Дядюшкин сон 2

Дядюшкин сон

Автор: Достоевский Ф.М.

Глава I 

Марья Александровна Москалева, конечно, первая дама в Мордасове, и в этом не может быть никакого сомнения. Она держит себя так, как будто ни в ком не нуждается, а, напротив, все в ней нуждаются. Правда, ее почти никто не любит и даже очень многие искренно ненавидят; но зато ее все боятся, а этого ей и надобно. Такая потребность есть уже признак высокой политики. Отчего, например, Марья Александровна, которая ужасно любит сплетни и не заснет всю ночь, если накануне не узнала чего-нибудь но- венького, - отчего она, при всем этом, умеет себя держать так, что, гля- дя на нее, в голову не придет, чтоб эта сановитая дама была первая сплетница в мире или по крайней мере в Мордасове? Напротив, кажется, сплетни должны исчезнуть в ее присутствии; сплетники - краснеть и дро- жать, как школьники перед господином учителем, и разговор должен пойти не иначе как о самых высоких материях. Она знает, например, про кой-кого из мордасовцев такие капитальные и скандалезные вещи, что расскажи она их при удобном случае, и докажи их так, как она их умеет доказывать, то в Мордасове будет лиссабонское землетрясение. А между тем она очень мол- чалива на эти секреты и расскажет их разве уж в крайнем случае, и то не иначе как самым коротким приятельницам. Она только пугнет, намекнет, что знает, и лучше любит держать человека или даму в беспрерывном страхе, чем поразить окончательно. Это ум, это тактика! - Марья Александровна всегда отличалась между нами своим безукоризненным comme il faut, с ко- торого все берут образец. Насчет comme il faut она не имеет соперниц в Мордасове. Она, например, умеет убить, растерзать, уничтожить каким-ни- будь одним словом соперницу, чему мы свидетели; а между тем покажет вид, что и не заметила, как выговорила это слово. А известно, что такая черта есть уже принадлежность самого высшего общества. Вообще, во всех таких фокусах, она перещеголяет самого Пинетти. Связи у ней огромные. Многие из посещавших Мордасов уезжали в восторге от ее приема и даже вели с ней потом переписку. Ей даже кто-то написал стихи, и Марья Александровна с гордостию их всем показывала. Один заезжий литератор посвятил ей свою повесть, которую и читал у ней на вечере, что произвело чрезвычайно при- ятный эффект. Один немецкий ученый, нарочно приезжавший из Карльсруэ исследовать особенный род червячка с рожками, который водится в нашей губернии, и написавший об этом червячке четыре тома in quarto, так был обворожен приемом и любезностию Марьи Александровны, что до сих пор ве- дет с ней почтительную и нравственную переписку и из самого Карльсруэ. Марью Александровну сравнивали даже, в некотором отношении, с Наполео- ном. Разумеется, это делали в шутку ее враги, более для карикатуры, чем для истины. Но, признавая вполне всю странность такого сравнения, я ос- мелюсь, однако же, сделать один невинный вопрос: отчего, скажите, у На- полеона закружилась наконец голова, когда он забрался уже слишком высо- ко? Защитники старого дома приписывали это тому, что Наполеон не только не был из королевского дома, но даже был и не gentilhomme хорошей поро- ды; а потому, естественно, испугался наконец своей собственной высоты и вспомнил свое настоящее место. Несмотря на очевидное остроумие этой до- гадки, напоминающее самые блестящие времена древнего французского двора, я осмелюсь прибавить в свою очередь: отчего у Марьи Александровны никог- да и ни в каком случае не закружится голова и она всегда останется пер- вой дамой в Мордасове? Бывали, например, такие случаи, когда все говори- ли: " Ну, как-то теперь поступит Марья Александровна в таких затрудни- тельных обстоятельствах?" Но наступали эти затруднительные обстоя- тельства, проходили, и - ничего! Все оставалось благополучно, по-прежне- му, и даже почти лучше прежнего. Все, например, помнят, как супруг ее, Афанасий Матвеич, лишился своего места за неспособностию и слабоумием, возбудив гнев приехавшего ревизора. Все думали, что Марья Александровна падет духом, унизится, будет просить, умолять, одним словом, опустит свои крылышки. Ничуть не бывало: Марья Александровна поняла, что уже ни- чего больше не выпросишь, и обделала свои дела так, что нисколько не ли- шилась своего влияния на общество, и дом ее все еще продолжает считаться первым домом в Мордасове. Прокурорша, Анна Николаевна Антипова, заклятой враг Марьи Александровны, хотя и друг по наружности, уже трубила победу. Но когда увидели, что Марью Александровну трудно сконфузить, то догада- лись, что она гораздо глубже пустила корни, чем думали прежде. 

Кстати, так как уж об нем упомянули, скажем несколько слов и об Афа- насии Матвеиче, супруге Марьи Александровны. Во-первых, это весьма представительный человек по наружности и даже очень порядочных правил; но в критических случаях он как-то теряется и смотрит как баран, который увидал новые ворота. Он необыкновенно сановит, особенно на именинных обедах, в своем белом галстуке. Но вся эта сановитость и представи- тельность - единственно до той минуты, когда он заговорит. Тут уж, изви- ните, хоть уши заткнуть. Он решительно недостоин принадлежать Марье Александровне; это всеобщее мнение. Он и на месте сидел единственно только через гениальность своей супруги. По моему крайнему разумению, ему бы давно пора в огород пугать воробьев. Там, и единственно только там, он мог бы приносить настоящую, несомненную пользу своим соотечест- венникам. И потому Марья Александровна превосходно поступила, сослав Афанасия Матвеича в подгородную деревню, в трех верстах от Мордасова, где у нее сто двадцать душ, - мимоходом сказать, всё состояние, все средства, с которыми она так достойно поддерживает благородство своего дома. Все поняли, что она держала Афанасия Матвеича при себе единственно за то, что он служил и получал жалованье и... другие доходы. Когда же он перестал получать жалованье и доходы, то его тотчас же и удалили за не- годностию и совершенною бесполезностию. И все похвалили Марью Александ- ровну за ясность суждения и решимость характера. В деревне Афанасий Мат- веич живет припеваючи. Я заезжал к нему и провел у него целый час и до- вольно приятно. Он примеряет белые галстухи, собственноручно чистит са- поги, не из нужды, а единственно из любви к искусству, потому что любит, чтоб сапоги у него блестели; три раза в день пьет чай, чрезвычайно любит ходить в баню и - доволен. Помните ли, какая гнусная история заварилась у нас, года полтора назад, по поводу Зинаиды Афанасьевны, единственной дочери Марьи Александровны и Афанасия Матвеича? Зинаида, бесспорно, кра- савица, превосходно воспитана, но ей двадцать три года, а она до сих пор не замужем. Между причинами, которыми объясняют, почему до сих пор Зина не замужем, одною из главных считают эти темные слухи о каких-то стран- ных ее связях, полтора года назад, с уездным учителишкой, - слухи, не умолкнувшие и поныне. До сих пор говорят о какой-то любовной записке, написанной Зиной и которая будто бы ходила по рукам в Мордасове, но ска- жите: кто видел эту записку? Если она ходила по рукам, то куда ж она де- лась? Все об ней слышали, но никто ее не видал. Я, по крайней мере, ни- кого не встретил, кто бы своими глазами видел эту записку. Если вы на- мекнете об этом Марье Александровне, она вас просто не поймет. Теперь предположите, что действительно что-нибудь было и Зина написала записоч- ку (я даже думаю, что это было непременно так): какова же ловкость со стороны Марьи Александровны! каково замято, затушено неловкое, сканда- лезное дело! Ни следа, ни намека! Марья Александровна и внимания не об- ращает теперь на всю эту низкую клевету; а между тем, может быть, бог знает как работала, чтоб спасти неприкосновенною честь своей единствен- ной дочери. А что Зина не замужем, так это понятно: какие здесь женихи? Зине только разве быть за владетельным принцем. Видали ль вы где такую красавицу из красавиц? Правда, она горда, слишком горда. Говорят, что сватается Мозгляков, но вряд ли быть свадьбе. Что же такое Мозгляков? Правда - молод, недурен собою, франт, полтораста незаложенных душ, пе- тербургский. Но ведь, во-первых, в голове не все дома. Вертопрах, бол- тун, с какими-то новейшими идеями! Да и что такое полтораста душ, осо- бенно при новейших идеях? Не бывать этой свадьбе! 

Все, что прочел теперь благосклонный читатель, было написано мною ме- сяцев пять тому назад, единственно из умиления. Признаюсь заранее, я несколько пристрастен к Марье Александровне. Мне хотелось написать что-нибудь вроде похвального слова этой великолепной даме и изобразить все это в форме игривого письма к приятелю, по примеру писем, печатав- шихся когда-то в старое золотое, но, слава богу, невозвратное время в "Северной пчеле" и в прочих повременных изданиях. Но так как у меня нет никакого приятеля и, кроме того, есть некоторая врожденная литературная робость, то сочинение мое и осталось у меня в столе, в виде литературной пробы пера и в память мирного развлечения в часы досуга и удовольствия. Прошло пять месяцев - и вдруг в Мордасове случилось удивительное проис- шествие: рано утром в город въехал князь К. и остановился в доме Марьи Александровны. Последствия этого приезда были неисчислимы. Князь провел в Мордасове только три дня, но эти три дня оставили по себе роковые и неизгладимые воспоминания. Скажу более: князь произвел, в некотором смысле, переворот в нашем городе. Рассказ об этом перевороте, конечно, составляет одну из многознаменательнейших страниц в мордасовских летопи- сях. Эту-то страницу я и решился наконец, после некоторых колебаний, об- работать литературным образом и представить на суд многоуважаемой публи- ки. Повесть моя заключает в себе полную и замечательную историю возвыше- ния, славы и торжественного падения Марьи Александровны и всего ее дома в Мордасове: тема достойная и соблазнительная для писателя. Разумеется, прежде всего нужно объяснить: что удивительного в том, что в город въехал князь К. и остановился у Марьи Александровны, - а для этого, ко- нечно, нужно сказать несколько слов и о самом князе К. Так я и сделаю. К тому же биография этого лица совершенно необходима и для всего дальней- шего хода нашего рассказа. Итак, приступаю. 

