Противоречивый Набоков

Противоречивый Набоков

А. Чех

...Да, знаю я, меня боятся люди, 

и жгут таких, как я, за волшебство, 

и, как от яда в полом изумруде, 

мрут от искусства моего. 

Но как забавно, что в конце абзаца, 

корректору и веку вопреки, 

тень русской ветки будет колебаться 

	на мраморе моей руки. 

	Владимир Набоков

Написавший эти строки родился сто лет назад, 23 апреля 1899 года. И написаны они были через полтора месяца после моего рождения. Я прожил значительную часть жизни, услыхав всего несколько раз имя Набокова как "автора полупорнографической "Лолиты". И к моменту первой встречи с собственно набоковской строкой прочёл немало великих книг великих авторов, мои вкусы, интересы, система ценностей и оценок сформировались. Во всяком случае, уже сложившиеся пристрастия отнюдь не торопились потесниться даже в условиях обвальной приватизации белых пятен на карте русской культуры. 

В отличие от Бунина, я оценил "Защиту Лужина" как вещицу тяжёлую, претенциозную и неуклюжую. "Николая Гоголя" читал не без удовольствия, полагая, однако, что и в нём больше поверхностного остроумия, чем глубокого смысла. Откровенно говоря, я и до сих пор так считаю. 

Зато "Весна в Фиальте" оказалась поистине первой любовью. Какой там вкус, какие системы! Я начал читать, а потом - потом было уже поздно. И обычная для первой любви чересполосица восторженного ошеломления и досадующего разочарования при прочтении каждого очередного произведения затянулась надолго. Пожалуй, что и навсегда. 

Его пытаются выдать за классика - а он говорит и пишет глупости и откровенно валяет дурака. 

Его называют "тончайшим стилистом" - а он постоянно сбивается с искусства на искусственность, тонет в полуторастрочных нагромождениях определений, и не знает, где поставить точку в описаниях, не интересных даже ему самому. 

Говорят, "на нём заканчивается русский Серебряный Век"(З. Шаховская) - а он в ущерб всему остальному описывает предметы обстановки "в меблированных комнатах бытия" так, что оказывается бок о бок с западным поп-артом. 

Сам он старается произвести впечатление полностью независимого в суждениях человека - но, давая интервью, позволяет своей жене, Вере Слоним, отвечать за себя и перебивать себя на полуслове. 

Он вроде бы искренне восхищается Буниным, в особенности, его стихами - и адресует тому стихотворение, составленное из таких напыщенных банальностей, от которых остерёгся бы иной графоман. 

В то же время, он стремится в своих рецензиях быть строгим критиком - и пеняет авторам на их "огрехи", которые сплошь и рядом допускает сам... 

Он ненавидит пошлость и из-за этого ненавидит Советскую Россию, чурается всякой идеологии, психологии и политики - и во всё большей степени делает свои романы, от "Лолиты" к "Аде", апологией пошлости, нескончаемым сериалом похождений условных героев на условных территориях. 

Он усиленно напирает на эстетическое содержание им написанного - и относит к своим лучшим английским книгам эту самую знаменитую "Ло", которая сделала его, наконец, обеспеченным человеком - да и то благодаря фильму Кубрика! 

Это не просто его судьба - это его сознательный выбор. 

"Чудовище",- отозвался о нём Бунин. И добавил: "Но какой писатель!" 

И в несказанной роскоши того, что мы называем русской литературой рубежа веков, он, на самом рубеже родившийся, обречён, казалось бы, занять более чем скромное место: 

никогда, 

никогда не мелькнёт моё имя - иль разве 

(как в трагических тучах мелькает звезда) 

в специальном труде, в примечаньи к названью 

эмигрантского кладбища и наравне 

с именами собратьев по правописанью, 

обстоятельством места навязанных мне. 

