Своеобразие сатиры Салтыкова-Щедрина на примере Истории одного города

Своеобразие сатиры Салтыкова-Щедрина на примере Истории одного города

В 1780 году выходит в свет «История одного города» Салтыкова-Щедрина. Очень трудно с первого взгляда определить жанр этого произведения. Это, скорее всего, историческая хроника с элементами фантазии, гиперболы, художественных иносказаний. Это блестящий пример общественно-политической сатиры, актуальность которой с годами приобретала все большую остроту и блеск.

«Он знает свою родную страну лучше кого бы то ни было», — писал о Щедрине И. С. Тургенев, и весьма примечательно, что эти слова были вызваны у него именно «Историей одного города». Начинается книга с того, что древний летописец, «сказав несколько слов в похвалу своей скромности», продолжает: «Был… в древности народ, головотяпами именуемый». Эти самые головотяпы разорили свои земли, разругались с соседями и «ободрали на лепешки кору с последней сосны». Тогда «надумали искать себе князя». Таким образом, стали они уже не головотяпами, а глуповцами, и город их стал именоваться Глуповым. Собственно повествование предваряется «описью градоначальников» в количестве 21 экземпляра. А начинается коллекция жизнеописаний глуповских градоначальников с Дементия Валамовича Брудастого. В голове его действовал огромный механизм, наигрывающий два слова-окрика: «не потерплю» и «раз-з-зорю». По мнению сатирика, в Брудастом воплощен тип предельно упрощенного административного руководителя, вытекающий из самой природы тоталитаризма. Хроника продолжается «Сказанием о шести градоначалъницах», вызывающим в памяти читателя бесчинства фаворитизма эпохи дворцовых переворотов в России. Амалька Штокфим свергла Клемантинку де Бурбони и посадила ее в клетку. Затем Нелька Ляховская свергла Амальку и заперла ее в одну клетку с Клемантинкой. На следующее утро в клетке «ничего, кроме смрадных костей, уже не было». Так обыгрывал писатель смысл образного выражения «готовы съесть друг друга». И далее идут истории о прочих градоначальниках, из которых один омерзительнее другого. И завершается это описание образом Угрюм-Бурчеева. Вот уж где деспотическая природа абсолютизма и его «обуздательские возможности» раскрываются в полной мере. Угрюм-бурчеевщина — это гениальное сатирическое обобщение всех режимов и традиций, основанных на единоначалии. Но вот на город Глупов налетел не то ливень, не то смерч и «бывший прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе». Заканчивается летопись загадочными словами: «История прекратила течение свое». Все население Глупова объединяет трепет, подчинение обуздательским «мероприятиям» власти. Глуповцы почти всегда показаны массой: валом валят глуповцы к дому градоначальника, всей громадой бросаются на колени, толпами бегут из деревень, даже умирают вместе. Иногда, правда, и они ропщут, даже бунтуют. Но это «бунт на коленях», с воплями высеченных, криками и стонами обезумевшей голодной толпы, как это было в неурожайный год.

Таков финал, одинаково горький для всех глуповцев. Салтыков—Щедрин любил повторять, что русский мужик беден во всех отношениях, и прежде всего сознанием своей бедности. Имея в виду эту бедность, пассивность и покорность мужика, сатирик с горечью восклицает от лица народа: «Терпим и холод, голод, каждый год все ждем: авось будет лучше… Доколе же?»