Глава II 

Начну с того, что князь К. был еще не бог знает какой старик, а между тем, смотря на него, невольно приходила мысль, что он сию минуту разва- лится: до того он обветшал, или, лучше сказать, износился. В Мордасове об этом князе всегда рассказывались чрезвычайно странные вещи, самого фантастического содержания. Говорили даже, что старичок помешался. Всем казалось особенно странным, что помещик четырех тысяч душ, человек с из- вестным родством, который мог бы иметь, если б захотел, значительное влияние в губернии, живет в своем великолепном имении уединенно, совер- шенным затворником. Многие знавали князя назад тому лет шесть или семь, во время его пребывания в Мордасове, и уверяли, что он тогда терпеть не мог уединения и отнюдь не был похож на затворника. Вот, однако же, все, что я мог узнать о нем достоверного. Когда-то, в свои молодые годы, что, впрочем, было очень давно, князь блестящим образом вступил в жизнь, жуи- ровал, волочился, несколько раз проживался за границей, пел романсы, ка- ламбурил и никогда не отличался блестящими умственными способностями. Разумеется, он расстроил все свое состояние и, в старости, увидел себя вдруг почти без копейки. Кто-то посоветовал ему отправиться в его дерев- ню, которую уже начали продавать с публичного торга. Он отправился и приехал в Мордасов, где и прожил ровно шесть месяцев. Губернская жизнь ему чрезвычайно понравилась, и в эти шесть месяцев он ухлопал все, что у него оставалось, до последних поскребков, продолжая жуировать и заводя разные интимности с губернскими барынями. Человек он был к тому же доб- рейший, разумеется, не без некоторых особенных княжеских замашек, кото- рые, впрочем, в Мордасове считались принадлежностию самого высшего об- щества, а потому, вместо досады, производили даже эффект. Особенно дамы были в постоянном восторге от своего милого гостя. Сохранилось много лю- бопытных воспоминаний. Рассказывали, между прочим, что князь проводил больше половины дня за своим туалетом и, казалось, был весь составлен из каких-то кусочков. Никто не знал, когда и где он успел так рассыпаться. Он носил парик, усы, бакенбарды и даже эспаньолку - все, до последнего волоска, накладное и великолепного черного цвета; белился и румянился ежедневно. Уверяли, что он как-то расправлял пружинками морщины на своем лице и что эти пружины были, каким-то особенным образом, скрыты в его волосах. Уверяли еще, что он носит корсет, потому что лишился где-то ребра, неловко выскочив из окошка, во время одного своего любовного по- хождения, в Италии. Он хромал на левую ногу; утверждали, что эта нога поддельная, а что настоящую сломали ему, при каком-то другом похождении, в Париже, зато приставили новую, какую-то особенную, пробочную. Впрочем, мало ли чего не расскажут? Но верно было, однакоже, то, что правый глаз его был стеклянный, хотя и очень искусно подделанный. Зубы тоже были из композиции. Целые дни он умывался разными патентованными водами, душился и помадился. Помнят, однакоже, что князь тогда уже начинал приметно дряхлеть и становился невыносимо болтлив. Казалось, что карьера его оканчивалась. Все знали, что у него уже не было ни копейки. И вдруг в это время, совершенно неожиданно, одна из ближайших его родственниц, чрезвычайно ветхая старуха, проживавшая постоянно в Париже и от которой он никаким образом не мог ожидать наследства, - умерла, похоронив, ровно за месяц до своей смерти, своего законного наследника. Князь, совершенно неожиданно, сделался ее законным наследником. Четыре тысячи душ велико- лепнейшего имения, ровно в шестидесяти верстах от Мордасова, достались ему одному, безраздельно. Он немедленно собрался для окончания своих дел в Петербург. Провожая своего гостя, наши дамы дали ему великолепный обед, по подписке. Помнят, что князь был очаровательно весел на этом последнем обеде, каламбурил, смешил, рассказывал самые необыкновенные анекдоты, обещался как можно скорее приехать в Духаново (свое новоприоб- ретенное имение) и давал слово, что по возвращении у него будут беспре- рывные праздники, пикники, балы, фейерверки. Целый год после его отъезда дамы толковали об этих обещанных праздниках, ожидая своего милого ста- ричка с ужасным нетерпением. В ожидании же составлялись даже поездки в Духаново, где был старинный барский дом и сад, с выстриженными из акаций львами, с насыпными курганами, с прудами, по которым ходили лодки с де- ревянными турками, игравшими на свирелях, с беседками, с павильонами, с монплезирами и другими затеями. 

Наконец князь воротился, но, к всеобщему удивлению и разочарованию, даже и не заехал в Мордасов, а поселился в своем Духанове совершенным затворником. Распространились странные слухи, и вообще с этой эпохи ис- тория князя становится туманною и фантастическою. Во-первых, рассказыва- ли, что в Петербурге ему не совсем удалось, что некоторые из его родственников, будущие наследники, хотели, по слабоумию князя, выхлопо- тать над ним какую-то опеку, вероятно, из боязни, что он опять все про- мотает. Мало того: иные прибавляли, что его хотели даже посадить в су- масшедший дом, но что какой-то из его родственников, один важный барин, будто бы за него заступился, доказав ясно всем прочим, что бедный князь, вполовину умерший и поддельный, вероятно, скоро и весь умрет, и тогда имение достанется им и без сумасшедшего дома. Повторяю опять: мало ли чего не наскажут, особенно у нас в Мордасове? Все это, как рассказывали, ужасно испугало князя, до того, что он совершенно изменился характером и обратился в затворника. Некоторые из мордасовцев из любопытства поехали к нему с поздравлениямии, но - или не были приняты, или приняты чрезвы- чайно странным образом. Князь даже не узнавал своих прежних знакомых. Утверждали, что он и не хотел узнавать. Посетил его и губернатор. 

Он воротился с известием, что, по его мнению, князь действительно немного помешан, и всегда потом делал кислую мину при воспоминании о своей поездке в Духаново. Дамы громко негодовали. Узнали наконец одну капитальную вещь, именно: что князем овладела какая-то неизвестная Сте- панида Матвеевна, бог знает какая женщина, приехавшая с ним из Петербур- га, пожилая и толстая, которая ходит в ситцевых платьях и с ключами в руках; что князь слушается ее во всем как ребенок и не смеет ступить ша- гу без ее позволения; что она даже моет его своими руками; балует его, носит и тешит как ребенка; что, наконец, она-то и отдаляет от него всех посетителей, и в особенности родственников, которые начали было понемно- гу заезжать в Духаново, для разведок. В Мордасове много рассуждали об этой непонятной связи, особенно дамы. Ко всему этому прибавляли, что Степанида Матвеевна управляет всем имением князя безгранично и самов- ластно; отрешает управителей, приказчиков, прислугу, собирает доходы; но что управляет она хорошо, так что крестьяне благословляют судьбу свою. Что же касается до самого князя, то узнали, что дни его проходят почти сплошь за туалетом, в примеривании париков и фраков; что остальное время он проводит с Степанидой Матвеевной, играет с ней в свои козыри, гадает на картах, изредка выезжая погулять верхом на смирной английской кобыле, причем Степанида Матвеевна непременно сопровождает его в крытых дрожках, на всякий случай, - потому что князь ездит верхом более из кокетства, а сам чуть держится на седле. Видели его иногда и пешком, в пальто и в со- ломенной широкополой шляпке, с розовым дамским платочком на шее, с стек- лышком в глазу и с соломенной корзинкой на левой руке для собирания грибков, полевых цветков, васильков; Степанида же Матвеевна всегда при этом сопровождает его, а сзади идут два саженные лакея и едет, на всякий случай, коляска. Когда же встречается с ним мужик и, остановясь в сторо- не, снимает шапку, низко кланяется и приговаривает: "Здравствуй, батюшка князь, ваше сиятельство, наше красное солнышко!" - то князь немедленно наводит на него свой лорнет, приветливо кивает головой и ласково говорит ему "Bonjour, mon ami, bonjour!", и много подобных слухов ходило в Мор- дасове; князя никак не могли забыть: он жил в таком близком соседстве! Каково же было всеобщее изумление, когда в одно прекрасное утро разнесся слух, что князь, затворник, чудак, своею собственною особою пожаловал в Мордасов и остановился у Марьи Александровны! Все переполошилось и взволновалось. Все ждали объяснений, все спрашивали друг у друга: что это значит? Иные собирались уже ехать к Марье Александровне. Всем приезд князя казался диковинкой. Дамы пересылались записками, собирались с ви- зитами, посылали своих горничных и мужей на разведки. Особенно странным казалось, отчего именно князь остановился у Марьи Александровны, а не у кого другого? Всех более досадовала Анна Николаевна Антипова, потому что князь приходился ей как-то очень дальней родней. Но, чтоб разрешить все эти вопросы, нужно непременно зайти к самой Марье Александровне, к кото- рой милости просим пожаловать и благосклонного читателя. Теперь, правда, еще только десять часов утра, но я уверен, что она не откажется принять своих коротких знакомых. Нас, по крайней мере, примет она непременно. 

Глава III 

Десять часов утра. Мы в доме Марьи Александровны, на Большой улице, в той самой комнате, которую хозяйка, в торжественных случаях, называет своим салоном. У Марьи Александровны есть тоже и будуар. В этом салоне порядочно выкрашены полы и недурны выписные обои. В мебели, довольно не- уклюжей, преобладает красный цвет. Есть камин, над камином зеркало, пе- ред зеркалом бронзовые часы с каким-то амуром, весьма дурного вкуса. Между окнами, в простенках, два зеркала, с которых успели уже снять чех- лы. Перед зеркалами, на столиках, опять часы. У задней стены - превос- ходный рояль, выписанный для Зины: Зина - музыкантша. Около затопленного камина расставлены кресла, по возможности, в живописном беспорядке; меж- ду ними маленький столик. На другом конце комнаты другой стол, накрытый скатертью ослепительной белизны; на нем кипит серебряный самовар и соб- ран хорошенький чайный прибор. Самоваром и чаем заведует одна дама, про- живающая у Марьи Александровны в качестве бедной родственницы, Настасья Петровна Зяблова. Два слова об этой даме. Она вдова, ей за тридцать лет, брюнетка с свежим цветом лица и с живыми темно-карими глазами. Вообще недурна собою. Она веселого характера и большая хохотунья, довольно хит- ра, разумеется, сплетница и умеет обделывать свои делишки. У ней двое детей, где-то учатся. Ей бы очень хотелось выйти еще раз замуж. Держит она себя довольно независимо. Муж ее был военный офицер. 

Сама Марья Александровна сидит у камина в превосходнейшем расположе- нии духа и в светло-зеленом платье, которое к ней идет. Она ужасна обра- дована приездом князя, который в эту минуту сидит наверху за своим туа- летом. Она так рада, что даже не старается скрывать свою радость. Перед ней, стоя, рисуется молодой человек и что-то с одушевлением рассказыва- ет. По глазам его видно, что ему хочется угодить своим слушательницам. Ему двадцать пять лет. Манеры его были бы недурны, но он часто приходит в восторг и, кроме того, с большой претензией на юмор и остроту. Одет отлично, белокур, недурен собою. Но мы уже говорили об нем: это господин Мозгляков, подающий большие надежды. Марья Александровна находит про се- бя, что у него немного пусто в голове, но принимает его прекрасно. Он искатель руки ее дочери Зины, в которую, по его словам, влюблен до безу- мия. Он поминутно обращается к Зине, стараясь сорвать с ее губ улыбку своим остроумием и веселостью. Но та с ним видимо холодна и небрежна. В эту минуту она стоит в стороне, у рояля, и перебирает пальчиками кален- дарь. Это одна из тех женщин, которые производят всеобщее восторженное изумление, когда являются в обществе. Она хороша до невозможности: росту высокого, брюнетка, с чудными, почти совершенно черными глазами, строй- ная, с могучею, дивною грудью. Ее плечи и руки - античные, ножка соблаз- нительная, поступь королевская. Она сегодня немного бледна; но зато ее пухленькие алые губки, удивительно обрисованные, между которыми светят- ся, как нанизанный жемчуг, ровные маленькие зубы, будут вам три дня сниться во сне, если хоть раз на них взглянете. Выражение ее серьезно и строго. Мосье Мозгляков как будто боится ее пристального взгляда; по крайней мере, его как-то коробит, когда он осмеливается взглянуть на нее. Движения ее свысока небрежны. Она одета в простое белое кисейное платье. Белый цвет к ней чрезвычайно идет; впрочем, к ней все идет. На ее пальчике кольцо, сплетенное из чьих-то волос, судя по цвету, - не из маменькиных; Мозгляков никогда не смел спросить ее: чьи это волосы? В это утро Зина как-то особенно молчалива и даже грустна, как будто чем-то озабочена. Зато Марья Александровна готова говорить без умолку, хотя из- редка тоже взглядывает на дочь каким-то особенным, подозрительным взгля- дом, но, впрочем, делает это украдкой, как будто и она тоже боится ее. 

- Я так рада, так рада, Павел Александрович, - щебечет она, - что го- това кричать об этом всем и каждому из окошка. Не говорю уж о том милом сюрпризе, который вы сделали нам, мне и Зине, приехав двумя неделями раньше обещанного; это уж само собой! Я ужасна рада тому, что вы привез- ли сюда этого милого князя. Знаете ли, как я люблю этого очаровательного старичка! Но нет, нет! вы не поймете меня! вы, молодежь, не поймете мое- го восторга, как бы я ни уверяла вас! Знаете ли, чем он был для меня в прежнее время, лет шесть тому назад, помнишь, Зина? Впрочем, я и забыла: ты тогда гостила у тетки... Вы не поверите, Павел Александрович: я была его руководительницей, сестрой, матерью! Он слушался меня как ребенок! было что-то наивное, нежное и облагороженное в нашей связи; что-то даже как-будто пастушеское... Я уж и не знаю, как и назвать! Вот почему он и помнит теперь только об одном моем доме с благодарностию, ce pauvre prince!. Знаете ли, Павел Александрович, что вы, может быть, спасли его тем, что завезли его ко мне! Я с сокрушением сердца думала о нем эти шесть лет. Вы не поверите: он мне снился даже во сне. Говорят, эта чудо- вищная женщина околдовала, погубила его. Но наконец-то вы его вырвали из этих клещей! Нет, надобно воспользоваться случаем и спасти его совершен- но! Но расскажите мне еще раз, как удалось вам все это? Опишите мне под- робнейшим образом всю вашу встречу. Давеча я, впопыпах, обратила только внимание на главное дело, тогда как все эти мелочи, мелочи и составляют, так сказать, настоящий сок! Я ужасно люблю мелочи, даже в самых важных случаях прежде обращаю внимание на мелочи... и... покамест он еще сидит за своим туалетом... 