Насколько закономерным был бы такой финал литературной карьеры, иллюстрирует эпизод, оказавшийся косвенно с Набоковым же и связанный. При первом российском переиздании в 1990-м "Романа с кокаином" М. Агеева, вышедшего в эмигрантской печати в середине 30-х, о его авторе не было известно абсолютно ничего - так что даже Никита Струве высказал гипотезу о тождестве Агеева и Набокова-Сирина, подкрепив её обстоятельным литературоведческим анализом. Он приводит десятки доводов "за"; а к немногочисленным доводам "против" можно отнести, во-первых, то, что "Роман..." сугубо "московское" и потому во всех отношениях "плебейское" произведение, тогда как Набоков-Сирин принципиальный "петербуржец" и "патриций", во-вторых, что и вдова, и сын Набокова возражали против приписывания ему "Романа..." 

Своё послесловие Н. Струве завершает так: "Окончательное подтверждение наша гипотеза может получить в то не скорое время, когда набоковский архив будет всем доступен. А пока тем, кто не разделяет нашего убеждения, остаётся только гадать, кто же мог быть автором прекрасного романа, ни в чём не уступающего мастерству Набокова 30-х годов..." Литературный блеск "Романа с кокаином" действительно производит сильнейшее - и подчас отталкивающее - впечатление (что прекрасно вяжется с Набоковым-не-Сириным!). Огромный литературный дар автора вне всяких сомнений - тем более, что это его дебют. Обратим же внимание ещё раз на то, с чего начали: на полную безвестность М. Агеева, который при иных обстоятельствах мог бы стать корифеем русской прозы... Но ведь при иных обстоятельствах - да при любых обстоятельствах, кроме тех, которые (хвала Случаю!) фактически имели место - и сам Набоков понёс бы судьбу, предречённую себе в цитированном выше фрагменте стихотворения "Слава"... 

Почему же хорошо его знавшая и отнюдь не ослеплённая им Зинаида Шаховская утверждала, что "Владимитр Набоков самый большой писатель своего поколения, литературный и психологический феномен. Что-то новое, блистательное и страшное, вошло с ним в русскую литературу и останется в ней"? 

Почему именно под его "фонарём с оттенком маскарада лист жилками зелёными сквозит" так, что от этого невозможно оторваться? Почему только он может буквально пригвоздить вас к своему тексту, добиться такой зримости детали, такой моментальной остроты чувства, что, с трудом приходя в себя и в своё, вы готовы поверить его кредо: искусство - это единственная реальность?.. 

Загадка Набокова - разве не загадка царя Мидаса, превращающего в золото всё, чего ни коснулся рукой? Не загадка жизни, которая шампиньонами взламывает асфальт и ускользает от любых толкований? Или же о нём, насмешливом порицателе общих мест, возможно сказать нечто необщее? 

А ведь сначала всё было довольно ясно. Юный поэт, получив во время пребывания в Крыму несколько уроков у Максимилиана Волошина, в 1923 году, уже в Берлине, выпустил сразу две книги стихов, став тем самым "В. Сириным". Если и было в них нечто парадоксальное, так это только волнующее сочетание свежего взгляда и половодного чувства с приверженностью к русской поэтической традиции - до рубежа и всего, что оказалось с ним связано. 

Сколько вполне характерных стихотворений В. Сирина написал наш главный природовед, Аполлон Майков, и сколько за Майкова дописал Сирин! Виртуоз метафоры, гений эпитета, как властно вызвал он дух своего тёзки - по неразумению и прославленного, и развенчанного - Владимира Бенедиктова! Мастер переклички и игры интонаций, как легко перенял он то, что было личным достоянием Иннокентия Анненского! Наконец, он восхитительно-дерзко приближается к самим классическим образцам. 

Молчи, скрывайся и таи 

И чувства и мечты свои - 

Пускай в душевной глубине 

Встают и заходят оне... 

Молчи, не вспенивай души, 

не расточай свои печали, - 

чтоб слёзы душу расцвечали 

в ненарушаемой тиши... 

А чем не совместный репортаж двух наблюдателей одного события: 

Люблю грозу в начале мая, 

Когда весенний, первый гром, 

как бы резвяся и играя, 

Грохочет в небе голубом. 

Стоишь ли, смотришь ли с балкона, 

деревья ветер гнёт и сам 

шалеет от игры, от звона 

с размаху хлопающих рам! 

