля. 

- Он знает, что для меня Блуа - земной рай, - ответила блондинка. 

- Вот я и говорю. Ангел не мог бы выразиться более возвышенно. 

- Я кончаю, Монтале. 

И она продолжала писать: 

"Вы говорите, Рауль, что думаете обо мне. Благодарю вас, но это не может удивить меня: ведь я знаю, сколько раз наши сердца бились одно возле другого". 

- О, - сказала Монтале, - овечка моя, берегитесь волков! 

Луиза хотела ответить, как вдруг у ворот замка раздался конский топот. 

- Что такое? - удивилась Монтале, подходя к окну. - Право, красивый всадник. 

- Ах, Рауль! - воскликнула Луиза, тоже приблизившись к окну. 

Она побледнела и в сильном волнении опустилась на стул подле недописанного письма. 

- Вот молодец! - засмеялась Монтале. - Он явился очень кстати. 

- Отойдите от окна... Отойдите, умоляю вас! - прошептала Луиза. 

- Ну вот! Он не знает меня, дайте же мне посмотреть, зачем он сюда приехал. 

II. КУРЬЕР 

Монтале сказала правду: приятно было взглянуть на молодого всадника. 

На вид ему было лет двадцать пять. Высокий, стройный, он ловко носил тогдашнюю красивую военную форму. Высокие ботфорты с раструбами облегали ногу; от такой ноги не отказалась бы сама Монтале, если бы вздумала нарядиться в мужской костюм. Тонкой, но сильной рукой он остановил лошадь посреди двора; потом приподнял шляпу с перьями, бросавшую тень на его серьезное и вместе с тем простодушное лицо. 

Солдаты проснулись от конского топота и вскочили со скамеек. 

Один из них подошел к молодому всаднику, который наклонился к нему и сказал голосом таким чистым и звонким, что его услышали даже девушки у своего окна: 

- Курьер к его королевскому высочеству!.. 

- Господин офицер! - закричал часовой. - Курьер приехал! 

Но солдат знал, что никто не придет. Единственный офицер жил в глубине замка, в квартире, выходившей в сад. 

Поэтому солдат прибавил: 

- Господин шевалье, офицер проверяет посты, я доложу о вас господину де Сен-Реми, дворецкому. 

- Де Сен-Реми! - повторил всадник, краснея. 

- Вы его знаете? 

- Знаю... Сообщите ему поскорее, чтобы обо мне тотчас доложили его высочеству. 

- Значит, дело, должно быть, спешное, - сказал солдат как бы про себя, но надеясь на ответ. 

Всадник кивнул головой. 

- В таком случае, - продолжал часовой, - я сам пойду к дворецкому. 

Тем временем молодой человек спрыгнул на землю, и, покуда другие солдаты с любопытством следили за каждым движением статной лошади, принадлежащей новоприбывшему, часовой, отошедший было на несколько шагов, вновь вернулся, чтобы промолвить: 

- Позвольте узнать ваше имя. 

- Виконт де Бражелон, от его высочества принца Конде. 

Солдат низко поклонился и, как будто имя победителя при Рокруа окрылило его, взбежал по ступеням лестницы в переднюю. 

Не успел виконт де Бражелон привязать лошадь к железным перилам крыльца, как к нему выбежал запыхавшийся Сен-Реми, придерживая одной рукой толстый живот, а другой рассекая воздух, как гребец рассекает воду веслом. 

- Виконт! Вы здесь, в Блуа? - воскликнул он. - Какое чудо! Здравствуйте, господин Рауль, здравствуйте! 

- Мое почтение, господин де Сен-Реми. 

- Как госпожа де Лаваль... я хочу сказать, как госпожа де Сен-Реми будет счастлива, когда увидит вас! Но пойдемте! Его высочество завтракает. Надо ли тревожить его? Дело у вас важное? 

- Да как сказать... Возможно, что минута промедления не понравится его высочеству. 

- Если так, нарушим правила. Пойдемте, виконт! Впрочем, его высочество сегодня в духе... И притом вы привезли нам новости? 

- Очень важные. 

- И, вероятно, хорошие? 

- Самые приятные. 

- Так идемте скорей! Как можно скорей! - вскричал добряк, поправляя на ходу свой костюм. 

Рауль шел за ним с шляпой в руке, немного смущенный торжественным звоном шпор по паркету огромных зал. 

Как только он вошел во дворец, в знакомом нам окне опять показались головки, и оживленный шепот выдал волнение девушек. Видимо, они приняли какое-то решение, потому что черноволосая головка исчезла, а белокурая осталась в окне, прячась за цветами и внимательно глядя сквозь листья на крыльцо, по которому виконт вошел во дворец. 

Между тем виконт, явившийся причиной всех этих волнений, шел следом за дворецким. По донесшемуся к нему шуму торопливых шагов, аромату вин и кушаний, звону бокалов и посуды он понял, что приближается к цели. Пажи, служители и лакеи, находившиеся в комнате перед столовой, встретили гостя с учтивостью этого края, вошедшей в пословицу. Некоторые были знакомы с Раулем, и почти все знали, что он приехал из Парижа. 

Можно сказать, что его появление нарушило на минуту перемену блюд. 

Паж, наливавший вино его высочеству, услышав звон шпор в соседней комнате, обернулся с детским любопытством и не заметил, что льет вино уже не в стакан герцога, а на скатерть. 

Герцогиня, не столь поглощенная своими мыслями, ее достославный супруг, заметила рассеянность пажа. 

- Что такое? - спросила она. 

- Что такое? - повторил герцог. - Что там случилось? 

Сен-Реми воспользовался удобной минутой и просунул голову в дверь. 

- Зачем меня беспокоят? - спросил герцог, кладя на тарелку солидный кусок одного из самых огромных лососей, которые когда-либо поднимались вверх по Луаре, чтобы попасться на удочку где-то между Пенбефом и Сентазер. 

- Приехал курьер из Парижа. Но он может подождать, пока завтрак... 

- Из Парижа! - удивился герцог, роняя вилку. - Курьер из Парижа, говорите вы? А от кого? 

- От принца, - поспешил сообщить дворецкий. 

Принцем называли в те времена принца Конде. 

- Курьер от принца? - сказал герцог с беспокойством, замеченным всеми присутствующими и удвоившим общее любопытство. 

У герцога мелькнула, быть может, мысль, что вернулись те блаженные времена заговоров, когда каждый стук двери приводил его в волнение, каждое письмо заключало в себе государственную тайну, каждый курьер был орудием опасной и запутанной интриги. Может быть, самое имя великого принца встало под сводами Блуаского замка, точно привидение. 

Герцог отодвинул тарелку. 

- Прикажете курьеру подождать? - спросил де СенРеми... 

Взгляд герцогини придал герцогу энергии, и он ответил: 

- Нет, нет! Наоборот, позовите его сейчас же! Кстати, а кто он? 

- Здешний дворянин, виконт де Бражелон. 

- А, очень хорошо... Введите его, Сен-Реми, введите! 

Произнеся эти слова с обычной важностью, герцог бросил взгляд на всех находившихся в столовой, и все они - пажи, служители и берейторы, - побросав салфетки, ножи и стаканы, беспорядочной толпой быстро скрылись в соседней комнате. 

Столовая была пуста, когда Рауль де Бражелон вслед за Сен-Реми вошел туда. 

Оставшись один, герцог успел придать своему лицу подобающее выражение. Он не повернулся, ожидая, пока дворецкий подведет к нему курьера. Рауль остановился у конца стола, между герцогом и его супругой. Затем он низко поклонился его высочеству, почтительно ее высочеству, выпрямился и стал ждать, когда герцог заговорит. Герцог, со своей стороны, ждал, пока запрут двери. Он не хотел оборачиваться, чтобы убедиться, закрыты ли они. Такое движение было бы недостойно его; но он напряженно прислушивался, щелкнул ли замок, что сулило ему хоть видимость тайны. 

Когда заперли дверь, герцог поднял глаза на виконта и спросил: 

- Вы, кажется, из Парижа? 

- Только что, ваше высочество. 

- Здоров ли король? 

- Вполне. 

- А королева? 

- Ее величество все еще страдает грудью. Но теперь уже с месяц как ей несколько лучше. 

- Мне доложили, что вы приехали ко мне от принца. Это, верно, ошибка! 

- Нет, ваше высочество! Принц поручил мне доставить вам это письмо и ждать ответа. 

Рауль был несколько смущен столь холодным и церемонным приемом: голос его незаметно понизился, и кончил он почти шепотом. Герцог забыл, что сам был причиной этой таинственности, и им снова овладел страх. 

С угрюмым видом принял он письмо принца Конде, распечатал его, точно какой-нибудь подозрительный пакет, и, отвернувшись, чтобы никто не мог заметить выражения его лица, прочел письмо. 

Герцогиня следила за всеми движениями своего августейшего супруга с такой же тревогой, какую испытывал он сам. 

Рауль бесстрастно, не двигаясь с места, смотрел в открытое окно на сад и на статуи в нем. 

- Ах, - вскричал вдруг герцог с сияющей улыбкой. - Вот приятный сюрприз! Премилое письмо от принца! Прочтите сами! 

Стол был так широк, что герцог не мог дотянуться до руки герцогини; Рауль поспешил передать письмо и сделал это так ловко, что герцогиня ласково поблагодарила его. 

- Вы, верно, знаете содержание письма? - спросил герцог у виконта. 

- Знаю, ваше высочество. Сначала принц дал мне поручение на словах; потом передумал и написал письмо. 

- Прекрасный почерк, - сказала герцогиня, - но я никак не могу разобрать... 

- Прочтите, виконт, - попросил герцог, и Рауль начал читать. 

Герцог слушал его очень внимательно. 

Вот содержание письма: 

"Ваша светлость. 

Король едет за границу; вам уже известно, что скоро совершится бракосочетание его величества. Король соизволил назначить меня своим квартирмейстером на время этого путешествия. Зная, как было бы приятно его величеству провести день в Блуа, осмеливаюсь просить вас дозволить мне отметить на моем маршруте ваш замок. Однако если неожиданность такой просьбы может причинить вашему королевскому высочеству затруднение, то умоляю вас уведомить меня через посланного мною курьера, одного из моих офицеров, виконта де Бражелона. Мой маршрут будет зависеть от решения вашего королевского высочества: если нельзя ехать на Блуа, я укажу путь через Вандом или Роморантен. Смею надеяться, что ваше высочество примете просьбу мою благосклонно, как знак преданности и желания быть вам приятным". 

- Ничего не может быть приятнее, - заметила герцогиня, которая во время чтения несколько раз ловила взгляд мужа. - Король будет здесь! - прибавила она громче, чем следует, когда хотят сохранить тайну. 

- Господин де Бражелон, - сказал герцог, в свою очередь, - поблагодарите принца Конде и выразите ему мою признательность за удовольствие, которое он мне доставил. 

Рауль поклонился. 

- Когда приедет его величество? 

- Вероятно, сегодня вечером. 

- Как же узнали бы мой ответ, если бы он оказался отрицательным? 

- Мне было приказано в этом случае возможно скорее вернуться в Божанси и передать ваш ответ курьеру, который тотчас вручил бы его принцу. 

- Значит, король в Орлеане? 

- Нет, гораздо ближе; теперь его величество должен быть в Менге. 

- Его сопровождает двор? 

- Да, ваше высочество. 

- Ах! Я и забыл спросить вас о кардинале! 

- Его преосвященство, кажется, здоров. 

- Его племянницы едут с ним? 

- Нет, ваше высочество; его преосвященство приказал госпожам Манчини отправиться в Бруаж; они поедут по левому берегу Луары, тогда как двор проследует по правому. 

- Как! Мария Манчини тоже покидает двор? - спросил герцог, осторожность которого несколько уменьшилась. 

- Мария Манчини в первую очередь, - скромно ответил Рауль. 

Беглая улыбка, едва заметный след прежней привычки к запутанным интригам, осветила бледное лицо герцога. 

- Благодарю вас, господин де Бражелон, - сказал он. - Вы, может быть, не захотите передать принцу другого моего поручения - сообщить, что его посланный очень мне понравился: но я сам скажу ему об этом. 

Рауль поклонился в знак благодарности за лестный отзыв. 

Герцог подал знак герцогине, и она позвонила. Тотчас вошел "Сен-Реми, и комната наполнилась людьми. 

- Господа, - объявил герцог, - его величество сделал мне честь, пожелав провести день в Блуа; надеюсь, что король, мой племянник, не будет раскаиваться в милости, которую он оказывает моему дому. 

- Да здравствует король! - вскричали с неудержимым восторгом все присутствующие и прежде всех сам Сен-Реми. 

Герцог в мрачном унынии склонил голову. Всю жизнь должен он был слушать, вернее - терпеть, эти крики. 

Давно уже не слыхав их, он успокоился; и вот молодой король, более живой и блестящий, чем прежний, вставал перед ним, как новая горькая насмешка. 

Герцогиня поняла страдания этого боязливого и подозрительного человека. Она поднялась из-за стола. 

Герцог бессознательно последовал ее примеру. Служители, жужжа, как пчелы, окружили Рауля и начали его расспрашивать. 

Герцогиня, заметив это, подозвала Сен-Реми. 

- Теперь не время болтать, надо приниматься за дело! - сказала она голосом недовольной хозяйки. Сен-Реми поспешил рассеять кружок, собравшийся около Рауля, и виконт вышел в переднюю. 

- Надеюсь, об этом дворянине позаботятся? - прибавила герцогиня, обращаясь к Сен-Реми. 

Толстяк побежал за Раулем. 

- Герцогиня приказала предложить вам закусить и отдохнуть, - сообщил он, - для вас готова квартира замке. 

- Благодарю вас, господин де Сен-Реми, - отвечал виконт. - Вы знаете, как мне хочется скорее увидеть отца. 

- Знаю, знаю, виконт. Прошу вас передать ему мой почтительный поклон! 

Рауль распрощался со старым дворянином и пошел своей дорогой. 

Когда он проходил под воротами, ведя лошадь под уздцы, тонкий голосок окликнул его из глубины тенистой аллеи: 

- Господин Рауль! 

Виконт в изумлении обернулся и увидел черноволосую девушку. Она приложила палец к губам и протянула ему руку. 

Этой девушки он не знал. 

III. СВИДАНИЕ 

Рауль подошел к девушке, позвавшей его. 

- А как мне быть с лошадью? - спросил он. 

- Вот так затруднение!.. В переднем дворе есть конюшня; поставьте туда лошадь и возвращайтесь скорей. 

- Повинуюсь! 

Рауль сделал все, как было сказано, и вернулся к маленькой двери; тут, в полумраке, он увидел свою таинственную провожатую. Она ждала на первых ступеньках винтовой лестницы. 

- Вы не побоитесь пойти за мной, странствующий рыцарь? - рассмеялась девушка, видевшая минутное колебание Рауля. 

Вместо ответа он устремился за ней по темной лестнице. 

Так прошли они три этажа; каждый раз, ища перил, он касался шелкового платья, которое шелестело впереди по лестнице. Когда Рауль спотыкался, спутница строго произносила "шш" и протягивала ему маленькую нежную ручку. 

- Так можно подняться на самый верх башни, не чувствуя усталости, - сказал Рауль. 

- Другими словами, вы очень заинтересованы, очень устали и очень взволнованы!.. Успокойтесь, мы пришли! 

Девушка отворила дверь, и на площадку лестницы, за перила которой держался Рауль, хлынул поток света. 

Брюнетка двинулась вперед; он не отставал. Она вошла в комнату, Рауль вслед за ней. 

Очутившись в западне, он услыхал чей-то возглас, обернулся и в двух шагах от себя увидел белокурую голубоглазую красавицу с белоснежными плечами, которая стояла, сложив руки и закрыв глаза. 

Во всем ее облике он почувствовал - столько любви, столько счастья, что пал перед нею на колени и прошептал ее имя: 

- Луиза... 

- Ах, Монтале, Монтале! - упрекнула Луиза. - Грех так обманывать людей! 

- Я вас обманула?! 

- Да. Вы сказали, что пойдете узнать, что там делается, а вместо того привели его сюда! 

- Как же иначе? Каким бы образом он получил письмо, которое вы писали? 

И Монтале указала на письмо, лежавшее на столе. Рауль бросился к нему, но Луиза, хотя все еще смущенная, быстро протянула руку, желая его остановить. Рауль встретил теплую дрожащую ручку, взял ее и так почтительно поднес к губам, что, казалось, это был не поцелуй, а вздох. 

Между тем Монтале взяла письмо, тщательно сложила его втрое, как обыкновенно делают женщины, и спрятала за корсаж.

- Не бойтесь, Луиза, - успокоила ее Монтале, - виконт не возьмет письма, как покойный король Людовик Тринадцатый не брал записок, спрятанных на груди мадемуазель де Отфор. 

Рауль покраснел, увидев, что обе девушки смеются, и не заметил, что ручка Луизы осталась в его руках. 

- Что же, - спросила Монтале, - вы простили мне, Луиза, что я привела к вам виконта? А вы, сударь, не сердитесь, что пошли за мной и увидели Луизу? Теперь, когда мир заключен, поговорим как старые друзья. Луиза, познакомьте меня с виконтом! 

- Виконт, - сказала Луиза со своей серьезной грацией и невинною улыбкою, - имею честь представить вам Ору де Монтале, приближенную ее королевского высочества и мою подругу, мою милую подругу. 

Рауль церемонно поклонился. 

- А меня, Луиза, вы не представите вашей приятельнице? - спросил он. 

- О, она вас знает! Она знает все! 

