Генрих Бёлль

Генрих БЁЛЛЬ

(Heinrich BOLL)

(21.12.1917-16.07.1985)

















Генрих Бёлль родился в 1917 году в Кёльне и был восьмым ребенком в семье. Его отец, Виктор Бёлль, потомственный столяр-краснодеревщик, а предки со стороны матери - рейнские крестьяне и пивовары. 



Начало его жизненного пути схоже с судьбами многих немцев, чья юность пришлась на период политических невзгод и Вторую мировую войну. После окончания народной школы Генрих был определен в гуманитарную греко-римскую гимназию. Он оказался в числе тех немногих гимназистов, кто отказался вступить в "Гитлерюгенд", и был вынужден сносить унижения и насмешки окружающих. 



После окончания гимназии Генрих Бёлль отказался от идеи пойти добровольцем на военную службу и поступил учеником в один из боннских букинистических магазинов. 



К этому же времени относятся и первые пробы пера. Однако его попытка уйти от действительности и погрузиться в мир литературы оказалась безуспешной. В 1938 году молодой человек был мобилизован для отбытия трудовой повинности на осушении болот и лесоразработках. 



Весной 1939 года Генрих Бёлль поступил в Кельнский университет. Однако поучиться ему не удалось. В июле 1939 года его призвали на военные сборы вермахта, а осенью 1939 года началась война. 



Бёлль попал в Польшу, затем во Францию, а в 1943 году его часть была отправлена в Россию. Затем последовали подряд четыре серьезных ранения. Фронт продвигался на запад, а Генрих Бёлль кочевал по госпиталям, полный отвращения к войне и фашизму. В 1945 году он сдался в плен американцам. 



После плена Бёлль вернулся в опустошенный Кёльн. Он вновь поступил в университет, чтобы изучать немецкий язык и филологию. Одновременно работал подсобным рабочим в столярной мастерской брата. Белль вернулся и к своим писательским опытам. В августовском номере журнала "Карусель" за 1947 год был напечатан его первый рассказ "Послание" ("Весть"). Затем последовала повесть "Поезд приходит вовремя" (1949), сборник рассказов "Странник, когда ты придёшь в Спа..." (1950); романы "Где ты был, Адам?" (1951), "И не сказал ни единого слова" (1953), "Дом без хозяина" (1954), "Бильярд в половине десятого" (1959), "Глазами клоуна" (1963); повести "Хлеб ранних лет" (1955), "Самовольная отлучка" (1964), "Конец одной командировки" (1966) и другие  В 1978 г. в ФРГ вышло собрание сочинений Белля в 10 т. Произведения писателя переведены на 48 языков мира. 



На русском языке рассказ Бёлля впервые появился в журнале "В защиту мира" в 1952 году. 



Бёлль - выдающийся художник-реалист. Война в изображении писателя - это мировая катастрофа, болезнь человечества, которая унижает и разрушает личность. Для маленького рядового человека война означает несправедливость, страх, муки, нужду и смерть. Фашизм, по мысли писателя, идеология бесчеловечная и подлая, он спровоцировал трагедию мира в целом и трагедию отдельной личности. 



Произведениям Бёлля свойствен тонкий психологизм, раскрывающий противоречивый внутренний мир его персонажей. Он следует традициям классиков реалистической литературы, особенно Ф.М.Достоевского, которому Бёлль посвятил сценарий телефильма "Достоевский и Петербург". 



В поздних произведениях Бёлль все чаще поднимает острые нравственные проблемы, вырастающие из критического осмысления современного ему общества. 



Вершиной международного признания стало его избрание в 1971 г. президентом Международного ПЕН-клуба и присуждение Нобелевской премии по литературе в 1972 г. Однако, эти события свидетельствовали не только о признании художественного таланта Белля. Выдающийся писатель воспринимался и в самой Германии, и в мире как совесть немецкого народа, как человек, остро чувствовавший "свою сопричастность времени и современникам", глубоко воспринимавший чужую боль, несправедливость, все, что унижает и разрушает человеческую личность. Покоряющим гуманизмом проникнута каждая страница литературного творчества Белля и каждый шаг его общественной деятельности.



Генрих Бёлль органически не приемлет любое насилие со стороны власти, считая, что это ведет к разрушению и деформации общества. Этой проблеме посвящены многочисленные публикации, критические статьи и выступления Бёлля конца 70-х - начала 80-х годов, а также два его последних больших романа "Заботливая осада" (1985) и "Женщины на фоне речного пейзажа" (издан посмертно в 1986). 



Такая позиция Бёлля, его творческая манера и приверженность к реализму всегда вызывали интерес в Советском Союзе. Он неоднократно бывал в СССР, ни в одной стране мира Генрих Белль не пользовался такой любовью, как в России. "Долина грохочущих копыт", "Бильярд в половине десятого", "Хлеб ранних лет", "Глазами клоуна" - все это переводилось на русский язык до 1974 года. В июне 1973 года "Новый мир" завершил публикацию "Группового портрета с дамой". А 13 февраля 1974 года Белль встретил в аэропорту высланного А.Солженицына и пригласил домой. Это было последней каплей, хотя правозащитной деятельностью Белль занимался и раньше. В частности, вступался за И.Бродского, В.Синявского, Ю.Даниэля, возмущался русскими танками на улицах Праги. Впервые после долгого перерыва Генриха Белля напечатали в СССР 3 июля 1985 года. А 16 июля он скончался. 



