Социальная эволюция стран Востока

Социальная эволюция стран Востока






1. Восток и Запад к началу Нового времени



К XVI в. Восток и Запад подошли в состоянии перманентной конфронтации. Начавшееся еще в VIII–IX вв. противоборство ислама и христианства приняло характер военно-религиозной борьбы между двумя цивилизациями, особенно в регионе Средиземноморья. Крестовые походы XI–XIII вв., познакомив Европу с мусульманским Востоком, его культурными и прочими ценностями, парадоксальным образом усилили эту борьбу. Однако главной причиной этого явились не цивилизационные и иные различия. Решающую роль сыграло идеологическое соперничество двух мировых религий (что было естественно для органичной в Средние века религиозности сознания людей), в дальнейшем многократно усиленное и даже неоттесненное на второй план экономическим и политическим соперничеством.

Дополнительным фактором взаимной вражды было пиратство, опустошавшее побережья целых стран, подрывавшее мирную жизнь и коммерцию, разорявшее цветущие города, внедрявшее самые безжалостные формы заложничества и работорговли. Причем, вопреки утвердившемуся мнению среди европейцев, инициатива в этом принадлежала отнюдь не мусульманам. Арабы долгое время были слабы на море и, лишь научившись многому у норманнов и византийцев, развернули пиратство с XI в. Но почти тогда же этим делом занялись и Греция, и Венеция, и Каталония.

Социальная эволюция стран Востока в XVI–XIX вв. носила драматический, в некоторые периоды даже трагический, характер перехода от безусловного доминирования над Западом и к столь же несомненному отставанию от него. Об истоках, темпах и даже сущностной стороне этого отставания споры идут с незапамятных времен. Многие, особенно представители национальных историографии Востока, считают главной, а иногда

чуть ли не единственной, причиной отставания Востока – колониальную экспансию западных держав с последующей жестокой эксплуатацией ими народов Востока и последствиями этой эксплуатации – разрушением производительных сил, обнищанием, социокультурной и экономико-технической деградацией.

Несомненно, большая доля правды в этом есть. Но вряд ли все беды Востока можно объяснить колониальным порабощением и вообще «внешним» фактором. Страны Востока очень часто и в доколониальную эпоху вели между собой кровопролитные и разорительные войны, в ходе которых население, народное хозяйство и культура оказывались на грани уничтожения (а в некоторых случаях действительно погибали). Но это, однако, не привело к тем последствиям, которыми характеризуется социальное состояние Востока к исходу XIX в. Иными словами, «внешнее» воздействие, в том числе фактор колониализма, в судьбах Востока сыграли роль значительную, но не решающую.

Большинство исследователей Востока, прежде всего в Европе и Америке, склонны объяснять отставание Востока особенностями самого восточного общества и иными путями его развития, нежели общества западного. Однако и здесь единого мнения нет. Более того, существует многообразие и даже непримиримость разных позиций. Если обратиться только к отечественной историографии, то здесь стоит отметить еще недавно кипевшие споры между «формационщиками» и «ци-вилизационщиками».

Первые, исходя из теории исторической смены социально-экономических формаций, объясняли отставание Востока тем, что он попал в «тупик феодальности», не смог преодолеть барьеры феодализма на пути своего развития в исторически реальные сроки и был обречен на насильственную ломку своего традиционного строя в ходе модернизации, навязываемой извне колонизаторами. Отсюда берут начало различные концепции эволюции восточного общества в колониальную и последующие эпохи.

Иначе все объясняют сторонники цивилизационного подхода. Для них важны и основополагающи прежде всего духовные факторы и складывающиеся на их основе отношения, которые функционируют не по формационным критериям и организуют, цементируют общество как в известной мере неизменный социокультурный организм. Этот социокультурный организм следует определенному духовному образцу, своего рода стержню духовной жизни. Роль такого стержня обычно выполняет религия, в связи с чем для любой цивилизации важную роль играет «сфера сакрального» и где нередко культурное наследие сводится к религии.

Преувеличение роли религии «цивилизационщиками» подкрепляется еще и тем, что религия на Востоке – не только вера, философия и культуротворящий фактор, как на Западе. Она здесь также и образ жизни, свод законов и обычаев, социальный регулятор повседневного бытия. Особенно это относится к исламу. Кроме того, в силу этнической пестроты жителей Востока и различия условий их жизни (кочевников и оседлых, горцев и жителей равнин, обитателей пустынь и оазисов) огромную роль приобретали функции их объединения и сплочения. Выполнявшее эти функции государство обычно нуждалось в освящении религией. Фактически государство в реализации военной и экономической власти опиралось на духовную, социокультурную и идейную поддержку религии.

Допуская правомерность цивилизационного подхода как такового (напомним, что великий английский историк А. Тойнби вообще считал историю чередой сменяющих друг друга цивилизаций), хотелось бы все же не противопоставлять его подходу формационному, каковой, со многими вариациями, также утвердился в мировой науке. Они на самом деле не так уж противоречат друг другу. Более того, необходимо взаимодействие и взаимодополнение обоих этих подходов, так как экономика немыслима без технологии, а последняя – без развития культуры, т.е. культура и технология, определяющие облик и уровень цивилизации, не могут быть отделены от экономики, определяющей, в свою очередь, социальную структуру, т.е. от факторов формационных. Иными словами нет формации вне цивилизации, а цивилизации – вне формации.

Сторонники цивилизационного подхода обычно абсолютизируют способность цивилизации жить своей жизнью, не совпадающей с жизнью породившей ее формации. Особенно их восхищает способность цивилизации не идти вперед, а, сохраняя накопленное, останавливаться или даже двигаться вспять. Но это – самообман. Во-первых, в развитии формаций также бывают уклоны, отступления, застой и постоянные задержки движения. А во-вторых, несовпадение эволюции

цивилизации и формации – норма, а не исключение. Духовное развитие всегда идет по своим законам, нуждаясь в передышке и усвоении достигнутого, в достижении нового качества. А развитие материальное, в частности экономическое, в большей степени измеряется количественным ростом и механическим продвижением вперед.

Помимо весьма сложных отношений цивилизации (меры развития общества), формации (меняющейся в зависимости от экономики структуры общества) и культуры (меры развития человеческой личности, но также системы ценностей и способа деятельности), для развития Востока всегда характерны были замедленные темпы социальных перемен и более длительные, чем на Западе, периоды переходного межформа-ционного состояния. Любая формация на Востоке почти нигде не достигала законченной, как в Европе, формы, сохраняя свою гетерогенность, многоукладность.