Эти наивные слова заставили Монтале рассмеяться, а Рауля вздохнуть от радости. Он понял их так: поскольку она мой друг, то знает все о нашей любви. 

- Теперь церемонии кончены, виконт, - сказала Монтале. - Вот кресло; садитесь и сообщите нам скорее, какое известие привезли вы так поспешно? 

- Теперь оно уже не тайна, сударыня. Король по дороге в Пуатье остановится в Блуа, чтобы навестить его королевское высочество. 

- Король будет здесь! - воскликнула Монтале, хлопая в ладоши. - Мы увидим двор! Понимаете вы, Луиза? Настоящий парижский двор! Боже мой! Но когда же? 

- Может быть, сегодня вечером, сударыня, а завтра наверное. 

Монтале с досадой махнула рукою. 

- Нет времени одеться! Некогда приготовить платья! Мы здесь отстали от мод, как польки. Мы будем похожи на портреты времен Генриха Четвертого... Ах, виконт, вы привезли плохую новость!.. 

- Вы будете хороши во всяком наряде. 

- Какой избитый комплимент!.. Мы будем хороши, потому что природа создала нас достаточно привлекательными; по мы будем смешны, потому что мода забыла нас... Смешны!.. Я покажусь смешною!.. 

- Кому? - удавилась Луиза. 

- Кому? Какая вы странная, милая моя! Можно ли задавать такой вопрос!.. Кому... Всем... Придворным кавалерам, вельможам, королю. 

- Простите меня, Монтале, но если здесь все привыкли видеть нас такими... 

- Правда, но теперь все это переменится, и мы будем смешными даже в Блуа; ведь все увидят парижский моды и поймут, что мы одеты как провинциалки! Это приводит меня в отчаяние! 

- Утешьтесь, сударыня! 

- А впрочем, тем хуже для тех, кому я не понравлюсь! - философски заявила Монтале. 

- Ну, таких будет трудно найти! - возразил Рауль, верный своей неизменной любезности. 

- Благодарю, виконт! Так вы говорите, что король приедет в Блуа? 

- Со всем двором. 

- И с Манчини? 

- Нет, без них. 

- Но, говорят, король не может расстаться с Марией Манчини? 

- Однако ему придется обойтись без нее. Так угодное кардиналу. Он послал своих племянниц в Бруаж! 

- О, лицемер! 

- Тише! - сказала Луиза, прикладывая палец к розовым губам. 

- Здесь меня никто не слышит! Я говорю, что старый Мазарини-лицемер: он спит и видит, как бы сделать племянницу французской королевой. 

- О нет, сударыня. Напротив, кардинал хочет, чтобы король женился на инфанте Марии-Терезии. 

Монтале посмотрела Раулю прямо в глаза. 

- Неужели вы, парижане, верите таким басням? - спросила она. - Мы здесь, в Блуа, не так легковерны. 

- Но подумайте: раз король едет через Пуатье в Испанию, раз статьи свадебного контракта утверждены доном Луисом де Харо и кардиналом, вы понимаете, сударыня, это уже не шутки. 

- Однако, я думаю, король все-таки король? 

- Разумеется, но и кардинал все-таки кардинал... 

- Значит, король не человек? Или он не любит Марию Манчини? 

- Обожает! 

- Ну, так он женится на ней. Начнется война с Испанией. Кардинал Мазарини истратит несколько миллионов из тех, что у него припрятаны. Наши дворяне совершат чудеса храбрости в сражениях против гордых кастильцев. Многие возвратятся с лавровыми венками, а мы увенчаем их миртом. Вот как я понимаю политику! 

- Монтале, вы безумная! - сказала Луиза. - Всякая крайность привлекает вас, как огонь бабочку! 

- А вы, Луиза, слишком рассудительны, чтобы понастоящему любить. 

- О, - прошептала Луиза с нежным упреком, - поймите же, Монтале!.. Вдовствующая королева хочет женить сына на инфанте. Неужели король решится ослушаться матери? Неужели такой король, как он, захочет подать дурной пример? Когда родители запрещают любить, надо прогнать любовь! 

И Луиза вздохнула. Рауль в замешательстве опустил глаза. Монтале расхохоталась. 

- У меня нет родителей, - промолвила она. 

- Вы, должно быть, осведомлены о здоровье графа де Ла Фер? - спросила Луиза после вздоха, обнаружившего всю ее печаль. 

- Нет, - отвечал Рауль, - я еще не был у батюшки; я хотел ехать к нему, когда меня остановила ваша подруга. Надеюсь, что граф здоров... Вы не слыхали о нем ничего дурного? 

- Ничего, Рауль, слава богу! 

Воцарилось молчание. Пока оно длилось, оба, поглощенные одной мыслью, без единого взгляда превосходно понимали друг друга. 

- Боже мой! - вдруг вскричала Монтале. - Сюда идут! 

- Кто это может быть? - спросила Луиза с беспокойством. 

- Ах, я подвергаю вас опасности! Как я был неблагоразумен! - прошептал Рауль в сильном замешательстве. 

- Шаги тяжелые! - сказала Луиза. 

- Если это Маликорн, то нам нечего беспокоиться, - заметила Монтале. 

Луиза и Рауль переглянулись, как бы спрашивая друг друга: "Кто это Маликорн?" 

- Не волнуйтесь, - продолжала Монтале, - он не ревнив. 

- Но... - начал Рауль. 

- Понимаю: он не болтлив, как и я. 

- Ах! - испугалась Луиза, прислушиваясь у полуоткрытой двери. - Я узнаю шаги моей матери. 

- Госпожа де Сен-Реми! Куда мне спрятаться? - спросил Рауль слегка смутившуюся Монтале. 

- Да, - сказала она, - и я узнаю стук ее башмаков!.. 

Это ваша добрая матушка! Ах, как жаль, виконт, что окно выходит на мостовую и до земли футов пятьдесят. 

Рауль растерянно посмотрел на балкон. Луиза схватила его за руку и удержала. 

- О, я совсем с ума сошла! - вскричала Монтале. - А мой шкаф с парадными платьями! Он словно для этого именно и предназначен! 

Пора было прятаться. Г-жа де Сен-Реми поднималась быстрей обыкновенного. Она появилась на площадке в то время, когда Монтале затворила шкаф и прислонилась к дверце. 

- А! - грозно промолвила г-жа де Сен-Реми. - Вы здесь, Луиза? 

- Да, здесь, - отвечала Луиза, побледнев, словно ее уличили в ужасном преступлении. 

- Так, так! 

- Присядьте, сударыня, - сказала Монтале, придвигая кресло г-же де Сен-Реми и ставя его так, чтобы она села спиной к шкафу. 

- Благодарю, Ора. Идем, дочь моя, пойдем скорее! 

- Куда? Зачем? 

- Домой. Надо же приготовить наряды! 

- Что случилось? Что за спешка? - спросила Монтале, притворяясь удивленною. 

Она боялась, как бы Луиза не проговорилась. 

- Разве вы не знаете новости? - недоверчиво посмотрела на нее г-жа де Сен-Реми. 

- Что можем мы знать, сидя в этой голубятне, сударыня? 

- Как!.. Вы никого не видели? 

- Вы говорите загадками, мы сгораем от нетерпения! - перебила ее Монтале, которая не знала, что делать, видя, что Луиза все бледнеет. 

Наконец она поймала красноречивый взгляд подруги, один из тех взглядов, которые способны растрогать даже стены. Луиза указывала на шляпу, на злополучную шляпу Рауля, красовавшуюся на столе. 

Монтале шагнула вперед и, схватив шляпу левой рукой, перебросила за спиной в правую и, наконец, спрятала, не переставая говорить. 

- Ну так вот, - продолжала г-жа де Сен-Реми, - приехал курьер и привез известие о скором прибытии сюда его величества! Надо принарядиться! 

- Скорее, - сказала Монтале, - скорей, Луиза! Ступайте за вашей матушкой, а я пока примерю парадное платье. 

Луиза встала. Г-жа де Сен-Реми взяла ее за руку и вывела на лестницу. 

- Идем! - скомандовала она. 

И прибавила потихоньку: 

- Я запретила вам заходить к Монтале! Почему же вы бываете у нее? 

- Она моя подруга. Притом я только что вошла. 

- И при вас никого не прятали? 

- Что вы? 

- Я видела мужскую шляпу... Это, верно, шляпа бездельника Маликорна... Приближенная - и принимает у себя такого человека!.. Фи!.. 

Голоса замерли на лестнице. Монтале все слышала, потому что эхо передавало ей слова. 

Она пожала плечами, увидев Рауля, который выбрался из шкафа и тоже все слышал, и произнесла: 

- Бедная Монтале! Жертва дружбы!.. Бедный Маликорн! Жертва любви! 

Она остановила свой взор на трагикомическом лице Рауля, смущенного тем, что он в один день узнал столько тайн. 

- Ах, сударыня, - начал он, - как мне благодарить вас за вашу любезность! 

- Когда-нибудь сочтемся, - ответила она, - а теперь уходите поскорее, виконт! Госпожа де Сен-Реми очень строга и может произвести здесь обыск, который будет неприятен нам всем! Прощайте! 

- Но Луиза... как узнать... 

- Ступайте! Ступайте! Король Людовик Одиннадцатый недаром изобрел почту! 

- Увы! - проговорил Рауль. 

- А я разве не помогу вам? Я стою больше всех королевских почт! Скорей на коня! Если госпожа де СенРеми придет читать мае нравоучение, надо, чтобы она не застала вас здесь. 

- Она, пожалуй, скажет моему отцу!, - прошептал Рауль. 

- И вас станут бранить!.. Ах, виконт, видно, что состоите при дворе: вы боязливы, как король. Но мы обходимся нередко без согласия папенек! Спроси Маликорна. 

С этими словами шалунья взяла Рауля за плечи выставила его за дверь. Он осторожно спустился по лестнице, отыскал свою лошадь, вскочил на нее и поскакал так, словно его преследовали восемь солдат герцога Орлеанского. 

IV. ОТЕЦ И СЫН 

Рауль ехал по хорошо ему известной, милой по воспоминаниям дороге, которая вела из Блуа к дому графа де Ла Фер. 

Читатель уволит нас от описания этого дома. Он уже бывал уже там вместе с нами в прежние времена. Только со времени последнего нашего путешествия туда стены посерели, кирпичи приобрели зеленоватый оттенок старой меди, а деревья разрослись. Те, что некогда протягивали свои тоненькие руки над веткой изгородью, ныне стояли крепкие, густые, пышные, далеко бросая темную тень от своих налитых соками ветвей, одаривая путника цветами и плодами своими. 

Рауль издали увидел остроконечную крышу, две маленькие башенки, голубятню между вязами и голубей, непрерывно летавших вокруг кирпичного конуса. Никогда его не покидая, как не покидают приятные воспоминания безмятежную душу. 

Когда он приблизился, то услышал скрип колодезного вала под тяжестью массивных ведер; ему показалось также, что он слышит меланхолический шум воды, со стоном падающей назад в колодец; шум печальный, похоронный, торжественный, ударяющий в ухо ребенка и мечтателя, затем чтобы никогда уже не забыться ни тем, ни другим; шум, который поэты-англичане окрестили словом "splash" и который мы, французы, что так стараемся быть поэтами, умеем передавать лишь перифразой: шум воды, падающей в воду... 

Уже больше года Рауль не видел отца; все это время он находился у принца Конде. 

Действительно, после волнений Фронды, первый период которых мы постарались изобразить в предыдущей части этой трилогии, Луи де Конде примирился с двором искренне, публично и торжественно. За все время распри между принцем Конде и королем принц, полюбивший виконта, тщетно делал ему предложения, соблазнительные для молодого человека. Граф де Ла Фер, верный принципам чести и преданности королю, когда-то преподанным им сыну в усыпальнице Сен-Дени, постоянно отказывал принцу от имени сына. Более того, не присоединившись к принцу Конде во время мятежа, виконт примкнул к Тюренну, который сражался на стороне короля. Затем, когда Тюренн, в свою очередь, охладел к королю, виконт расстался и с Тюренном, как прежде с принцем. Благодаря такой неизменной линии поведения и тому, что Конде и Тюренн одерживали победы, только сражаясь под знаменами короля, в послужном списке Рауля, при всей его молодости, значилось десять побед и ни одного поражения, задевающего его честь и совесть. 

Рауль, по желанию отца, стойко и покорно служил Людовику XIV, несмотря на почти неизбежные в то время колебания и переходы из одного лагеря в другой. 

Принц Конде, попав в милость, воспользовался дарованной ему амнистией, чтобы возвратить себе многое, и в том числе Рауля. Граф де Ла Фер, следуя, как всегда, велению здравого смысла, тотчас же отправил Рауля к принцу. 

Прошел год со времени последнего свидания сына с отцом; письма смягчали, но не излечивали его грусти. Мы видели, что Рауль оставил в Блуа и другую любовь, кроме сыновней. 

Но отдадим ему справедливость: если б не случай и не Ора Монтале, эти два демона-соблазнителя, Рауль, исполнив поручение, поскакал бы прямо к отцу; он, наверное, оглядывался бы, но не остановился, если бы даже сама Луиза простирала к нему руки. 

В первую половину пути Рауль предавался сожалениям о прошлом, с которым пришлось так быстро расстаться, проще говоря, о своей возлюбленной; во время второй половины пути он думал о друге, к которому нетерпеливо стремился. 

Рауль увидел, что ворота в сад отворены, и пустил лошадь по аллее, не обращая внимания на угрожающие жесты старика в лиловой вязаной куртке и в большой шапке из вытертого бархата. 

Старик, половший грядку карликовых роз и маргариток, пришел в негодование, видя, что лошадь скачет по расчищенным и посыпанным песком аллеям. 

Он решился даже произнести громкое "эй", заставившее виконта обернуться. Тогда картина переменилась. Узнав Рауля, старик вскочил и побежал к дому с ворчанием, которое служило у него выражением крайнего восторга. 

Рауль доехал до конюшни, отдал лошадь мальчику и взбежал по лестнице с быстротой, которая порадовала бы его отца. 

Он прошел переднюю, столовую и гостиную, никого не встретив; наконец, дойдя до кабинета графа де Ла Фер, он нетерпеливо постучал в дверь и вошел, не дождавшись даже ответа: "Войдите!", произнесенного строгим, но приятным голосом. 

Граф сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Он был все тем же благородным и красивым вельможей, как и прежде; но время придало его благородству и красоте характер величавой значительности. Чистый гладкий лоб, обрамленный длинными, почти седыми кудрями; глаза проницательные и ласковые, под юношескими ресницами; усы тонкие, с проседью, над губами чистого, красивого рисунка, точно никогда не искажавшимися гибельными страстями; стан прямой и гибкий, безукоризненной формы, но худые руки. Таков был знаменитый вельможа, которого многие современники превозносили под именем Атоса. Он перечитывал какую-то тетрадь, внося в нее поправки. 

Рауль обнял отца за шею, за плечи, как пришлось, и поцеловал его так нежно, так быстро, что граф не успел ни уклониться, ни совладать с охватившим его волнением. 

- Ты здесь, Рауль? - вскричал он. - Ты здесь? Возможно ли? 

- О! Как я рад видеть вас! 

- Ты не отвечаешь мне, виконт! Получил ли ты отпуск в Блуа? Или в Париже случилось какое-нибудь несчастье? 

- Слава богу, - отвечал Рауль, мало-помалу успокаиваясь, - никакого несчастья; напротив, все прекрасно. Король женится, как я имел честь известить вас в последнем письме, и отправляется в Испанию. Он проедет через Блуа. 

- И посетит его высочество? 

- Именно. Боясь застать его врасплох или желая сделать ему удовольствие, принц послал меня приготовить квартиры. 

- Ты видел его высочество? - быстро спросил граф. 

- Видел. 

- В замке? 

- Да, в замке, - отвечал Рауль, опуская глаза, потому что почувствовал в вопросе графа не одно только любопытство. 

- Ах, вот как! Поздравляю... 

Рауль поклонился. 

- Видел ты еще кого-нибудь в Блуа? 

- Видел ее высочество. 

- Так. Но я говорю не о герцогине. 

Рауль сильно покраснел и промолчал. 

- Ты, верно, не понимаешь меня, виконт? - продолжал граф де Ла Фер, не повышая голоса, но с некоторой строгостью во взгляде. 

- Я понял, отец, - отвечал Рауль. - И если я не сразу ответил, то не потому, что собирался солгать... Вы сами это знаете, отец... 

- Знаю, что ты никогда не лжешь, потому-то я и удивляюсь, что тебе надо так много времени, чтобы сказать мне да или нет. 

- Я могу ответить вам, только если правильно понял ваш вопрос; а если я вас понял, то вы дурно примете мои первые слова. Вам, верно, не понравится, отец, что я видел... 

- Луизу де Лавальер. 

- Отец, входя в замок, я вовсе не знал, что Луиза де Лавальер живет там; когда я возвращался из замка, исполнив поручение, случай столкнул меня с нею. Я имел честь засвидетельствовать ей свое почтение. 

- А как зовут случай, который свел тебя с Луизой де Лавальер? 

- Ора де Монтале. 

- Что это за Ора де Монтале. 

- Девушка, которой я прежде никогда не видал. Приближенная герцогини Орлеанской. 

- Не стану более тебя расспрашивать, виконт; даже раскаиваюсь, что говорил об этом слишком долго. Я просил тебя избегать встреч с Луизой де Лавальер и видеться с нею только с моего позволения! О! Я знаю, ты сказал мне правду, что не искал случая встретиться с нею. Случай был против меня: я не могу обвинять тебя. Довольно того, что я уже говорил тебе несколько раз об этой девушке. Я ни в чем не упрекаю ее. Бог мне свидетель Только в мои намерения не входит, чтобы ты бывал в ее доме. Еще раз прошу тебя, милый Рауль, хорошенько это запомнить. 