- Да все то же, что уже рассказывал, Марья Александровна! - с готов- ностию подхватывает Мозгляков, готовый рассказывать хоть в десятый раз, - это составляет для него наслаждение. - Ехал я всю ночь, разумеется, всю ночь не спал, - можете себе представить, как я спешил! - прибавляет он, обращаясь к Зине, - одним словом, бранился, кричал, требовал лоша- дей, даже буянил из-за лошадей на станциях; если б напечатать, вышла бы целая поэма в новейшем вкусе! Впрочем, это в сторону! Ровно в шесть ча- сов утра приезжаю на последнюю станцию, в Игишево. Издрог, не хочу и греться, кричу: лошадей! Испугал смотрительницу с грудным ребенком: те- перь, кажется, у нее пропало молоко... Восход солнца очаровательный. Знаете, эта морозная пыль алеет, серебрится! Не обращаю ни на что внима- ния; одним словом, спешу напропалую! Лошадей взял с бою: отнял у како- го-то коллежского советника и чуть не вызвал его на дуэль. Говорят мне, что четверть часа тому съехал со станции какой-то князь, едет на своих, ночевал. Я едва слушаю, сажусь, лечу, точно с цепи сорвался. Есть что-то подобное у Фета, в какой-то элегии. Ровно в девяти верстах от города, на самом повороте в Светозерскую пустынь, вижу, произошло удивительное со- бытие. Огромная дорожная карета лежит на боку, кучер и два лакея стоят перед нею в недоумении, а из кареты, лежащей на боку, несутся раздираю- щие душу крики и вопли. Думал проехать мимо: лежи себе на боку; не здеш- него прихода! Но превозмогло человеколюбие, которое, как выражается Гей- не, везде суется с своим носом. Останавливаюсь. Я, мой Семен, ямщик - тоже русская душа, спешим на подмогу и, таким образом, вшестером подыма- ем наконец экипаж, ставим его на ноги, которых у него, правда, и нет, потому что он на полозьях. Помогли еще мужики с дровами, ехали в город, получили от меня на водку. Думаю: верно, это тот самый князь! Смотрю: боже мой! он самый и есть, князь Гаврила! Вот встреча! Кричу ему: "Князь! дядюшка!" Он, конечно, почти не узнал меня с первого взгляда; впрочем, тотчас же почти узнал... со второго взгляда. Признаюсь вам, од- нако же, что едва ли он и теперь понимает - кто я таков, и, кажется, принимает меня за кого-то другого, а не за родственника. Я видел его лет семь назад в Петербурге; ну, разумеется, я тогда был мальчишка. Я-то его запомнил: он меня поразил, - ну, а ему-то где ж меня помнить! Рекоменду- юсь; он в восхищении, обнимает меня, а между тем сам весь дрожит от ис- пуга и плачет, ей-богу, плачет: я видел это собственными глазами! То да се, - уговорил его наконец пересесть в мой возок и хоть на один день за- ехать в Мордасов, ободриться и отдохнуть. Он соглашается беспрекослов- но... Объявляет мне, что едет в Светозерскую пустынь, к иеромонаху Миса- илу, которого чтит и уважает; что Степанида Матвеевна, - а уж из нас, родственников, кто не слыхал про Степаниду Матвеевну? - она меня прошло- го года из Духанова помелом прогнала, - что эта Степанида Матвеевна по- лучила письмо такого содержания, что у ней в Москве кто-то при последнем издыхании: отец или дочь, не знаю, кто именно, да и не интересуюсь знать; может быть, и отец и дочь вместе; может быть, еще с прибавкою ка- кого-нибудь племянника, служащего по питейной части... Одним словом, она до того была сконфужена, что дней на десять решилась распроститься с своим князем и полетела в столицу украсить ее своим присутствием. Князь сидел день, сидел другой, примерял парики, помадился, фабрился, загадал было на картах (может быть, даже и на бобах); но стало невмочь без Сте- паниды Матвеевны! приказал лошадей и покатил в Светозерскую пустынь. Кто-то из домашних, боясь невидимой Степаниды Матвеевны, осмелился было возразить; но князь настоял. Выехал вчера после обеда, ночевал в Игише- ве, со станции съехал на заре и, на самом повороте к иеромонаху Мисаилу, полетел с каретой чуть не в овраг. Я его спасаю, уговариваю заехать к общему другу нашему, многоуважаемой Марье Александровне; он говорит про вас, что вы очаровательнейшая дама из всех, которых он когда-нибудь знал, и вот мы здесь, а князь поправляет теперь наверху свой туалет, с помощию своего камердинера, которого не забыл взять с собою и которого никогда и ни в каком случае не забудет взять с собою, потому что согла- сится скорее умереть, чем явиться к дамам без некоторых приготовлений или, лучше сказать - исправлений... Вот и вся история! Eine allerliebste Geschichte! 

- Но какой он юморист, Зина! - вскрикивает Марья Александровна, выс- лушав, - как он это мило рассказывает! Но, послушайте, Поль, - один воп- рос: объясните мне хорошенько ваше родство с князем! Вы называете его дядей? 

- Ей-богу, не знаю, Марья Александровна, как и чем я родня ему: ка- жется, седьмая вода, может быть, даже и не на киселе, а на чем-нибудь другом. Я тут не виноват нисколько; а виновата во всем этом тетушка Аг- лая Михайловна. Впрочем, тетушке Аглае Михайловне больше и делать нече- го, как пересчитывать по пальцам родню; она-то и протурила меня ехать к нему, прошлого лета, в Духаново. Съездила бы сама! Просто-запросто я на- зываю его дядюшкой; он откликается. Вот вам и все наше родство, на се- годняшний день по крайней мере... 

- Но я все-таки повторю, что только один бог мог вас надоумить при- везти его прямо ко мне! Я трепещу, когда воображу себе, чт`о бы с ним было, бедняжкой, если б он попал к кому-нибудь другому, а не ко мне? Да его бы здесь расхватали, разобрали по косточкам, съели! Бросились бы на него, как на рудник, как на россыпь, - пожалуй, обокрали бы его? Вы не можете представить себе, какие здесь жадные, низкие и коварные людишки, Павел Александрович!..

- Ах, боже мой, да к кому же его и привезти, как не к вам, - какие вы, Марья Александровна! - подхватывает Настасья Петровна, вдова, разли- вающая чай. - Ведь не к Анне же Николаевне везти его, как вы думаете? 

- Однако ж, что он так долго не выходит? Это даже странно, - говорит Марья Александровна, в нетерпении вставая с места. 

- Дядюшка-то? Да, я думаю, он еще пять часов будет там одеваться! К тому же так как у него совершенно нет памяти, то он, может быть, и за- был, что приехал к вам в гости. Ведь это удивительнейший человек, Марья Александровна! 

- Ах, полноте, пожалуйста, чт`о вы! 

- Вовсе не чт`о вы, Марья Александровна, а сущая правда! Ведь это по- лукомпозиция, а не человек. Вы его видели шесть лет назад, а я час тому назад его видел. Ведь это полупокойник! Ведь это только воспоминание о человеке; ведь его забыли похоронить! Ведь у него глаза вставные, ноги пробочные, он весь на пружинах и говорит на пружинах! 

- Боже мой, какой вы, однако же, ветреник, как я вас послушаю! - восклицает Марья Александровна, принимая строгий вид. - И как не стыдно вам, молодому человеку, родственнику, говорить так про этого почтенного старичка! Не говоря уже о его беспримерной доброте, - и голос ее прини- мает какое-то трогательное выражение, - вспомните, что это остаток, так сказать, обломок нашей аристократии. Друг мой, mon ami! Я понимаю, что вы ветреничаете из каких-то там ваших новых идей, о которых вы беспре- рывно толкуете. Но боже мой! Я и сама - ваших новых идей! Я понимаю, что основание вашего направления благородно и честно. Я чувствую, что в этих новых идеях новых есть даже что-то возвышенное; но все это не мешает мне видеть и прямую, так сказать, практическую сторону дела. Я жила на све- те, я видела больше вас, и, наконец, я мать, а вы еще молоды! Он стари- чок, и потому, на ваши глаза, смешон! Мало того: вы прошлый раз говорили даже, что намерены отпустить ваших крестьян на волю и что надобно же что-нибудь сделать для века, и все это оттого, что вы начитались там ка- кого-нибудь вашего Шекспира! Поверьте, Павел Александрович, ваш Шекспир давным-давно уже отжил свой век и если б воскрес, то, со всем своим умом, не разобрал бы в нашей жизни ни строчки! Если есть что-нибудь ры- царское и величественное в современном нам обществе, так это именно в высшем сословии. Князь и в кульке князь, князь и в лачуге будет как во дворце! А вот муж Натальи Дмитриевны чуть ли не дворец себе выстроил, - и все-таки он только муж Натальи Дмитриевны, и ничего больше! Да и сама Наталья Дмитриевна, хоть пятьдесят кринолинов на себя налепи, - все-таки останется прежней Натальей Дмитриевной и нисколько не прибавит себе. Вы тоже, отчасти, представитель высшего сословия, потому что от него проис- ходите. Я тоже себя считаю не чужою ему, - а дурное то дитя, которое ма- рает свое гнездо! Но, впрочем, вы сами дойдете до всего этого лучше ме- ня, mon cher Paul, и забудете вашего Шекспира. Предрекаю вам. Я уверена, что вы даже и теперь не искренни, а так только, модничаете. Впрочем, я заболталась. Побудьте здесь, mon cher Paul, я сама схожу наверх и узнаю о князе. Может быть, ему надо чего-нибудь, а ведь с моими людишками... 

И Марья Александровна поспешно вышла из комнаты, вспомня о своих лю- дишках. 

- Марья Александровна, кажется, очень рады, что князь не достался этой франтихе, Анне Николаевне. А ведь уверяла все, что родня ему. То-то разрывается, должно быть, теперь от досады! - заметила Настасья Петров- на; но заметив, что ей не отвечают, и взглянув на Зину и на Павла Алек- сандровича, госпожа Зяблова тотчас догадалась и вышла, как будто за де- лом, из комнаты. Она, впрочем, немедленно вознаградила себя, останови- лась у дверей и стала подслушивать. 

Павел Александрович тотчас же обратился к Зине. Он был в ужасном вол- нении; голос его дрожал. 

- Зинаида Афанасьевна, вы не сердитесь на меня? - проговорил он с робким и умоляющим видом. 

- На вас? За что же? - сказала Зина, слегка покраснев и подняв на не- го чудные глаза. 

- За мой ранний приезд, Зинаида Афанасьевна! Я не вытерпел, я не мог дожидаться еще две недели... Вы мне снились даже во сне. Я прилетел уз- нать мою участь... Но вы хмуритесь, вы сердитесь! Неужели и теперь я не узнаю ничего решительного? 

Зинаида действительно нахмурилась. 

- Я ожидала, что вы заговорите об этом, - отвечала она, снова опустив глаза, голосом твердым и строгим, но в котором слышалась досада. - И так как это ожидание было для меня очень тяжело, то, чем скорее оно разреши- лось, тем лучше. Вы опять требуете, то есть просите, ответа. Извольте, я повторю вам его, потому что мой ответ все тот же, как и прежде: подожди- те! Повторяю вам, - я еще не решилась и не могу вам дать обещание быть вашею женою. Этого не требуют насильно, Павел Александрович. Но, чтобы успокоить вас, прибавляю, что я еще не отказываю вам окончательно. За- метьте еще: обнадеживая вас теперь на благоприятное решение, я делаю это единственно потому, что снисходительна к вашему нетерпению и беспо- койству. Повторяю, что хочу остаться совершенно свободною в своем реше- нии, и если я вам скажу, наконец, что я несогласна, то вы и не должны обвинять меня, что я вас обнадежила. Итак, знайте это. 

- Итак, что же это, что же это! - вскричал Мозгляков жалобным голо- сом. - Неужели это надежда! Могу ли я извлечь хоть какую-нибудь надежу из ваших слов, Зинаида Афанасьевна? 