Не менее важен был и фактор «сопротивления культур», сформулированный известным французским историком Фер-наном Броделем. Согласно его концепции, эти культуры и «полуцивилизации» в ответ на все попытки их уничтожить «появляются снова, упорно стремясь выжить». На Востоке все эти культуры, цивилизации и «полуцивилизации» возникли раньше, чем на Западе, укоренились прочнее и потому восточное общество не только в социально-экономическом, но и в цивилизационно-культурном плане было пестрым, многоукладным, плюралистичным. Каждая предшествовавшая эпоха оставляла свой след в последующих более весомо и заметно, чем это было (в тех случаях, когда было) на Западе.

Таким образом, для социального развития Востока в XVI–XIX вв. (как, впрочем, и в иные эпохи) характерны были следующие особенности: 1) более длительный, чем на Западе, характер переходных межформационных эпох; 2) отсюда стойкая многоукладность, социально-экономическая пестрота восточного общества; 3) особая роль фактора «сопротивления культур», увеличивавшая неоднородность, многопластовость любого социума на Востоке; 4) гипертрофированное значение государства и религии, порождавшее, в свою очередь, столь же гипертрофированные привилегии и влияние бюрократии и духовенства. К этим особенностям внутреннего свойства следует добавить игравшие подчас решающую роль факторы воздействия извне, каковыми преимущественно до XVI в. (в Евразии до XVIII в.) были завоевания и нашествия кочевников, а после XVI в. – колониализм стран Европы,

Вопреки широко распространенному мнению об извечной «отсталости» Востока и авангардной роли Запада, на рубеже Нового времени положение было совершенно иным. К началу XVI в. на Востоке, т.е. в Азии и на севере Африки, проживало 288 млн. чел., или 68% всех жителей земли в то время. Именно на Восток вплоть до конца XVII в. приходилось около 77% промышленного (т.е. в соответствии с канонами эпохи мануфактурно-ремесленного) производства. Более благоприятный климат и плодородие почв Востока определяли его превосходство в урожайности зерна и производстве продовольствия. В Индии второй половины XVI – начале XVII вв. средняя урожайность пшеницы с гектара составляла 12,6 ц., а в Западной Европе – менее 8 ц. Только на севере Ирака в XVI в. производилось зерна больше и лучшего качества, чем на всех немецких землях, вместе взятых. В Алжире хлеба было больше, чем в Испании, и стоил он в 4 – 5 раз дешевле. Крестьяне на Балканах, бывшие поданными Османской империи, жили значительно лучше в XVI в. и несколько лучше в XVII в., чем крестьяне сопредельных стран Европы.

В 1500 г. в мире был 31 крупный город с населением свыше 100 тыс. чел. Из них 25 находилось на Востоке и лишь 4 – в Европе. Вплоть до начала XIX в. Европа импортировала из стран Востока многие товары высокого качества, особенно ткани, шелка, ювелирные изделия и прочую готовую продукцию, медикаменты, пряности, кофе, чай, сахар. Пекин и в 1500 г. и в 1600 г. оставался крупнейшим городом мира, а в 1800 г., сохраняя это звание, впервые в истории человечества перешагнул границу города с миллионным населением. В тот год 60% горожан жили на Востоке. Даже в 1875 г. доля горожан на Востоке была выше, чем на Западе.

Европейцев восхищали в XVI–XVII вв. изобилие, роскошь и могущество Востока, а сама Европа казалась им тогда гораздо более бедной и отсталой частью света. Особенно низок был уровень материального производства, прежде всего промышленного. В расчете на душу населения он был меньше, чем на Востоке. Всего на Европу (без России) тогда приходилось 16% всего населения земли (68 млн. чел.) и 18% мирового промышленного производства. И хотя по приросту населения XVI в. Европа уступала Азии (25% против 35%), бедность и недоедание были уделом гораздо большей доли ее населения, чем на Востоке того времени.

Лишь на юге Европы, в связанных с Востоком странах Средиземноморья, экономическое и социальное положение было намного лучше, особенно таких итальянских городов-республик, как Венеция, Генуя, Флоренция, Пиза, Амальфи, Ливорно, в значительной степени благодаря постоянной торговле, хозяйственным, культурным и прочим связям с Ближним Востоком и Северной Африкой. В этих городах происходил не только обмен товарами со странами Востока, где почти все эти города и их купцы имели свои склады, фактории, представительства, давние деловые связи. Происходил также обмен опытом и информацией, взаимные знакомство и учеба, освоение приемов и методов, мастерства и технологии. Тем более, что еще со времен раннего средневековья, особенно с эпохи крестовых походов, в средиземноморских странах Европы жили представители народов Востока. Это были колонии мусульманских купцов в Неаполе и Марселе, военнопленные, занятые на различных работах, например в Провансе, арабские врачи, ювелиры, ремесленники, архитекторы. Наконец, это могли быть наемники и рабы.

Работорговля процветала в феодальной Европе, особенно в зоне Средиземноморья. В частности, в Италии почти не было зажиточного семейства, не имевшего в услужении рабов или рабынь с Востока в XVI–XVII вв. В былые времена стимулировавшаяся Византией работорговля в последующие века всячески поощрялась, с одной стороны, мусульманскими корсарами Магриба и османскими «гази» (борцами за веру), оспаривавшими у Испании гегемонию в Средиземноморье, а с другой стороны – генуэзскими и венецианскими торговцами, служившими королю Испании каталонскими и сицилийскими пиратами, а также мальтийскими рыцарями, контролировавшими центральную зону Средиземноморья. Среди рабов в Европе преобладали арабы, африканцы, тюрки, славяне, греки.