Ясные и чистые глаза Рауля потемнели, когда он услышал эти слова. 

- Теперь, друг мой, - продолжал граф с ласковой улыбкой, обычным своим голосом, - поговорим о другом. Ты сейчас возвращаешься на службу? 

- Нет, я могу пробыть целый день у вас. К счастью, принц дал мне только одно поручение, вполне отвечающее моим желаниям. 

- Король здоров? 

- Да. 

- А принц? 

- Как всегда. 

Граф, по старой привычке, забыл о Мазарини. 

- Хорошо, Рауль Так как ты сегодня принадлежишь мне, то и я посвящу тебе весь день Обними меня, еще... еще! Ты у себя дома, виконт... А! Вот и наш старый Гримо!.. Гримо, поди сюда! Виконт хочет обнять тебя. 

Старик не заставил себя просить и подбежал к юноше с распростертыми объятиями. Рауль бросился к нему навстречу. 

- Не хочешь ли пройтись по саду, Рауль? Я покажу тебе новое помещение, которое я велел приготовить для тебя на время отпуска Пока мы будем смотреть зимние посадки и новых верховых лошадей, ты расскажешь мне о наших парижских друзьях. 

Граф сложил рукопись, взял сына под руку и прошел с ним в сад. 

Гримо задумчиво посмотрел вслед Раулю, почти коснувшемуся притолоки, и, поглаживая седую голову, задумчиво прошептал: 

- Вырос! 

V. ГДЕ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О КРОПОЛИ, О КРОПОЛЕ И О ВЕЛИКОМ НЕПРИЗНАННОМ ЖИВОПИСЦЕ 

Пока граф де Ла Фер будет осматривать с Раулем новые постройки и недавно купленных лошадей, попросим читателя вернуться с нами в Блуа, чтобы присутствовать при необыкновенном волнении, охватившем город. 

Первыми жертвами новости, привезенной Раулем, стали гостиницы. 

В самом деле, король и двор приедут в Блуа; это значит - сто всадников, десять карет, двести лошадей и столько же слуг, сколько господ. Где поместятся все эти люди? Где расположатся соседние дворяне, которые, может быть, приедут через два-три часа, как только до них дойдут вести, расходящиеся, как круги от камня, брошенного в спокойную воду? 

Еще утром Блуа был спокоен, как самое тихое озеро; но при известии о прибытии короля город вдруг наполнился шумом и суетой. 

Повара под надзором дворецких отправились из замка в город покупать провизию Десять курьеров поскакали в шамборские лавки за дичью, на бевронские тони за рыбой, в шевернийские оранжереи за цветами и фруктами. 

Из кладовых вытаскивали ценные ковры и люстры на золоченых цепях, целая армия слуг мела дворы и мыла каменную облицовку замка, в то время как их жены собирали полевые цветы за рекой Чтобы не отстать от замковой челяди, весь город принялся приводить себя в порядок с помощью щеток, метелок и воды. 

Канавки верхнего города, беспрерывно наполнявшиеся водой, в нижнем городе превращались в потоки, а мостовая, часто весьма грязная, теперь была вычищена и блестела под лучами солнца. 

Музыканты тоже готовились к встрече; все запасались у купцов лентами и бантами для шпаг, хозяйки закупали хлеб, мясо и пряности. Многие жители, дома которых были снабжены всем, точно в ожидании осады, и которым нечего было больше делать, уже надевали праздничные платья и направлялись к городским воротам, чтобы раньше всех увидеть въезд свиты. Они знали, что король прибудет не ранее ночи или даже, может быть, утром. Но ведь ожидание - это своего рода безумие. А что такое безумие, если не избыток надежды? 

В нижнем городе, шагах в ста от замка, на красивой улице, которая называлась тогда Старою и действительно была очень старой, возвышалось солидное здание с остроконечной кровлей, массивное и широкое, с тремя окнами в первом этаже, двумя во втором и маленьким окном в третьем. 

Со стороны этого треугольника недавно построили довольно обширных размеров параллелограмм, который бесцеремонно занял большую часть улицы, согласно вольному стилю застройки, допускаемому тогдашними городскими властями. Улица оказывалась раза в четыре уже, но зато дом - в два раза шире; не правда ли, игра стоила свеч? 

Предание гласило, что в этом доме с остроконечной крышей во времена Генриха III жил сановник, к которому однажды приехала королева Екатерина Медичи, по словам одних - просто чтобы навестить его, по словам других - чтобы задушить. Как бы то ни было, королеве пришлось с опаской переступить порог этого дома. 

После смерти сановника, последовавшей от удушения или от естественных причин, - не все ли равно, - дом продали, потом забросили и, наконец, отделили от остальных домов этой улицы. Только во второй половине царствования Людовика XIII итальянец Крополи, бежавший от службы на кухнях маршала д'Анкра, занял этот дом. Он открыл тут гостиницу, где приготовлялись такие вкусные макароны, что их приходили поесть и за ними посылали люди, жившие за несколько лье от Старой улицы. 

Слава гостиницы возросла, когда королева Мария Медичи, заточенная, как известно, в Блуаском замке, однажды прислала сюда за макаронами. Это произошло именно в тот день, когда она бежала из замка через знаменитое окно. Блюдо с макаронами осталось на столе: королева едва прикоснулась к лакомому кушанью. 

В ознаменование двойной милости, оказанной треугольному дому благодаря удушению и макаронам, бедный Крополи вздумал дать своей гостинице пышное название. Но его итальянская фамилия не могла служить в ту пору рекомендацией, а маленькое, тщательно скрываемое состояние не позволяло ему слишком выставлять себя напоказ. 

Чувствуя приближение смерти, что происходило в 1643 году, после смерти Людовика XIII, он позвал сына, юного поваренка, подававшего блистательные надежды, и со слезами на глазах завещал ему сохранить секрет приготовления макарон, офранцузить свое имя, жениться на француженке и, наконец, когда политический горизонт очистится от туч, приказать соседнему кузнецу сделать большую вывеску, на которой знаменитый живописец напишет портреты двух королев с надписью: "Гостиница Медичи". 

Добряку Крополи, после всех этих заветов, едва хватило сил указать своему юному наследнику на камин, под плиту которого он засунул когда-то тысячу луидоров, - и испустить дух. 

Крополи-сын начал с того, что приучил публику произносить конечное "и" своей фамилии так слабо, что вскоре, при общем снисхождении, его фамилия стала звучать просто Крополь - имя чисто французское. 

Потом - он женился; у него как раз была на примете француженка, в которую он был влюблен, и он сумел получить за ней порядочное приданое, показав предварительно тайник в камине. 

Выполнив первые два пункта отцовского завещания, он принялся искать живописца для вывески. 

Скоро отыскался и живописец. 

То был старый итальянец, последователь Рафаэля и Каррачи, но последователь неудачливый. Он причислял себя к венецианской школе, вероятно, потому, что очень любил яркие тона. Работы его, из которых он за всю свою жизнь не продал ни одной, так не нравились горожанам, что он наконец перестал писать. 

Он всегда хвалился, что расписал банную комнату для супруги маршала д'Анкра, и сожалел, что сия комната сгорела во время беспорядков, связанных с именем маршала. 

Крополи проявлял снисходительность к своему соотечественнику Питрино, - так звали художника. Быть может, он видел знаменитую роспись банной комнаты, - во всяком случае, он относился к этому Питрино с таким уважением и обращался с ним так дружески, что даже поселил его в своем доме. 

Благодарный Питрино, питаясь макаронами, прославил национальное кушанье и оказал своим неутомимым языком большие услуги дому Крополи. 

В старости он привязался к сыну, как некогда к отцу, и мало-помалу сделался чем-то вроде смотрителя при доме, где его неподкупная честность, признанная всеми скромность, невиданная душевная чистота и тысячи других добродетелей, перечислять которые здесь мы почитаем излишним, даровали ему постоянное место у семейного очага, с правом распоряжаться всею прислугою. Сверх того, это именно он пробовал макароны, дабы поддержать чистоту вкуса старинной традиции, и надо заметить, что он не прощал ни лишнего зернышка перца, ни недостающего атома пармезана. 

Он чрезвычайно обрадовался, когда Крополи-сын доверил ему тайну и поручил написать знаменитую вывеску. 

Надо было видеть, как страстно рылся он в своем старом ящичке в поисках кистей, слегка объеденных крысами, но еще вполне годных, пузырьков с полузасохшими красками, льняного масла в бутыли и старой палитры, принадлежавшей еще Бронзино, этому "богу живописи", как утверждал на своем ломаном итало-французском языке артист из-за гор. 

Питрино буквально вырос от радости, чувствуя, что восстановит свою былую славу. 

Он сделал то же, что сделал Рафаэль: переменил манеру и написал, подражая Альбано, не двух королев, а двух богинь. Августейшие дамы поражали такой грацией, представляли удивленным взорам такое соединение роз и лилий - очаровательное следствие перемены манеры Питрино, - возлежали в таких соблазнительных позах сирен, что начальник полиции, когда ему дали взглянуть на это монументальное украшение дома Крополя, тотчас объявил, что эти дамы слишком хороши и что их прелести действуют слишком сильно, чтобы их можно было оставить на вывеске на виду у всех прохожих. 

- Его высочество герцог Орлеанский, - сказал он Питрино, - часто посещает наш город, и ему, наверное, не понравится, что его знаменитая матушка так мало прикрыта. Он способен засадить вас в подземную темницу, потому что у прославленного принца сердце далеко не всегда мягкое. Извольте замазать либо обеих сирен, либо надпись, - иначе я не позволю вам выставить эту вывеску напоказ. Я забочусь о вашей пользе, Крополь, и о вашей тоже, синьор Питрино. 

Что тут скажешь? Пришлось поблагодарить начальника полиции за его заботливость, что и сделал Крополь. 

Но разочарованный Питрино упал духом. Он чувствовал, чем все это кончится. 

Едва ушел начальник полиции, как Крополь спросил, скрестив руки: 

- Что же нам делать? 

- Мы сотрем надпись, - печально отвечал Питрино. - Мы можем сделать это в одно мгновение и заменить наших "Медичи" "Нимфами" или "Сиренами", как вам будет угодно. 

- Нет, нет, - сказал Крополь, - тогда воля моего отца не будет выполнена. Мой отец очень хотел... 

- Чтобы были фигуры, - продолжил Питрино. 

- Надписи, - поправил его Крополь. 

- Он завещал, чтобы они были похожи, и они похожи. Значит, он желал фигур, - возразил Питрино. 

- Да, но если бы сходства не было, кто узнал бы их без надписи? Теперь, когда в памяти жителей Блуа образы этих прославленных дам уже немного стерлись, кто узнает Екатерину и Марию без надписи "Медичи"? 

- Что же будет с моими фигурами?.. - в отчаянии вымолвил Питрино, чувствовавший правоту слов Крополя. - Я не хочу уничтожать плоды моих трудов. 

- А я не хочу, чтобы вас посадили в тюрьму, а меня в подземелье. 

- Сотрем слово "Медичи", - умолял Питрино. 

- Нет, - твердо отвечал Крополь. - Мне пришла в голову мысль... прекрасная мысль... Останутся и ваши фигуры, и моя надпись... Medici по-итальянски, кажется, значит доктор? 

- Да, во множественном числе. 

- Так закажите другую вывеску у кузнеца. На ней вы нарисуете мне шесть лекарей и сделаете надпись: "Медичи"... это будет очень милая игра слов! 

- Шесть лекарей! Невозможно! А композиция?.. - вскричал Питрино. 

- Это уже ваше дело. Но будет так, как я хочу... Так надо... Мне некогда: макароны пригорят. 

Против таких доводов возражать не приходилось. Питрино повиновался. Он состряпал вывеску с лекарями и с надписью. Начальник полиции похвалил ее и дозволил. 

Вывеска чрезвычайно понравилась в городе: это лишний раз доказало, что поэзия, как говорил Питрино, недоступна мещанам. 

Чтобы вознаградить живописца, Крополь повесил нимф первой вывески в своей спальне, и госпожа Крополь краснела каждый раз, как взглядывала на них, раздеваясь на ночь. 

Так дом с вышкой получил вывеску, и, таким образом, достигнув процветания, гостиница "Медичи" вынуждена была расширить свое пространство за счет четырехугольного здания, которое мы описали. И так появилась в Блуа вышеназванная гостиница, хозяином коей был Крополь, а вывеска принадлежала кисти безвестного художника Питрино. 

VI. НЕЗНАКОМЕЦ 

Основанная таким образом и прославленная своею вывеской, гостиница Крополя быстро преуспевала. 

Крополь не надеялся сильно разбогатеть: ему довольно было удвоить сумму в тысячу луидоров, оставленную ему отцом, затем продать дом со всеми запасами и счастливо зажить на свободе в качестве гражданина города Блуа.

Крополь был падок на барыши и пришел в полный восторг, узнав о приезде короля Людовика XIV. 

Он, жена его, Питрино и два поваренка тотчас принялись бить голубей, домашнюю птицу и кроликов; в минуту двор гостиницы огласился пронзительными криками и жалобными стонами. 

В это время у Крополя жил только один постоялец. 

Это был человек лет тридцати, красивый, высокий, мрачный или, вернее сказать, задумчивый. 

Он был одет в черное бархатное платье, расшитое бисером. Простой белый воротник, как у самых строгих пуритан, открывал красивую нежную шею. Небольшие светлые усы обрамляли презрительно сжатые губы. 

Говоря с людьми, он смотрел им прямо в лицо, не вызывающе, но твердо, холодные голубые глаза его так блестели, что многие взоры опускались перед ним, как более слабая шпага во время поединка. 

В те времена, когда люди, созданные богом равными, так же резко разделялись благодаря предрассудкам на две касты - дворян и простонародье, как они разделяются на белую и черную расу, в те времена, говорим мы, этого незнакомца непременно приняли бы за дворянина, и притом за дворянина самой лучшей породы. Для этого достаточно было взглянуть на его руки с длинными тонкими пальцами; жилки виднелись под кожей при малейшем движении. 

Незнакомец приехал к Крополю один. Не колеблясь, не задумавшись ни на минуту, он занял лучшие комнаты, предложенные ему хозяином гостиницы, указавшим их ему в низких целях - сорвать лишний куш, как сказали бы одни, или с самыми похвальными намерениями, как сказали бы другие, если принять во внимание, что Крополь был физиономистом и оценивал людей с первого взгляда. 

Комнаты эти занимали всю лицевую сторону старого треугольного дома: в первом этаже находилась гостиная с двумя окнами, возле нее вторая комната, а наверху спальня. 

С самого приезда дворянин едва прикасался к кушаньям, которые ему подавали в его комнату. Он сказал только два слова хозяину, приказав впустить к себе некоего Парри, который должен был скоро приехать. 

Затем он погрузился в такое упорное молчание, что Крополь, любивший хорошее общество, почти оскорбился. 

В то утро, с которого началась наша повесть, этот дворянин встал очень рано, сел к окну в гостиной и стал с печалью пристально глядеть в конец улицы, вероятно, поджидая путешественника, о котором он предупредил хозяина гостиницы. 

Так увидел он кортеж правителя, возвращавшегося с охоты, а потом мог снова насладиться тишиной города, погруженного в ожидание. 

И вдруг - общая суматоха: слуги, бросившиеся в поля за цветами, скачущие курьеры, метельщики улиц, поставщики герцога, встревоженные и болтливые лавочники, стук экипажей, мелькание парикмахеров и пажей, - весь этот шум и суета поразили его, не нарушив, однако, его бесстрастного величия, которое придает взгляду льва или орла такое высокомерное спокойствие посреди криков "ура!", топота охотников и зевак. 

Однако крики жертв, умерщвляемых на птичьем дворе, беготня госпожи Крополь по узкой и скрипучей деревянной лестнице и метания Питрино, который еще утром курил у ворот хладнокровно, как голландец, - несколько удивили и встревожили путешественника. 

Он уже встал, чтобы навести справки, когда дверь отворилась. Незнакомец подумал, что к нему вводят нетерпеливо поджидаемого путешественника. 

Поэтому он быстро сделал несколько шагов по направлению к двери. 

Но вместо человека, которого он ожидал, появился Крополь. Позади трактирщика, на лестнице, мелькнуло хорошенькое личико г-жи Крополь. Она бросила украдкой взгляд на молодого человека и тотчас исчезла. 

Крополь вошел, улыбаясь, с колпаком в руках, скорее сгибаясь, чем кланяясь. 

Незнакомец, не говоря ни слова, вопросительно взглянул на него. 

- Сударь, я пришел спросить вас, - сказал Крополь. - Но как прикажете вас называть: вашим сиятельством, маркизом или... 

- Называйте меня просто сударь и говорите скорее, - отвечал незнакомец надменным тоном, не допускающим ни споров, ни возражений. 

- Я пришел спросить вас, сударь, как вы провели ночь и угодно ли вам оставить за собою квартиру? 

- Да. 

- Но, сударь, явилось новое обстоятельство, которого мы не предвидели. 

- Какое? 

- Его величество Людовик Четырнадцатый приедет сегодня в наш город и пробудет здесь целый день, а может быть и два. 

Лицо незнакомца выразило крайнее изумление. 

- Французский король приедет в Блуа? 

- Он уже в дороге. 

- Тем более мне нужно остаться здесь, - сказал незнакомец. 

- Как вам угодно. Но желаете ли вы, сударь, оставить за собою всю квартиру? 