- Припомните все, что я вам сказала, и извлекайте все, что вам угод- но. Ваша воля! Но я больше ничего не прибавлю. Я вам еще не отказываю, а говорю только: ждите. Но, повторяю вам, я оставляю за собой полное право отказать вам, если мне вздумается. Замечу еще одно, Павел Александрович: если вы приехали раньше положенного для ответа срока, чтоб действовать окольными путями, надеясь на постороннюю протекцию, например, хоть на влияние маменьки, то вы очень ошиблись в расчете. Я тогда прямо откажу вам, слышите ли это? А теперь - довольно, и, пожалуйста, до известного времени не поминайте мне об этом ни слова. 

Вся эта речь была произнесена сухо, твердо и без запинки, как будто заранее заученная. Мосье Поль почувствовал, что остался с носом.В эту минуту воротилась Марья Александровна. За нею, почти тотчас же, госпожа Зяблова. 

- Он, кажется, сейчас сойдет, Зина! Настасья Петровна, скорее, зава- рите нового чаю! - Марья Александровна была даже в маленьком волнении. 

- Анна Николаевна уже присылала наведаться. Ее Анютка прибегала на кухню и расспрашивала. То-то злится теперь! - возвестила Настасья Пет- ровна, бросаясь к самовару. 

- А мне какое дело! - сказала Марья Александровна, отвечая через пле- чо госпоже Зябловой. - Точно я интересуюсь знать, что думает ваша Анна Николаевна? Поверьте, не буду никого подсылать к ней на кухню. И удивля- юсь, решительно удивляюсь, почему вы все считаете меня врагом этой бед- ной Анны Николаевны, да и не вы одна, а все в городе? Я на вас пошлюсь, Павел Александрович! Вы знаете нас обеих, - ну из чего я буду врагом ее? За первенство? Но я равнодушна к этому первенству. Пусть ее, пусть будет первая! Я первая готова поехать к ней, поздравить ее с первенством. И наконец - все это несправедливо. Я заступлюсь за нее, я обязана за нее заступиться! На нее клевещут. За что вы все на нее нападаете? она молода и любит наряды, - за это, что ли? Но, по-моему, уж лучше наряды, чем что-нибудь другое, вот как Наталья Дмитриевна, которая - такое любит, что и сказать нельзя. За то ли, что Анна Николаевна ездит по гостям и не может посидеть дома? Но боже мой! Она не получила никакого образования, и ей, конечно, тяжело раскрыть, например, книгу или заняться чем-нибудь две минуты сряду. Она кокетничает и делает из окна глазки всем, кто ни пройдет по улице. Но зачем же уверяют ее, что она хорошенькая, когда у ней только белое лицо и больше ничего? Она смешит в танцах, - соглаша- юсь! Но зачем же уверяют ее, что она прекрасно полькирует? На ней невоз- можные наколки и шляпки, - но чем же виновата она, что ей бог не дал вкусу, а, напротив, дал столько легковерия. Уверьте ее, что хорошо при- колоть к волосам конфетную бумажку, она и приколет. Она сплетница, - но это здешняя привычка: кто здесь не сплетничает? К ней ездит Сушилов со своими бакенбардами и утром, и вечером, и чуть ли не ночью. Ах, боже мой! еще бы муж козырял в карты до пяти часов утра! К тому же здесь столько дурных примеров! Наконец, это еще, может быть, и клевета. Сло- вом, я всегда, всегда заступлюсь за нее!.. Но боже мой! вот и князь! Это он, он! Я узнаю его! Я узнаю его из тысячи! Наконец-то я вас вижу, mon prince! - вскричала Марья Александровна и бросилась навстречу вошедшему князю. 

Глава IV 

С первого, беглого взгляда вы вовсе не сочтете этого князя за старика и, только взглянув поближе и попристальнее, увидите, что это какой-то мертвец на пружинах. Все средства искусства употреблены, чтоб закостюми- ровать эту мумию в юношу. Удивительные парик, бакенбарды, усы и эс- паньолка, превосходнейшего черного цвета закрывают половину лица. Лицо набеленное и нарумяненное необыкновенно искусно, и на нем почти нет мор- щин. Куда они делись? - неизвестно. Одет он совершенно по моде, точно вырвался из модной картинки. На нем какая-то визитка или что-то подоб- ное, ей-богу, не знаю, что именно, но только что-то чрезвычайно модное и современное, созданное для утренних визитов. Перчатки, галстук, жилет, белье и все прочее - все это ослепительной свежести и изящного вкуса. Князь немного прихрамывает, но прихрамывает так ловко, как будто и это необходимо по моде. В глазу его стеклышко, в том самом глазу, который и без того стеклянный. Князь пропитан духами. Разговаривая, он как-то осо- бенно протягивает иные слова, - может быть, от старческой немощи, может быть, оттого, что все зубы вставные, может быть, и для пущей важности. Некоторые слоги он произносит необыкновенно сладко, особенно напирая на букву э. Да у него как-то выходит ддэ, но только еще немного послаще. Во всех манерах его что-то небрежное, заученное в продолжение всей фран- товской его жизни. Но вообще, если и сохранилось что-нибудь от этой прежней, франтовской его жизни, то сохранилось уже как-то бессозна- тельно, в виде какого-то неясного воспоминания, в виде какой-то пережи- той, отпетой старины, которую, увы! не воскресят никакие косметики, кор- сеты, парфюмеры и парикмахеры. И потому лучше сделаем, если заранее признаемся, что старичок если и не выжил еще из ума, то давно уже выжил из памяти и поминутно сбивается, повторяется и даже совсем завирается. Нужно даже уменье, чтоб с ним говорить. Но Марья Александровна надеется на себя и, при виде князя, приходит в неизреченный восторг. 

- Но вы ничего, ничего не переменились! - восклицает она, хватая гос- тя за обе руки и усаживая его в покойное кресло. - Садитесь, садитесь, князь! Шесть лет, целых шесть лет не видались, и ни одного письма, даже ни строчки во все это время! О, как вы виноваты передо мною, князь! Как я зла была на вас, mon cher prince! Но - чаю, чаю! Ах, боже мой, Нас- тасья Петровна, чаю! 

- Благодарю, бла-го-дарю, вин-но-ват! - шепелявит князь (мы забыли сказать, что он немного шепелявит, но и это делает как будто по моде). - Ви-но-ват! и представьте себе, еще прошлого года непре-менно хотел сюда ехать, - прибавляет он, лорнируя комнату. - Да напугали: тут, говорят, хо-ле-ра была. 

- Нет, князь, у нас не было холеры, - говорит Марья Александровна. 

- Здесь был скотский падеж, дядюшка!- вставляет Мозгляков, желая от- личиться. Марья Александровна обмеривает его строгим взглядом. 

- Ну да, скотский па-деж или что-то в этом роде... Я и остался. Ну, как ваш муж, моя милая Анна Николаевна? Все по своей проку-рорской час- ти? 

- Н-нет, князь, - говорит Марья Александровна, немного заикаясь. - Мой муж не про-ку-рор... 

- Бьюсь об заклад, что дядюшка сбился и принимает вас за Анну Никола- евну Антипову! - вскрикивает догадливый Мозгляков, но тотчас спохватыва- ется, замечая, что и без этих пояснений Марью Александровну как будто всю покоробило. 

- Ну да, да, Анну Николаевну, и-и... (я все забываю!). Ну да, Анти- повну, именно Анти-повну, - подтверждает князь. 

- Н-нет, князь, вы очень ошиблись, - говорит Марья Александровна с горькой улыбкой. - Я вовсе не Анна Николаевна и, признаюсь, никак не ожидала, что вы меня не узнаете! Вы меня удивили, князь! Я ваш бывший друг, Марья Александровна Москалева. Помните, князь, Марью Александров- ну?.. 

- Марью А-лекс-анд-ровну! представьте себе! а я именно по-ла-гал, что вы-то и есть( как ее) - ну да! Анна Васильевна... C'est delicieux! Зна- чит, я не туда заехал. А я думал, мой друг, что ты именно ве-зешь меня к этой Анне Матвеевне. C'est charmant! Впрочем, это со мной часто случает- ся... Я часто не туда заезжаю. Я вообще доволен, всегда доволен, что б ни случилось. Так вы не Настасья Ва-сильевна? Это инте-ресно... 

- Марья Александровна, князь, Марья Александровна! О, как вы виноваты передо мной! Забыть своего лучшего, лучшего друга! 

- Ну да, луч-шего друга... pardon, pardon! - шепелявит князь, загля- дываясь на Зину. 

- А это дочь моя, Зина. Вы еще не знакомы, князь. Ее не было в то время, когда вы были здесь, помните, в -м году? 

- Это ваша дочь! Charmante, charmante! - бормочет князь, с жадностью лорнируя Зину. - Mais quelle beaute! - шепчет он, видимо пораженный. 

- Чаю, князь, - говорит Марья Александровна, привлекая внимание князя на казачка, стоящего перед ним с подносом в руках. Князь берет чашку и засматривается на мальчика, у которого пухленькие и розовые щечки. 

- А-а-а, это ваш мальчик? - говорит он. - Какой хо-ро-шенький мальчик!.. и-и-и, верно, хо-ро-шо.. ведет себя? 

- Но, князь, - поспешно перебивает Марья Александровна, - я слышала об ужаснейшем происшествии! Признаюсь, я была вне себя от испуга... Не ушиблись ли вы? Смотрите! этим пренебрегать невозможно... 

- Вывалил! вывалил! кучер вывалил! - восклицает князь с необыкновен- ным одушевлением. - Я уже думал, что наступает светопреставление или что-нибудь в этом роде, и так, признаюсь, испугался, что - прости меня, угодник! - небо с овчинку показалось! Не ожидал, не ожи-дал! совсем не о-жи-дал! И во всем этом мой кучер Фе-о-фил виноват! Я уж на тебя во всем надеюсь, мой друг: распорядись и разыщи хорошенько. Я у-ве-рен, что он на жизнь мою по-ку-шался. 

- Хорошо, хорошо, дядюшка! - отвечает Павел Александрович. - Все ра- зыщу! Только послушайте, дядюшка! Простите-ка его, для сегодняшнего дня, а? Как вы думаете? 

- Ни за что не прощу! Я уверен, что он на жизнь мою поку-шался! Он и еще Лаврентий, которого я дома оставил. Вообразите: нахватался, знаете, каких-то новых идей! Отрицание какое-то в нем явилось... Одним словом: коммунист, в полном смысле слова! Я уж и встречаться с ним боюсь! 

- Ах, какую вы правду сказали, князь, - восклицает Марья Александров- на. - Вы не поверите, как я сама страдаю от этих негодных людишек! Вооб- разите: я теперь переменила двух из моих людей, и признаюсь, они так глупы, что я просто бьюсь с ними с утра до вечера. Вы не поверите, как они глупы, князь! 

- Ну да, ну да! Но, признаюсь вам, я даже люблю, когда лакей отчасти глуп, - замечает князь, который, как и все старички, рад, когда болтовню его слушают с подобострастием. - К лакею это как-то идет, - и даже сос- тавляет его достоин-ство, если он чистосердечен и глуп. Разумеется, в иных только слу-ча-ях. Са-но-ви-тости в нем оттого как-то больше, тор-жественность какая-то в лице у него является; одним словом, благо- воспитанности больше, а я прежде всего требую от человека бла-го-воспи- тан-ности. Вот у меня Те-рен-тий есть. Ведь ты помнишь, мой друг, Те-рен-тия? Я, как взглянул на него, так и предрек ему с первого раза: быть тебе в швейцарах! Глуп фе-но-менально! смотрит, как баран на воду! Но какая са-но-витость, какая торжественность! Кадык такой, светло-розо- вый! Ну, а - ведь это в белом галстухе и во всем параде составляет эф- фект. Я душевно его полюбил. Иной раз смотрю на него и засматриваюсь: решительно диссертацию сочиняет, - такой важный вид! одним словом, нас- тоящий немецкий философ Кант или, еще вернее, откормленный жирный индюк. Совершенный comme il faut для служащего человека!.. 

Марья Александровна хохочет с самым восторженным увлечением и даже хлопает в ладошки. Павел Александрович вторит ей от всего сердца: его чрезвычайно занимает дядя. Захохотала и Настасья Петровна. Улыбнулась даже и Зина. 