2. Социальные предпосылки колониализма



Испания, успешно совершившая реконкисту в XV в. и по инерции стремившаяся продолжить ее за пределами Иберииского полуострова, служит убедительным доказательством (от противного) прямой зависимости процветания средиземноморской Европы того времени от связей с Востоком. В упоении побед и завоеваний, которые превратили владения испанских королей в «империю вечного солнца» от Пиренеев до Филиппин, ослепленные блеском военного и политического могущества своей поистине всемирной державы, испанцы гордились достижениями культуры и искусства действительно «золотого» в этом отношении для страны XVI в. Но они при этом как-то подзабыли, что значительная часть их экономического, социального и духовного богатства того времени унаследована от почти восьмивекового процветания арабо-ислам-ской цивилизации страны Аль-Андалус, как называли на Востоке Ибирийский полуостров. Это обстоятельство тогда не только не осознавалось, но и отрицалось, а оставшиеся в Испании мавры, прямые наследники цивилизации Аль-Анда-луса, всячески преследовались и либо изгонялись, либо принудительно крестились, превращаясь в морисков. Принятые еще в XV в. «Статуты о чистоте крови» практически закрывали морискам, как и другим новообращённым христианам, перспективу какой-либо государственной или иной общественной карьеры. Поэтому они, сосредоточив свои усилия в сфере экономики, Сыграли в ней весьма серьезную, вплоть до наших дней не оцененную по достоинству роль.

Именно благодаря им в стране процветали в XVI в. ремесла, торговля и мануфактурное производство, прежде всего выделка шелка, шерсти и сукна, изготовление тростникового сахара и керамики, оливкового масла, изделий из колеи, являющихся важными статьями испанского экспорта. В городах Мориски составляли заметную (кое-где основную) часть садоводов, булочников, мясников, ткачей, портных, кузнецов, строителей, в деревнях – пчеловодов, скотоводов, ирригаторов, в прибрежных зонах – моряков, рыбаков. Среди них было немало землевладельцев, причем умело хозяйствовавших в отличие от испанских дворян, чьи земли часто были заброшены или запущены ввиду постоянной занятости хозяев на войне или государственной службе. Зажиточные коммерсанты, фабриканты, ювелиры, судовладельцы из морисков часто наживали значительные капиталы, торгуя с Италией или же успешно конкурируя с купцами Германии и Нидерландов. Последние, наводняя страну дешевыми и более качественными товарами, практически вытеснили с внутреннего рынка слабую испанскую буржуазию, ушедшую в торговлю (в том числе землей) и финансы, но главным образом стремившуюся приобрести за деньги дворянские титулы, после чего обычно она утрачивала интерес к предпринимательству. Мориски были лишены подобной перспективы. Поэтому они делали, что могли, чтобы устоять в конкуренции, прежде всего в сфере производства. Для этого они опирались на сложившиеся в их среде еще до торжества реконкисты вековые навыки и методы работы, а также – на сплоченность и организованность своих общин. Помогала им и слава мастеров своего дела, ибо именно среди них работали лучшие в стране часовщики, слесари, столяры, сапожники, оружейники. Известно было, что производительность труда морисков была в 4 раза выше средней по стране.

В полной мере их роль в экономике выявилась после их изгнания в 1609–1614 гг., когда страна лишилась наиболее активной и квалифицированной части населения, когда закрылись почти все мануфактуры, прекратился экспорт шелка, шерсти, сукна, керамики, тростникового сахара, пришли в упадок ирригация, ювелирное дело, декоративное и гончарное искусство, даже металлообработка (после отъезда 5 тыс. мастеров-морисков). Была парализована торговля многих городов, сократилось производство зерна, риса и олив, зарастали поля. Разрушались брошенные дома. В некоторых районах жизнь возобновилась лишь через 100–200 лет.

Пример Испании демонстрирует как болезненно, тяжело и местами катастрофично переживали европейские страны Средиземноморья разрыв привычных традиционных связей с Востоком. Но разрыв этот был неизбежен. Европейское Средиземноморье, поддерживая постоянные контакты с Востоком, все же гораздо теснее, плотнее и всестороннее, гораздо более неразрывными узами было связано с Западом, причем не только географически, экономически, политически и этнически, но также в религиозном, социокультурном и, что важнее всего, цивилизационном отношении. Французское, фламандское и германское (вернее австро-германское) присутствие в Италии и Испании, как и испанское в Италии, а итальянское – во Франции, насчитывало многие века и, конечно, превосходило восточные влияния. Более того, католицизм, сплачивавший всю Европу до XVI в. и остававшийся и далее самым мощным духовно-идеологическим фактором ее противопоставления Востоку, стал еще более агрессивным и нетерпимым в XVI–XVII bb. перед лицом угрожавшего его господству протестантизма. В Испании, Португалии (вошедшей, к тому же, в 1580–1640 гг. в состав Испании), на юге Италии и многих островах Средиземноморья, присоединенных к Испании, накал религиозных страстей увеличивался также многократно ситуацией военно-политического противостояния Испании (а фактически, всемирной империи) Габсбургов и Османской империи в борьбе за гегемонию в Средиземноморье.

Сторонники цивилизационного подхода считают, что в течение XVI–XIX вв. Запад постепенно восторжествовал над Востоком вопреки богатству последнего, большей численности его населения и большей его обеспеченности материальными ресурсами, но благодаря, прежде всего, исключительному динамизму и свободе западного человека, который в данном контексте представлен как «самостоятельный и независимый индивид, обладавший личными правами и привилегиями». Упоминается также «христианская идея богочеловечности», требующая от каждого «бесконечного самосовершенствования», что «в сочетании с вековыми традициями частной собственности… способствовало созданию социальных и ментальных структур, обладавших огромным потенциалом саморазвития». А вот «Восток был неподвижен». Здесь «преобладание общего начала над частным, коллектива над личностью предопределяли инерционность жизни и мысли… Верность прошлому, прежде всего заветам великих предков, открывших законы правильной жизни, доминировала в системе восточных ценностей».

Во всем этом очень много правды. Но это – не вся правда. Так ли уж свободен и самостоятелен был человек Запада в XVI–XVII вв., в эпоху полного его подчинения церкви, сеньору, монаху? Да, конечно, у дворянства были «личные права и привилегии», но никакому особому социальному «динамизму» они не способствовали, ибо понимались именно как право не работать, не заниматься «презренным» сельским или ремесленным трудом, каковой оставался печальной «привилегией» бесправного большинства, никаким стимулом, кроме страха умереть с голоду или, в лучшем Случае, бескорыстного побуждения к творчеству, к данному труду не поощряемого. Что же касается наиболее просвещенной части дворянства и других слоев общества, которые иногда и в средние века вспоминали о естественных для человека раауме, правах и свободе, то они даже в XVI–XVII вв. обычно терпели поражение в борьбе с господством духовенства, незыблемой феодальной иерархией и властью короля, а также – религиозным фанатизмом невежественной черни, заменявшим в те времена общественное мнение. Пытки, казни, суды и костры инквизиции тогда определяли лицо Европы, за исключением, может быть, Голландии и Англии, превратившихся в XVI–XVII вв. в оплоты протестантизма, протестантской этики и постепенно внедрявшихся в местное общество экономических и, в меньшей степени, прочих свобод. Но не стоит забывать о том, что и у протестантов в то время суды, костры и расправы с инакомыслящими были обычным делом и вытекали из органично присущего человеку Запада той эпохи религиозного сознания и мышления религиозными категориями.