- Я вас не понимаю. Почему сегодня я должен занимать меньшее помещение, чем вчера? 

- А вот почему, сударь. Вчера, когда ваша светлость изволили выбирать помещение, я назначил цену, не думая о ваших средствах... Но теперь... 

Незнакомец покраснел. Он подумал, что его считают бедняком и оскорбляют. 

- А сегодня вы задумались о моих средствах? - спросил он хладнокровно. 

- Сударь, я, благодаренье богу, человек честный. Хотя я и трактирщик, во мне течет дворянская кровь. Мой отец служил в войсках маршала д'Анкра. Упокой, господь, его душу! 

- Об этом я не собираюсь с вами спорить; я только хочу узнать, и поскорее, к чему клонятся ваши вопросы. 

- Сударь, вы, как человек разумный, поймете, что город наш очень мал, двор наводнит его, все дома будут забиты приезжими, и поэтому квартиры крайне вздорожают. 

Незнакомец покраснел еще сильней. 

- Так скажите ваши условия, - проговорил он. 

- Мои условия скромные, сударь, потому что я ищу честных барышей и хочу уладить дело, не проявляя неделикатности и грубости... Помещение, которое вы изволите занимать, очень просторно, а вы совершенно один... 

- Это мое дело. 

- О, разумеется! Ведь я не выгоняю вас! 

Кровь бросилась в лицо незнакомцу. 

Он пронзил бедного Крополя таким взглядом, что тот охотно забился бы под знаменитый камин, если бы его не удерживал на месте собственный интерес. 

- Вы хотите, чтобы я выехал? Так говорите прямо, но поскорее... 

- Сударь... сударь... Вы не изволили понять меня. Я поступаю деликатно, но я неудачно выразился; или, быть может, вы, будучи иностранцем, как я вижу по вашему выговору... 

Действительно, в незнакомце нетрудно было узнать англичанина по легкой картавости, заметной даже у тех англичан, которые наиболее чисто говорят по-французски. 

- Вы иностранец, сударь, и, может быть, не улавливаете оттенков моей речи. Я хочу сказать, что вы могли бы расстаться с одной или двумя комнатами; тогда плата за квартиру значительно уменьшится, и совесть моя успокоится. В самом деле, тяжело чрезмерно набавлять цену на квартиру, когда уже получаешь за нее порядочную плату. 

- Что стоило помещение вчера? 

- Луидор, сударь, со столом и кормом вашей лошади. 

- Хорошо, а сколько сегодня? 

- А вот тут-то и затруднение! Сегодня приедет король; если двор будет ночевать здесь, так придется засчитать и сегодняшний день. Выйдет, что за три комнаты, по два луидора за каждую, надобно шесть луидоров. Два луидора, сударь, это пустяки, но шесть луидоров - это уже много. 

Незнакомец, только что весь красный, побледнел как смерть. С героической бравадой он выхватил из кармана кошелек с вышитым гербом. Кошелек был так тощ, так сплющен, что Крополь не мог не заметить этого. 

Незнакомец высыпал из кошелька деньги на ладонь. Там оказалось три двойных луидора, что составляло шесть простых. 

Крополь между тем требовал семь. Он взглянул на незнакомца, словно говоря: "Ну что же ты?" 

- Мы договорились на луидоре, не так ли, трактирщик? 

- Да, сударь, но... 

Незнакомец пошарил в кармане штанов и вынул маленький бумажник, золотой ключик и немного серебряных денег. Их набралось на луидор. 

- Покорно благодарю, сударь, - сказал Крополь. - Мне остается узнать, угодно ли вам удержать комнаты и на завтрашний день. В таком случае я оставлю их за вами. Если же вам не угодно, то я обещаю помещение чинам свиты его величества, которые должны скоро приехать. 

- Хорошо, - отвечал незнакомец после довольно продолжительного молчания. - У меня нет больше денег, как вы видели сами: однако я оставлю за собой комнаты. Вам придется продать кому-нибудь в городе этот брильянт или взять его себе в обеспечение... 

Крополь так долго рассматривал брильянт, что незнакомец поспешил добавить: 

- Мне было бы приятнее, если бы вы продали его, потому что он стоит триста пистолей. Еврей - есть же какой-нибудь еврей в Блуа - даст вам двести или по меньшей мере полтораста. Возьмите, сколько бы вам ни дали, если бы даже пришлось получить только то, что приходится с меня за квартиру. Ступайте! 

- Ах, сударь, - сказал Крополь, смущенный благородством, бескорыстием незнакомца и его несокрушимым терпением при виде такой недоверчивости. - В Блуа совсем не так грабят, как вы изволите думать, и если брильянт стоит, как вы говорите... 

Незнакомец опять взглянул на Крополя и поразил его, как молнией, взглядом своих голубых глаз. 

- Я не знаток в брильянтах! - вскричал Крополь. - Поверьте, сударь! 

- Но ювелиры понимают толк в драгоценных камнях. Спросите их, - посоветовал незнакомец. - Теперь, кажется, наши счеты покончены, не так ли? 

- Да, сударь, и, к большому моему сожалению, я опасаюсь, что оскорбил вас... 

- Нисколько, - возразил незнакомец с величественным жестом. 

- Или, может быть, вам показалось, что с благородных путешественников дерут втридорога... Поверьте, сударь, что только необходимость... 

- Ну хватит об этом, говорю вам... Оставьте меня одного! 

Крополь низко поклонился и вышел с растерянным видом, который говорил о его добром сердце и явных угрызениях совести. 

Незнакомец сам затворил дверь и, оставшись один, посмотрел в пустой кошелек, из которого он вынул шелковый мешочек, где лежал брильянт, последнее его достояние. 

Он снова порылся в карманах, заглянул в бумажник и убедился, что больше у него ничего нет. Тогда он поднял глаза к небу с высшим спокойствием отчаяния, вытер дрожащей рукой капельки пота, блестевшие в морщинах его благородного лба, и снова обратил долу взор свой, некогда полный непревзойденного величия. Гроза прошла вдали от него, быть может, в глубине души своей он свершил молитву. 

Потом он подошел "к окну, сел на прежнее место и просидел неподвижно, как мертвый, до той минуты, когда небо потемнело и на улице показались первые факелы, давая сигнал, что пора начинать иллюминацию и зажигать огни во всех окнах. 

VII. ПАРРИ 

Пока незнакомец с любопытством смотрел на огоньки и прислушивался к уличному шуму, в комнату вошел трактирщик Крополь с двумя лакеями, которые начале накрывать на стол. 

Незнакомец не обратил на них никакого внимания. 

Крополь подошел к нему и с глубочайшим почтением шепнул ему на ухо: 

- Сударь, брильянт оценили. 

- И что же? 

- Ювелир его королевского высочества дает двести восемьдесят пистолей. 

- Вы получили деньги? 

- Я полагал, что должен это сделать, сударь. Впрочем, я взял их с условием: вы можете вернуть деньги я получите брильянт обратно. 

- Это лишнее. Я поручил вам продать его. 

- В таком случае я исполнил или почти исполнил вашу волю, и хотя не продал брильянта окончательно, однако же получил деньги. 

- Так возьмите из них сколько следует, - распорядился незнакомец. 

- Господин, я сделаю это, раз вы так решительно требуете. 

Грустная улыбка тронула губы незнакомца. 

- Остальное положите сюда. 

Он указал на сундук и отвернулся. Крополь открыл довольно тяжелый мешок и взял из него плату за номер. 

- Надеюсь, сударь, - сказал он, - вы не огорчите меня, отказавшись поужинать. Вы изволили отослать обед: это очень обидно для "Гостиницы Медичи". Извольте взглянуть, сударь, ужин подан, и, осмелюсь прибавить, он недурен. 

Незнакомец спросил рюмку вина, отломил кусочек хлеба и остался у окна. 

Скоро раздались громкие звуки труб и фанфар. Вдали послышались крики. Неясный шум наполнил нижнюю часть города. Прежде всего незнакомец различил топот приближавшихся коней. 

- Король! Король! - кричала шумная толпа. 

- Король! - повторил Крополь, бросив своего постояльца и все попытки деликатного обхождения ради того, чтобы удовлетворить свое любопытство. 

На лестнице с Крополем встретились и окружили его г-жа Крополь, Питрино, лакеи и поварята. 

Кортеж подвигался медленно; его освещали тысячи факелов на улице и из окон. 

За ротой мушкетеров и отрядом дворян следовал портшез кардинала Мазарини, который, точно карету, везли четыре вороных лошади. 

Дальше шли пажи и слуги кардинала. 

За ними ехала карета королевы-матери; фрейлины сидели у дверец, а приближенные ехали верхом по обеим сторонам кареты. 

За королевой показался король на превосходной саксонской лошади с длинной гривой. Кланяясь, юный государь обращал свое красивое лицо, освещенное факелами, которые несли его пажи, к окнам, откуда кричали особенно громко. 

Возле короля, отступив шага на два, ехали принц Конде, Данжо и еще человек двадцать придворных; их слуги и багаж замыкали торжественную процессию. 

Во всем этом великолепии было что-то воинственное. 

Только некоторые придворные постарше были в дорожных костюмах; все остальные были в военных мундирах. На многих - кирасы и перевязи, как во времена Генриха IV и Людовика XIII. 

Когда король проезжал мимо, незнакомец высунулся в окно, чтобы лучше видеть, потом закрыл лицо руками. Сердце его переполнилось горькой завистью. Его опьяняли звуки труб, оглушали восторженные крики народа; он на мгновение словно потерял рассудок среди этого шума, блеска и роскоши. 

- Да, он - король! Король! - прошептал незнакомец с тоскливым отчаянием. 

Прежде чем он вышел из мрачной задумчивости, весь этот шум и все великолепие исчезли. На перекрестке внизу под окнами незнакомца раздавались только нестройные хриплые голоса, время от времени кричавшие: 

- Да здравствует король! 

Осталось также всего шесть факелов в руках обитателей "Гостиницы Медичи": два в руках Крополя, один у Питрино и по одному у каждого поваренка. 

Крополь беспрестанно повторял: 

- Как хорош король! Как он похож на своего славного родителя. 

- Гораздо лучше, - твердил Питрино. 

- И какая гордость в лице! - говорила г-жа Крополь, вступившая уже в пересуды с соседями и соседками. 

Крополь выражал свои впечатления, не замечая старика с ирландской лошадью на поводу, старавшегося пробраться сквозь толпу женщин и мужчин, стоявшую перед "Гостиницей Медичи". 

В эту минуту из окна раздался голос незнакомца: 

- Хозяин, дайте возможность войти в вашу гостиницу. 

Крополь повернулся и, увидев старика, дал ему дорогу. Окно закрылось. Старик молча вошел. 

Незнакомец встретил старика на лестнице, заключил его в свои объятия и провел в комнату прямо к креслу. 

Тот не захотел сесть. 

- Нет, нет, милорд, - сказал он. - Мне сидеть в вашем присутствии? Ни за что! Ни за что! 

- Парри! - воскликнул незнакомец. - Прошу тебя, сядь! Ты приехал из Англии... из такой дали... Ах! Не в твои лета переносить такие невзгоды, какие тебе приходится терпеть на службе у меня!.. Отдохни!.. 

- Прежде всего я должен дать вам отчет, милорд... 

- Парри... умоляю тебя... не говори мне ничего... Если бы ты привез хорошее известие, ты заговорил бы иначе. Значит, вести твои печальные. 

- Милорд, - остановил его старик, - не торопитесь огорчаться. Не все еще потеряно. Надо запастись волей, терпением, а главное - покорностью судьбе. 

- Парри, - отвечал незнакомец, - я пробрался сюда один, сквозь тысячу засад и опасностей. Веришь ли ты, что у меня есть воля? Я думал об этом путешествии десять лет, невзирая на предостережения и препятствия: веришь ли ты в мое терпение? Сегодня вечером я продал последний брильянт моего отца, потому что мне нечем было заплатить за квартиру и трактирщик выгнал бы меня. 

Парри вздрогнул от негодования. Молодой человек ответил ему пожатием руки и улыбкой. 

- У меня остается еще двести семьдесят четыре пистоля, и мне кажется, что я богат; я не отчаиваюсь, Парри. Веришь ли ты, что я покорен судьбе? 

Старик поднял дрожащие руки к небу. 

- Говори, - попросил незнакомец, - не скрывай от меня ничего. Что случилось? 

- Рассказ мой будет очень краток, милорд. Но, ради бога, не дрожите так! 

- Я дрожу от нетерпения, Парри. Говори же скорее: что сказал тебе генерал? 

- Сначала он не хотел меня принимать. 

- Он подумал, что ты шпион? 

- Да, милорд. Но я написал ему письмо. 

- Ты обстоятельно изложил в нем мое положение и мои желания? 

- О да! - отвечал Парри с печальной улыбкой. - Я описал все и точно изложил вашу мысль... 

- И что же, Парри? 

- Генерал вернул мне письмо через своего адъютанта и передал мне, что велит арестовать меня, если я еще хоть день пробуду в тех местах, где он командует. 

- Арестовать! - прошептал молодой человек. - Арестовать!.. Тебя... самого верного из моих слуг! 

- Да, милорд! 

- И ты подписал письмо своим именем, Парри? 

- Полностью, милорд. Адъютант знавал меня в СентДжемсе и, - прибавил старик с глубоким вздохом, - в Уайт-Холле! 

Молодой человек опустил голову и печально задумался. 

- Да, так поступил Монк при посторонних, - сказал он, пытаясь обмануть самого себя. - Но наедине... что он сделал? Говори. 

- Увы, милорд, - отвечал Парри, - он прислал четырех всадников, и они дали мне лошадь, на которой я приехал сюда, как вы изволили видеть. Всадники доставили меня галопом до небольшой пристани Тенби, там скорее бросили, чем посадили, в рыбачью лодку, которая отправлялась во Францию, в Бретань, и вот - я здесь! 

- О! - прошептал молодой человек, конвульсивно прижимая руку к груди, чтобы из нее не вырвался стон. - И больше ничего, Парри? 

- Ничего, милорд. 

После этого немногословного ответа Парри наступило продолжительное молчание. Слышен был только стук каблуков незнакомца, в бешенстве шагавшего по паркету. 

Старик хотел переменить разговор, пробуждавший слишком мрачные мысли. 

- Милорд, - спросил он, - что это за шум в городе? Что это за люди кричат: "Да здравствует король!"? О каком короле идет речь? И почему такая иллюминация? 

- Ах, Парри, ты не знаешь, - иронически ответил молодой человек. - Французский король посетил сей добрый город Блуа; все эти золоченые седла, все трубные звуки в его честь; шпаги всех этих дворян принадлежат ему. Его мать едет перед ним в карете, роскошно украшенной золотом и серебром. Счастливая мать! Министр собирает для него миллионы и везет его к богатой невесте. Вот отчего радуется весь этот народ, любит своего короля, встречает его восторженными гласами, кричит: "Да здравствует король! Да здравствует король!" 

- Хорошо, хорошо, милорд, - сказал Парри, еще лее смущенный такими словами. 

- Ты знаешь, - продолжал незнакомец, - что время этого праздника в честь короля Людовика четырнадцатого моя мать и моя сестра сидят без денег, хлеба. Ты знаешь, что через две недели, когда всей Европе станет известно то, что ты рассказал мне сейчас, я буду обесчещен и осмеян... Парри!.. Бывали ли примеры, чтобы человек моего звания был принужден... 

- Милорд, умоляю вас... 

- Ты прав, Парри, я жалкий трус, и если я сам ничего не делаю для себя, то кто поможет мне? Нет, нет, Парри, у меня есть руки... есть шпага... 

И, с силой ударив себя по руке, он снял со стены шпагу. 

- Что вы хотите сделать, милорд? 

- Что я хочу сделать, Парри? То, что все делают в моем семействе. Моя мать живет общественным подаянием; сестра моя собирает милостыню для матери; где-то у меня есть еще братья, которые тоже питаются милостыней. И я, старший в роде, тоже примусь, подражая им, собирать подаяние. 

С этими словами, перешедшими в жуткий нервный смех, молодой человек пристегнул шпагу, взял шляпу с сундука, набросил на плечи черный плащ, который он носил в пути, и, пожав обе руки старику, смотревшему на него с тревогой, попросил: 

- Добрый мой Парри, прикажи затопить камин, ешь, пей, спи, будь счастлив. Будем счастливы, мой верный, мой единственный друг! Мы богаты, как короли. 

Он ударил рукой по мешку с деньгами, тяжело упавшему на пол, и разразился зловещим хохотом, испугавшим несчастного Парри. 

Пока все в доме кричали, пели и готовились принимать путешественников и их лакеев, незнакомец потихоньку вышел через залу и на улицу и исчез из глаз старика, смотревшего в окно. 

VIII. КАКИМ БЫЛ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ЛЮДОВИК ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ В ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА 

Въезд Людовика XIV в Блуа, как видно из нашего рассказа, был очень шумен и блестящ, и молодой король остался им вполне доволен. 

Доехав до ворот замка, король увидел герцога Гастона Орлеанского, окруженного своими телохранителями и дворянами. Лицо его высочества, величественное от природы, выражало при этих торжественных обстоятельствах еще больше величия и достоинства. 

Герцогиня Орлеанская в парадном туалете ждала на балконе приезда своего племянника. Во всех окнах старого замка, в обыкновенные дни пустынного и печального, видны были дамы и факелы. 

Под звуки барабанов, труб и радостные клики вступил молодой король в тот замок, где Генрих III семьдесят два года тому назад призвал себе на помощь убийство и измену, чтобы удержать корону, которая уже падала с его головы и переходила в другой род. 