- Но сколько юмору, сколько веселости, сколько в вас остроумия, князь! - восклицает Марья Александровна. - Какая драгоценная способность подметить самую тонкую, самую смешную черту!.. И исчезнуть из общества, запереться на целых пять лет! С таким талантом! Но вы бы могли писать, князь! Вы бы могли повторить Фонвизина, Грибоедова, Гоголя!.. 

- Ну да, ну да! - говорит вседовольный князь, - я могу пов-то-рить... и, знаете, я был необыкновенно остроумен в прежнее время. Я даже для сцены во-де-виль написал... Там было несколько вос-хи-ти-тельных купле- тов! Впрочем, его никогда не играли... 

- Ах, как бы это мило было прочесть! И знаешь, Зина, вот теперь бы кстати! У нас же сбираются составить театр, - для патриотического по- жертвования, князь, в пользу раненых... вот бы ваш водевиль! 

- Конечно! Я даже опять готов написать... впрочем, я его совершенно за-был. Но, помню, там было два-три каламбура таких, что (и князь поце- ловал свою ручку)... И вообще, когда я был за гра-ни-цей, я производил настоящий fu-ro-re. Лорда Байрона помню. Мы были на дружеской но-ге. Восхитительно танцевал краковяк на Венском конгрессе. 

- Лорд Байрон, дядюшка! помилуйте, дядюшка, что вы? 

- Ну да, лорд Байрон. Впрочем, может быть, это был и не лорд Байрон, а кто-нибудь другой. Именно, не лорд Байрон, а один поляк! Я теперь со- вершенно припоминаю. И пре-ори-ги-нальный был этот по-ляк: выдал себя за графа, а потом оказалось, что он был какой-то кухмистер. Но только вос-хи-ти-тельно танцевал краковяк и, наконец, сломал себе ногу. Я еще тогда на этот случай стихи сочинил: 

Наш поляк 

Танцевал краковяк... А там... а там, вот уж дальше и не припомню... 

А как ногу сломал, 

Танцевать перестал. 

- Ну, уж верно, так, дядюшка? - восклицает Мозгляков, все более и бо- лее приходя в вдохновенье. 

- Кажется, что так, друг мой, - отвечает дядюшка, - или что-нибудь по-добное. Впрочем, может быть, и не так, но только преудачные вышли стишки... Вообще я теперь забыл некоторые происшествия. Это у меня от занятий. 

- Но скажите, князь, чем же вы все это время занимались в вашем уеди- нении? - интересуется Марья Александровна. - Я так часто думала о вас, mon cher prince, что, признаюсь, на этот раз сгораю нетерпением узнать об этом подробнее... 

- Чем занимался? Ну, вообще, знаете, много за-ня-тий. Когда - отдыха- ешь; а иногда, знаете, хожу, воображаю разные вещи... 

- У вас, должно быть, чрезвычайно сильное воображение, дядюшка? 

- Чрезвычайно сильное, мой милый. Я иногда такое воображу, что даже сам себе потом у-див-ляюсь. Когда я был в Кадуеве... A propos! ведь ты, кажется, кадуевским вице-губернатором был? 

- Я, дядюшка? Помилуйте, что вы! - восклицает Павел Александрович. 

- Представь себе, мой друг! а я тебя все принимал за вице-губернато- ра, да и думаю: что это у него как будто бы вдруг стало совсем другое ли-цо?.. У того, знаешь, было лицо такое о-са-нистое, умное. Не-о-бык-новенно умный был человек и все стихи со-чи-нял на разные слу- чаи. Немного, этак сбоку, на бубнового короля был похож... 

- Нет, князь, - перебивает Марья Александровна, - клянусь, вы погуби- те себя такой жизнию! Затвориться на пять лет в уединение, никого не ви- дать, ничего не слыхать! Но вы погибший человек, князь! Кого хотите спросите из тех, кто вам предан, и вам всякий скажет, что вы - погибший человек! 

- Неужели? - восклицает князь. 

- Уверяю вас; я говорю вам как друг, как сестра ваша! Я говорю вам потому, что вы мне дороги, потому что память о прошлом для меня священ- на! Какая выгода была бы мне лицемерить? Нет, вам нужно до основания из- менить вашу жизнь, - иначе вы заболеете, вы истощите себя, вы умрете... 

- Ах, боже мой! Неужели так скоро умру! - восклицает испуганный князь. - И представьте себе, вы угадали: меня чрезвычайно мучит геморой, особенно с некоторого времени... И когда у меня бывают припадки, то во- обще у-ди-ви-тельные при этом симптомы... (я вам подробнейшим образом их опишу). Во-первых... 

- Дядюшка, это вы в другой раз расскажете, - подхватывает Павел Алек- сандрович, - а теперь... не пора ли нам ехать? 

- Ну да! пожалуй, в другой раз. Это, может быть, и не так интересно слушать. Я теперь соображаю... Но все-таки это чрезвычайно любопытная болезнь. Есть разные эпизоды... Напомни мне, мой друг, я тебе ужо вече- ром расскажу один случай в под-роб-ности... 

- Но послушайте, князь, вам бы попробовать лечиться за границей, - перебивает еще раз Марья Александровна. 

- За границей! Ну да, ну да! Я непременно поеду за границу. Я помню, когда я был за границей в двадцатых годах, там было у-ди-ви-тельно весе- ло. Я чуть-чуть не женился на одной виконтессе, француженке. Я тогда был чрезвычайно влюблен и хотел посвятить ей всю свою жизнь. Но, впрочем, женился не я, а другой и восторжествовал, один немецкий барон; он еще потом некоторое время в сумасшедшем доме сидел. 

- Но, cher prince, я к тому говорила, что вам надо серьезно подумать о своем здоровье. За границей такие медики... и, сверх того, чего стоит уже одна перемена жизни! Вам решительно надо бросить, хоть на время, ва- ше Духаново. 

- Неп-ре-менно! Я уже давно решился и, знаете, намерен лечиться гид-ро-па-тией. 

- Гидропатией? 

- Гидропатией. Я уже лечился раз гид-ро-па-тией. Я был тогда на во- дах. Там была одна московская барыня, я уж фамилью забыл, но только чрезвычайно поэтическая женщина, лет семидесяти была. При ней еще нахо- дилась дочь, лет пятидесяти, вдова, с бельмом на глазу. Та тоже чуть-чуть не стихами говорила. Потом еще с ней несчастный случай вы-шел: свою дворовую девку, осердясь, убила и за то под судом была. Вот и взду- мали они меня водой лечить. Я, признаюсь, ничем не был болен; ну, прис- тали ко мне:" Лечись да лечись!" Я, из деликатности, и начал пить воду; думаю: и в самом деле легче сде-лается. Пил-пил, пил-пил, выпил целый водопад, и, знаете, эта гидропатия полезная вещь и ужасно много пользы мне принесла, так что если б я наконец не забо-лел, то уверяю вас, что был бы совершенно здоров... 

- Вот это совершенно справедливое заключенье, дядюшка! Скажите, дя- дюшка, вы учились логике? 

- Боже мой! какие вы вопросы задаете! - строго замечает скандализиро- ванная Марья Александровна. 

- Учился, друг мой, но только очень давно. Я и философии обучался в Германии, весь курс прошел, но только тогда же все совершенно забыл. Но... признаюсь вам... вы меня так испугали этими болезнями, что я... весь расстроен. Впрочем, я сейчас ворочусь... 

- Но куда же вы, князь? - вскрикивает удивленная Марья Александровна. 

- Я сейчас, сейчас... Я только записать одну новую мысль... au revoir... 

- Каков? - вскрикивает Павел Александрович и заливается хохотом. 

Марья Александровна теряет терпенье. 

- Не понимаю, решительно не понимаю, чему вы смеетесь! - начинает она с горячностию. - Смеяться над почтенным старичком, над родственником, подымать на смех каждое его слово, пользуясь ангельской его добротою! Я краснела за вас, Павел Александрович! Но, скажите, чем он смешон, по-ва- шему? Я ничего не нашла в нем смешного. 

- Что он не узнает людей, что он иногда заговаривается? 

- Но это следствие ужасной жизни его, ужасного пятилетнего заключения под надзором этой адской женщины. Его надо жалеть, а не смеяться над ним. Он даже меня не узнал; вы были сами свидетелем. Это уже, так ска- зать, вопиет! Его, решительно, надо спасти! Я предлагаю ему ехать за границу, единственно в надежде, что он, может быть, бросит эту... тор- говку! 

- Знаете ли что? его надо женить, Марья Александровна! - восклицает Павел Александрович. 

- Опять! Но вы неисправимы после этого, мсье Мозгляков! 

- Нет, Марья Александровна, нет! В этот раз я говорю совершенно серьезно! Почему ж не женить? Это тоже идея! C'est une idee comme une autre! Чем может это повредить ему, скажите, пожалуйста? Он, напротив, в таком положении, что подобная мера может только спасти его! По закону, он еще может жениться. Во-первых, он будет избавлен от этой пройдохи (извините за выражение). Во-вторых, и главное, представьте себе, что он выберет девушку или, еще лучше, вдову, милую, добрую, умную, нежную и, главное, бедную, которая будет ухаживать за ним, как дочь, и поймет, что он ее облагодетельствовал, назвав своею женою. А что же ему лучше, как не родное, как не искреннее и благородное существо, которое беспрерывно будет подле него вместо этой... бабы? Разумеется, она должна быть хоро- шенькая, потому что дядюшка до сих пор еще любит хорошеньких. Вы замети- ли, как он заглядывался на Зинаиду Афанасьевну? 

- Да где же вы найдете такую невесту? - спрашивает Настасья Петровна, прилежно слушавшая. 

- Вот так сказали; да хоть бы вы, если только угодно! Позвольте спро- сить: чем вы не невеста князю? Во-первых - вы хорошенькая, во-вторых - вдова, в третьих - благородная, в-четвертых - бедная (потому что вы действительно небогатая), в-пятых - вы очень благоразумная дама, следственно, будете любить его, держать его в хлопочках, прогоните ту барыню в толчки, повезете его за границу, будете кормить его манной каш- кой и конфектами, все это ровно до той минуты, когда он оставит сей бренный мир, что будет ровно через год, а может быть, и через два месяца с половиною. Тогда вы - княгиня, вдова, богачка и, в награду за вашу ре- шимость, выходите замуж за маркиза или за генерал-интенданта! C'est joli, не правда ли? 

- Фу ты, боже мой! да я бы, мне кажется, влюбилась в него, голубчика, из одной благодарности, если б он только сделал мне предложение! - воск- лицает госпожа Зяблова, и темные выразительные глаза ее засверкали. - Только все это - вздор! 

- Вздор? хотите, это будет не вздор? Попросите-ка меня хорошенько и потом палец мне отрежьте, если же сегодня же не будете его невестою! Да нет ничего легче уговорить или сманить на что-нибудь дядюшку! Он на все говорит: "Ну да, ну да!" - сами слышали. Мы его женим так, что он и не услышит. Пожалуй, обманем и женим; да ведь для его же пользы, помилосер- дуйте!.. Хоть бы вы принарядились на всякий случай, Настасья Петровна! 

Восторг мсье Мозглякова переходит даже в азарт. У госпожи Зябловой, как ни рассудительна она, потекли, однако же, слюнки. 

- Да уж я и без вас знаю, что сегодня совсем замарашка, - отвечает она. - Совсем опустилась, давно не мечтаю. Вот и выехала такая мадам Грибусье... А что, в самом деле, я кухаркой кажусь? 

Все это время Марья Александровна сидела с какой-то странной миною в лице. Я не ошибусь, если скажу, что она слушала странное предложение Павла Александровича с каким-то испугом, как-то оторопев... Наконец она опомнилась. 

- Все это, положим, очень хорошо, но все это вздор и нелепость, а главное, совершенно некстати, - резко прерывает она Мозглякова. 

- Но почему же, добрейшая Марья Александровна, почему же это вздор и некстати? 

- По многим причинам, а главное, потому, что вы у меня в доме, что князь - мой гость и что я никому не позволю забыть уважение к моему до- му. Я принимаю ваши слова не иначе как за шутку, Павел Александрович. Но слава богу! вот и князь! 