Иными словами, объяснять отставание Востока и уход Запада «в отрыв» каким-то особым «динамизмом», самостоятельностью и индивидуализмом человека Запада, вплоть до XVIII в. весьма зависимого от церкви, местной общины (сельской или городской), власти монарха, своего положения в структуре феодального общества и определяемой всем этим собственной ментальности не представляется верным. Это скорее следствие неоправданной «модернизации» исторической реальности, перенесение на ситуацию XVI–XVIII вв. того, что было свойственно Европе в лучшем случае к концу XIX в., а то и к середине XX в., т.е. того, что не было фактором эволюции XVI–XIX вв., а само явилось результатом, итогом этой эволюции.

Вообще, очевидно, неправильно было бы объяснять отставание Востока от Запада (и как постепенный процесс XVI–XIX вв., и как явление наших дней) каким-то одним фактором, пусть и столь важным, как качество той или иной цивилизации, того или иного общества, того или иного культурно-исторического типа человека. Вернее было бы столь глобальное явление объяснить суммой всех этих и иных факторов, даже их синтезом, давшим новое качество.

Безусловно, сравнительно более высокий уровень материального благосостояния Востока не побуждал его жителей так заботиться о производстве и его всемерном развитии, как жителей Европы, находившейся, как было отмечено выше, в худшем положении. Поэтому-то, даже весьма ценные изобретения, бывшие достоянием Востока, европейцами были использованы более рационально и действенно: бумагу, когда-то изобретенную в Китае, Европа, наладив ее производство у себя (с помощью арабов в Испании XII в.), с XV в. уже экспортировала на Восток. То же самое произошло с сирийским стеклом и оружием (знаменитую дамасскую сталь лучше сумели делать в Толедо!), с китайским порохом и персидскими тканями. Изобретенные в Китае и впервые примененные в XIII в. монголами пушки уже в XVI в. применялись европейцами (португальцами) против тех же китайцев, став при этом значительно совершеннее.

Западный человек становится более динамичным, активным и лучше вооруженным, чем человек Востока, не благодаря свободе личности, о которой тогда приходилось лишь мечтать, а ввиду постоянного страха перед нашествием с Востока. Европа долго помнила арабское завоевание Иберийского полуострова, юга Франции и Италии, Кипра, Крита, Мальты, Сицилии, Сардинии и Корсики в VII–XI вв., а после XI в. – постоянную, вплоть до XVIII в., угрозу корсарства, войны и крестовые походы, приносившие европейцам потерь и неудач больше, чем добычи и преимуществ. Не случайно и то обстоятельство, что первыми колонизаторами явились на Востоке португальцы и испанцы, т.е. те европейцы, которым пришлось отстаивать свою независимость и государственность в многовековой борьбе с мусульманами. Освободившись от последних, они по инерции продолжили борьбу уже вне Европы, стремясь не только закрепить победу, но и реализовать накопленный за века сражений боевой, технический и духовный потенциал.

Вместе с тем у Востока не было особых причин ни материального, ни военного, ни иного порядка особенно беспокоиться вплоть до XVII в. относительно европейской угрозы. Неудачи в боях с людьми Запада обычно были временными или же компенсировались успехами в других местах (об этом – позже). Самодостаточность, даже самодовольство восточных правителей порождали беспечность и легкомыслие в отношении усилившейся Европы. Это своего рода самоуспокоенность и даже безразличие неплохо гармонировали с особенностями климата, повседневного быта и обычаев Востока, с манерой поведения многих его правителей, часто недооценивавших противника и считавших необходимым прежде всего продемонстрировать ему свое величие и высокомерие. В результате они в большинстве случаев не заметили, упустили момент необратимого изменения в соотношении сил.

Подобное поведение правителей Востока не было следствием какого-то патологического ослепления, непонимания ситуации или деспотического произвола. Все дело в том, что в XVI–XIX вв. имело место не «отставание» Востока, а «опережающее развитие» Европы. Даже темпы экономического развития Востока были в то время близки к европейским. Вообще Европа лишь к середине XVIII в. догнала страны Востока по производительности труда и уровню потребления. По некоторым подсчетам, в 1750 г. ВНП на душу населения в Западной Европе составлял 190 долларов, а в 1800 г. – 213, в то время как в Азии – соответственно 190 и 195. Самая богатая страна Европы – Франция – стала превосходить по этому показателю (250–290 долл. в 1781 г.) самую богатую страну Востока – Китай (228 долл. в 1800 г.).

Рост уверенности в своих силах привел к изменению отношения европейцев к Востоку. Еще раньше, после сражения 1683 г. под Веной, но особенно после двойного захвата Крыма русской армией в 1736–1737 гг. и продемонстрированной всему миру неспособности османов помешать этому, в Европе исчез комплекс страха перед Востоком и стал зарождаться комплекс превосходства над ним.

Последней на этот путь вступила Россия, которая подобно странам Иберийского полуострова, долгое время находилась под непосредственным господством восточного государства (Золотой Орды), а затем – в сложном контакте с его наследниками. Ордынское правление «оставило много несмываемых следов в русской жизни, которые были очевидны долгое время после ее освобождения» – считает видный историк Георгий Вернадский. Русские князья чеканили монеты с арабской вязью, пользовались тюркской и персидской керамикой, сиро-египетским стеклом, арабским оружием и боевым снаряжением. Огромную роль сыграл прилив татарской знати в русскую аристократию. В XVII в. 156 из 915 ее семейств были потомками выходцев из Золотой Орды, что способствовало восприятию Русью многого из культуры, нравов и политической практики мусульманских соседей. Знатные беки и мурзы Казани, Астрахани, Крыма, Ногайской Орды и Сибири вместе со своими близкими людьми, слугами и воинами продолжали пополнять московскую, да и прочую российскую элиту в XVI–XVII bb., вследствие чего произошел, по Г. Вернадскому, «эффект отложенного действия», благодаря которому «прямое татарское влияние на русскую жизнь скорее возросло, чем уменьшилось, после освобождения Руси».