Все, налюбовавшись молодым королем, таким красивым, привлекательным и благородным, искали другого короля Франции - короля совсем в ином роде, - старого, бледного, согбенного, имя которого было: кардинал Мазарини. 

Людовик в эти годы был одарен всеми качествами образцового дворянина. Светло-голубые глаза его приветливо блестели; но самые опытные физиономисты, исследователи душ, погрузив в них взгляд, если бы подданным было дано выдерживать взгляд короля, не могли решить, что таится за этой приветливостью. В глазах короля было столько же глубины, сколько в небесной лазури или в том гигантском зеркале, которое Средиземное море подставляет кораблям и в котором небо любит отражать то бури, то звезды. 

Король был невысокого роста, едва ли пяти футов и двух дюймов; но его молодость смягчала этот недостаток, к тому же возмещавшийся благородством и замечательной ловкостью движений. 

Впрочем, Людовик был король, а быть королем в эту эпоху традиционного почтения и преданности значило много. Но до той минуты его довольно редко и скупо показывали народу. Его видели всегда рядом с матерью, женщиной высокого роста, и кардиналом, человеком тоже очень представительным. И потому многие говорили: 

- Король ниже кардинала! 

Несмотря на такие замечания, раздававшиеся главным образом в столице, жители Блуа встретили молодого монарха как полубога; а герцог и герцогиня Орлеанские, его дядя и тетка, приняли его почти как короля. 

Надо, однако, сказать, что, когда король Людовик XIV увидел в приемной зале одинаковые кресла для себя, для матери, для кардинала, для тетки и дяди, он покраснел от гнева и окинул взглядом присутствующих, желая узнать по их лицам, не с умыслом ли нанесено ему такое оскорбление. Но, не заметив ничего на бесстрастном лице кардинала, на лице матери и на лицах остальных, он покорился необходимости и сел, поспешив занять место прежде других. 

Дворяне и дамы были представлены их величествам и кардиналу. 

Король обратил внимание, что ни мать его, ни он сам не слышали ранее почти ни одного имени из тех, что им сейчас называли, в то время как кардинал, напротив, пользуясь своей необычайной памятью и всегдашней находчивостью, заводил с каждым разговор о его землях, о его предках и детях, припомнив даже имена некоторых из них, что приводило в полное восхищение сих, полных собственного достоинства, уездных дворян и утверждало их во мнении, что именно кардинал является истинным и единственным владыкой, знающим своих подданных, по той Самой причине, что ведь у солнца нет же соперника, ибо оно одно согревает и освещает. 

Молодой король, давно уже направив свое вдумчивое внимание на присутствующих, продолжал, таким образом, незаметно изучать их и рассматривал, стараясь разгадать их скрытое выражение, все эти лица, показавшиеся ему сначала самыми что ни на есть ничтожными и банальными. 

Пригласили к столу. Король, не решавшийся заявить о своем голоде, ждал ужина с нетерпением. На этот раз ему были оказаны все почести, если не его званию, то, по крайней мере, его желудку. 

Кардинал едва прикоснулся бледными губами к бульону, поданному в золотой чашке. Всемогущий министр, отнявший у вдовствующей королевы ее регентство и у короля - его королевскую власть, не мог добыть у природы здорового желудка. 

Анна Австрийская, в то время уже больная раком, который позже, лет через восемь, свел ее в могилу, ела не лучше Мазарини. 

Герцог Орлеанский, ошеломленный важным событием, совершавшимся в его провинциальной жизни, совсем не мог есть. 

Только одна герцогиня Орлеанская, как истая уроженка Лотарингии, не отставала от короля. 

Людовик XIV без ее участия должен был бы есть совершенно один; поэтому он был очень благодарен и тетке своей, и ее дворецкому господину де Сен-Реми, который действительно на этот раз отличился. 

По окончании ужина по знаку кардинала Мазарини король встал. Тетка пригласила его пройтись вдоль рядов собравшихся гостей. 

Дамы заметили, - есть вещи, так же хорошо замечаемые дамами как Блуа, так и Парижа, - что у Людовика XIV взгляд быстрый и смелый, обещавший красавицам отличного ценителя. Мужчины, со своей стороны, отметили, что юный король горд и надменен и любит заставлять опускать глаза тех, кто смотрит на него слишком долго или пристально, а это предвещало будущего владыку. 

Людовик XIV обошел уже треть гостей, как вдруг слух его поразило имя, которое произнес кардинал, разговаривавший с герцогом. 

Это было женское имя. 

Едва прозвучало это имя, как Людовик XIV уже ничего не стал слушать и, пренебрегши людьми, которые ждали его взгляда, поспешил окончить обход собрания и дойти до конца залы. 

Герцог, как ловкий царедворец, справился у кардинала о здоровье его племянниц. Лет шесть тому назад к кардиналу приехали из Италии три племянницы: Гортензия, Олимпия и Мария Манчини. 

Герцог выражал сожаление, что не имеет счастье принять их вместе с дядюшкой. Они, вероятно, выросли, похорошели, стали еще грациознее с тех пор, как герцог их видел в последний раз. 

Короля сразу поразила разница в голосах обоих его собеседников. Герцог говорил спокойным, естественным голосом; кардинал, напротив, отвечал ему, против обыкновения, громко, сильно возвысив голос. 

Казалось, он хотел, чтобы его голос долетел до человека, находящегося на большом расстоянии. 

- Ваше высочество, - сказал он, - племянницы еще должны закончить образование. У них естьсвои обязанности. Они должны привыкнуть к своему положению. Жизнь при блестящем и молодом дворе отвлекала бы их. 

Людовик, услышав отзыв о своем дворе, печально улыбнулся. Двор был молод, это правда, но скупость кардинала мешала ему быть блестящим. 

- Однако, - возразил герцог, - не намерены же вы отдать их в монастырь или сделать из них простых горожанок? 

- Совсем нет, - отвечал кардинал, стараясь придать своему сладкому, бархатному итальянскому произношению больше остроты и звучности. - Совсем нет! Я непременно хочу выдать их замуж, и как можно лучше. 

- В женихах не будет недостатка, - сказал герцог простодушно, как купец, поздравляющий своего собрата. 

- Надеюсь, ваше высочество, потому что бог наделил невест грацией, умом и красотой. 

Во время этого разговора король Людовик XIV, в сопровождении герцогини Орлеанской, продолжал обходить собравшихся. 

- Вот мадемуазель Арну, - говорила герцогиня, представляя его - величеству толстую блондинку двадцати двух лет, которую на сельском празднике можно было бы принять за разряженную крестьянку. - Мадемуазель Арну - дочь моей учительницы музыки. 

Король улыбнулся: герцогиня никогда не могла сыграть и четырех нот, не сфальшивив. 

- Вот Ора де Монтале, - продолжала герцогиня, - благонравная и исполнительная фрейлина. 

На этот раз засмеялся не король, а представляемая девушка; в первый раз услышала она такой отзыв из уст герцогини, не любившей ее баловать. Поэтому Монтале, наша старинная знакомая, поклонилась его величеству чрезвычайно низко не только из уважения, но и по необходимости - чтобы скрыть улыбку, которую король мог неправильно истолковать. 

В эту самую минуту король и услышал разговор, заставивший его вздрогнуть. 

- Как зовут третью? - спрашивал герцог Орлеанский у кардинала. 

- Марией, ваше высочество, - отвечал Мазарини. 

В этом слове, должно быть, заключалась какая-то магическая сила, потому что, услышав его, король вздрогнул и отвел герцогиню на середину залы, точно желая сказать ей несколько слов по секрету; в действительности, он только хотел подойти поближе к Мазарини. 

- Ваше высочество, - вполголоса молвил он, улыбаясь, - мой учитель географии не говорил мне, что между Блуа и Парижем такое огромное расстояние. 

- Как так? 

- Кажется, моды доходят сюда только через несколько лет. Взгляните на этих девиц. Некоторые, право, недурны. 

- Не говорите слишком громко, дорогой племянник: они могут сойти с ума от радости. 

- Позвольте, позвольте, милая тетушка, - продолжал король с улыбкой. - Вторая часть моей фразы исправит первую. Одни кажутся старыми, а другие некрасивыми, потому что они одеты, как одевались десять лет назад. 

- Но, ваше величество, от Блуа до Парижа всего пять дней езды. 

- Значит, каждый день вы опаздываете на два года. 

- В самом деле, вам так кажется? Странно, я этого совсем не замечала.

- Взгляните, милая тетушка, - сказал король, все более приближаясь к Мазарини под тем предлогом, что так ему удобнее смотреть, - взгляните на это простое белое платье рядом с устаревшими нарядами и громоздкими прическами. Это, вероятно, одна из приближенных матушки, хотя я ее и не знаю. Посмотрите, какая простота в обращении, какая грация в движениях! Вот это женщина, а все остальные просто манекены. 

- Милый племянник, - отвечала герцогиня с улыбкой, - позвольте сказать вам, что на этот раз вы не угадали. Та, которую вы так расхваливаете, не парижанка, а здешняя... 

- Неужели? - спросил король с недоверием. 

- Подойдите, Луиза, - позвала герцогиня. 

Девушка, которую мы знаем уже под этим именем, подошла робко, покраснев, не поднимая головы, чувствуя, что на нее смотрит король. 

- Луиза-Франсуаза де Ла Бом Леблан, дочь маркиза де Лавальер, - церемонно сказала королю герцогиня. 

Девушка, несмотря на всю свою робость, поклонилась так грациозно, что, глядя на нее, король пропустил несколько слов из разговора герцога с кардиналом. 

- Это падчерица, - продолжала герцогиня, - господина де Сен-Реми, моего дворецкого, того самого, который руководил приготовлением жаркого с трюфелями, заслужившего одобрение вашего величества. 

Никакая грация, никакая красота и молодость не устояли бы при такой аттестации. Король улыбнулся. Были ли слова герцогини шуткой или наивностью, во всяком случае, они безжалостно убили все, что король Людовик находил прекрасным и поэтичным в скромной девушке. 

Маркиза де Лавальер тотчас же превратилась для короля в падчерицу человека, который умел превосходно приготовлять индеек с трюфелями. 

Но принцы уж так устроены, такими же были и олимпийские боги. Диана и Венера, наверное, очень смеялись над красивой Алкменой и бедной Ио, когда за столом Юпитера между нектаром и амброзией начинали для развлечения говорить о смертных красавицах. 

По счастью, Луиза поклонилась так низко, что не расслышала слов герцогини и не видела улыбки короля. В самом деле, если бы эта девушка, имевшая столько вкуса, чтобы одеться в белое, услышала жестокие слова герцогини и увидела в ту минуту холодную усмешку короля, она умерла бы на месте. 

И сама остроумная Монтале не пыталась бы возвратить ее к жизни, потому что насмешка убивает все, даже красоту. 

Но, к счастью, как мы уже сказали, Луиза, у которой шумело в ушах и было темно в глазах, ничего не видела и не слышала. Король, внимательно следивший за разговором герцога с кардиналом, поспешил к ним. 

Он подошел, как раз когда кардинал Мазарини говорил: 

- Мария вместе с сестрами направляется теперь в Бруаж. Я велел им ехать по той стороне Луары, а не по этой, где ехали мы. По моим расчетам, завтра они будут как раз против Блуа. 

Слова эти были произнесены с тем обычным тактом, с той уверенностью, с тем чувством меры, благодаря которым синьор Джулио Мазарини считался первым актером в мире. 

Они поразили Людовика XIV прямо в сердце. Кардинал обернулся, услышав шаги, и мог убедиться в их действии на своего воспитанника по легкой краске, выступившей на его лице. Могла ли такая тайна укрыться от человека, смеявшегося в продолжение двадцати лет над всеми уловками европейских дипломатов? 

Слова кардинала поразили молодого короля, как отравленная стрела. Он не мог стоять на месте и окидывал собравшихся мутным, равнодушным взглядом. Раз двадцать бросал он вопросительные взоры на вдовствующую королеву, увлекшуюся разговором с герцогиней, но она, повинуясь взгляду Мазарини, не хотела понять мольбы сына. 

С этой минуты музыка, цветы, огни, красавицы - все сделалось для короля несносным и нелепым. Он сто раз закусывал губы и потягивался, как благовоспитанный ребенок, который, не смея зевать, старается показать, что ему скучно; наконец, после напрасных взглядов на мать и министра, он с отчаянием обратил глаза на двери, где его ждала свобода. 

У дверей он заметил высокого стройного человека с орлиным носом, с твердым, сверкающим взглядом, с длинными седеющими волосами и черными усами; это был настоящий тип воинственной красоты. В блестящей, как зеркало, кирасе офицера отражались все огни. На голове у него была серая шляпа с красным пером - доказательство, что он находился тут по службе, а не ради удовольствия. Если б он явился ради удовольствия, как придворный, а не как солдат, то держал бы шляпу в руках: ведь за всякое удовольствие надо как-нибудь расплачиваться. 

Офицер был дежурным и исполнял привычные обязанности; доказательством служило и то, что он, скрестив руки, с полнейшим равнодушием смотрел на веселье и на скуку этого празднества. Он, как философ, - а все старые солдаты философы, - казалось, больше ощущал скуку, чем веселье праздника; но он примирялся с первою и легко обходился без второго. 

Он стоял, прислонясь к резной двери, когда печальный и утомленный взгляд короля встретился с его взглядом. 

Вероятно, не в первый раз глаза офицера встречались с глазами короля. Офицер знал их выражение и читал затаенную в них мысль; едва взглянув на Людовика XIV, он прочел на лице его все, что происходило в его душе, понял томившую его скуку, его робкое желание уйти в почувствовал, что надо оказать королю услугу, хотя од и не просит ее, даже против его воли. Смело, как будто командуя отрядом кавалерии во время сражения, офицер громко приказал: 

- Конвой его величества! 

Слова его произвели действие громового удара и заглушили оркестр, хор, разговоры и шум шагов; кардинал и королева удивленно взглянули на короля. 

Людовик XIV побледнел, но, увидев, что офицер мушкетеров угадал его мысль и выразил ее в отданном приказе, решительно встал и направился к двери. 

- Вы уходите, сын мой? - спросила королева, в то время как Мазарини спрашивал короля только взглядом, который мог бы показаться ласковым, если бы не был так проницателен. 

- Да, ваше величество, - отвечал Людовик XIV, - я чувствую усталость и, кроме того, собираюсь сегодня вечером писать. 

Улыбка промелькнула на губах министра; он отпустил короля, кивнув головой. 

Герцог и герцогиня поспешили отдать приказания служителям, которые тотчас явились. 

Король поклонился и прошел через залу к дверям. 

У дверей двадцать мушкетеров, построенные в две шеренги, ожидали его величество. В конце шеренги стоял офицер, бесстрастный, с обнаженной шпагою. 

Король прошел, и толпа поднялась на цыпочки, чтобы еще раз увидеть его. 

Первые десять мушкетеров, отстраняя толпу в передней и на ступеньках лестницы, расчищали путь королю. Другой десяток окружил его величество и герцога, который пожелал проводить короля. Сзади шли слуги. Этот небольшой кортеж следовал с королем до отведенных ему покоев. 

Эти самые покои занимал король Генрих III, когда жил в Блуаском замке. 

Герцог отдал приказание. Мушкетеры, под предводительством офицера, вошли в узкий коридор, который вел из одного флигеля замка в другой. 

Вход в коридор был из маленькой квадратной передней, темной даже в самые солнечные дни. 

Герцог остановил Людовика XIV. 

- Вы проходите, государь, - сказал он, - по тому самому месту, где герцог Гиз получил первый удар кинжалом. 

Король, мало знакомый с историей, слышал об этом событии, но не знал никаких подробностей. 

- А! - прошептал он, вздрогнув, и остановился. Шедшие впереди и позади него тоже остановились. 

- Герцог Гиз, - продолжал Гастон Орлеанский, - стоял почти на том месте, где сейчас стою я; он шел в том же направлении, как вы; господин де Луань стоял там, где стоит лейтенант ваших мушкетеров. Господин де Сен-Малин и свита его величества были позади и вокруг него. Тут-то и поразили его. 

Король повернулся к своему офицеру и увидал тень, скользнувшую по его мужественному и смелому лицу. 

- Да, в спину, - проговорил лейтенант с жестом величайшего презрения. 

И он хотел двинуться дальше, как будто ему было неприятно находиться среди этих стен, куда в прежнее время прокралась измена. 

Но король, видимо, желавший узнать все, хотел еще раз осмотреть это мрачное место. 

Герцог понял племянника. 

- Посмотрите, ваше величество, - взял он факел из рук Сен-Реми, - вот место, где Гиз упал. Тут стояла кровать. Он оборвал занавески, схватившись за них при падении. 

- Почему паркет в этом месте неровный? - спросил Людовик XIV. 

- Потому, что здесь текла его кровь, - отвечал герцог. - Она впиталась в дуб, и, только соскоблив паркет, удалось ее отчистить, - прибавил герцог, поднося факел к паркету, - но, несмотря на все усилия, осталось темное пятно. 

Людовик XIV поднял голову. Быть может, он вспомнил о тех кровавых следах, на которые ему когда-то указывали в Лувре: это были следы крови Кончини, пролитой его отцом при подобных же обстоятельствах. 

- Пойдемте, - попросил он. 

Кортеж тотчас же двинулся вперед: волнение придало голосу юного монарха непривычную властность. 

Когда дошли до назначенных королю покоев, к которым можно было пройти и по узкому коридору, и по парадной лестнице со двора, герцог Орлеанский сказал: 

- Располагайтесь в этих комнатах, ваше величество, хотя они и недостойны вас. 