В биографии Бёлля-писателя сравнительно мало внешних событий, она складывается из литературной работы, поездок, книг и выступлений. Он принадлежит к тем писателям, которые всю жизнь пишут одну книгу - летопись своего времени. Его называли "хронистом эпохи", "Бальзаком второй немецкой республики", "совестью немецкого народа".



© Lucky http://vlad.webm.ru



















ПОСЛЕДНИЙ РАЗ В СССР

Рассказ о том, как Генрих Белль приезжал к нам в 1979 году

Александр Биргер







Этот текст лег в основу немецкого документального фильма "Генрих Белль: под красной звездой", где Алексей Биргер выступил в роли "сквозного" ведущего. Премьера фильма на немецком телевидении состоялась 29 ноября 1999 года, а в Москве фильм могли увидеть в Доме кино 13 декабря 1999 года - он был представлен от Германии на кинофестиваль "Сталкер".



ГЕНРИХ БЕЛЛЬ последний раз посетил Советский Союз в 1979 году, приехал на десять дней. 



Так получилось, что я был свидетелем многих событий, связанных с этим визитом. Свидетелем, получившим возможность многое увидеть и многое запомнить, я оказался потому, что мой отец, художник Борис Георгиевич Биргер, был одним из ближайших русских друзей Генриха Белля. 



НЕ ЖДАЛИ 



Для того чтобы понять, почему Белля ждал в СССР не очень любезный прием, надо знать некоторые обстоятельства. 



Официально Белль оставался "прогрессивным" немецким писателем, лауреатом Нобелевской премии, одним из самых весомых людей в международном Пен-клубе (где он долго был и президентом) - из-за этого, из-за его всемирной славы и значения любого его слова для всего мира ему, видно, и побоялись отказать во въездной визе. Но к тому моменту Белль уже успел во многом "провиниться" перед советской идеологией. 



Писатель резко выступил в ряде статей и заявлений против ввода советских танков в Чехословакию. Судить о том, что произошло при подавлении "пражской весны", он мог как никто, потому что его угораздило оказаться в Праге как раз в момент вторжения войск Варшавского договора. Возможно, человечность позиции Белля оказалась добавочным оскорблением для наших властей: в одном из очерков об увиденном Белль писал, как ему жалко русских солдат, втянутых в эту грязную историю ни за что ни про что, приводил много фактов, каким шоком оказалось для рядового армейского состава обнаружить с рассветом, что они не на "маневрах", как им объявили, а в роли захватчиков в чужой стране. Рассказывал Белль и об известных ему случаях самоубийств среди советских солдат. 



Среди многого, из-за чего точили зуб на Белля, можно припомнить и такой факт: в бытность Белля президентом международного Пен-клуба начальство Союза писателей всячески обхаживало и улещивало его, с тем чтобы он согласился принять Союз писателей в Пен-клуб "коллективным членом", то есть чтобы каждый принятый в Союз писателей одновременно получал бы и членство в Пен-клубе, а всякий исключенный из Союза писателей это членство терял бы. Белль даже не с возмущением, а с большим удивлением отверг этот бред, после чего многие писательские (и, кажется, не только писательские) "тузы" затаили на него лютую злобу. 



Белль ущемил интересы писательской мафии не только тем, что отказался всем скопом зачислить ее в члены Пен-клуба. Довольно резкое объяснение с Союзом писателей и с ВААП произошло у Белля при участии Константина Богатырева, его близкого друга, замечательного переводчика с немецкого и правозащитника. Богатырев был убит при очень загадочных обстоятельствах, и Белль собирался посетить его могилу. Смерть Богатырева связывали с его правозащитной деятельностью. Но был и еще один момент. Незадолго до смерти Богатырев провел тщательный анализ русских переводов Белля (насколько помнится, по просьбе самого Белля - но это надо бы уточнить у людей, принимавших непосредственное участие в этой истории) и одних только грубейших искажений и переиначиваний авторского смысла набрал на сорок страниц убористого текста! Так, в результате этих искажений "Глазами клоуна" превратился из антиклерикального романа в антирелигиозный, атеистический, а ряд других произведений вообще оказался вывернутым наизнанку. 



Белль был в ярости и потребовал, чтобы его вещи в таком виде больше в Советском Союзе не издавались. Естественно, это требование автора выполнено не было, но крови нашим чинушам это объяснение с негодующим Беллем попортило немало. Не говоря уж о том, что скандал получился международным и сильно повредил реноме "советской школы перевода - самой лучшей и профессиональной школы в мире" (что, кстати, было близко к истине, когда дело касалось переводов классики и "идеологически безвредных" вещей). Многие авторы стали опасливо приглядываться: а не слишком ли уродуют их в советских переводах. 