Гремят раскаты молодые, 

Вот дождик брызнул, пыль летит, 

Повисли перлы дождевые, 

И солнце нити золотит. 

Клубятся дымы дождевые 

по заблиставшей мостовой 

и над промокшею впервые 

зелёно-яблочной листвой... 

...И даже окончание обоих стихотворений обращено к тебе - поди скажи, что не одной и той же! 

Быстрое, жадное, блистательное усвоение всего досимволистского наследия стиха - и ироничное: "Спасибо, не стоит," - всему, что после (но надо сделать существенную оговорку: после рубежа в литературе, и после "Горнего пути", первой из двух книг, лично у него, а в ней-то как раз он перепробовал многие голоса, звучавшие в порубежном Петербурге; гуляет эхо Бальмонта и Блока, целые стихотворения легко сошли бы за своих у Гумилёва и ранней Ахматовой, и, что уж совсем неожиданно, тут и там откликается Есенин, уже проблиставший над Невой!) И рядом "Машенька" - восхитительная повесть первой любви и горького опыта её излечения... 

Щедрый, несмотря на бедность; любопытный, несмотря на аристократическое происхождение; весёлый, несмотря на все пережитые трагедии, человек. Раньше, чем прочие дебютанты, замеченный старшими собратьями по перу и эмиграции - а также и издателями! - автор. 

Что же произошло дальше? Как и почему пиршество поэзии и прозы мало-помалу превратились в литературу, по сюжету всё более напоминавшую шахматные задачи, по взаимоотношениям с героями - пришпиливание пойманных бабочек к надлежащему месту в коллекции? Только ли в том дело, что оба излюбленных нелитературных занятия - шахматная композиция и энтомология - очень прохладны? 

А ведь возможно, что Набоков даже под прикрытием Сирина позволял себе слишком серьёзно относиться к задачной игре: решений в шахматной многоходовке должно быть много, но настоящее - только одно. Он должен тщательно его маскировать, и потому ни один побочный вариант не должен пропасть. Крайне редко он отзовётся с похвалой о том (или тех), что (или кто) вполне обойдётся и без его похвалы. Зато кое-что, рискующее зачахнуть незамеченным, упорно выдвигает на первый план. С едкой иронией пишет он о Бальмонте и Цветаевой, но превозносит сравнительно бесцветных Бунина и Ходасевича! Он не выразит удовлетворения своими первыми романами - русской "Машенькой" и английским "Себастьяном Найтом"(а ведь последний на редкость артистично выражает трагедию выдающейся личности, сама исключительность которой делает нейтральный жизненный фон враждебной средой) - но будет охотно поминать то, что так трудно дочитать до конца: русское "Приглашение на казнь" и английскую "Лолиту". И так всегда и везде: всё наоборот, всё навыворот. 

Когда слово превращается в литературу? Когда становится самодовлеющим. Когда на нём всё начинается и заканчивается, когда оно замыкается на себя. А ведь читателя у Набокова не было и не ожидалось. Были отзывы, похвала и порицание себе подобных: писателей. Читателя не было. Ни в Германии, ни позже, во Франции или в Америке. С верностью перелётной птицы он возвращается в мыслях и снах, в стихах и в прозе к навсегда утраченному отечеству: "Россия", "Домой", "Русь", "К России", "Родина", "России", "Петербург", опять "Россия", ещё раз "Петербург", "Родине", ещё раз "Родина", "Санкт-Петербург", "К Родине", в третий раз "Родина", во второй - "К России"... Вновь и вновь пишутся портреты русской весны, русской реки, русского перелеска (здесь-то, кстати, и выясняется, что кажущееся сходство с Есениным - на самом деле поэтическое сродство). Перейдя на английский язык и на родовое имя, он не отделался от этого наваждения: то тут, то там узнаётся всё та же страна - только словно бы обезображенная дурным сном, сменившим прежние пронзительные бессонницы. Что уж тут удивляться онемению души! 