Московским государством заимствовались у соседей-мусульман судебная практика, боевая техника, методы ведения войны, а также способы управления, традиционные для тюркского общества (в частности, деление на знать – «белую кость» и простой люд – «черную кость»), почтовая и торгово-конная служба «ям» (отсюда – «ямщик»), система сбора дани. Были взяты от Орды и ее наследников (или при их посредничестве) система всеобщей воинской повинности, некоторые виды вооружения, дипломатический этикет, обычай «бить челом» (т.е. кланяться до земли). Москва усвоила некоторые нравы степных ханов, отдельные должности и порядки их дворов. Более чем заметное в XV–XVI вв. влияние Казанского ханства на быт и архитектуру Руси позже уменьшилось. Но долго еще оно сказывалось в повседневной жизни и, особенно в политической культуре.

Самым же примечательным явилось то, что мусульмане на присоединявшихся к России в XVI в. и позже землях считали российских государей законными наследниками власти ханов Золотой Орды. Они называли царя «Ак Падишах», т.е. «Белый царь», признавая тем самым преемственность его власти от «Ак Орды» («Белой Орды», как называлась у мусульман Золотая Орда). Москва всячески поддерживала и использовала эту концепцию, тем более что она вооружала ее в борьбе против претензий наследников Золотой Орды, требовавших от нее дани и покорности. От такого рода претензий ханов Крыма Россия освободилась лишь в XVIII в.

Реформы Петра I повернули Россию лицом к Западу и заставили ее забыть многое из восточного наследия. Однако это наследие продолжало сказываться в социальных особенностях и повседневном быту европеизировавшейся «сверху» империи, в специальной терминологии (торговой, военной, финансовой и т.п.), в наличие особых общественных групп («служилых татар» и др.) и особых регулярных «инородческих» формирований в составе русской армии, в институте казачества, восходившего к степным заставам еще «Ордынской

Руси» во главе с ататеменами («отцами тьмы», т.е. войска в 10 тыс. чел.), от которых и пошли потом атаманы. Но наиболее цепки восточные заимствования (не только из Орды, но и из Византии, а также – от кабардинских князей, будто бы подсказавших царю в XVI в. саму идею опричнины) оказались в сфере осуществления царской власти, определив ее сверхцентрализацию и деспотизм в области политики, экономики и (учитывая зависимость церкви от престола) идеологии. Это предопределило многое в дальнейшей истории как России, так и российского Востока.



3. Внешние и внутренние факторы социального развития Востока



К началу XVI в. общественный строй стран Востока, несмотря на существенные различия социальных порядков по странам и континентам, имел много сходных черт. Если на Западе частное лицо (феодал) или особый институт (церковь, город) могли при определенных обстоятельствах противостоять государству и его суверену, то на Востоке это было практически исключено, хотя и допускались расхождения между светской и религиозной властью, чаще всего (особенно у мусульман) снимавшиеся объединением этих властей в одних руках. Точно также преобладала тенденция доминирования государственной собственности над частной, вплоть до полного сращивания власти и собственности. Замкнутость любой общины (соседской, патриархальной, этнической, конфессиональной) была доведена до абсолютной. И также более ярко, чем на Западе, была выражена связь человека с конкретным занятием. В Индии и примыкающих областях это нашло свое воплощение в кастовой системе, в других странах – в монополизации того или иного вида труда какой-либо этнической, религиозной, земляческой группой, а также – племенем или кланом.

Вопреки мнению «западников», частное лицо на Востоке также обладало определенными правами и могло их отстаивать (в религиозном, феодальном, племенном или ином суде), но только не вступая в конфликт с государственной или религиозной властью. Оно имело права собственности на свои землю и имущество, однако государство оставалось верховным собственником и распорядителем любого имущества,

да и религиозные обязанности существенно ограничивали собственника, вынужденного помимо государственных податей, выплачивать религиозные налоги и нести прочие затраты в соответствии с предписаниями религии. Кроме того, свободное население, к которому относится все вышесказанное, не составляло, как правило, большинства ни в одной из стран Востока. Преобладали обычно крестьяне, связанные путами личной или долговой зависимости, клиенты или вольноотпущенники, обязанные нести те или иные повинности по отношению к господину. Распространено было и рабство, редко – за долги, обычно же – формируемое за счет военнопленных, жителей завоеванных или ограбленных при набеге земель, преследуемых общин и этносов. Положение рабов было различным в разных государствах, но, как правило, лучше было положение тех, кто находился в частном, а не в государственном владении.

Помимо патриархально-общинных, рабовладельческих и феодальных отношений, существовало немало переходных стадий между ними, а также – всевозможных исторически возникших форм социального неравенства. К ним относились, прежде всего, кастовое неравенство, приниженное или неравноправное положение тех или иных этнических, конфессиональных и иных групп. Особым случаем социального неравенства были привилегии (политические, экономические, моральные) одних племен или групп населения в ущерб другим, либо когда-то побежденным первыми, либо обязанным им подчиняться в результате каких-то событий, соглашений или даже преданий. Иногда такое положение возникало вследствие целенаправленной политики властей. Примером могут служить свободные и податные племена Магриба, среди которых первые, составлявшие не более 10% жителей, не платили налогов, но за это помогали властям их собирать, именуясь при этом «люди правительства» (ахль аль-махзен), а остальные за все платили, именуясь «подданными» (райя).

Сложную проблему почти для всех государств Востока представляли кочевники и горцы. История Востока неоднократно прерывалась и даже обращалась вспять нашествиями кочевых народов, приводивших к разрушению производительных сил, опустошению гигантских территорий, гибели населения. Именно таковы были гигантские вторжения гуннов в III в. и монголов в XIII в., пришедших из Азии в Европу. Исключением,

пожалуй, были арабы, распространившиеся от юга Франции до севера Индии, но, как правило, не столько разрушавшие экономику и культуру завоеванных стран, сколько поставившие их себе на службу и создавшие на этой основе замечательную цивилизацию. Впрочем, и в рамках этой арабо-исламской цивилизации совершались движения огромных масс кочевников, имевшие разрушительные последствия. К XVI в. таких нашествий уже не было. Однако само наличие кочевого элемента в любом восточном обществе способствовало его нестабильности. Связанные со скотоводством и перманентной войной за пастбища и скудные в условиях пустынь и степей жизненные блага, отличные военные профессионалы с рождения, кочевники, жившие по законам патриархальной военной демократии, обычно презирали оседлое население, считали его «податным быдлом», способным лишь платить налоги. Вместе с тем они, как правило, завидовали богатству оседлых жителей, особенно горожан, и навязывали им свое «покровительство» и «защиту». Для властей кочевники обычно были наиболее беспокойной частью населения, упрямо старавшейся жить по своим правилам и способной на непредсказуемые перемещения и быстро вспыхивавшие мятежи.