Надо учитывать, что к работе не только с "идеологически скользкими", но и вообще с живыми западными авторами советское государство старалось допускать переводчиков, в которых было "уверено". То есть переводчики проходили тот же отсев, как и все другие граждане, которым по роду деятельности приходилось общаться с людьми западного мира. Исключения были редки. 



Простым требованием соблюдать уважение к авторскому тексту Белль и Богатырев посягнули на основу основ системы, которая подразумевала очень многое, в том числе полный контроль над общением с западными людьми и над тем, в каком виде западные идеи должны доходить до советских людей. 



Когда писатели и переводчики начинают жить по законам спецслужб (а главное - по законам "номенклатуры"), то и пути разрешения проблем они выбирают те, которые свойственны спецслужбам. И то, что Белль объявил во всеуслышание: одна из основных целей его приезда в Советский Союз -побывать на могиле Константина Богатырева и поклониться праху одного из ближайших друзей, не могло не вызвать озлобления. 



Перечисленного вполне достаточно, чтобы дать понятие об общем фоне, на котором Генрих Белль, его жена Аннамари, их сын Раймонд и жена сына Гайде сошли с самолета в международный отдел аэропорта "Шереметьево" в понедельник 23 июля 1979 года. 



Нам, встречающим, была видна таможенная стойка, за которой проверяли багаж семьи Беллей. Это был настоящий "шмон" с несколько парадоксальными результатами. У Белля изъяли последний, который он читал в дороге, номер журнала "Шпигель" с фотографией Брежнева на обложке, заключив, что раз есть фотография Брежнева, значит, в журнале наверняка напечатано что-то антисоветское, но не заметили и пропустили только что вышедшую на немецком языке книгу Льва Копелева - одного из запретных тогда авторов. 



Белли остановились в новом здании при гостинице "Националь", и, немного передохнув, отправились на ужин, который в их честь устроили московские друзья. Ужин проходил у очень славной немолодой женщины, которую все называли Мишка. Насколько я понял из разговоров, она была этническая немка, прошла лагеря, а к тому времени стала активной участницей русско-немецкого культурного моста, главными архитекторами которого были Белль и Копелев, оба ее большие друзья. 



Возник разговор и о том, что Генриху Беллю, тогда уже тяжелому диабетику (и не только диабетику - диабет был лишь одним, хотя и главным, "цветком" в большом букете болезней, лекарства от которых порой взаимоисключали друг друга), нужно соблюдение строгой диеты, а также обязательная привязка во времени между приемом пищи и приемом лекарств, как это бывает у диабетиков, находящихся на инсулиновых уколах. Семья Беллей не то что усомнилась, но спросила, смогут ли Генриху обеспечить такое питание в гостинице или нужно позаботиться о страховочных вариантах? 



Уже на следующий день кое-какие планы пришлось корректировать, потому что стало очевидно, что власти всячески стремятся продемонстрировать Беллю недовольство его приездом и его планами, и кругом общения, намеченными на этот приезд, и прибегают к довольно сильному психологическому нажиму, порой больше похожему на психологический террор. С самого утра семью Беллей "вели" открыто, откровенно стараясь, чтобы Белли заметили слежку. Черные "волги" с торчащими и наведенными в их сторону антеннами (чтобы не было никаких сомнений, что все разговоры подслушиваются и записываются) постоянно вертелись рядом. Мы поехали в Измайлово, в мастерскую отца, где Белль очень внимательно просмотрел картины, которых еще не видел. Белль поражал вдумчивостью и сосредоточенностью, когда вглядывался в очередное полотно, каким-то даже не погружением в мир живописи, а растворением в этом мире, глубинным проникновением в образы художника. В такие минуты его сходство со старым мудрым вожаком слоновьего стада становилось еще очевиднее. 



Из мастерской мы поехали обедать в квартиру отца на "Маяковской", решив после обеда немного прогуляться по Садовому кольцу, а оттуда двинуться за Таганку, посмотреть Крутицкий теремок и Андроников монастырь. Машины сопровождали нас все время, дежурили под окнами, когда мы обедали, а когда мы шли по Садовому кольцу, чтобы у площади Восстания (ныне Кудринской) свернуть к Пресне, вдоль края тротуара рядом с нами очень медленно ползла черная "Волга" с выдвинутыми и направленными в нашу сторону антеннами. Эта издевательски наглая слежка сделалась настолько невыносимой, что вдруг Владимир Войнович, бывший с нами с самого утра, вообще человек очень сдержанный, резко оборвал свой разговор с Беллем, подскочил к "Волге", рывком открыл ее дверцу и стал крыть сидевших в ней на чем свет стоит, крича, что это позор для всей страны и как им не стыдно. Все слегка оторопели, а потом нам с отцом удалось оттащить Войновича от машины. Надо сказать, люди в машине все это время сидели, не шелохнувшись и не глядя в нашу сторону. 