- Дядюшка, - отвечал король, - благодарю вас за ваше сердечное гостеприимство. 

Уходя, герцог поклонился племяннику. Король обнял его. 

Из двадцати мушкетеров, сопровождавших короля, десять довели герцога до парадных зал, которые все еще были полны народа, несмотря на уход Людовика. 

Остальные десять мушкетеров были расставлены офицером на разных постах. Офицер самолично в пять минут осмотрел все окружающее холодным и твердым взглядом, далеко не всегда вырабатываемым привычкой: твердость взгляда - признак таланта. 

Проверив посты, он устроился в передней, где нашел огромное кресло, лампу, вино, воду и ломоть черствого хлеба. 

Он прибавил света, выпил полстакана вина, усмехнулся, выразительно скривив губы, сел в кресло и приготовился заснуть. 

IX. ГДЕ НЕЗНАКОМЕЦ ИЗ "ГОСТИНИЦЫ МЕДИЧИ" ОТКРЫВАЕТ СВОЕ ИНКОГНИТО 

Офицер, как будто собиравшийся спать, несмотря на наружную беспечность, чувствовал на себе тяжелую ответственность. 

Как лейтенант королевских мушкетеров, он командовал всей ротой, прибывшей из Парижа, а она состояла из ста двадцати человек; за вычетом двадцати, о которых мы упомянули, остальные сто охраняли королеву и особенно кардинала. 

Джулио Мазарини скупился на оплату издержек своих телохранителей; поэтому он пользовался королевскими, и пользовался очень широко, беря на свою долю пятьдесят человек; это обстоятельство показалось бы очень неприличным всякому, кто не был знаком с обычаями тогдашнего двора. 

Не менее неприличным и даже странным показалось бы и то, что комнаты, предназначенные для Мазарини, были ярко освещены и полны движения. Мушкетеры стояли на часах у каждой двери, никого не пропуская, кроме курьеров, которые следовали за кардиналом для его переписки даже во время путешествия. 

Двадцать мушкетеров охраняли вдовствующую королеву; остальные тридцать отдыхали, чтобы сменить дежурных на следующее утро. 

В той половине, которая была отведена королю, напротив, царили мрак, молчание, пустота. Когда закрыли двери, ничто более не напоминало о пребывании короля. Все слуги мало-помалу разошлись. Герцог прислал спросить, не нужно ли чего-нибудь его величеству; и после краткого "нет", сказанного лейтенантом, который привык к такому вопросу и ответу, все погрузилось в сон на королевской половине, как в доме обыкновенного горожанина. 

Однако из королевских окон легко можно было слышать праздничную музыку и видеть ярко освещенные окна залы. 

Пробыв минут десять в своей комнате, Людовик XIV заметил по более усиленному, чем при его уходе, движению, что кардинал тоже удаляется на покой; его провожала большая толпа кавалеров и дам. 

Кардинал прошел по двору в сопровождении герцога который сам светил ему. Потом прошла королева; ее вела под руку герцогиня, и обе разговаривали вполголоса, как старинные приятельницы. 

За ними парами шли придворные дамы, пажи, слуги весь двор осветился, как при пожаре, мерцающими блесками. Потом шум шагов и голосов замер в верхний этажах замка. 

Никто не думал о короле, который облокотился у окна и печально слушал, как утихал весь этот шум: никто, кроме незнакомца из "Гостиницы Медичи", который вышел на улицу, завернувшись в свой черный плащ. 

Он направился прямо к замку и с задумчивым видом стал прохаживаться около дворца, смешавшись с любопытными; видя, что никто не стережет главных ворота, потому что солдаты герцога братались с королевскими и вместе пили до устали, или, лучше сказать, без устали, незнакомец пробрался сквозь толпу, пересек двор и ступил на лестницу, которая вела к кардиналу. 

Вероятно, он пошел в эту сторону потому, что видел блеск огней и суетню пажей и слуг. 

Но его тотчас остановили щелканье мушкета и окрик часового. 

- Куда идете, приятель? - спросил часовой. 

- К королю, - отвечал незнакомец спокойно в с достоинством. 

Солдат позвал одного из приближенных кардинала, который сказал топом канцелярского чиновника, направляющего просителя: 

- Ступайте по той лестнице. 

И, не заботясь больше о незнакомце, офицер возобновил прерванный разговор. 

Незнакомец, не ответив ни слова, направился к указанной лестнице. 

В этой стороне - ни шума, ни света. Темнота, в которой мелькала лишь тень часового. Тишина, позволявшая незнакомцу слышать шум своих шагов и звон шпор на каменных плитах. 

Часовой принадлежал к числу двадцати мушкетеров, назначенных для охраны короля; он стоял на часах добросовестно, с непреклонным видом. 

- Кто идет? - крикнул часовой. 

- Друг! - отвечал незнакомец. 

- Что вам надо? 

- Говорить с королем. 

- Ого! Это невозможно! 

- Почему? 

- Его величество лег почивать. 

- Все равно мне надо переговорить с ним. 

- А я говорю вам, что это невозможно. 

И часовой сделал угрожающее движение; но незнакомец не двинулся с места, как будто ноги его приросли к полу. 

- Господин мушкетер, - сказал он, - позвольте узнать: вы дворянин? 

- Да. 

- Хорошо. Я тоже дворянин, а дворяне должны оказывать услуги друг другу. 

Часовой опустил ружье; его убедило достоинство, с которым были произнесены эти слова. 

- Говорите, сударь, - отвечал он, - и если вы потребуете того, что зависит от меня... 

- Благодарю. При вас есть офицер? 

- Есть, наш лейтенант. 

- Хорошо. Я хочу поговорить с вашим лейтенантом. Где он? 

- А! Это другое дело! Входите. 

Незнакомец величественно кивнул часовому и пошел вверх по лестнице. Крики: "Посетитель к лейтенанту", перелетая от одного часового к другому, прервали первый сон офицера. 

Натянув сапоги, протирая глаза и застегивая плащ, лейтенант пошел навстречу незнакомцу. 

- Что вам угодно, сударь? - спросил он. 

- Вы дежурный офицер, лейтенант мушкетеров? 

- Да, я. 

- Сударь, мне необходимо переговорить с королем. 

Лейтенант пристально посмотрел на незнакомца и одним быстрым взглядом увидел все, что ему было нужно, то есть высокое достоинство под простой одеждой. 

- Я не думаю, чтобы вы сошли с ума, - начал офицер. - Однако должны же вы знать, что нельзя входить к королю без его разрешения. 

- Он разрешит. 

- Позвольте мне, сударь, усомниться в этом. Король четверть часа назад вошел в свою спальню, и теперь он, должно быть, раздевается. Притом не ведено пускать никого. 

- Когда он узнает, кто я, - возразил незнакомец, гордо поднимая голову, - он отменит запрет. 

Офицер еще более удивился и поколебался: 

- Если я соглашусь доложить о вас, назовете ли вы, по крайней мере, свое имя? 

- Доложите, что с ним желает говорить Карл Второй, король Англии, Шотландии и Ирландии. 

Офицер вскрикнул от удивления и отступил на шаг, на его бледном лице выразилось чрезвычайное волнение, которое неустрашимый воин тщетно старался скрыть. 

- О ваше величество, - сказал он, - я должен был бы тотчас узнать вас. 

- Вы видели мой портрет? 

- Нет, ваше величество. 

- Или вы видели меня прежде при дворе, до моего изгнания из Франции? 

- Нет. 

- Как же могли вы узнать меня, если никогда не видели ни меня, ни моего портрета? 

- Ваше величество, я видел короля, вашего родителя, в страшную минуту... 

- В тот день, когда... 

- Да. 

Облачко грусти пробежало по лицу короля; движением руки он как бы смахнул его и повторил: 

- Можете ли вы доложить обо мне? 

- Простите, ваше величество, - отвечал офицер, - но по вашему костюму я никак не мог узнать короля. Однако, как я уже сказал вам, я имел честь видеть короля Карла Первого... Но простите... я спешу доложить о вас. 

Он сделал было несколько шагов, но тотчас вернулся обратно. 

- Вашему величеству, - спросил он, - вероятно, угодно, чтобы это свидание осталось в тайне? 

- Я этого не требую, но если возможно сохранить тайну... 

- Это возможно, ваше величество. Я могу ничего не говорить дежурному при короле Но для этого вы должны отдать мне шпагу. 

- Правда... Я совсем забыл, что к королю Франции никто не входит с оружием. 

- Ваше величество можете составить исключение; но в таком случае я должен предупредить дежурных, чтобы сложить с себя ответственность. 

- Вот моя шпага, сударь. Доложите обо мне королю. 

- Сейчас, ваше величество. 

Офицер пошел и постучал в дверь, которую тотчас открыли. 

- Его величество король Англии! - доложил офицер. 

- Его величество король Англии! - повторил слуга. 

При этих словах приближенный распахнул обе половинки двери, и стоявшие снаружи увидели, как Людовик XIV, без шляпы и шпаги, в расстегнутом камзоле, чрезвычайно удивленный, направился к дверям. 

- Вы, брат мой, вы здесь в Блуа! - воскликнул Людовик XIV, делая рукой знак приближенному и слуге, чтобы они вышли в другую комнату. 

- Ваше величество, - отвечал Карл II, - я ехал в Париж в надежде увидеть вас там. Молва известила меня, что вы скоро приедете сюда. Поэтому я остался здесь: мне нужно сообщить вам очень важную вещь. 

- Хотите говорить здесь? 

- Кажется, в этом кабинете никто не услышит нашего разговора? 

- Я отпустил приближенного и дежурного слугу; они в соседней комнате. За этой перегородкой пустая комната, выходящая в переднюю, где сидит только офицер, которого вы видели, не так ли? 

- Да. 

- Говорите же, брат мой, я слушаю вас. 

- Ваше величество, я начинаю, надеясь встретить в вас сочувствие к бедствиям нашего дома. 

Людовик покраснел и придвинул свое кресло к креслу английского короля. 

- Ваше величество, - продолжал Карл, - мне не нужно спрашивать, знаете ли вы подробности моих злоключений. 

Людовик покраснел еще более и, взяв руку английского короля, отвечал: 

- Брат мой, стыдно сознаться, но кардинал редко говорит при мне о политике. Этого мало: прежде мой слуга Ла Порт читал мне исторические сочинения, но кардинал запретил эти чтения и уволил Ла Порта. Я должен просить вас рассказать мне о своих несчастиях, как человеку, который ничего о них не знает. 

- О, ваше величество, если я расскажу все, с самого начала, то тем более пробужу в вас сострадание. 

- Говорите, говорите! 

- Вы знаете, государь, что меня призвали в Эдинбург в тысяча шестьсот пятидесятом году, во время экспедиции Кромвеля в Ирландию, и короновали в Стоне. Через год Кромвель, раненный в одной из захваченных им провинций, вновь напал на нас. Встретиться с ним было моей целью, уйти из Шотландии - моим желанием. 

- Однако, - возразил молодой король, - Шотландия почти ваша родина. 

- Да. Но Шотландцы были для меня жестокими соотечественниками! Они принудили меня отказаться от веры моих отцов. Они повесили лорда Монтроза, предали первейшего из моих приверженцев, потому что он не участвовал в союзе. Ему предложили высказать предсмертное желание. Он попросил, чтобы его разрубили на столько частей, сколько в Шотландии городов, чтобы в каждом из них были свидетели его верности. Переезжая и в города в город, я всюду находил останки этого благородного человека, который действовал, сражался, дышал для меня... 

Смелым маневром я обошел армию Кромвеля и вступил в Англию. Протектор гнался за мной. Это было странное бегство, имевшее целью добиться короны. Если бы я достиг Лондона прежде Кромвеля, то награда за эту скачку досталась бы мне. Но он настиг меня у Уорчестера. 

Гений Англии был уже не с нами, а с ним. Третьего сентября тысяча шестьсот пятьдесят первого года, в годовщину битвы при Дембаре, роковой для шотландцев, я был разбит. 

Две тысячи человек пали вокруг меня, прежде чем я отступил на шаг. Наконец все же пришлось бежать. 

Тут история моя становится романом. Я остриг волосы и переоделся дровосеком. Целый день провел на ветвях дуба, прозванного за это королевским: так зовется он теперь. Мои приключения в Стаффордском графстве, откуда я выехал, увозя на своем коне дочь моего хозяина, до сих пор служат предметом рассказов, из них сложится баллада. Когда-нибудь, ваше величество, я запишу все это в поучение королям, моим братьям. 

Я опишу, как, прибыв к Нортону, я встретил придворного капеллана, смотревшего на игру в кегли, и моего старого слугу, который залился слезами, узнав меня. Второй так же мог погубить меня своей верностью, как первый - своим предательством... Я расскажу о страшных минутах... да, ваше величество, страшных минутах, которые я пережил... например, когда кузнец полковника Уиндгема, осматривавший наших лошадей, объявил, что они подкованы в северных провинциях... 

- Как удивительно, - прошептал Людовик XIV, - что я ничего этого не знал... Я знал только, что вы сели на корабль в Брайгельмстеде и высадились в Нормандии. 

- О, - прошептал Карл, - если короли ничего не знают один о другом, то как могут они помогать друг Другу! 

- Но скажите мне, брат мой, - спросил Людовик, - раз вас так дурно приняли в Англии, то как же вы еще надеетесь на эту несчастную страну, на этот мятежный народ? 

- О, ваше величество! Со времени Уорчестерской битвы в Англии все переменилось. Кромвель умер, подписав с Францией соглашение, в котором имя его стояло выше вашего. Он умер третьего сентября тысяча шестьсот пятьдесят восьмого года, в годовщину битвы при Уорчестере и Дембаре. 

- Его сын наследовал ему. 

- Некоторые люди, ваше величество, имеют детей, но не имеют преемников. Наследство Оливера Кромвеля слишком тяжело для его сына Ричарда. Ричард не был ни республиканцем, ни роялистом. Ричард позволял своим телохранителям съедать свой обед, а своим генералам - управлять республикой. Ричард отрекся от власти двадцать второго апреля тысяча шестьсот пятьдесят девятого года; с тех пор прошло уже больше года, ваше величество. 

С этого дня Англия стала игорным домом, где разыгрывается корона моего отца. Самые отчаянные игроки - Ламберт и Монк. Я хочу вмешаться в эту игру, где ставка брошена на мою королевскую мантию. Ваше величество... нужен миллион, чтобы подкупить одного из этих игроков, превратить его в моего союзника, - или двести ваших дворян, чтобы выгнать их из моего Уайтхоллского дворца, как Христос выгнал из храма торговцев. 

- А! - сказал король Людовик XIV. - Вы просите у меня... 

- Помощи, то есть того, чем не только короли, но даже просто христиане обязаны друг другу, - вашей помощи, государь, деньгами или людьми. С вашей помощью через месяц я восстановлю Ламберта против Монка или Монка против Ламберта и отвоюю отцовское наследие так, что это не будет стоить ни одной гинеи моей родине, ни одной капли крови моим подданным. Они уже пьяны от революции, протектората и республики и теперь хотят одного - умиротвориться под королевской властью. Окажите мне помощь, и я буду обязан вашему величеству более, чем отцу. Бедный отец! Дорого он заплатил за разорение нашего дома! Видите, государь, как я несчастлив, в каком я отчаянии, - я даже обвиняю своею отца! 

Краска залила бледное лицо Карла II. Он опустил голову на руки, точно его ослепила кровь, взбунтовавшаяся против осуждения отца сыном. 

Юный король казался не менее несчастным, чип Карл. Он беспокойно двигался в кресле, не зная, что ответить. 

Наконец Карл II, который был десятью годами старше и лучше умел владеть собою, снова заговорил. 

- Ваше величество, - сказал он, - дайте мне ответ. Я жду его, как обвиняемый ждет приговора. Буду жить? Или я должен умереть? 

- Брат мой! - отвечал Людовик. - Вы просите меня миллион, - у меня! Но у меня никогда не было и четверти такой суммы. У меня нет ровно ничего... Я такой же король Франции, как вы король Англии. Я только имя, символ, одетый в бархат с лилиями, не больше! Я сижу на осязаемом троне; вот мое единственное и преимущество перед вами, у меня ничего нет, я ничего не могу сделать. 

- Неужели! - вскричал Карл II. 

- Брат мой, - продолжал Людовик, понижая голос, - я переносил такие лишения, которым не подвергались самые бедные из моих дворян. Если бы мой бедный Ла Порт еще служил при мне, он мог бы рассказать вам, как я спал на простынях с дырами, в которые пролезали мои ноги; он мог бы рассказать, что когда я спрашивал экипаж, то мне подавали карету, изъеденную в сарае крысами; он мог бы рассказать, что когда я просил обедать, то шли на кухню к кардиналу и узнавали, найдется ли что-нибудь поесть королю. Даже теперь, подумайте, теперь, когда мне двадцать два года, когда я достиг совершеннолетия, когда я должен бы иметь ключи от государственной казны, руководить политикой, объявлять войну и заключать мир, посмотрите вокруг, и вы увидите, что предоставлено мне!.. Как я заброшен! В каком я пренебрежении! Как пусто около меня!.. А там... посмотрите, какой там блеск! Сколько людей!.. Там, там, поверьте мне, там настоящий король Франции! 

- У кардинала? 

- Да, у кардинала. 

- Тогда я погиб! 

Людовик не отвечал. 

- Да, погиб, потому что я не стану просить того, кто оставил бы умирать от голода и холода мою мать и сестру, - дочь и внучку Генриха Четвертого, - если бы де Рец и парламент не прислали им дров и хлеба. 