Не менее трудно складывались отношения властей с горцами, которые также жили патриархальными общинами, племенами и кланами, редко когда признавали над собой чью-либо власть и отличались еще большей воинственностью, чем кочевники. Берберы Магриба, курды Ближнего Востока, черкесы и чеченцы Северного Кавказа, йеменцы, афганцы и другие горцы Востока ревниво оберегали свои порядки и обычаи, свой образ жизни и социальный быт. Власти старались по возможности не вмешиваться в их дела, опасаясь их вошедшей в поговорку непокорности. В связи с этим горцы, как и кочевники, фактически сохраняли свой уклад жизни, свои культурно-лингвистические и бытовые особенности, представляя внутри обществ тех государств, в которые они входили, специфические социумы со своей структурой, традициями, внутренними отношениями и механизмами самоуправления, со своим фольклором, преданиями и менталитетом.

Такое положение способствовало еще большей социокультурной и иной дифференциации населения Востока, ибо, помимо классового, группового, этнического (в том числе на племена и кланы), религиозного деления населения, большое значение приобретало и его региональное размещение. Жители разных регионов и областей (морского побережья или речных долин, горных ущелий или оазисов, плодоносных или безводных равнин), даже не отличаясь друг от друга по культуре, языку и подданству, отличались по образу жизни и типу хозяйства, а также – по тяготению либо к крупным городам (обычно – центрам политической и религиозной власти), либо – к оплотам горцев и стойбищам кочевников (как правило, настроенных оппозиционно).

Перемещения кочевых племен, вызванные чисто природными факторами (пересыханием рек, истощением пастбищ, болезнями, засухой и т.п.), иногда сопровождались дезурбанизацией ранее процветавших районов, сменой ландшафта и населения. К этому же вели войны и эпидемии. Но в целом к XVI в. такие явления были редки. Более характерным для Востока того времени было закрепление за той или иной областью определенной экономической специализации, например – зернового хозяйства на равнинах, садоводства в горах, пальмоводства в оазисах, ремесел и торговли – в городах, скотоводства – в степных и пустынных районах. Длительное сохранение этой специализации сопровождалось и консервацией соответствующих профессий в руках жителей конкретной области. Таким образом, разделение труда по этническому, конфессиональному и иному традиционному признаку дополнялось еще и региональной дифференциацией, что усиливало хозяйственные барьеры между регионами и земляческие связи внутри каждого из них.

Застойному, неподвижному характеру сложившихся на Востоке порядков способствовали, как уже отмечалось, относительное материальное благополучие большинства восточных государств и самоуверенность их правителей, не видевших смысла чему-либо учиться у других. «У меня есть все, – писал китайский император XVIII в. Цзяньлун английскому королю Георгу ПI. – Я не ценю искусных и диковинных вещей и не буду пользоваться изделиями твоей страны». Подобная позиция, учитывая абсолютный характер власти правителя, обрекала Восток на изоляцию и застой, на гибельное самолюбование в духе известной фразы Фауста «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» В условиях всесилия государства любое, даже самое абсурдное и невежественное, мнение его главы было непререкаемо.

Помимо личностного фактора и зависимости от произвола деспота, доминирование государства (как выше отмечалось, объективно сложившееся на Востоке) сказывалось на экономике и социальном климате весьма негативно. Причем происходило это по самым разным направлениям исторического развития.

Наметившееся в XVII–XVIII вв. ослабление ряда восточных деспотий было связано с эпохой Великих географических открытий XV–XVI вв. Они способствовали, с одной стороны, перемещению торговых путей и центров на берега Атлантики, что обрекло на подрыв и запустение старые караванные и морские пути из Европы на Восток, а с другой – «революции цен», связанной с наплывом золота и серебра из колоний, захваченных европейцами в Америке и Африке. Только в Севилью в 1503–1660 гг. было открыто ввезено из американских колоний 185 тонн золота и 16886 тонн серебра! Причем нелегально, по ряду данных, было ввезено намного больше. Однако это вовсе не способствовало, как можно было предположить, сказочному обогащению Испании. Именно «проклятие золота» превратилось в исходную точку трагической смены в истории страны ее «золотого века» на последующие века упадка и нищеты. Произошло это потому, что почти все золото и серебро тотчас тратились на оплату долгов голландским и итальянским банкирам, на закупку оружия и снаряжения в Германии и Франции, на финансирование военных операций в Европе, Африке, Америке, на Ближнем и Дальнем Востоке, на выдачу жалованья солдатам и офицерам, особенно наемникам. Нехватка средств даже вынудила короля Филиппа трижды за 40 лет объявлять государство банкротом.

«Революция цен» вследствие притока золота и серебра в равной степени поразила тогда и Европу, и Восток. Но там, где было развито товарное производство (в Англии и Нидерландах в первую очередь), это лишь обогатило производителей, чья продукция стала намного дороже. Иными словами, был дан очередной толчок росту капитализма и разложению феодализма, ибо в массовом порядке разорялись те, кто преимущественно покупал, а не производил, т.е. дворянство и феодалы, бюрократия и военные. По иронии судьбы, именно потери Испании от «революции цен» были в Европе наиболее значительны. Но наиболее негативны были последствия этого на Востоке. В Османской империи, особенно тесно соприкасавшейся

с Европой в XVI–XVII вв., цены выросли примерно 6 раз, в Индии в XVIII в. – на 50%. В Китае, где в 1570 годы был введен единый налог, каковой необходимо было уплачивать серебром, наблюдалась наиболее значительная «серебряная интервенция»: несмотря на отдаленность Китая от Европы и ограниченность связей с ним, постепенно серебро из Америки потекло через Европу в Китай и другие страны Азии благодаря активности венецианских, португальских и османских (преимущественно армянских и греческих) купцов. С конца XV по начало XVII в. в Азию, главным образом в Китай, поступало ежегодно до 285 тонн серебра.