Провокации шли по нарастающей, и характерный пример - как все усугублялись неприятности с необходимым для Белля диетическим и режимным питанием. В первое же утро Беллей почти час, что называется, "промариновали" у входа в ресторан "Националя". Они имели полную возможность лицезреть пустой зал и слышать, что столики еще не готовы и поэтому их не могут обслужить. Надо отметить, что перед тем как спуститься к завтраку, Белль принял свои лекарства и сделал инсулиновый укол. Так что дело могло кончиться плохо в первые же сутки пребывания Белля в Москве. 



В какой-то момент к Беллю подошел человек и обратился к нему по-немецки, сообщив, что он тоже постоялец гостиницы, и спросил, не ошибается ли он, узнав знаменитого писателя. Белль ответил, что его собеседник не ошибся, и объяснил свою ситуацию. "О, так вы еще не знаете здешние порядки! - ответил узнавший Белля немец. - Вам просто надо знать, что как только метрдотель получит десять рублей, столик появится в ту же секунду". 



Тут как раз подоспел Копелев, с первого взгляда понявший ситуацию и забравший Беллей с собой. 



Подобное разложение в системе "Интуриста" наблюдалось на каждом шагу. Работники этой сферы вымогали деньги и взятки в другой форме, где только можно, наплевав на страх перед любыми "органами", перед возможностью нарваться на переодетого сотрудника КГБ - за вымогательство у иностранцев попавшегося могли взгреть так, что ему бы долго икалось. 



Так, семья Беллей собиралась посетить Владимир и Суздаль, а для этого надо было получать особое разрешение. К даме, ведающей выдачей этих разрешений, Белль подошел в сопровождении Копелева. Дама хмуро буркнула, что разрешения выдаются за две недели, что еще надо решать, кому их давать, а кому нет, и что вообще у нее сегодня день рождения, она спешит и не может всем этим заниматься. Копелев попросил ее подождать пять минут, быстро потащил Белля в инвалютную лавку при гостинице и ткнул пальцем в колготки, флакончик духов и что-то еще. Белль заикнулся насчет того, что это будет наглая до неприличности взятка и вообще неудобно дарить женщине такую дрянь от незнакомого человека. Копелев возразил, что все удобно и для нее это не дрянь. Через пять минут они вернулись к этой даме, и Копелев с очаровательной улыбкой сказал: "Простите, мы не знали, что у вас день рождения. Но позвольте вас поздравить". Еще через пять минут специальное разрешение на поездку всей семьи Беллей во Владимир и Суздаль было у них на руках. 



ПО ЗОЛОТОМУ КОЛЬЦУ 



Отъезд в Суздаль был намечен на утро 29 июля. За оставшиеся до отъезда дни Белль полностью осуществил намеченную программу. Он сделал запись беседы с Копелевым для немецкого телевидения (текст этой беседы был опубликован в "Огоньке" перестроечного времени), побывал на двух ужинах в его честь - у Василия Аксенова (где повидать Белля собрались литературные круги и, в частности, уже ощутившие первые грозовые разряды участники альманаха "Метрополь") и у сотрудницы западногерманского посольства Дорис Шенк, съездил на могилу Богатырева (поднялся оттуда на могилу Пастернака, а потом навестил семьи Пастернаков и Ивановых в писательском поселке Переделкино), побывал в Загорске и провел еще несколько встреч - например, мой отец показал ему мастерскую скульптора Сидура... 



Все это происходило на однообразно-тягостном и досадливом фоне все той же постоянной слежки и мелких провокаций. Что было тревожно - все яснее вырисовывалось "направление главного удара" этих провокаций: здоровье Белля. Несколько раз ему срывали под различными предлогами возможность поесть после принятия лекарств и инсулинового укола - а ведь такое могло кончиться как угодно плохо, вплоть до диабетической комы. Особенно показательной стала поездка в Загорск. Поскольку время приема лекарств и пищи было строго расписано, то договорились, что на обратном пути Белль, приняв лекарства и сделав укол, остановится пообедать на даче у Вячеслава Грабаря в поселке академиков близ Абрамцево (как раз приблизительно на середине дороги между Загорском и Москвой). 



Когда выехали из Загорска, Белль по часам принял лекарства и сделал укол, а шофера специальной интуристовской машины попросили завернуть на дачу. Шофер категорически отказался, объяснив свой отказ тем, что Абрамцево выходит за 50-километровую зону вокруг Москвы и поэтому для въезда туда иностранцам тоже нужно специальное разрешение, а у Беллей разрешение только на Загорск... При всех формальных основаниях в этом отказе имелись две вопиющие странности: во-первых, о вероятности остановки в Абрамцево были предупреждены лица, выдававшие Беллю разрешение на поездку в Загорск; во-вторых, все дачи кооперативных поселков научных и творческих работников вокруг знаменитого Музея-усадьбы Абрамцево расположены в поясе от 52-го до 56-го километра, и никогда (в случаях с другими иностранными гостями) не обращалось внимания на незначительное превышение 50-километровой зоны. 



