Свобода и любовь в лирике Пушкина

Свобода и любовь в лирике Пушкина

Автор: Пушкин А.С.

Свобода при всей ее притягательности оказывается для Пушкина все-таки не высшей ценностью, как у романтиков. Страсть, преданность оказываются еще более могучими чувствами, чем влечение к свободе. И в этом – его отход от романтизма. 

В элегии «К морю» столкнулись романтическое желание свободы, безграничного движения, которое возможно для моря – стихии природной, и трезвое сознание того что человек живет по другим законам. Преодоление трагедии для Пушкина здесь возможно потому, что человеку даны верность, память, чувство, внутренняя свобода: 

«В леса, в пустыни молчаливы 

Перенесу, тобою полн, 

Твои скалы, твои заливы, 

И блеск, и тень, и говор волн». 

У Пушкина не отняли моря – прощание не может его отнять, ибо красота в душе человеческой не умирает. 

Свобода и любовь для Пушкина не только чувства, соперничающие в сердце человека; любовь для поэта – тоже свобода, ибо ей нет границ, она не подчиняет никому и ничему, даже собственной воле человека. 

В лицее любовь Пушкина предстает поэту как одухотворенное страдание («Певец», «К морфею», «Желание»). В «Желании» (1816) он пишет: 

«Мне дорого любви моей мученье – 

Пускай умру, но пусть умру, любя!» 

В период южной ссылки любовь начинает звучать как слияние со стихией жизни, природы; любовь уподобляется вдохновенно творчества. Стихотворения 1825 года – «Сожженное письмо» и «Я помню чудное мгновенье…» - открывают любовь как неискоренимое никакими враждебными обстоятельствами чувство, как неотъемлемую стихию человеческого сердца. 

Безжизненность ссылки, «мрак заточения», казалось, убили любовь, но она воскресает снова и ведет к чувствам неизмеримо более сильным, чем прежние. Не «томленья грусти безнадежной», а «упоенье» полнотой жизни приходит к поэту. Мгновенье оказывается сильнее годов, хрупкая красота могущественнее мятежного порыва бурь. И этом для Пушкина – чудо любви, с которой вместе воскресают «и божество», и вдохновенье, и жизнь, и слезы…». 

Исследователи пушкинского творчества не раз замечали противоречие между реальной А.П. Керн, с которой посвящено стихотворение, и «гением чистой красоты», представшем в лирическом произведении в обобщенном, очищенном от конкретно - бытовых черт виде. Очевидно, это противоречие ощущал и сам поэт: по признанию Керн, он смутился, когда из главы «Евгения Онегина», которую Пушкин дарил Анне Петровне при прощании, выпал листок со стихотворением. 

Стоит сравнить портрет А.П. Керн и рисунок Пушкина, изображающий ее. В одном случае мы видим милую, обаятельную и простодушии женщину с волосами цвета льна, чуть наивными глазами, полными печали. На рисунке Пушкина в облике Керн появляются изящество и грация античных богинь. Музыка движений, благородство черт приданы оригиналу, поэтической силой, вдохновением пушкинского чувства. Такой Пушкин видел Керн в поэтическом воображении. Так притягательны для Пушкина воспоминания о море, о молодых надеждах, о любви… Величие, мощь и сила, которыми наделено море в стихотворении «Прощай, свободная стихия!...», противостоят состоянию и судьбе поэта. Он – «тихий» и «туманный», он «окован», море – своенравно и неодолимо. Море зовет возможностью свободы, разнообразия жизненных впечатлений, «брег» скучен именно оттого, что он «неподвижный».