Однако тогда, в XVI–XVIII вв. товарооборот с Европой был еще незначительным и покрывал всего несколько процентов даже таких открытых для европейцев стран, как Индия, Индонезия, Цейлон. Другие же – Япония в 1635 г., Сиам в 1688 г., Китай в 1757 г. – просто закрыли свои рынки для европейцев. Тем не менее определенные потрясения испытала экономика почти всех стран Востока, что сказалось и на социальных процессах. Государство везде на Востоке старалось сдерживать рост цен, регулируя их в интересах потребителя, но ничем не стимулируя производителя, что дополнительно замедляло экономическое развитие.

Ослабление восточных деспотий в XVII–XVIII вв. выражалось также в стремлении временных или условных держателей земель стать наследственными собственниками. Это относится к военному сословию («сипахи») и откупщикам налогов («мультазимам») в Османской империи, «джагирда-рам» в державе Великих Моголов в Индии и т.д. Обычно все такие попытки, даже имевшие успех вначале, затем все равно кончались возвращением к прежнему порядку, когда верховным собственником оставалось государство. Подспудно почти всюду на Востоке, только медленно и с виду незаметно, шел процесс изменения соотношения частной ренты и налога в пользу первой. Тем самым постепенно некоторые группы крестьян фактически стали землевладельцами. Но коснулось это лишь меньшинства, к тому же – к концу Нового времени.

При этом юридически государство как бы оставалось и даже укреплялось в роли собственника, как, например, это было сделано в Японии в XVI–XVIII вв. Здесь исчисление высокого (чуть ли не в 2/3 урожая) налога производилось от «базового», заранее сверху определенного урожая, заниженного по сравнению с реальным, постоянно увеличивающимся. На этой основе сложилась своего рода «теневая экономика», деревня богатела, в том числе – за счет освоения новых земель, вообще не облагавшихся налогом. Поэтому государство, формально в Японии всем владевшее, стало беднеть, в то время как частные землевладельцы, торговцы и ремесленники – богатеть, позволяя себе нелегальную торговлю землей, спекуляции, «обман государства» в документах и отчетах, а также – создание мануфактурных производств.

Нечто похожее происходило в указанное время также в Корее и некоторых других странах. В Китае, где подушный налог был слит с поземельным, дополнительные подати, введенные в XVI–XVII bb., отставали от роста цен и падения стоимости серебра, что также давало возможность для нелегальной наживы и медленного процесса полускрытого формирования частной собственности. Удивительно, но и в Османской империи наблюдалось, особенно после прекращения ее военных успехов в XVII в., уменьшение доли государства в доходах населения: 50% – в начале XVI в., 25% – в середине XVII в., 20% – в первой половине XVIII в., а через столетие – не более 12,5%. Одновременно росло число «чифтликов», т.е. мелких поместий, а также скупка их не только купцами и богатыми чиновниками, но и военным сословием, т.е. правящим слоем империи.

Однако далеко не всюду было так. В империи Великих Моголов, например, в счет налога отбирали треть урожая в конце XVI в. и половину его – в конце XVII в. Через столетие Могольское государство ослабло и налоговый гнет в нем смягчился. Однако он дополнился новым гнетом воинственной Махараштры, завоевавшей другие области – Гуджарат, Центральную Индию, Танджур. Завоеватели – маратхи, сохранив у себя низкие ставки налогов, стали забирать в завоеванных областях 1/4 урожая, а затем довели эту долю до совершенно невыносимой для сельчан.

Так или иначе, государство на Востоке, оставаясь одновременно и собственником, и властителем, активно занималось в XVI–XVIII вв. распределением и перераспределением материальных благ: земель, доходов от налогов, разрешениями на торговлю и прочих видов экономической деятельности, вмешательством во внешнюю торговлю (декретируя цены, поощряя импорт и ограничивая экспорт), организацией администрации в странах Магриба, создания новых производств (мыловарения, выделки тканей), а главное – для возрождения «вкуса к искусствам, учебе и наукам», для постановки переводческой службы, для передачи коренным магрибинцам своего делового менталитета, техники, нравов, методов работы и психологии повседневной жизни. Разумеется, они не могли перестроить арабо-османское и даже маг-рибинское общество, решающим образом его изменить. Однако они его частично все же обновили, влив в него (особенно в городскую среду Магриба) новую жизнь и задержав примерно на столетие уже начавшуюся кое-где деградацию экономических структур и социальных порядков. Более того, неимоверно усилив корсарство и обострив отношения с Европой, они вместе с тем содействовали развитию торговых и культурных связей с ней, привнесли в архитектуру и эстетику Магриба многие принципы европейского Возрождения.

Но все отмеченные преимущества как в мире ислама, так и в других регионах Востока, не были использованы. В какой-то мере это объяснялось открытой враждой (особенно с испанцами и португальцами в XV–XVI bb.), недоверием (особенно к венецианцам и генуэзцам, да и вообще к Западной Европе с эпохи крестовых походов), духовной отчужденностью Востока от Запада, религиозными запретами (например, банковского процента), да и другими менталитетом и моралью. Кроме того, сто раз описанные на Западе «консерватизм» и якобы «лень» уроженцев Азии и Африки определялись давней их тенденцией не спешить с переменами, которые неизбежно связаны с потерями и еще неизвестно, принесут ли выгоды.

Очень важным фактором неприятия новых идей и явлений, в том числе шедших с Запада, было само качество восточного общества, сложно структурированного, приспособленного к своим природно-климатическим условиям, более дифференцированного, чем западное общество, по социально-профессиональным критериям. По Максу Веберу, для Запада «в прошлом сословное деление имело гораздо большее значение прежде всего для экономической структуры общества». Но это «прошлое» Запада в XVI–XVII bb. было достаточно четко выражено на Востоке, особенно – в том, что сословия дифференцировались там не столько по их месту в экономике (это было вторичным), сколько по традиционному положению в обществе, образу жизни, престижу и различным

привилегиям (или их отсутствию у низших сословий). С древнейших времен сохранялись почти всюду от Марокко до Японии (иногда – меняя лицо и название) сословия, или их реликты, сословное деление, или его наследие, в более поздних социальных структурах.