Конец этой поездки превратился в полный кошмар. Беллю в машине стало становиться все хуже и хуже, он был в состоянии, близком к потере сознания, его с трудом довезли до места, где можно было остановиться и перекусить. 



Повторение таких эпизодов из раза в раз само по себе настораживало и вызывало самые серьезные опасения. 



Сопровождать Беллей во Владимире и Суздале должны были мой отец, жена отца Наташа и я. Я говорю "во Владимире и Суздале", а не "во Владимир и Суздаль", потому что ехать вместе с ними мы не могли. По правилам иностранный гость, получивший разрешение посетить какое-то достаточно далекое от Москвы место, должен был, если не летел самолетом и не перемещался в специальной машине, оплатить туда и обратно отдельное купе в скором поезде - "интуристовское" купе, по "интуристовским" ценам, совершенно непохожим на обычные. И - "не вступать в лишние контакты" во время пути к месту, на посещение которого у него выдано разрешение. В силу всех этих причин совместная дорога была нам заказана. Поэтому мы отправились во Владимир на электричке. 



Было воскресное утро, электричка была битком забита первой сменой покидавших Москву "мешочников" - несчастных людей, непонятно как тащивших на себе огромные горы запасов продовольствия, по меньшей мере на неделю. 



В Суздале нас встретил тамошний архимандрит отец Валентин, все для нас уже устроивший. В годы Перестройки он скандально прославился из-за своего перехода вместе со всем приходом в ведение Зарубежной Православной Церкви. Весь скандал поднялся из-за отказа отца Валентина писать "отчеты" высшему церковному руководству о встречах с иностранцами. 



Отец Валентин отказывался писать отчеты уже много лет, но почему-то только в эпоху зрелой Перестройки этот вопрос достиг такой остроты, что был поставлен перед отцом Валентином ребром. 



Но "черные метки" против имени отца Валентина копились, конечно, издавна. И наверняка можно сказать, что нескольким "черным меткам" он был обязан своим поведением во время приезда Беллей в Суздаль. 



Мы пообедали у него, подождали немного и, прикинув по часам, что Белли должны уже быть на месте, отправились в интуристовский гостиничный комплекс, где договорились с ними встретиться. 



СПЕКТАКЛЬ ДЛЯ ПИСАТЕЛЯ 



Нельзя не сказать о сильном и неистребимом чувстве чего-то неладного, которым как-то сразу повеяло от унылых, гулких и пустынных коридоров тусклого цвета, больше похожих на окаменевшие кишки, от общей бетонной атмосферы, в которую мы окунулись. Мы шли по этим коридорам, казалось, до бесконечности, поворачивали в одну сторону, в другую, нашли наконец номер Беллей и узнали, что они прибыли почти два часа назад и сразу отправились обедать. Нас смутил столь долгий обед, и мы кинулись в зал ресторана. 



Сцена, которую мы там застали, трудно поддается описанию. Пустой зал ресторана. Глухой свет над ним. Семья Беллей сидит за пустым столом. Писатель бледен, но старается не показывать, как ему плохо. (Его выразительное морщинистое лицо часто казалось мне излучающим тот свет, который исходит от старого, умудренного опытом и воспитавшего в себе спокойствие понимания вожака слоновьего стада: как он взглядывал, как слушал внимательно собеседника, чуть выпятив нижнюю губу и порой застывая, не донеся до губ сигарету. В трудные минуты это выражение - выражение уважительной к другим внутренней сосредоточенности - становилось резче и отчетливее). На лицах остальных членов семьи отражались самые разнообразные чувства. Встревоженной выглядела даже умевшая казаться безмятежной и улыбчивой жена Белля. 



Рядом, за соседним столиком, заставленным явствами и бутылками, сидели двое молодых людей, уже достаточно (на вид, во всяком случае) поддавших, со склонившимся над ними и дружески беседующим с ними метрдотелем. Молодые люди были советскими, что несколько нас поразило. (Кто помнит те времена, тот знает, что вход в интуристовский ресторан простому советскому человеку был заказан). Чуть погодя мы узнали, что молодые люди появились практически одновременно с Беллями и метрдотель мигом бросился их обслуживать, не обращая на Беллей никакого внимания. 



Когда мой отец яростно подскочил к нему, требуя объяснить, что происходит, и немедленно подать обед иностранным гостям, он как повернулся спиной, так мы больше его лица и не видели. Отмалчивался он тоже так, что мы не услышали ни единого слова. Потом он начал бочком-бочком выбираться из зала. Тут отец нагнал его и сказал: "Послушайте! Вы не очень представляете, против кого вы разыгрываете этот спектакль! Перед вами Генрих Белль, знаменитый писатель, лауреат Нобелевской премии, президент Пен-клуба". 



Надо сказать, за те дни нам всем приходилось повторять эту фразу бессчетное количество раз, в различных обстоятельствах, и если она срабатывала в обычном ресторане, музее и так далее, то на интуристовских чиновников это производило малое впечатление. 



