Мечты

Мечты

Автор: Шукшин В.М.

Как-то зашел я в гостиничный ресторан -- подкрепиться. Сел. Жду. 

Подходит официант... Опрятный, курносый, с лицом, которые забываются тут же. Впрочем, у этого в глазах было некое презрение, когда он слушал. Он слушал и чуть кивал головой. И в глазах его, круглых, терпеливых, я обнаружил презрение. Это и остановило мое внимание на его скучном лице... И я без труда узнал человека. 

Лет двадцать пять назад мы с ним работали на одной стройке, жили в общежитии в одной комнате. Было нам по шестнадцать лет, мы приехали из деревни, а так как город нас обоих крепко припугнул, придавил, то и стали мы вроде друзья. 

Работали... А потом нас тянуло куда-нибудь, где потише. На кладбище. Это странно, что мы туда наладились, но так. Мы там мечтали. Не помню, о чем я тогда мечтал, а выду теперь тогдашние мечты -- лень. Тогда бы, в то вре, если бы кто спросил, наверно, соврал бы -- что-нибудь про летчиков бы, моряков: я был скрытный, к тому же умел врать. А теперь забыл... Всерьез захотел вспомнить -- о чем же все-таки мечталось? -- и не могу. Забыл. Помню, смот тогда фильм "Молодая гвардия", и мне очень понравил Олег Кошевой, и хотелось тоже с кем-нибудь тайно бо. До того доходило, что иду, бывало, по улице и так с головой влезу в эту "тайную борьбу", что мне, правда казалось, что за мной следят, и я оглядывался на перекрестках. И даже делал это мастерски -- никто не замечал. Но едва ли я рассказывал про такую мечту. Да и не мечта это была, а иг, что ли, какая-то. Как про это расскажешь. 

А он рассказывал. Он мечтал быть официантом. Я хоро помню, как он азартно напирал и шлепал губами про то, как официанты хорошо живут, богато. Он был тогда губо, а потом, как стал, видно, официантом, то губы подоб, сдержанный стал, вежливый. Только что это за пре у него в круглых глазах? Никакого презрения тогда не намечалось, наоборот, дурак дураком был, простодуш и до смешного доверчивый. Даже я учил его, чтоб он не был таким доверчивым. 

Меня не удивляло, что он хочет быть официантом. Я, на, думал: "Ну и будь!" Не отговаривал. Даже, наверно, гордился потихоньку, что сам я не хочу быть официантом, даже когда голодали. Но это теперь легко сказать, что -- гор, а гордился ли -- не помню. Однако хорошо помню, что он хотел быть официантом. Я только то и помню: клад калужское, и что он очень хотел быть официантом. 

Кладбище было старое, купеческое. На нем, наверно, уже не хоронили. Во всяком случае, ни разу мы не наткну на похороны. Каких-то старушек видели -- сидели на скамеечках старушки. Тишина... Сказать, чтоб мысли ка-нибудь грустные в голову лезли, -- нет. Или думалось: вот, жили люди... Нет. Самому жить хотелось, действовать, может, бог даст, в офицеры выйти. Скулила душа, тоскова: работу свою на стройке я ненавидел. Мы были с ним раз, гоняли нас туда-сюда, обижали часто. Особенн почему-то нехорошо возбуждало всех, что мы -- только что из деревни, хоть, как я теперь понимаю, сами они, многие, -- в недалеком прошлом -- тоже пришли из деревни. Но они никак этого не показывали, и все время шпыняли нас: "Что, мать-перемать, неохота в колхозе работать?" 

Помню еще надгробия каменные, тесаные, тяжелые. Я думал тогда: как же было тащить сюда такую тяжесть? На подводах, что ли? Надписи на камнях -- все больше купцы лежат. Сколько же купцов было на Руси! Или -- это кладбищ только купеческое? Тишина была на кладбище. Оттор купцы, отшумели... Лежат. Долго-долго будут ле, пока не раскурочат кладбище под какой-нибудь завод. У нас в деревне забросили старое кладбище, стали хоронить на новом месте, на горе. 