- Вот и я! - кричит князь, входя в комнату. - Удивительно, cher ami, сколько у меня сегодня разных идей.А другой раз, может быть, ты и не по- веришь тому, как будто их совсем не бывает. Так и сижу целый день. 

- Это, дядушка, вероятно, от сегодняшнего падения. Это потрясло ваши нервы, и вот... 

- Я и сам, мой друг, этому же приписываю и нахожу этот случай даже по-лез-ным; так что я решился простить моего Фео-фи-ла. Знаешь что? мне кажется, он не покушался на мою жизнь; ты думаешь? Притом же он и без того был недавно наказан, когда ему бороду сбрили. 

- Бороду сбрили, дядюшка! Но у него борода с немецкое государство? 

- Ну да, с немецкое государство. Вообще, мой друг, ты совершенно справедлив в своих за-клю-че-ниях. Но это искусственная. И представьте себе, какой случай: вдруг присылают мне прейс-курант. Получены вновь из-за границы превосходнейшие кучерские и господские бо-ро-ды, равномер- но бакенбарды, эспаньолки, усы и прочее, и все это лучшего ка-чес-тва и по самым умеренным ценам. Дай, думаю, выпишу бо-ро-ду, хоть поглядеть, - чт`о такое? Вот и выписал я бороду кучерскую, - действительно, борода заглядение! Но оказывается, что у Феофила своя собственная чуть не в два раза больше. Разумеется, возникло недоумение: сбрить ли свою или прис- ланную назад отослать, а носить натуральную? Я думал-думал и решил, что уж лучше носить искусственную. 

- Вероятно, потому, что искусство выше натуры, дядюшка! 

- Именно потому. И сколько ему страданий стоило, когда ему бороду сбрили! Как будто со всей своей карьерой, с бородой расставался... Но не пора ли нам ехать, мой милый? 

- Я готов, дядюшка. 

- Но я надеюсь, князь, что вы только к одному губернатору! - в волне- нии восклицает Марья Александровна. - Вы теперь мой, князь, и принадле- жите моему семейству на целый день. Я, конечно, ничего вам не буду гово- рить про здешнее общество. Может быть, вы пожелаете быть у Анны Никола- евны, и я не вправе разочаровывать: к тому же я вполне уверена, что вре- мя покажет свое. Но помните одно, что я ваша хозяйка, сестра, мамка, нянька на весь этот день, и, признаюсь, я трепещу за вас, князь! Вы не знаете, нет, вы не знаете вполне этих людей, по крайней мере, до време- ни!.. 

- Положитесь на меня, Марья Александровна. Все, как я вам обещал, так будет, - говорит Мозгляков. 

- Уж вы, ветреник! положись на вас! Я вас жду к обеду, князь. Мы обе- даем рано. И как я жалею, что на этот случай муж мой в деревне! как бы рад он был вас увидеть! Он так вас уважает, так душевно вас любит! 

- Ваш муж? А у вас есть и муж? - спрашивает князь. 

- Ах, боже мой! как вы забывчивы, князь! Но вы совершенно, совершенно забыли все прежнее! Мой муж, Афанасий Матвеич, неужели вы его не помни- те? Он теперь в деревне, но вы тысячу раз его видели прежде. Помните, князь: Афанасий Матвеич?.. 

- Афанасий Матвеич! в деревне, представьте себе, mais c'est delicieux! Так у вас есть и муж? Какой странный, однако же, случай! Это точь-в-точь как есть один водевиль: муж в дверь, а жена в ... позвольте, вот и забыл! только куда-то и жена тоже поехала, кажется в Тулу или в Ярославль, одним словом, выходит как-то очень смешно.

- Муж в дверь, а жена в Тверь, дядюшка, - подсказывает Мозгляков. 

- Ну-ну! да-да! благодарю тебя, друг мой, именно в Тверь, charmant, charmant! так что оно и складно выходит. Ты всегда в рифму попадаешь, мой милый! То-то я помню: в Ярославль или в Кострому, но только куда-то и жена тоже поехала! Charmant, charmant! Впрочем, я немного забыл, о чем начал говорить... да! итак, мы едем, друг мой. Au revoir, madame, adieu, ma charmante demoiselle, - прибавил князь, обращаясь к Зине и целуя кон- чики своих пальцев. 

- Обедать, обедать, князь! Не забудьте возвратиться скорее! - кричит вслед Марья Александровна. 

Глава V 

- Вы бы, Настасья Петровна, взглянули на кухне, - говорит она, прово- див князя. - У меня есть предчувствие, что этот изверг Никитка непремен- но испортит обед! Я уверена, что он уже пьян... 

Настасья Петровна повинуется. Уходя, она подозрительно взглядывает на Марью Александровну и замечает в ней какое-то необыкновенное волнение. Вместо того чтоб идти присмотреть за извергом Никиткой, Настасья Петров- на проходит в зал, оттуда коридором в свою комнату, оттуда в темную ком- натку, вроде чуланчика, где стоят сундуки, развешана кой-какая одежда и сохраняется в узлах черное белье всего дома. Она на цыпочках подходит к запертым дверям, скрадывает свое дыхание, нагибается, смотрит в замочную скважину и подслушивает. Эта дверь - одна из трех дверей той самой ком- наты, где остались теперь Зина и ее маменька, - всегда наглухо заперта и заколочена. 

Марья Александровна считает Настасью Петровну плутоватой, но чрезвы- чайно легкомысленной женщиной. Конечно, ей приходила иногда мысль, что Настасья Петровна не поцеремонится и подслушать. Но в настоящую минуту госпожа Москалева так занята и взволнована, что совершенно забыла о не- которых предосторожностях. Она садится в кресло и значительно взглядыва- ет на Зину. Зина чувствует на себе этот взгляд, и какая-то неприятная тоска начинает щемить ее сердце. 

- Зина! 

Зина медленно оборачивает к ней свое бледное лицо и подымает свои черные задумчивые глаза. 

- Зина, я намерена поговорить с тобой о чрезвычайно важном деле. 

Зина оборачивается совершенно к своей маменьке, складывает свои руки и стоит в ожидании. В лице ее досада и насмешка, что, впрочем, она ста- рается скрыть. 

- Я хочу тебя спросить, Зина, как показался тебе, сегодня, этот Мозг- ляков? 

- Вы уже давно знаете, как я о нем думаю, - нехотя отвечает Зина. 

- Да, mon enfant; но мне кажется, он становится как-то уж слишком на- вязчивым с своими... исканиями. 

- Он говорит, что влюблен в меня, и навязчивость его извинительна. 

- Странно! Ты прежде не извиняла его так... охотно. Напротив, всегда на него нападала, когда я заговорю об нем. 

- Странно и то, что вы всегда защищали и непременно хотели, чтоб я вышла за него замуж, а теперь первая на него нападаете. 

- Почти. Я не запираюсь, Зина: я желала тебя видеть за Мозгляковым. Мне тяжело было видеть твою беспрерывную тоску, твои страдания, которые я в состоянии понять (что бы ты ни думала обо мне!) и которые отравляют мой сон по ночам. Я уверилась, наконец, что одна только значительная пе- ремена в твоей жизни может спасти тебя! И перемена эта должна быть - за- мужество. Мы небогаты и не можем ехать, например, за границу. Здешние ослы удивляются, что тебе двадцать три года и ты не замужем, и сочиняют об этом истории. Но неужели ж я тебя выдам за здешнего советника или за Ивана Ивановича, нашего стряпчего? Есть ли для тебя здесь мужья? Мозгля- ков, конечно, пуст, но он все-таки лучше их всех. Он порядочной фамилии, у него есть родство, у него есть полтораста душ; это все-таки лучше, чем жить крючками да взятками да бог знает какими приключениями; потому я и бросила на него мои взгляды. Но, клянусь тебе, я никогда не имела насто- ящей к нему симпатии. Я уверена, что сам всевышний предупреждал меня. И если бы бог послал, хоть теперь, что-нибудь лучше - о! как хорошо тогда, что ты еще не дала ему слова! ты ведь сегодня ничего не сказала ему на- верное, Зина? 

- К чему так кривляться, маменька, когда все дело в двух словах? - раздражительно проговорила Зина. 

- Кривляться, Зина, кривляться! и ты могла сказать такое слово мате- ри? Но что я! Ты давно уже не веришь своей матери! Ты давно уже считаешь меня своим врагом, а не матерью. 

- Э, полноте, маменька! Нам ли с вами за слово спорить! Разве мы не понимаем друг друга? Было, кажется, время понять! 

- Но ты оскорбляешь меня, дитя мое! Ты не веришь, что я готова реши- тельно на все, чтоб устроить судьбу твою! 

Зина взглянула на мать насмешливо и с досадою. 

- Уж не хотите ли вы меня выдать за этого князя, чтоб устроить судьбу мою? - спросила она с странной улыбкой. 

- Я ни слова не говорила об этом, но к слову скажу, что если б случи- лось тебе выйти за князя, то это было бы счастьем твоим, а не безуми- ем... 

- А я нахожу, что это просто вздор! - запальчиво воскликнула Зина. - Вздор! вздор! Я нахожу еще, маменька, что у вас слишком много поэтичес- ких вдохновений, вы женщина-поэт, в полном смысле этого слова; вас здесь и называют так. У вас беспрерывно проекты. Невозможность и вздорность их вас не останавливают. Я предчувствовала, когда еще князь здесь сидел, что у вас это на уме. Когда дурачился Мозгляков и уверял, что надо же- нить этого старика, я прочла все мысли на вашем лице. Я готова биться об заклад, что вы об этом думаете и теперь с этим же ко мне подъезжаете. Но так как ваши беспрерывные проекты насчет меня начинают мне до смерти на- доедать, начинают мучить меня, то прошу вас не говорить мне об этом ни слова, слышите ли, маменька, - ни слова, и я бы желала, чтоб вы это за- помнили! - Она задыхалась от гнева. 

- Ты дитя, Зина, - раздраженное, больное дитя! - отвечала Марья Алек- сандровна растроганным, слезящимся голосом. - Ты говоришь со мной непоч- тительно и оскорбляешь меня. Ни одна мать не вынесла бы того, что я вы- ношу от тебя ежедневно! Но ты раздражена, ты больна, ты страдаешь, а я мать и прежде всего христианка. Я должна терпеть и прощать. Но одно сло- во, Зина: если б я и действительно мечтала об этом союзе, - почему имен- но ты считаешь все это вздором? По-моему, Мозгляков никогда не говорил умнее давешнего, когда доказывал, что князю необходима женитьба, конеч- но, не на этой чумичке Настасье. Тут уж он заврался. 

- Послушайте, маменька! скажите прямо: вы это спрашиваете только так, из любопытства, или с намерением? 

- Я спрашиваю только: почему это кажется тебе таким вздором? 

- Ах, досада! ведь достанется же такая судьба! - восклицает Зина, топнув ногою от нетерпения. - Вот почему, если это вам до сих пор неиз- вестно: не говоря уже о всех других нелепостях, - воспользоваться тем, что старикашка выжил из ума, обмануть его, выйти за него, за калеку, чтоб вытащить у него его деньги и потом каждый день, каждый час желать его смерти, по-моему, это не только вздор, но сверх того, так низко, так низко, что я не поздравляю вас с такими мыслями, маменька! 

С минуту продолжалось молчание. 

- Зина! А помнишь ли, что было два года назад? - спросила вдруг Марья Александровна. 

Зина вздрогнула. 

- Маменька! - сказала она строгим голосом, - вы торжественно обещали мне никогда не напоминать об этом. 

- А теперь торжественно прошу тебя, дитя мое, чтоб ты позволила мне один только раз нарушить это обещание, которое я никогда до сих пор не нарушала. Зина! пришло время полного объяснения между нами. Эти два года молчания были ужасны! Так не может продолжаться!.. Я готова на коленях молить тебя, чтоб ты мне позволила говорить. Слышишь, Зина: родная мать умоляет тебя на коленях! Вместе с этим даю тебе торжественное слово мое - слово несчастной матери, обожающей свою дочь, что никогда, ни под ка- ким видом, ни при каких обстоятельствах, даже если б шло о спасении жиз- ни моей, я уже не буду более говорить об этом. Это будет в последний раз, но теперь - это необходимо! 

Марья Александровна рассчитывала на полный эффект. 

- Говорите, - сказала Зина, заметно бледнея. 