Метрдотель ничего не ответил и лица не повернул, но мне, стоявшему чуть сбоку, показалось, что он малость побледнел. Он еще быстрее стал выбираться из зала. Отец попросил меня не упускать его из виду, пока он попытается успокоить Беллей и решить с ними, не стоит ли немедленно переместиться к отцу Валентину, чтобы там нормально поесть. Я пустился за метрдотелем, не очень понимая, что смогу сделать, если он станет удирать в служебные помещения, но, решив по мере возможности быть его неудобной и неотступной тенью. Но метрдотель далеко не пошел. Он нырнул в подобие остекленной будочки при зале - этакий закуток со столом, креслами и телефоном. Когда я нагнал его, он вертел в руках телефонную трубку. Не знаю, то ли уже позвонил куда-то, то ли хотел позвонить, но раздумал. Увидев меня, он положил трубку, вышел из закутка и вернулся в зал. В дверях ресторана уже появился официант, которому метрдотель тихо отдал распоряжения, после чего Беллей обслужили быстро и качественно (и, судя по совсем побледневшему к тому моменту Беллю, очень вовремя). 



Мы забрали Беллей на вечернюю прогулку и договорились с ними, что все оставшееся им в Суздале время они будут столоваться у отца Валентина, а в гостинице появляться как можно меньше, только переночевать. 



ДЕНЬ С ОТЦОМ ВАЛЕНТИНОМ 



Следующий день мы провели с отцом Валентином. У него мы вместе с Беллями завтракали, обедали и ужинали, он же провел нас и по Суздалю, замечательно показав весь город. 



Белль интересовался у отца Валентина, чем живет население Суздаля. 



"А огуречники, - ответил отец Валентин, - что могут, выращивают на огородах на продажу и для себя". Возник легкий спор, как перевести на немецкий слово "огуречники". Наконец, отец в приливе вдохновения выпалил: "Гюркистен!" - и семья Беллей развеселилась, отлично все поняв. 



Вообще Беллю о многом интересно было поговорить с отцом Валентином, он расспрашивал его о церковных делах, о том, как сам отец Валентин, будучи священником, относится к тем или иным проблемам. Помню его вопрос о том, как в условиях советской действительности церковь понимает слова "всякая власть от Бога", и очень интересный ответ отца Валентина. Не привожу этого куска разговора, потому что, мне кажется, об этом должен рассказывать только сам отец Валентин, тут нельзя даже полсловечка воспроизвести неточно. 



К сожалению, эти беседы все время прерывались многочисленными вторжениями. Самые разные и странные люди появлялись в дверях и доказывали, что им нужно часок посидеть у отца Валентина, чтобы поговорить с ним по душам. Он их всех вежливо, но твердо выставлял, внутренне все больше накаляясь. Когда он пошел открывать дверь на очередной звонок, где-то после обеда, то был уже довольно сердит. Мы услышали, что на этот раз он говорит вполне резко. Вернулся он хмурым, вздохнул и сказал: "Выставил-таки стукача, - потом покаянно перекрестился и добавил другим голосом, - прости меня, Господи, за эти слова..." 



Выяснилось, что на сей раз рвался один из представителей Русской Православной Церкви при ООН - человек, с которым отец Валентин сколько-то дружил лишь много лет назад, до отъезда того в Америку на постоянную работу. И теперь этот человек отчаянно убеждал отца Валентина, что, нежданно оказавшись на несколько дней в Советском Союзе, очень хочет провести целый день с дорогим отцом Валентином, поэтому первым делом и приехал к нему... 



Учитывая все обстоятельства, я могу твердо сказать: отец Валентин превратил себя в тот щит, который наглухо прикрыл семью Беллей от многих передряг на время их пребывания в Суздале. 



На следующий день, во вторник 31 июля, мы с раннего утра забрали семью Беллей из гостиницы и привели их в дом отца Валентина. Уже были заказаны два такси, чтобы доехать до Владимира, посмотреть город и сесть на поезд. Отец Валентин гордо сообщил нам, что встал в пять утра, чтобы сделать свои бесподобные мясные шарики в русской печи - вообще поваром отец Валентин был фантастическим (таким и сейчас остался, поднявшись до архиепископского сана). 



Когда мы позавтракали и пришли такси, у отца Валентина глаза округлились: это были машины "спецзаказа", без шашечек и с задернутыми шторками счетчиками. Хотя отец Валентин заказывал такси на свой адрес и на свое имя и никаких особых машин не ждал. 