Да, так вот -- официант. Странно, что я никак не встретил, не заволновался, что встретил его, не захотел поговорить. Не знаю -- почему-то не захотел. Может, потому, что был я крепко с похмелья, а он возьмет да подумает, что у меня совсем уж плохие дела. Еще пожалеет. А разубе -- совестно. Словом, не стал я объявляться. А возьму да и пожалею... Зачем?.. Я стал наблюдать за ним. И полу какое-то жестокое удовольствие. Он совсем изменился, этот человек. Не будь у меня такая редкая память на лица, никогда бы мне не узнать его. Я сказал, что обнаружил у не в глазах презрение. Никакого презрения! Тут же подошел к соседнему столику и таким изящным полупоклоном изо, да так весело, беззаботно, добро улыбнулся, что ку тебе! Помурлыкал что-то насчет закуски, посоветовал, покивал причесанным на пробор шарабанчиком, взмахнул салфеткой и отбыл в сторону кухни. Э-э, он-таки научился. Презрение -- это ко мне только, потому что я с похмелья. И один. И одет -- так себе. И лицо солдатское. А так бы он и мне с достоинством поклонился. Ах, славно он кланяется! Именно -- с достоинством, не угодливо, нет, -- красиво, спокойно, четко, ни на сантиметр ниже, ни на сантиметр выше, а как раз, чтоб подумали: "Надо потом прикинуть к счету рубль-другой". Поклонись он мне так, я бы так и по. А вот бережет же свой поклон, не всем подряд кла. Опыт. Конечно, иногда, наверно, ошибается, но, в общем, метит точно. Там, например, где он только что по, сидели совсем молодые ребята с девушками, ре изображали бывалых людей, выдавили дома прыщи, курили заграничные сигареты. Тут-то он им -- и поклончик, поводил умытым пальцем по меню -- совет, что лучше за, покивал головкой -- коньяк, шампанское... Легкое движение -- переброс салфетки с руки на руку -- заключи поклон, исчезновение. Славно. И ведь, хитрец: все с понимающим видом, с видом, что -- вот: молодые, беспеч -- "бродят". Как там у Хемингуэя (у Хема)? Зашли в одн место -- выпили, зашли в другое место -- выпили... Шельма, он же знает, что для того, чтоб сюда войти с ули, надо отстоять в очереди, где вся беспечность улетучит. Но так как молодые играли в беспечность, он умело подхватил игру. Он знает, что деньги у них -- папины, или кто-то из них в дедовой библиотеке приделал ноги четырех Даля... Но он все принимает за чистую монету: во джентльмены, все будет о'кэй. Прежде всего он пони, что ребятки форсят перед девушками, при расчете не станут пересчитывать, а еще и подкинут трояк. 

Но вот уж он иноходит от кухни... Ширк-ширк, ширк-ширк -- обогнул столик, другой, поднос на левой руке как щит, а на щите -- всякие вкусные штуки. Сказать ему, что ли, про калужское кладбище? Помнишь, мол, как там ти-тихо было?.. Нет, пожалеет он меня, наверняка, пожалеет в душе. 

-- У вас что было? 

-- Котлета. 

-- Котлета... Пожалуйста. 

-- По-калужски? 

-- Что? 

-- Котлета-то по-калужски? 

-- Почему по-калужски? Нормальная котлета. 

-- Я думал, по-калужски. 

-- Где вы видите -- по-калужски? 

-- Да нигде не вижу... Я вот смотрю на нее, думал, она -- по-калужски. 

-- Нет у нас никаких по-калужски! 

-- Ну, нет -- и не надо. Я же не прошу. Я говорю: я ду, она по-калужски. 

-- Будете кушать? 

-- А как же! 

-- Водка... А что собой представляет по-калужски? 

-- Такие... на гробики похожи... Купеческие котлеты. 

Он быстро, подозрительно глянул на меня, на графинчик с водкой, что мне поставил, -- испугался: не развезет ли ме, если я это оглоушу, в графинчике-то? Их за это ругают, я слышал. Я интеллигентно кашлянул в ладонь, сказал как можно приветливее: 

-- Спасибо. 

-- Пожалуйста. 

Официант отбыл к соседнему столику. 

Нет, не буду я ему ничего говорить про Калугу. А три руб лишних дам потом. Как можно небрежней дам, и ника презрения -- дам, и все. Как будто я каждый раз вот так по трояку отваливаю -- такой я странный, щедрый человек, хоть и с солдатским лицом и неважно одет. Меня прямо нетерпени охватило -- скорей дать ему три рубля. Посмот: какое у него сделается лицо! 

...Я поел, вылил. Он мне кратким движением -- сверху вниз -- счет. Я заплатил по счету, встал и пошел. Трояк не дал. Ни копейки не дал. Не знаю, что-то вдруг разозлился и не дал. А чтоб самому про себя не думать, что я жадный, я отдал эти три рубля гардеробщику. Я не раздевался, так как вошел в ресторан из гостиницы, а подошел и просто дал. Он меня спросил: 

-- Побрызгать? 

-- Не надо, -- сказал я. -- Брызгать еще... 

"Вот так вот, -- думал я сердито про официанта, -- гроша ломаного не дам. И так проживешь. Вон какой ловкий!.. Научился".