- Благодарю тебя, Зина. Два года назад к покойному Мите, твоему ма- ленькому брату, ходил учитель. 

- Но зачем вы так торжественно начинаете, маменька! К чему все это красноречие, все эти подробности, которые совершенно не нужны, которые тяжелы и которые нам обеим слишком известны? - с каким-то злобным отвра- щением прервала ее Зина. 

- К тому, дитя мое, что я, твоя мать, принуждена теперь оправдываться перед тобою! К тому, что я хочу представить тебе это же все дело совер- шенно с другой точки зрения, а не с той, ошибочной, точки, с которой ты привыкла смотреть на него. К тому, наконец, чтоб ты лучше поняла заклю- чение, которое я намерена из всего этого вывесть. Не думай, дитя мое, что я хочу играть твоим сердцем! Нет, Зина, ты найдешь во мне настоящую мать и, может быть, обливаясь слезами, у ног моих, у ног низкой женщины, как ты сейчас назвала меня, сама будешь просить примирения, которое ты так долго, так надменно до сих пор отвергала. Вот почему я хочу выска- зать все, Зина, все с самого начала; иначе я молчу! 

- Говорите, - повторила Зина, от всего сердца проклиная потребность красноречия своей маменьки. 

- Я продолжаю, Зина: этот учитель уездного училища, почти еще мальчик, производит на тебя совершенно непонятное для меня впечатление. Я слишком надеялась на твое благоразумие, на твою благородную гордость и, главное, на его ничтожество (потому что надо же все говорить), чтобы хоть что-нибудь подозревать между вами. И вдруг ты приходишь ко мне и решительно объявляешь, что намерена выйти за него замуж! Зина! Это был кинжал в мое сердце! Я вскрикнула и лишилась чувств. Но... ты все это помнишь! Разумеется, я сочла за нужное употребить всю свою власть, кото- рую ты называла тиранством. Подумай: мальчик, сын дьячка, получающий двенадцать целковых в месяц жалованья, кропатель дрянных стишонков, ко- торые, из жалости, печатают в "Библиотеке для чтения", и умеющий только толковать об этом проклятом Шекспире, - этот мальчик - твой муж, муж Зи- наиды Москалевой! Но это достойно Флориана и его пастушков! Прости меня, Зина, но одно уже воспоминание выводит меня из себя! Я отказала ему, но никакая власть не может остановить тебя. Твой отец, разумеется, только хлопал глазами и даже не понял, что я начала ему объяснять. Ты продолжа- ешь с этим мальчиком сношения, даже свидания, но что всего ужаснее, ты решаешься с ним переписываться. По городу начинают уже распространяться слухи. Меня начинают колоть намеками; уже обрадовались, уже затрубили во все рога, и вдруг все мои предсказания сбываются самым торжественным об- разом. Вы за что-то ссоритесь; он оказывается самым недостойным тебя... мальчишкой (я никак не могу назвать его человеком!) и грозит тебе расп- ространить по городу твои письма. При этой угрозе, полная негодования, ты выходишь из себя и даешь пощечину. Да, Зина, мне известно и это обс- тоятельство! Мне все, все известно! Несчастный, в тот же день, показыва- ет одно из твоих писем негодяю Заушину, и через час это письмо уже нахо- дится у Натальи Дмитриевны, у смертельного врага моего. В тот же вечер этот сумасшедший, в раскаянии, делает нелепую попытку чем-то отравить себя. Одним словом, скандал выходит ужаснейший! Эта чумичка Настасья прибегает ко мне испуганная, с страшным известием: уже целый час письмо в руках у Натальи Дмитриевны; через два часа весь город будет знать о твоем позоре! Я пересилила себя, я не упала в обморок, - но какими уда- рами ты поразила мое сердце, Зина. Эта бесстыдная, этот изверг Настасья требует двести рублей серебром и за это клянется достать обратно письмо. Я сама, в легких башмаках, по снегу, бегу к жиду Бумштейну и закладываю мой фермуар - память праведницы, моей матери! Через два часа письмо в моих руках. Настасья украла его. Она взломала шкатулку, и - честь твоя спасена, - доказательств нет! Но в какой тревоге ты заставила меня про- жить тот ужасный день! На другой же день я заметила, в первый раз в жиз- ни, несколько седых волос на голове моей. Зина! ты сама рассудила теперь о поступке этого мальчика. Ты сама теперь соглашаешься, и, может быть, с горькою улыбкою, что было бы верхом неблагоразумия доверить ему судьбу свою. Но с тех пор ты терзаешься, ты мучишься, дитя мое; ты не можешь забыть его или, лучше сказать, не его, - он всегда был недостоин тебя, - а призрак своего прошедшего счастья. Этот несчастный теперь на смертном одре; говорят, он в чахотке, а ты, - ангел доброты! - ты не хочешь при жизни его выходить замуж, чтоб не растерзать его сердца, потому что он до сих пор еще мучится ревностию, хотя я уверена, что он никогда не лю- бил тебя настоящим, возвышенным образом! Я знаю, что, услышав про иска- ния Мозглякова, он шпионил, подсылал, выспрашивал. Ты щадишь его, дитя мое, я угадала тебя, и, бог видит, какими горькими слезами обливала я подушку мою!.. 

- Да оставьте все это, маменька! - прерывает Зина в невыразимой тос- ке. - Очень понадобилась тут ваша подушка, - прибавляет она с колкостию. - Нельзя без декламаций да вывертов! 

- Ты не веришь мне, Зина! Не смотри на меня враждебно, дитя мое! Я не осушала глаз эти два года, но скрывала от тебя мои слезы, и, клянусь те- бе, я во многом изменилась сама в это время! Я давно поняла твои чувства и, каюсь, только теперь узнала всю силу твоей тоски. Можно ли обвинять меня, друг мой, что я смотрела на эту привязанность как на романтизм, навеянный этим проклятым Шекспиром, который как нарочно сует свой нос везде, где его не спрашивают. Какая мать осудит меня за мой тогдашний испуг, за принятые меры, за строгость суда моего? Но теперь, теперь, ви- дя твои двухлетние страдания, я понимаю и ценю твои чувства. Поверь, что я поняла тебя, может быть, гораздо лучше, чем ты сама себя понимаешь. Я уверена, что ты любишь не его, этого неестественного мальчика, а золотые мечты свои, свое потерянное счастье, свои возвышенные идеалы. Я сама лю- била, и, может быть, сильнее, чем ты. Я сама страдала; у меня тоже были свои возвышенные идеалы. И потому кто может обвинить меня теперь, и прежде всего можешь ли ты обвинить меня за то, что я нахожу союз с кня- зем самым спасительным, самым необходимым для тебя делом в теперешнем твоем положении? 

Зина с удивлением слушала всю эту длинную декламацию, отлично зная, что маменька никогда не впадет в такой тон без причины. Но последнее, неожиданное заключение совершенно изумило ее. 

- Так неужели вы серьезно положили выдать меня за этого князя? - вскричала она, с изумлением, чуть не с испугом смотря на мать свою. - Стало быть, это уже не одни мечты, не проекты, а твердое ваше намерение? Стало быть, я угадала? И... и... каким образом это замужество спасет ме- ня и необходимо в настоящем моем положении? И... и... каким образом все это вяжется с тем, что вы теперь наговорили, - со всей этой историей?.. Я решительно не понимаю вас, маменька! 

- А я удивляюсь, mon ange, как можно не понимать всего этого! - воск- лицает Марья Александровна, одушевляясь в свою очередь. - Во-первых, - уж одно то, что ты переходишь в другое общество, в другой мир! Ты остав- ляешь навсегда этот отвратительный городишка, полный для тебя ужасных воспоминаний, где нет у тебя ни привета, ни друга, где оклеветали тебя, где все эти сороки ненавидят тебя за твою красоту. Ты можешь даже ехать этой же весной за границу, в Италию, в Швейцарию, в Испанию, Зина, в Ис- панию, где Альгамбра, где Гвадалквивир, а не здешняя скверная речонка с неприличным названием... 

- Но, позвольте, маменька, вы говорите так, как будто я уже замужем или по крайней мере князь сделал мне предложение? 

- Не беспокойся об этом, мой ангел, я знаю, что я говорю. Но - поз- воль мне продолжать. Я уже сказала первое, теперь второе: я понимаю, ди- тя мое, с каким отвращением ты отдала бы руку этому Мозглякову... 

- Я и без ваших слов знаю, что никогда не буду его женою! - отвечала с горячностию Зина, и глаза ее засверкали. 

- И если б ты знала, как я понимаю твое отвращение, друг мой! Ужасно поклясться перед алтарем божиим в любви к тому, кого не можешь любить! Ужасно принадлежать тому, кого даже не уважаешь! А он потребует твоей любви; он для того и женится, я это знаю по взглядам его на тебя, когда ты отвернешься. Каково ж притворяться! Я сама двадцать пять лет это ис- пытываю. Твой отец погубил меня. Он, можно сказать, высосал всю мою мо- лодость, и сколько раз ты видела слезы мои!.. 

- Папенька в деревне, не трогайте его, пожалуйста, - отвечала Зина. 

- Знаю, ты всегдашняя его заступница. Ах, Зина! У меня все сердце за- мирало, когда я, из расчета, желала твоего брака с Мозгляковым. А с кня- зем тебе притворяться нечего. Само собою разумеется, что ты не можешь его любить... любовью, да и он сам не способен потребовать такой люб- ви... 

- Боже мой, какой вздор! Но уверяю вас, что вы ошиблись в самом нача- ле, в самом первом, главном! Знайте, что я не хочу собою жертвовать не- известно для чего! Знайте, что я вовсе не хочу замуж, ни за кого, и ос- танусь в девках! Вы два года ели меня за то, что я не выхожу замуж. Ну что ж? придется с этим вам примириться. Не хочу, да и только! Так и бу- дет! 

- Но, душечка, Зиночка, не горячись, ради бога, не выслушав! И что у тебя за головка горячая, право! Позволь мне посмотреть с моей точки зре- ния, и ты тотчас же со мной согласишься. Князь проживет год, много два, и, по-моему, лучше уж быть молодой вдовой, чем перезрелой девой, не го- воря уж о том, что ты, по смерти его, - княгиня, свободна, богата, неза- висима! Друг мой, ты, может быть, с презрением смотришь на все эти рас- четы, - расчеты на смерть его! Но - я мать, а какая мать осудит меня за мою дальновидность? Наконец, если ты, ангел доброты, жалеешь до сих пор этого мальчика, жалеешь до такой степени, что не хочешь даже выйти замуж при его жизни (как я догадываюсь), то подумай, что, выйдя за князя, ты заставишь его воскреснуть духом, обрадоваться! Если в нем есть хоть кап- ля здравого смысла, то он, конечно, поймет, что ревность к князю неу- местна, смешна; поймет, что ты вышла по расчету, по необходимости. Нако- нец, он поймет... то есть я просто хочу сказать, что, по смерти князя, ты можешь опять выйти замуж, за кого хочешь... 

- Попросту выходит: выйти замуж за князя, обобрать его и рассчитывать потом на его смерть, чтоб выйти потом за любовника. Хитро вы подводите ваши итоги! Вы хотите соблазнить меня, предлагая мне... Я понимаю вас, маменька, вполне понимаю! Вы никак не можете воздержаться от выставки благородных чувств, даже в гадком деле. Сказали бы лучше прямо и просто: "Зина, это подлость, но она выгодна, и потому согласись на нее!" Это по крайней мере было бы откровеннее. 

- Но зачем же, дитя мое, смотреть непременно с этой точки зрения, - с точки зрения обмана, коварства, корыстолюбия? Ты считаешь мои расчеты за низость, за обман? Но,ради всего святого, где же тут обман, какая тут низость? Взгляни на себя в зеркало: ты так прекрасна, что за тебя можно отдать королевство! И вдруг ты, - ты, красавица, жертвуешь старику свои лучшие годы! Ты, как прекрасная звезда, осветишь закат его жизни; ты, как зеленый плющ, обовьешся около его старости, ты, а не эта крапива, эта гнусная женщина, которая околдовала его и с жадностию сосет его со- ки! Неужели ж его деньги, его княжество стоят дороже тебя? Где же тут обман и низость? Ты сама не знаешь, что говоришь, Зина! 