Мы проехали во Владимир через церковь Покрова на Нерли. Километра за два от церкви было нечто вроде перегораживающего дорогу шлагбаума - длинный корявый брус, охраняемый настолько замотанной в платки и шали теткой, что определить ее возраст было невозможно. Как выяснилось, дорогу приказал перекрыть председатель колхоза: он считал, что многочисленные туристские машины и автобусы портят поля. Отсюда надо было идти пешком. Никакие уговоры на тетку не действовали. Когда ей объясняли, что у Генриха Белля больные ноги и он просто не пройдет такое расстояние по бездорожью (по возвращении из СССР Беллю ведь пришлось делать ампутацию обеих ступней), она знай твердила свое: "Председатель приказал, и больше ничего не знаю". Неожиданно выручил один из шоферов, сказавший: "Да ты на себя погляди! Вся неприбранная, морда перекошенная, а у меня иностранцы в машине, а у иностранцев фотоаппараты. Вот сейчас щелкнут тебя - приятно тебе будет, если твоя фотография в таком виде в западном журнале появится?" Тетка подумала немного, но женское начало в ней явно взыграло. Она приосанилась, подняла шлагбаум и сказала: "Езжайте". 



Возле церкви в объектив фотоаппаратов попал сам Белль. Одновременно с нами подошла группа говоривших по-немецки туристов (из ГДР, как выяснилось). Один из них увидел Белля, оцепенел, потом робко подошел и спросил неуверенно, можно ли ему сделать фотографию своего любимого писателя. Белль улыбнулся и сказал: "Можно". Тот отошел так, чтобы снять Белля на фоне церкви, и несколько раз нажал кнопку. Углядев это, остальные туристы кинулись к нам, на ходу вытаскивая аппараты. На некоторое время Белль оказался в окружении сплошных щелчков и фотовспышек. 



Оттуда мы поехали во Владимир, осмотрели город и двинулись к привокзальной площади, где Беллей должна была встречать с обратными билетами дама из "Интуриста", чтобы посадить их в купе проходящего через Владимир скорого поезда. Там нас ждал самый удивительный сюрприз. Встретившая Беллей дама сообщила, что "Интуристу" не удалось взять купейные билеты, поэтому куплены четыре билета на обычную электричку, которые она и вручает Беллю. С тем она мгновенно упорхнула. 



Все это ни в какие ворота не лезло. Поездка в электричке строжайше запрещалась всеми правилами, регламентирующими передвижение иностранцев за пределами пятидесятикилометровой зоны вокруг Москвы. За такую "самодеятельность" работники "Интуриста" могли запросто потерять работу (по меньшей мере, если не хуже). И если при поездке в Загорск эти правила соблюдались так строго, что Беллю не дали пообедать, то почему на сей раз они были так грубо нарушены? Кроме того, билеты были заранее, еще в Москве, заказаны и оплачены - как они могли испариться? И оплачены они были в долларах - а долларовая "бронь" на билеты безотказно действовала всегда, и по этой "брони" билетов было с избытком. 



В довершение всего, когда Белль стоял, растерянно вертя в руках билеты на электричку, из кассы вокзала появился отец Валентин, спокойно и без всякой очереди взявший купейные билеты всем нам, чтобы мы хотя бы ехали в одном с Беллями поезде, если не в одном вагоне! Тут мы тем более остолбенели. 



(Надо сказать, что, вернувшись в Москву, Белль взыскал с "Интуриста" 50 долларов за непредоставленные билеты; пусть это была не вся сумма, но все равно Белль считал это страшной местью и был очень доволен собой.) 



...Мы вышли на перрон к электричке. То, что мы там увидели, ужаснуло всех. Даже у Белля впервые округлились глаза. Перрон - хоть и в будний день - был забит людьми, рвущимися в Москву за продуктами. Едва подали поезд, как вся эта толпа, сбивая друг друга с ног, кинулась в открывшиеся двери, моментально забив даже тамбуры. Стало ясно, что со следующей электричкой будет то же самое. И что больному человеку ехать в такой электричке нельзя, даже если удастся его в нее посадить. 



Пока мы торчали на платформе, не зная, что предпринять, отец Валентин предпринял самые активные действия. Сперва он обратился в диспетчерскую будку при стоянке такси, нельзя ли оформить срочный заказ на две машины на поездку до Москвы. Баба-диспетчерша просто наорала на отца Валентина, не считаясь с его саном: мол, заказ на поездки за пределы Владимирской области надо оформлять как минимум за сутки, и пусть не пытается обойти существующие правила! Тогда отец Валентин из ближайшего таксофона позвонил уполномоченному по делам религий Владимирской области (очень крупная должность в советские времена). У отца Валентина сложилось впечатление, что тот заранее ждал его звонка. На первые же слова о неприятностях со знаменитым писателем Беллем и необходимости организовать для него машину уполномоченный ответил, что сейчас постарается что-нибудь придумать. 