- Умирать! - прошептал Людовик XIV. 

- Ну что ж! Король Англии, несчастный Карл Второй, такой же внук Генриха Четвертого, как и ваше величество, умрет от голода, как едва не умерли сестра и мать его. 

Людовик, нахмурив брови, молча теребил кружева своих манжет. 

Эти безучастность и апатичность, скрывавшие явное волнение, поразили Карла II. Он взял молодого короля за руку. 

- Благодарю вас, брат мой, - сказал он, - вы пожалели меня, а в теперешнем вашем положении я не могу требовать от вас большего. 

- Ваше величество, - спросил вдруг Людовик XIV, подняв голову, - вы говорили, что вам нужен миллион или двести дворян, не так ли? 

- Миллиона будет довольно. 

- Это так мало. 

- Это много, если предложить его одному человеку. Убеждения людей часто покупали гораздо дешевле; а мне придется иметь дело с продажными душами. 

- Двести дворян, только! Подумайте! Ведь это немногим больше роты? 

- Ваше величество, в нашем семействе сохранилось одно предание: четверо преданных французских дворян едва не спасли моего отца, которого судил парламент, стерегла целая армия, окружал весь народ. 

- Значит, если я доставлю вам миллион пли двести дворян, вы будете довольны и назовете меня добрым братом? 

- Я сочту вас своим спасителем. Если я взойду на трон моего отца, Англия на все время моего царствования останется доброй сестрой Франции, как вы будете мне добрым братом. 

- Хорошо! - сказал Людовик, вставая. - То, чего вы, брат мой, не решаетесь просить, попрошу я, я сам! Я никогда ничего не просил для себя, но теперь сделаю это для вас! Пойду к королю Франции - к тому, богатому, всемогущему - и попрошу у него миллион или двести дворян... А там увидим! 

- О! - вскричал Карл. - Вы благородный друг, высокая душа. Вы спасаете меня, брат мой. Если вам понадобится жизнь, которую вы теперь возвращаете мне, можете взять ее! 

- Тише, брат мой, тише! - произнес Людовик вполголоса. - Берегитесь, чтобы нас не услышали. Мы езди не достигли цели. Просить денег у Мазарини! Это труднее, чем пройти по заколдованному лесу, где на каждом дереве притаился демон; это гораздо больше, чем завоевать целый свет... 

- Однако когда просить будете вы. 

- Я уже сказал вам, что никогда не просил, - ответил Людовик с гордостью, которая заставила английского короля побледнеть. 

Заметив, что Карл почувствовал себя оскорбленным, Людовик продолжал: 

- Простите меня, брат мой; у меня нет матери, ни сестры, которые страдают. Трон мой жесток и гол, но твердо сижу на нем. Простите меня, брат мой, не упрекайте меня за эти слова: они были продиктованы эгоизмом. Но я искуплю их жертвой. Я иду к кардиналу. Подождите меня, прошу вас. Я сейчас вернусь. 

X. АРИФМЕТИКА КАРДИНАЛА МАЗАРИНИ 

Когда король поспешно направился в то крыло дворца, где помещался кардинал Мазарини, взяв с собой только своего слугу, офицер мушкетеров вышел из маленькой комнаты, которую король считал пустой. Офицер вздохнул, как человек, долго сдерживавший дыхание. Маленькая комната отделялась от спальни, часть которой она раньше составляла, лишь тонкой перегородкой. Выходило, что эта преграда существовала лишь для глаз и позволяла хоть сколько-нибудь нескромному уху слышать все, что происходило в соседней комнате. Не оставалось, таким образом, сомнения, что дежурный офицер слышал все, что произошло только что у его величества. 

Предупрежденный последними словами молодого короля, он вышел как раз вовремя, чтобы успеть склониться перед ним в поклоне и проводить его взглядом, пока тот не исчез в конце коридора Лейтенант покачал головою характерным для него движением и произнес с гасконским акцентом, не утраченным им за сорок лет, прожитых вне родины:

- Хорошо, - сказал лейтенант вполголоса, - может быть, как раз о том, о чем я думаю. 

И он вошел к королю. 

XII. КОРОЛЬ И ЛЕЙТЕНАНТ 

Увидев офицера, король отпустил слугу и приближенного. 

- Кто завтра дежурит? - поинтересовался он. 

Лейтенант склонил голову с вежливостью исправного солдата и отвечал: 

- Я, ваше величество. 

- Как! Опять вы! 

- Опять я. 

- Почему так? 

- Во время путешествия вашего величества мушкетеры занимают все посты в доме вашего величества, они есть в ваших покоях, в комнатах вдовствующей королевах и в помещении кардинала, который берет у короля лучшую или, правильнее сказать, большую часть королевских телохранителей. 

- А те, которые не заняты? 

- Незанятых всего человек двадцать или тридцать из ста двадцати. Когда мы в Лувре, дело другое; в Лувре я мог бы отдохнуть, полагаясь на сержанта, но в дороге, ваше величество, неизвестно, что может случиться, и я предпочитаю принять всю заботу на себя. 

- Так вы каждый день в карауле? 

- Да, ваше величество, и каждую ночь. 

- Я не могу этого допустить: я хочу, чтобы вы отдохнули. 

- Прекрасно, ваше величество, но я этого не хочу. 

- Что такое? - спросил король, который в первую минуту не понял смысла его ответа. 

- Я говорю, государь, что не желаю быть неисправным солдатом. Если б черт захотел подшутить надо мной, то, наверное, выбрал бы ту минуту, когда меня здесь не будет. А мне всего важнее служба и спокойствие совести. 

- Но вы убьете себя службой. 

- Ах, ваше величество! Я уже тридцать пять лет на этой службе, и все-таки нет человека во всей Франции и Наварре здоровее меня. Впрочем, прошу ваше величество не беспокоиться обо мне. Это было бы слишком необычным: я не привык к этому. 

Король прервал его новым вопросом: 

- Так вы будете здесь завтра утром? 

- Да, ваше величество, как и сегодня. 

Король несколько раз прошелся по комнате; видно было, что ему очень хотелось заговорить, но его что-то удерживало. 

Лейтенант стоял неподвижно со шляпой в руках и смотрел, как король ходит взад и вперед. Кусая с досады усы, он думал: 

"Черт возьми! В нем нет ни капли решимости... клянусь честью, он не заговорит!" 

Король продолжал расхаживать, искоса поглядывая на лейтенанта. 

"Он весь в отца, - говорил себе офицер, продолжая свой мысленный монолог, - горд, скуп и нерешителен, все вместе. Хорош король, нечего сказать!" 

Вдруг Людовик остановился. 

- Лейтенант! - начал он. 

- Здесь, ваше величество. 

- Зачем сегодня вечером, там, в зале, вы крикнули: "Конвой его величества! 

- Вы сами так приказали, ваше величество. 

- Что вы! Я не произнес ни слова. 

- Ваше величество, приказания даются знаком, жестом, взглядом так же ясно, так же внятно, как и словом. Слуга, у которого есть только уши, не слуга, а только половина хорошего слуги. 

- Ваши глаза чересчур остры. 

- Почему, государь? 

- Они видят то, чего нет. 

- Мои глаза и вправду хороши, хотя давно и много служат своему господину; когда они могут заметить что-нибудь, они никогда не упускают случая. Сегодня же вечером они заметили, что ваше величество даже покраснели от усилия сдержать зевоту; что ваше величество с мольбой посмотрели сперва на кардинала, потом на королеву-мать и, наконец, на дверь, в которую можно было выйти. Мои глаза хорошо все это заметили, как и то, что губы вашего величества шептали: "Кто поможет мне выйти отсюда?" 

- Сударь! 

- Или, по крайней мере: "Ко мне, мои мушкетеры!" Я не колебался более. Этот взгляд и слова были для меня приказанием, и я сейчас же крикнул: "Конвой его величества!" И я не ошибся: доказательством служит то, что ваше величество не выбранили меня, а вышли из зала, оправдав мои слова. 

Король отвернулся с улыбкой. Через минуту он опять взглянул на умное, отважное и решительное лицо офицера, который стоял твердо и смело, как орел перед лицом солнца. 

- Хорошо, - сказал король после непродолжительного молчания, во время которого он тщетно старался заставить офицера опустить глаза. 

Видя, что король замолчал, лейтенант повернулся на каблуках и сделал несколько шагов к двери, пробормотав: 

- Он ничего не скажет, черт возьми!.. Ничего не скажет! 

- Благодарю вас, - отпустил его король. 

"Недоставало только, - подумал офицер, - чтобы меня выругали за то, что я не так глуп, как другие". 

И он направился к двери, энергично звеня шпорами. 

Но, дойдя до порога, он почувствовал взгляд короля и обернулся. 

- Ваше величество ничего больше не желаете мне сказать? - спросил он трудно передаваемым тоном: в нем не было навязчивости, но в нем звучала такая убедительная откровенность, что король тотчас ответил ему: 

- Постойте... 

- Ну! Наконец-то! - прошептал офицер. 

- Слушайте. Завтра к четырем часам утра будьте готовы к выезду верхом, а также приготовьте лошадь для меня. 

- Из конюшни вашего величества? 

- Нет, из мушкетерской. 

- Будет исполнено. 

- Вы поедете со мною. 

- Один? 

- Да, один. 

- Прикажете прийти за вами или ждать вас? 

- Ждите меня у калитки парка. 

Лейтенант поклонился, поняв, что король сказал ему все, что хотел. 

Действительно, Людовик отпустил его, ласково махнув рукой. 

Офицер вышел из королевской спальни и по-прежнему спокойно уселся в свое кресло. Но он не заснул, как следовало бы в такой поздний час, а задумался так крепко, как еще никогда в жизни. 

Результат этих размышлений, казалось, был не столь печален, как результат прежнего раздумья. 

"Хорошо, он уже начал, - думал офицер, - любовь подталкивает его, и он идет! Король никуда не годится, но, может статься, человек окажется лучше... Впрочем, завтра утром увидим..." 

- Ого! - вдруг вскричал он, выпрямившись. - Вот грандиозная мысль, черт возьми! Может быть, наконец, все мое счастье в этой идее! 

После этого восклицания офицер встал, и, засунув руки в карманы камзола, принялся быстрыми шагами мерить огромную переднюю, служившую ему штаб-квартирой. 

Свеча дрожала от свежего ветерка, который, пробираясь сквозь щели в дверях и в окнах, проникал в комнату. Свет казался красноватым, неровным: он то ярко блистал, то меркнул, и по стене ходила тень офицера, изображавшая его, как на гравюрах Калло, в профиль, со шпагой и в шляпе с пером. 

- Черт возьми! - шептал он. - Или я ничего не понимаю, или Мазарини ставит ловушку влюбленному королю. Мазарини сегодня вечером назначил свидание и дал адрес так охотно, как мог сделать только Данжо. Я отлично слышал и понял все. "Завтра утром, - сказал кардинал, - они будут против Блуаского моста". Черт возьми! Это ясно, особенно для любовника! Вот откуда нерешительность и смущение короля, вот откуда приказ: "Господин лейтенант мушкетеров, завтра в четыре часа утра садитесь на лошадь". Это так же точно, как если бы он мне сказал: "Господин лейтенант мушкетеров, завтра будьте у Блуаского моста, слышите?" Значит, здесь кроется государственная тайна, которой обладаю я, человек ничтожный. А почему овладел я этой тайной? Потому, что у меня хорошие глаза, как я сейчас сказал королю. Говорят, он до безумия влюблен в эту итальянскую куклу! Говорят, он на коленях просил у матери позволения жениться на этой девчонке! Говорят даже, что вдовствующая королева справлялась в Риме, будет ли такой брак без ее дозволения считаться действительным. О, если б мне было двадцать пять лет! Если б рядом со мной были те, кого уже нет здесь! Если б я не так глубоко презирал весь свет, я поссорил бы кардинала Мазарини с вдовствующей королевой, Францию с Испанией и сам выбрал бы королеву... Но, черт возьми!.. 

Офицер щелкнул пальцами в знак презрения. 

- Этот дрянной итальянишка, этот скупец, гнусный скряга, который сейчас отказал в миллионе английскому королю, не даст мне, пожалуй, и тысячи пистолей, если я принесу ему эту новость. Черт возьми!.. Я становлюсь ребенком, глупею... Может ли Мазарини дать что-нибудь кому-нибудь! 

И лейтенант громко расхохотался. 

- Лягу сейчас, - решил он, - и засну. Мой ум устал от впечатлений сегодняшнего вечера. Завтра он будет яснее. 

Дав самому себе такой совет, он завернулся в плащ. 

Минут через пять он уже крепко спал, стиснув кулаки, раскрыв рот, из которого вырывались не тайны, а звучный храп, свободно разносившийся под величественными сводами огромной передней. 

XIII. МАРИЯ МАНЧИНИ 

Едва солнце первыми лучами осветило верхушки деревьев в парке и крыши замка, как юный король, страдавший бессонницей от любви и проснувшийся уже два часа назад, сам отворил ставни и бросил пристальный взгляд во двор безмолвного замка. 

Он увидел, что настало условленное время: на больших башенных часах стрелка показывала уже четверть пятого. 

Не будя камердинера, спавшего глубоким сном в нескольких шагах от пего, он оделся сам. Камердинер в испуге прибежал помогать ему, думая, что оказался неисправным по службе, но Людовик отпустил его, приказав не говорить никому ни слова. 

Потом он спустился по маленькой лестнице, вышел через боковую дверь и увидел у стены парка всадника, Державшего под уздцы лошадь. 

Всадника этого под широким плащом и надвинутой шляпой нельзя было узнать. 

Лошадь была оседлана очень просто, и самый опытный глаз не нашел бы в ней ничего необыкновенного. 

Людовик взял в руку повод; офицер держал ему стремя, не сходя с седла, и тихим голосом спросил приказаний его величества. 

- Поезжайте за мной! 

Офицер пустил свою лошадь рысью за Людовиком XIV. Так они добрались до моста. 

Когда они переехали через Луару, король повернулся к своему спутнику: 

- Поезжайте вперед, все прямо, пока не заметите кареты. Увидев ее, возвращайтесь известить меня. Я буду ждать вас здесь. 

- Не соблаговолит ли ваше величество сообщить мне приметы этого экипажа? 

- В нем приедут две дамы. Возможно, что с ними будут горничные. 

- Ваше величество, я не хотел бы ошибиться. Нет ли еще каких-нибудь особенностей? 

- На карете, вероятно, будет герб кардинала. 

- Этого мне достаточно, - сказал офицер, знавший теперь точно, кого он должен искать. 

Он поскакал в указанную сторону. Не проехал он и пятисот шагов, как увидел за пригорком четырех, мулов и карету. 

За первой каретой следовала другая. 

Достаточно было офицеру взглянуть на них, чтобы убедиться, что это те самые экипажи, которые ему поручено было отыскать. 

Он тотчас повернул назад и, подъехав к королю, доложил: 

- Ваше величество, экипажи близко. В одном две дамы со своими служанками, а в другом лакеи, провизия и поклажа. 

- Хорошо, хорошо, - взволнованно отвечал король. - Поезжайте, прошу вас, и скажите этим дамам, что придворный кавалер желает засвидетельствовать им свое почтение. 

Офицер поскакал галопом. 

- Черт возьми! - ворчал он, погоняя лошадь. - Вот новая должность, и, надеюсь, почетная! Я жаловался на свое ничтожество - и вдруг стал наперсником короля. Я - мушкетер! Можно лопнуть от гордости. 

Он подъехал к карете и выполнил поручение, как учтивый и искусный посредник. 

Действительно, в карете сидели две дамы: одна - замечательная красавица, хотя и несколько худощавая; другая - менее красивая, но чрезвычайно живая и грациозная. Легкие морщинки на лбу указывали на ее сильную волю. Проницательный взгляд ее живых глаз был красноречивее всех любезных слов, общепринятых в те времена. 

ДаАртаньян обратился ко второй, и не ошибся, хотя первая, как мы сказали, была гораздо красивее. 

- Сударыня, - поклонился он, - я лейтенант королевских мушкетеров. Здесь, на дороге, вас ждет один кавалер, желающий засвидетельствовать вам свое почтение. 

При этих словах черноглазая дама вскрикнула от радости, выглянула в дверцу кареты и, видя, что король скачет к ним навстречу, протянула к нему руки с возгласом: 

- Ах, дорогой государь! 

Слезы брызнули из ее глаз. 

Кучер остановил лошадей, горничные в смущении встали, а другая дама слегка поклонилась и улыбнулась той насмешливой улыбкой, какую вызывает ревность на уста женщины. 

- Мария, милая Мария! - вскричал король, схватив руки дамы с черными глазами. 

Он сам отворил тяжелую дверцу кареты и с таким пылом помог даме выйти, что она очутилась в его объятиях, прежде чем ступила на землю. 

Лейтенант, стоявший по другую сторону кареты, все видел и слышал, не будучи, однако, никем замечен. 

Король взял Марию Манчини под руку и подал кучерам и лакеям знак, чтобы они ехали дальше. 

Было около шести часов утра. Дорога была очаровательна. На деревьях со свежею, едва распускавшеюся зеленью, точно алмазные капли, блестела утренняя роса. Ласточки, недавно вернувшиеся с юга, грациозно кружились над водой; ароматный ветерок пролетал по дороге и рябил гладкую поверхность реки. Вся эта красота, благоухание цветов, вздохи земли опьяняли влюбленных. Они шли рядом, тесно прижавшись друг к другу, глядя друг другу в глаза, держась за руки; они двигались медленно, не начиная разговора: слишком много хотелось им сказать. 