- Верно, стоят, коли надо выходить за калеку! Обман - всегда обман, маменька, какие бы ни были цели. 

- Напротив, друг мой, напротив! на это можно взглянуть даже с высо- кой, даже с христианской точки зрения, дитя мое! Ты сама однажды, в ка- ком-то исступлении, сказала мне, что хочешь быть сестрою милосердия. Твое сердце страдало, ожесточилось. Ты говорила (я знаю это), что оно уже не может любить. Если ты не веришь в любовь, то обрати свои чувства на другой, более возвышенный предмет, обрати искренно, как дитя, со всею верою и святостию, - и бог благословит тебя. Этот старик тоже страдал, он несчастен, его гонят; я уже несколько лет его знаю и всегда питала к нему непонятную симпатию, род любви, как будто что-то предчувствовала. Будь же его другом, будь его дочерью, будь, пожалуй, хоть игрушкой его, - если уж все говорить! - но согрей его сердце, и ты сделаешь это для бога, для добродетели! Он смешон, - не смотри на это. Он получеловек, - пожалей его; ты христианка! Принудь себя; такие подвиги нудятся. На наш взгляд, тяжело перевязывать раны в больнице; отвратительно дышать зара- женным лазаретным воздухом. Но есть ангелы божии, исполняющие это и бла- гословляющие бога за свое назначение. Вот лекарство твоему оскорбленному сердцу, занятие, подвиг - и ты залечишь раны свои. Где же тут эгоизм, где тут подлость? Но ты мне не веришь! Ты, может быть, думаешь, что я притворяюсь, говоря о долге, о подвигах. Ты не можешь понять, как я, женщина светская, суетная, могу иметь сердце, чувства, правила? Что ж? не верь, оскорбляй свою мать, но согласись, что слова ее разумны, спаси- тельны. Вообрази, пожалуй, что говорю не я, а другой; закрой глаза, обернись в угол, представь, что тебе говорит какой-нибудь невидимый го- лос... Тебя, главное, смущает, что все это будет за деньги, как будто это какая-нибудь продажа или купля? Так откажись, наконец, от денег, ес- ли деньги так для тебя ненавистны! Оставь себе необходимое и все раздай бедным. Помоги хоть, например, ему, этому несчастному, на смертном одре. 

- Он не примет никакой помощи, - проговорила Зина тихо, как бы про себя. 

- Он не примет, но мать его примет, - отвечала торжествующая Марья Александровна, - она примет тихонько от него. Ты продала же свои серьги, теткин подарок, и помогла ей полгода назад; я это знаю. Я знаю, что ста- руха стирает белье на людей, чтоб кормить своего несчастного сына. 

- Ему скоро не нужна будет помощь! 

- Знаю и это, на что ты намекаешь, - подхватила Марья Александровна, и вдохновение, настоящее вдохновение осенило ее, - знаю, про что ты го- воришь. Говорят, он в чахотке и скоро умрет. Но кто же это говорит? Я на днях нарочно спрашивала о нем Каллиста Станиславича; я интересовалась о нем, потому что у меня есть сердце, Зина. Каллист Станиславич отвечал мне, что болезнь, конечно, опасна, но что он до сих пор уверен, что бед- ный не в чахотке, а так только, довольно сильное грудное расстройство. Спроси хоть сама. Он наверное говорил мне, что при других обстоя- тельствах, особенно при изменении климата и впечатлений, больной мог бы выздороветь. Он сказал мне, что в Испании, - и это я еще прежде слышала, даже читала, - что в Испании есть какой-то необыкновенный остров, кажет- ся Малага, - одним словом, похоже на какое-то вино, - где не только грудные, но даже настоящие чахоточные совсем выздоравливали от одного климата, и что туда нарочно ездят лечиться, разумеется, только одни вельможи или даже, пожалуй, и купцы, но только очень богатые. Но уж одна эта волшебная Альгамбра, эти мирты, эти лимоны, эти испанцы на своих му- лах! - одно это произведет уже необыкновенное впечатление на натуру поэ- тическую. Ты думаешь, что он не примет твоей помощи, твоих денег, для этого путешествия? Так обмани его, если тебе жаль! Обман простителен для спасения человеческой жизни. Обнадежь его, обещай ему, наконец, любовь свою; скажи, что выйдешь за него замуж, когда овдовеешь. Все на свете можно сказать благородным образом. Твоя мать не будет учить тебя небла- городному, Зина; ты сделаешь это для спасения жизни его, и потому - все позволительно! Ты воскресишь его надеждою; он сам начнет обращать внима- ние на свое здоровье, лечиться, слушаться медиков. Он будет стараться воскреснуть для счастья. Если он выздоровеет, то ты хоть и не выйдешь за него, - все-таки он выздоровел, все-таки ты спасла, воскресила его! На- конец, можно и на него взглянуть с состраданием! Может быть, судьба нау- чила и изменила его к лучшему, и, если только он будет достоин тебя, - пожалуй, и выйди за него, когда овдовеешь. Ты будешь богата, независима. Ты можешь, вылечив его, доставить ему положение в свете, карьеру. Брак твой с ним будет тогда извинительнее, чем теперь, когда он невозможен. Что ожидает вас обоих, если б вы теперь решились на такое безумство? Всеобщее презрение, нищета, дранье за уши мальчишек, потому что это соп- ряжено с его должностью, взаимное чтение Шекспира, вечное пребывание в Мордасове и, наконец, его близкая, неминуемая смерть. Тогда как воскре- сив его, - ты воскресишь его для полезной жизни, для добродетели; прос- тив ему, - ты заставишь его обожать себя. Он терзается своим гнусным поступком, а ты, открыв ему новую жизнь, простив ему, дашь ему надежду и примиришь его с самим собою. Он может вступить в службу, войти в чины. Наконец, если даже он и не выздоровеет, то умрет счастливый, примиренный с собою, на руках твоих, потому что ты сама можешь быть при нем в эти минуты, уверенный в любви твоей, прощенный тобою, под сенью мирт, лимо- нов, под лазуревым, экзотическим небом! О Зина! все это в руках твоих! Все выгоды на твоей стороне - и все это чрез замужество с князем. 

Марья Александровна кончила. Наступило довольно долгое молчание. Зина была в невыразимом волнении. 

Мы не беремся описывать чувства Зины; мы не можем их угадать. Но, ка- жется, Марья Александровна нашла настоящую дорогу к ее сердцу. Не зная, в каком состоянии находится теперь сердце дочери, она перебрала все слу- чаи, в которых оно могло находиться, и наконец, догадалась, что попала на истинный путь. Она грубо дотрогивалась до самых больных мест сердца Зины и, разумеется, по привычке, не могла обойтиться без выставки благо- родных чувств, которые, конечно, не ослепили Зину. "Но что за нужда, что она мне не верит, - думала Марья Александровна, - только бы ее заставить задуматься! только бы ловчее намекнуть, о чем мне прямо нельзя гово- рить!" Так она думала и достигла цели. Эффект был произведен. Зина жадно слушала. Щеки ее горели, грудь волновалась. 

- Послушайте, маменька, - сказала она наконец решительно, хотя вне- запно наступившая бледность в лице ее показывала ясно, чего стоила ей эта решимость. - Послушайте, маменька... 

Но в это мгновение внезапный шум, раздавшийся из передней, и резкий, крикливый голос, спрашивающий Марью Александровну, заставил Зину вдруг остановиться. Марья Александровна вскочила с места. 

- Ах, боже мой! - вскричала она, - черт несет эту сороку, полковницу! Да ведь я ж ее почти выгнала две недели назад! - прибавила она чуть не в отчаянии. - Но... но невозможно теперь не принять ее! Невозможно! Она, наверно, с вестями, иначе не посмела бы и явиться. Это важно, Зина! Мне надо знать... Ничем теперь не надо пренебрегать! Но как я вам благодарна за ваш визит! - закричала она, бросаясь навстречу вошедшей гостье. - Как это вам вздумалось вспомнить обо мне, бесценная Софья Петровна? Какой о-ча-ро-ва-тельный сюрприз! 

Зина убежала из комнаты. 

Глава VI 

Полковница, Софья Петровна Фарпухина, только нравственно походила на сороку. Физически она скорее походила на воробья. Это была маленькая пя- тидесятилетняя дама, с остренькими глазками, в веснушках и в желтых пят- нах по всему лицу. На маленьком, иссохшем тельце ее, помещенном на то- неньких крепких воробьиных ножках, было шелковое темное платье, всегда шумевшее, потому что полковница двух секунд не могла пробыть в покое. Это была зловещая и мстительная сплетница. Она была помешана на том, что она полковница. С отставным полковником, своим мужем, она очень часто дралась и царапала ему лицо. Сверх того, выпивала по четыре рюмки водки утром и по стольку же вечером и до помешательства ненавидела Анну Нико- лаевну Антипову, прогнавшую ее на прошлой неделе из своего дома, равно как и Наталью Дмитриевну Паскудину, тому способствовавшую. 

- Я к вам только на минутку, mon ange, - защебетала она. - Я ведь напрасно и села. Я заехала только рассказать, какие чудеса у нас делают- ся. Просто весь город с ума сошел от этого князя! Наши пройдохи - vous comprenez! - его ловят, ищут, тащат его нарасхват, шампанским поят, - вы не поверите! не поверите! Да как это вы решились его отпустить от себя? Знаете ли, что он теперь у Натальи Дмитриевны? 

- У Натальи Дмитриевны! - вскричала Марья Александровна, привскакнув на месте. - Да ведь он к губернатору только поехал, а потом, может быть, к Анне Николаевне, и то ненадолго! 

- Ну да, ненадолго; вот и ловите его теперь! Он губернатора дома не застал, потом к Анне Николаевне поехал, дал слово обедать у ней, а На- ташка, которая теперь от нее не выходит, затащила его к себе до обеда завтракать. Вот вам и князь! 

- А что ж... Мозгляков? Ведь он обещался... 

- Дался вам этот Мозгляков! хваленый-то ваш... Да и он с ними туда же! Посмотрите, если его в картишки там не засадят, - опять проиграется, как прошлый год проигрался! Да и князя тоже засадят; облупят как липку. А какие она вещи про вас распускает, Наташка-то! Вслух кричит, что вы завлекаете князя, ну там... для известных целей, - vous comprenez? Сама ему толкует об этом. Он, конечно ничего не понимает, сидит, как мокрый кот, да на всякое слово: "ну да! ну да!" А сама-то, сама-то! вывела свою Соньку - вообразите: пятнадцать лет, а все еще в коротеньком платье во- дит! все это только до колен, как можете себе представить... Послали за этой сироткой Машкой, та тоже в коротеньком платье, только еще выше ко- лен, - я в лорнет смотрела... На голову им надели какие-то красные ша- почки с перьями, - уж не знаю, что это изображает! - и под фортепьяно заставила обеих пигалиц перед князем плясать казачка! Ну, вы знаете сла- бость этого князя? Он так и растаял: "формы", говорит, "формы!" В лор- нетку на них смотрит, а они-то отличаются, две сороки! раскраснелись, ноги вывертывают, такой монплезир пошел, что люли, да и только! тьфу! Это - танец! Я сама танцевала с шалью, при выпуске из благородного пан- сиона мадам Жарни, - так я благородный эффект произвела! Мне сенаторы аплодировали! Там княжеские и графские дочери воспитывались! А ведь это просто канкан! Я сгорела со стыда, сгорела, сгорела! Я просто не высиде- ла!... 

- Но... разве вы сами были у Натальи Дмитриевны? ведь вы... 

- Ну да, она меня оскорбила на прошлой неделе. Я это прямо всем гово- рю. Mais, ma chere, мне захотелось хоть в щелочку посмотреть на этого князя, я и приехала. А то где ж бы я его увидала? Поехала бы я к ней, кабы не этот скверный князишка! Представьте себе: всем шоколад подают, а мне нет, и все время со мной хоть бы слово. Ведь это она нарочно... Ка- душка этакая! Вот я ж ей теперь! Но прощайте, mon ange, я теперь спешу, спешу... Мне надо непременно застать Акулину Панфиловну и ей расска- зать... Только вы теперь так и проститесь с князем! Он уж у вас больше не будет. Знаете - памяти-то у него нет, так Анна Николаевна непременно к себе его перетащит! Они все боятся, чтобы вы не того... понимаете? насчет Зины...