И придумал на удивление быстро. Буквально через пять минут одна из черных "Волг", доставивших нас из Суздаля во Владимир, стояла на привокзальной площади, возле самой платформы. Вторая, как объяснил шофер (тот самый весельчак, который пристыдил тетку у шлагбаума), уже отправилась выполнять другое задание... Представьте себе наше изумление, когда в момент нашей наивысшей растерянности возник один из шоферов доставивших нас в Суздаль "особых" машин. "Что, не смогли сесть на электричку? Так давайте я отвезу наших гостей прямо в Москву!" Мы объяснили ему, что машина только одна, мы все в нее не поместимся, а поедем мы только вместе. Шофер возразил, что это проблема решаемая - надо взять одно из тех такси, что стоят на привокзальной стоянке. Подошедший отец Валентин напомнил ему, что поездка предстоит за пределы Владимирской области... Шофер ответил, что это тоже не проблема, подошел к первому же из ждущих на стоянке водителей. "В Москву поедешь?" - "Да я бы с радостью", - ответил тот (еще бы не с радостью, ведь поездка стоила бы не меньше 50 рублей). Наш шофер увел таксиста в диспетчерскую будку, и они вышли оттуда буквально через несколько секунд: ошарашенный таксист держал в руке разрешение на поездку за пределы Владимирской области, которое, к его изумлению, ему выдали без единого вопроса и без ругани. Мы благополучно отчалили и без дальнейших приключений добрались до Москвы. 



ПРОЩАНИЕ 



В Москве Белль провел еще два дня, заполненных тем же несметным количеством дел, торжественных обедов и ужинов и постоянным "сопровождением", что и до отъезда в Суздаль. Но теперь Белль был постоянно на виду. Копелев либо мой отец, либо еще кто-то из друзей находились при нем неотлучно, питался Белль в основном у друзей, все к тому времени наладивших, поэтому для всяких неприятных эпизодов и провокаций, крупных и мелких, не оставалось пространства. 



3 августа мы провожали Беллей в аэропорту "Шереметьево". За соседней стойкой проходила досмотр женщина, вылетавшая с туристской группой в Венгрию. Провожал ее коренастый мужичок средних лет, выглядящий достаточно солидно, уверенный в себе. На груди у него болталась карточка журналиста, аккредитованного на Спартакиаде народов СССР. 



Таможенница с довольно брезгливым видом извлекла из чемоданчика женщины батон колбасы и пачку гречки: "Нельзя. Не положено". Женщина попыталась протестовать, выяснить, почему нельзя, а ее провожающий - муж или близкий друг - зашел за барьерчик, у которого стоял, подошел к стойке и тоже попытался объясниться с таможенницей. Та слушать его не стала, а немедленно завопила пронзительным голосом нечто похожее на знаменитое булгаковское "Палосич!" 



Появился "Палосич" (будем называть его так) - очень высокий и очень плоский мужчина, настолько плоский и худой, что профиль его казался грубо вырезанным из куска коричневатого картона, торчащего из синеватого мундира с большим, чем у таможенницы, количеством всяких звездочек и нашивок. Только глянув на ситуацию и не став вникать в подробности, он сразу заорал на мужчину: "А ты что тут делаешь? А ну пошел вон!" 



И мужчина покорно поспешил убраться, унося с собой колбасу и гречку. 



Этот эпизод с унижением человека произвел на Белля почти шоковое впечатление и много прибавил к его пониманию того, чем и как жила и дышала наша страна. 



Были и замечательные встречи, показывавшие Беллям, что отношение к ним властей и прилипал власти не имеет ничего общего с отношением к ним того большинства, которое и есть Россия. В день перед отъездом Беллей мы с отцом повели Раймонда и Гайде в Донской монастырь. Помню, мы смотрели открытую в то время во флигеле выставку Гонзаго, когда к нам подошел молодой реставратор, заинтересовавшийся, услышав немецкую речь. А узнав, что перед ним сын Белля и что сам Белль сейчас в Москве, реставратор не мог сдержать эмоций. Белль - его любимый писатель, объяснил он, и он постоянно носит при себе и перечитывает какую-нибудь из книг Белля. Вынув книгу, которая была при нем в тот момент ("Долина грохочущих копыт" или "Бильярд в половине десятого", точно не помню), он спросил, не сможет ли Белль ее надписать. Раймонд забрал книгу, а отец оставил реставратору свой телефон. 



Уже после отъезда Белля реставратор позвонил, заехал к отцу и забрал надписанный экземпляр. А в тот момент реставратор стал предлагать показать все запасники музея, куда он может нас провести, и мы посмотрели немало интересного. Раймонд, сам скульптор и архитектор, и очень талантливый (он уже был неизлечимо болен и, кажется, это знал; прожил он после этого очень недолго, и его смерть была для Генриха Белля тяжелейшим ударом), стал увлеченно обсуждать с реставратором профессиональные проблемы. После этого мы отправились обедать на террасу ресторана "Прага" при так называемом зимнем саде, где нам удалось несколько исправить неблагоприятное впечатление, произведенное на Беллей сервисом "Интуриста". Как ни странно, и метрдотель, и официанты, и даже, кажется, швейцар "Праги" знали, кто такой Генрих Белль, и нас обслужили просто замечательно. 



Вот, пожалуй, и все, что я хотел рассказать - о многом другом лучше рассказывать другим людям. 





© Lucky http://vlad.webm.ruНо одно я знаю точно: Белль никогда не сомневался, что все неприятности, с ним происшедшие, не имеют никакого отношения к России и ее народу.