Офицер заметил, что брошенная королем лошадь не стоит на месте и беспокоит Марию Манчини. Он воспользовался этим предлогом, подошел ближе к влюбленным и взял лошадь под уздцы; став между обеими лошадьми и удерживая их за поводья, он не упустил ни одного слова, ни одного движения влюбленных. 

Первой заговорила Мария. 

- Ах, ваше величество, - сказала она, - вы не покидаете меня! 

- О нет... - отвечал король. - Вы видите, Мария! 

- А мне часто говорили, что, если нас разлучат, вы тотчас забудете меня. 

- Милая Мария, неужели вы только сегодня заметили, что мы окружены людьми, которым выгодно нас обманывать? 

- Но, однако... ваше величество... Это путешествие, этот союз с Испанией!.. Вас женят! 

Людовик опустил голову. 

Офицер увидел, как, словно кинжал, выхваченный из ножен, сверкнули глаза Марии Манчини. 

- И вы ничего не сделали для нашей любви? - спросила она, помолчав минуту. 

- Ах, Мария! Как можете вы думать это! Я на коленях молил свою мать. Я сказал ей, что все мое счастье в вас! Я даже грозил... 

- И что же? - живо спросила она. 

- Королева написала в Рим, и ей ответили, что брак между нами не будет считаться действительным и папа расторгнет его. Увидев наконец, что нет никакой надежды, я просил, по крайней мере, отсрочить мою свадьбу с инфантой. 

- Однако вы уже в дороге и спешите навстречу невесте. 

- Что ж делать? На мои просьбы, мольбы, слезы мне отвечали государственными соображениями. 

- И что же? 

- Что же?.. Что делать, когда столько людей соединилось против меня! Мария, в свою очередь, опустила голову. 

- Значит, я должна навсегда проститься с вами! - промолвила она. - Вы знаете, что меня удаляют... отправляют в ссылку. Мало этого, вы знаете, меня хотя! выдать замуж! 

Людовик побледнел и приложил руку к сердцу. 

- Если бы дело шло только о моей жизни - меня так измучили, что я, вероятно, покорилась бы; но я думала, что дело идет о вашей жизни, и потому сопротивлялась, надеясь сохранить вам себя, ваше достояние... 

- Да, мое достояние, мое сокровище! - прошептал король, пожалуй, скорее любезно, чем страстно. 

- Кардинал уступил бы, - сказала Мария, - если бы вы обратились к нему и настоятельно потребовали его согласия. Кардинал назвал бы короля своим племянником, понимаете вы? Ради этого он решился бы на все, даже на войну! Уверенный, что он один будет править, воспитав короля и дав ему в жены свою племянницу, кардинал поборол бы всех противников, опрокинул бы все препятствия. Ах, ваше величество, я отвечаю вам за это! Ведь я женщина и очень проницательна во всем, что касается любви. 

Ее слова производили на короля странное воздействие. Они не возбуждали его страсть, а охлаждали ее. Он замедлил шаги и проговорил поспешно: 

- Что ж делать? Все против нас! 

- Кроме вашей воли, не так ли, ваше величество? 

- Ах, боже мой! - вздохнул король, покраснев. - Разве у меня есть воля? 

- О! - с горечью прошептала Мария Манчини, оскорбленная его ответом. 

- У короля одна воля: та, которую ему диктует политика, та, которую предписывает ему польза государства. 

- О, так вы не любите! - вскричала Мария Манчини. - Если бы вы любили меня, у вас была бы воля. 

При этих словах Мария подняла глаза на своего возлюбленного и увидела, что он бледен и расстроен, как изгнанник, навсегда расстающийся с родиной. 

- Обвиняйте меня, - воскликнул король, - только не говорите, что я не люблю вас. 

Они долго молчали после этих слов, которые молодой король произнес с глубоким и искренним чувством. 

- Я не могу себе представить, - заговорила Мария, делая последнюю попытку, - что завтра и послезавтра я не увижу вашего величества. Не могу представить, что мне придется вести печальную жизнь вдали от Парижа, что губы старика, чуждого мне, будут прикасаться к той руке, которую теперь держите вы. Нет, нет, не могу думать об этом; сердце мое разрывается от отчаяния... 

И действительно, Мария зарыдала. 

Растроганный король поднес платок к губам и подавил глухой стон. 

- Смотрите, - продолжала она, - кареты остановились, сестра ждет меня. Настала решительная минута. То, что вы скажете теперь, определит всю нашу жизнь... Ах, ваше величество! Вы хотите, чтобы я потеряла вас! Вы хотите, Луи, чтобы та, которой вы сказали: "Я люблю тебя", принадлежала другому, а не своему королю, не своему владыке, не своему любимому? Ах, Луи, будьте мужественны, одно слово, только одно... Произнесите: "Я хочу! - и жизнь моя сольется с вашей, сердце мое будет вашим... 

Король не отвечал. 

Мария взглянула на него, как Дидона на Энея в полях Элизиума, с гневом и презрением. 

- Прощайте же, - сказала она. - Прощай, жизнь, прощай, любовь, прощай, небо! 

И она сделала шаг в сторону. Король остановил ее, схватил ее руку и прижал к губам. Отчаяние взяло верх над его решимостью: он уронил горячую слезу на прелестную ручку. Мария вздрогнула, как будто эта слеза действительно ее обожгла. 

Она увидела влажные глаза короля, его бледное лицо, его сжатые губы и воскликнула с непередаваемым выражением: 

- Ах, ваше величество, вы король, вы плачете, а я уезжаю! 

Вместо ответа король закрыл лицо платком. 

У офицера вырвался такой громкий вздох, что обе лошади испугались. 

Разгневанная Мария Манчини отвернулась от короля, бросилась в карету и крикнула кучеру: 

- Поезжай! Скорей! Скорей! 

Кучер повиновался, ударил по лошадям, и тяжелая карета покачнулась на скрипучих осях. Король Франции остался один, в раздумье, в отчаянии, не смея взглянуть ни вперед, ни назад. 

XIV. КОРОЛЬ И ЛЕЙТЕНАНТ ОБНАРУЖИВАЮТ ХОРОШУЮ ПАМЯТЬ 

Король, как все влюбленные в мире, долго и пристально смотрел в ту сторону, где исчезла карета, уносившая его возлюбленную; сто раз он оборачивался и наконец, успокоив немного волнение сердца и мыслей, вспомнил, что он не один. 

Офицер все еще держал лошадей под уздцы, все еще надеялся, что король изменит свое решение. 

"Есть еще возможность, - думал он, - остановить карету: стоит только сесть на коня и догнать ее". 

Но лейтенант мушкетеров обладал слишком смелой и богатой фантазией; она далеко оставляла за собою воображение короля, которое никак не могло возвыситься до такого полета. 

Он просто подошел к офицеру и печальным голосом произнес: 

- Все кончено... Едем! 

Офицер, подражая его движениям, его медлительности и грусти, медленно и печально сел на лошадь. 

Король поскакал. Офицер последовал за ним. 

На мосту Людовик обернулся в последний раз. Офицер, терпеливый, как бог, у которого позади и впереди вечность, все еще надеялся, что к королю вернется энергия. Но тщетно. Людовик выехал на улицу, ведущую к замку, и к семи часам вернулся во дворец. 

Когда король вошел в свои комнаты и офицер заметил (он все замечал!), что в окне кардинала приподнялась штора, он глубоко вздохнул, как человек, с которого снимают тяжкие оковы, и сказал вполголоса: 

- Ну, брат, теперь уж кончено! 

Король позвал приближенного. 

- Я никого не принимаю до двух часов, вы слышите? 

- Ваше величество, - ответил приближенный, - вас хотел видеть... 

- Кто? 

- Лейтенант ваших мушкетеров. 

- Хорошо! Впустите его! 

Офицер вошел. 

По знаку, данному королем, приближенный и слуга удалились из комнаты. 

Людовик проводил их взглядом: когда они затворили за собою дверь и портьера опустилась за ними, он сказал: 

- Вы своим появлением напоминаете мне, что я забыл предписать вам молчание. 

- Ах, ваше величество, вы напрасно утруждаете себя таким приказанием. Видно, что вы не знаете меня! 

- Да, господин лейтенант, вы правы. Я знаю, что вы умеете молчать; но я ведь не предупреждал вас. 

Офицер поклонился. 

- Не будет ли еще каких-нибудь приказаний, ваше величество? - спросил он. 

- Нет, можете идти. 

- Не разрешите ли мне остаться и сказать несколько слов вашему величеству? 

- Что вы желаете сказать? Говорите! 

- Я хочу поговорить о деле, весьма ничтожном для вашего величества, но чрезвычайно важном для меня. Простите, что я осмеливаюсь беспокоить вас. Если бы не крайняя необходимость, я никогда не сделал бы этого; я исчез бы, как человек безгласный и маленький, каким был всегда. 

- Вы бы исчезли! Что это значит? Я вас не понимаю. 

- Словом, - продолжал офицер, - я пришел просить ваше величество уволить меня со службы. 

Король взглянул на него с удивлением, но офицер стоял неподвижно, как статуя. 

- Уволить вас, господин лейтенант? А позвольте узнать, на сколько времени? 

- Навсегда, ваше величество. 

- Как! Вы хотите оставить службу? - спросил Людовик голосом, выражавшим не только удивление. 

- Да, ваше величество, к величайшему моему сожалению. 

- Не может быть! 

- Ваше величество, я становлюсь стар. Вот уже почти тридцать пять лет, как я ношу боевые доспехи. Мои бедные плечи устали. Я чувствую, что нужно уступить место молодым. Я не принадлежу к новому поколению. Я стою одной ногой в прошлой эпохе. Поэтому все мне кажется странным, все удивляет, ошеломляет меня. Словом, я прошу у вашего величества отставки. 

- Господин лейтенант, - сказал король, взглянув на офицера, который носил мундир с ловкостью юноши, - вы здоровее и крепче меня. 

- О, - отвечал офицер, улыбаясь с притворной скромностью. - Ваше величество говорите мне это потому, что глаз у меня верен и я твердо стою на ногах; потому, что я недурно сижу на лошади и усы у меня черные. Но, ваше величество, все это - суета сует; все это - мечта, видимость, дым! Я кажусь еще молодым, но в сущности я стар и через полгода, уверен, буду разбит подагрой, болен... Поэтому, ваше величество, позвольте... 

- Господин лейтенант, - перебил его король, - вспомните, что вы говорили вчера. На этом самом месте вы уверяли меня, что вы самый здоровый человек во всей Франции, что вы не знаете усталости, что вам ничего не стоит проводить на своем посту дни и ночи. Говорили вы мне все это? Да или нет? Вспомните хорошенько. 

Офицер вздохнул. 

- Ваше величество, - сказал он, - старость любит хвастать. Надо прощать старикам, когда они сами себя хвалят, потому что никто другой не похвалит их. Быть может, я и говорил все это вчера; но дело в том, ваше величество, что я чрезвычайно утомлен и прошу отставки. 

- Господин лейтенант, - произнес король с жестом, полным величавого благородства, - вы не говорите мне настоящей причины. Вы не хотите больше служить мне, но вы скрываете свои побуждения. 

- Верьте мне, государь... 

- Я верю тому, что вижу. Вижу человека энергичного, крепкого, чрезвычайно находчивого, лучшего солдата Франции; все это никак не может убедить меня, что вы нуждаетесь в отдыхе. 

- Ах, ваше величество, сколько похвал! - возразил лейтенант с горечью. - Ваше величество, вы смущаете меня! Человек энергичный, крепкий, умный, храбрый, лучший солдат французской армии"! Вы до такой степени преувеличиваете, что я, как бы себя ни ценил, не узнаю самого себя. Если бы я был настолько тщеславен, что поверил бы только половине ваших слов, то счел бы себя человеком драгоценным, необходимым; я сказал бы, что слуга, соединяющий столько блестящих качеств, неоценимое сокровище. Должен признаться вашему величеству, что меня всю жизнь, за исключением нынешнего дня, ценили гораздо ниже того, чего я, по моему мнению, стою. Повторяю, вы преувеличиваете мои заслуги. 

Король нахмурил брови, потому что почувствовал в словах офицера горькую насмешку. 

- Господин лейтенант, - начал он, - будем говорить откровенно. Вам не нравится служить мне? Говорите! Отвечайте без околичностей, смело, прямо... Я так хочу. 

При этих словах офицер, давно уже в смущении вертевший шляпу в руках, поднял голову. 

- О, теперь, ваше величество, я могу говорить свободнее, - сказал он. - На такой откровенный вопрос я отвечу столь же откровенно. Говорить правду - дело хорошее: правда облегчает душу, и, кроме того, она вещь чрезвычайно редкая. Поэтому я скажу правду королю, прося его извинить чистосердечие старого солдата. 

Людовик взглянул на офицера с беспокойством, проявившимся в его тревожном жесте. 

- Так говорите же, - приказал он, - я нетерпеливо жду вашей правды. 

Офицер бросил шляпу на стол, и лицо его, всегда умное и мужественное, приняло вдруг выражение достоинства и торжественности. 

- Ваше величество, я ухожу с королевской службы потому, что недоволен. В наше время слуга может почтительно подойти к своему господину, как я теперь делаю, рассказать ему, как работал, возвратить ему орудия ремесла, отдать отчет во вверенных ему деньгах и сказать: "Сударь, рабочий день кончен, прошу вас уплатить мне, и мы расстанемся". 

- Что это значит, сударь? - вскричал король, покраснев от гнева. 

- Ах, ваше величество, - молвил офицер, преклоняя колено, - никогда слуга не уважал своего господина так, как я вас, но вы хотели, чтобы я говорил правду, и теперь, когда я начал, я выскажу ее, даже если бы вы приказывали мне замолчать. 

Лицо офицера выражало такую решимость, что Людовику XIV не нужно было приказывать ему продолжать. Офицер говорил, а король смотрел на него с любопытством, смешанным с восхищением. 

- Ваше величество, скоро будет тридцать пять лет, как я служу французскому королевскому дому; нет человека, который бы износил на этой службе столько шпаг, сколько я, а шпаги, о которых я говорю, были крепкие. Я был еще юношей, не имевшим ничего, кроме храбрости, когда покойный король, отец ваш, угадал во мне человека. Я был уже взрослым, когда кардинал Ришелье, знаток людей, угадал во мне врага. Ваше величество, историю этой борьбы муравья со львом вы можете прочесть от первой до последней строки в секретном архиве вашего семейства. Если вашему величеству придет охота, прочтите ее; уверяю вас, она стоит внимания. Там вы узнаете, что наконец лев, истомленный, усталый, затравленный, попросил пощады и, надо отдать ему справедливость, сам пощадил противника. Ах, ваше величество! То была великая эпоха, исполненная битв, точно эпопеи Тасса или Ариоста! Чудеса того времени, которым отказывается верить наш век, казались нам делами самыми обыкновенными. В продолжение пяти лет я каждый день был героем, если верить словам некоторых достойных людей, а поверьте мне, ваше величество, быть героем в продолжение пяти лет - это очень много! Однако я верю словам этих людей, потому что они были превосходными ценителями. Их имена: Ришель е, Бекингэм, Бофор, Рец - этот великий гений уличной войны! То же говорил мне король Людовик Тринадцатый, и даже королева, ваша августейшая мать, удостоила меня однажды словом: благодарю. Не помню уже, какую услугу я имел счастье оказать ей. Простите, государь, что я говорю так смело, но все, что я рассказываю, принадлежит истории, как я уже имел честь вам доложить. 

Король, кусая губы, бросился в кресло. 

- Я надоедаю вашему величеству, - сказал лейтенант. - Ах, вот что значит правда! Она жестокая подруга - вся в железных остриях, ранит того, кого коснется, а иногда и того, кто говорит ее. 

- Нет, - отвечал король. - Я сам позволил вам говорить. Продолжайте! 

- После службы королю и кардиналу настала пора служить регентству. Во время Фронды я дрался тоже хорошо, однако похуже прежнего. Люди начали мельчать. Но и тут я возглавлял ваших королевских мушкетеров в опасных стычках, которые отмечены в приказах по роте. Тогда участь моя была завидною! Я считался фаворитом кардинала Мазарини: "Лейтенант, сюда! Лейтенант, туда! Лейтенант, направо! Лейтенант, налево!" Во всей Франции не наносилось удара, в котором ваш покорный слуга не принял участия. Но скоро кардиналу стало мало одной Франции: он послал меня в Англию, для пользы господина Кромвеля. Это тоже был человек далеко не нежный, смею уверить ваше величество! Я имел честь знать его и мог оценить его по достоинству. Мне посулили золотые горы за исполнение поручения. За то, что я выполнил в Англии совсем противоположное тому, ради чего меня послали, меня щедро наградили, сделали капитаном мушкетеров, то есть дали звание, которому все при дворе завидуют, которое дает право идти впереди маршалов Франции!.. И это справедливо, потому что капитан мушкетеров - цвет воинов, король всех храбрецов! 

- Вас сделали капитаном? - переспросил король. - Вы, верно, ошиблись? Вы хотите сказать - лейтенантом? 

- Нет, ваше величество, я никогда не ошибаюсь. 

Ваше величество может поверить: кардинал Мазарини дал мне патент. 

- И что же? 

- Но Мазарини - ваше величество знает это гораздо лучше всякого другого - дает не часто, а иногда отнимает то, что уже дал. Он отнял у меня патент после заключения мира, когда я стал ему не нужен. Разумеется, я не считал себя достойным преемником знаменитого господина де Тревиля, однако мне обещали это место, дали патент, и этим должно было все закончиться.