Он не был непризнанным, и в Америке отнюдь не бедствовал. Но как странно-упорна и мучительна его ревность к "чудовищно безграмотному", "талантливому, но сумбурному" Пастернаку -"плоховато он знает русский язык, неумело выражает свою мысль", "его муза страдает базедовой болезнью", а "синтаксис у него какой-то развратный"!.. Всякий, кто знаком с поэзией Пастернака, поймёт, какие особенности его языка вызывали такие реакции. Но как мог он, Набоков, не почувствовать близкого себе в пастернаковской любви к природе и любовании ею, в его стремлении к "темам и вариациям", к выходу "поверх барьеров"? 

Мог не почувствовать - если не желал этого. Мог, если знал, что тот, висевший на волоске при одной власти и травимый при столь же пошлой другой, всё же пишет для людей, его любящих. Да ещё получает за это Нобелевский статус - не саму премию! Тогда как для него стоит один и тот же вопрос: 

Кто в осеннюю ночь, кто, скажи-ка на милость, 

в захолустии русском, при лампе, в пальто, 

среди гильз папиросных, каких-то опилок 

и других озарённых неясностей, кто 

на столе развернёт образец твоей прозы, 

зачитается ею под шум дождевой, 

набегающий шум заоконной берёзы, 

поднимающей книгу на уровень свой? 

Его пресловутая холодность (так до конца и не ставшая натурой), его подчёркнутое отчуждение от корней, уход в иллюзии искусства - не есть ли это своеобразная месть миру, не принявшему его дара? Его письмо подобно ходьбе на руках: всё, что глаз видит, оказывается значительно ближе, но это "всё" несколько меньше отпущенного человеку природой, руки чувствуют поверхность гораздо подробнее стоп, да притом на два шага вперёд приходится один назад - иначе не удержать равновесия; и вдруг - ошеломительный переворот на ноги и несколько быстрых шагов! Вы моментально оказываетесь в ином зрении, в ином качестве, в ином бытии... Вас пронимает холодный восторг непостижимости - но не теплота понимания. И подавляющая сделанность поздней набоковской прозы, завершённость, столь часто ошибочно принимаемая за совершенство, её непреодолимое обаяние при абсолютной бездуховности - мог ли быть непреднамеренным такой итог писательской эволюции мастера, обещавшего совсем другое? 

Но кто спрашивал с него исполнения тех обещаний? 

О, знаю я, меня боятся люди, 

и жгут таких, как я, за волшебство, 

и, как от яда в полом изумруде, 

мрут от искусства моего... 

писал он в стихотворении, откровенно связанном... с "Нобелевской премией" Пастернака! Но связанном не только словесными совпадениями - антагонизмом смысла. 

- Вы все, лишившие себя моей Машеньки и даже не понявшие этого: не прочитавшие о ней - вы все теперь не оправитесь от моей отравы, от "губительного обаяния нимфеток" в лице моей Лолиты... А я, "заставляющий мечтать мир целый о бедной девочке моей", сам отравлен давно и посему останусь В.Сириным, автором значительного числа не слишком тщательно отделанных, но зато неиссякаемо живых стихотворений. Живых - и потому всегда захватывающих врасплох. Живых - и потому достигающих изумительной осязательной выразительности, но не останавливающихся на ней. Живых - и потому порывистостью ритма и трепетом образа напоминающих аритмию прибойной волны или светотени под берёзой на ветру. Живых - и потому иглящихся острой, тревожной, трагичной радостъю... 

Но для этого надо было, чтобы кроме прижизненого богатства, "бедная девочка" оказала своему уже мраморному автору ещё одну услугу. Очередная киноверсия "Лолиты" (а как она всё-таки выигрывает от неизбежного урезания кинематографическим форматом!), с позором изгнанная со своей родины, в России оказалась среди популярнейших фильмов. Да и в целом набоковская проза уже достаточно известна. Ну, а тень ветки, вынесенная нами в эпиграф, начнёт колыхаться на предуказанном месте, когда "удаляющийся поэт" вернётся, и окажется, что 

нет границы 

там, где поставил точку я: 

продлённый призрак бытия 

синеет за чертой страницы, 

как завтрашние облака, 

и не кончается строка...