Например, в Китае и после XVII в. сохранялись традиционные сословия ученых (ши), земледельцев (нун), ремесленников (гун) и торговцев (шан), а над ними возвышались потомки победителей – «знаменные» (циженъ) маньчжуры, монголы и некоторые китайцы. Ниже всех находился «подлый люд» (цзянъминь). Реально все было гораздо сложнее, ибо в среде «ши», помимо ученых, оказывались также сановники и студенты, в сословии «гун» – хозяева крупных мастерских и кустари-одиночки. Иными словами, классовое деление пробивалось сквозь сословное. Важное значение имели и группы внутри сословий. В частности, высшая группа верховного сословия имела 12 титулов для мужчин и 8 – для женщин, другая группа знати подразделялась на девять рангов. Особую фракцию образовали военные, делившиеся на более привилегированных маньчжуров, менее привилегированных монголов и следовавших за ними китайцев. Значительны были и преимущества чиновников, делившихся на девять классов, каждый из которых имел два ранга. И позже, на рубеже XIX–XX вв., традиционные и социальные общности продолжали доминировать и цепко держать в плену своих связей, ценностей и менталитета нарождавшиеся новые общественные группы. Это создало идеальные условия для процветания бюрократии, бюрократизма, бюрократических нравов во всех слоях многоступенчатой социальной иерархии.

В противоположной части Востока – странах Магриба – сословное деление в основном выражалось в различиях между бедуинами и оседлыми, крестьянами и горожанами, а среди последних – между коренными обитателями и чужаками («барранийя»), пришедшими из других областей. Огромную роль играли различия между племенами «ахль аль-махзен» (люди правительства) и «райя» (подданными), а также между племенами арабов и берберов, в городах представленными группами своих земляков, фактически – формированиями сословного типа. Особым сословием были рабы, а также – бывшие рабы, делившиеся на африканцев – «генауа»,

принявших ислам, но не поднимавшихся высоко по социальной лестнице, и «мевлед-руми» («урожденных христиан»), т.е. исламизированных европейцев, достигавших самого высокого положения, особенно – в Алжире и Тунисе. Деление населения на мусульман, христиан и иудеев оставалось основополагающим с правовой точки зрения. Но среди мусульман также важную роль играло с XI в. деление на сторонников различных суфийских братств, последователи которых (хваны, т.е. «братья») обычно слепо следовали за своими марабутами (дервишами – предводителями), выполнявшими одновременно функции религиозного наставника, учителя жизни, боевого командира и мудреца – носителя божественной благодати («барака»). В Марокко особым сословием стали с XVII в. «фаси», т.е. жители города Фес – наиболее искушенные торговцы, ремесленники и лица интеллектуального труда, образовавшие экономическую и духовную элиту страны. В их ряды (в основном – потомков андалусийских эмигрантов из Гранады) влились в дальнейшем и разные группы близких к ним морисков. В Тунисе и Алжире Мориски также сохраняли свою самобытность и организацию, постепенно (в основном – вследствие экономического упадка) исчезнувшие к XIX в.

Сложный состав населения, его, как правило, многоэтничность, культурная многослойность, утяжелявшая и без того громоздкую структуру социальной иерархии, во многом мешали не только серьезным реформам, но вообще сколько-нибудь значительным изменениям восточного общества. Негативную (объективно) роль играли также самодостаточность государства, жесткость и отлаженность его механизмов, его нежелание (возможно, даже неспособность) отказаться от своей роли регулятора и распределителя. Отмеченная выше гипертрофия бюрократии, ее привилегий и влияния также была барьером для любых перемен в любой сфере жизни общества. То же самое относится к духовенству, занимавшему, особенно в странах ислама, еще более нетерпимую позицию в отношении того, что мусульмане называли «бидъа» (вредные новшества).

Распространенная в литературе последнего времени попытка объяснить отставание Востока от Запада с точки зрения превосходства западной цивилизации над восточными не представляется обоснованной. Каждая цивилизация, являясь целостной системой, опирается на собственные традиции, моральные и социальные ценности, исторически сложившийся тип культуры, этику и концепцию жизни. Но она вовсе не предопределяет экономику, общественные отношения, политический строй, хотя и существенно влияет на их формы и методы развития, как это явствует из вышеперечисленных примеров. Слишком многое в межцивилизационных отношениях и в соотношении сил между цивилизациями зависит от уровня развития каждой из них, времени и обстоятельств их встречи. Западная цивилизация, в конечном счете, победила как более молодая, более стремившаяся к экспансии и нуждавшаяся в ней. Когда-то, в VIII–X вв., арабо-исламская цивилизация, полная сил и задора, вырвавшись в авангард мирового развития, победила раннефеодальную Европу, более слабую экономически и политически, с еще не оформившимися социальными институтами и отношениями, находившимися в процессе становления. Эпоха крестовых походов XI–XIII вв. явилась своего рода временем равновесия сил между Востоком и Западом. Но все же еще преобладала учеба второго у первого и, в общем и целом, большая эффективность, организованность, «культурность» восточного феодализма по сравнению с западным. К XVI в. это преобладание было утрачено, а сама отлаженность, монолитность феодализма на Востоке выросла в препятствие его дальнейшему развитию и потенциальному преобразованию. В то время как на Западе феодализм эволюционировал, а кое-где уже изживался, открывая путь более динамичному обществу, социальная энергетика которого намного превосходила таковую общества феодального.

Следствием этого и явилось постепенное ослабление Востока в XVI–XIX bb., но не абсолютное, а относительное, как вследствие определенной самоуспокоенности и довольства собой, своими порядками, которые жители Востока считали в большинстве случаев идеальными (а власти и духовенство всячески их в этом заверяли), так и по причине негативного воздействия внешних факторов – упадка торговли почти всех стран Востока ввиду перемещения торговых путей в Атлантику в XV–XVI вв., «революции цен» и инфляции вследствие «серебряной интервенции», обеднения государства почти всюду как в связи с уменьшением стимула к производству и сокращением налоговых поступлений от него, так и в связи с падением доходов от завоеваний (с рубежа XVII–XVIII вв. Восток стал регулярно терпеть поражения в войнах с Западом). В результате постепенно сложились благоприятные условия для военной, политической и экономической экспансии Запада на Восток, что и привело к колониальному закабалению Востока (см. раздел «Политическая эволюция Востока»).

восток колониализм социальный конфронтация

4. Колониализм и социальные перемены на Востоке



В колониальную эпоху на Востоке начались социальные перемены. При этом речь идет не только о преобразованиях, которые проводили колонизаторы, но и о реформах в странах, сохранивших свою государственность и стремившихся дать более или менее адекватный ответ на вызов истории, ставившей под сомнение суверенитет и жизнеспособность народов Востока. Вообще колониализм как явление, ранее рассматривавшееся в нашей литературе крайне односторонне и в целом лишь негативно, нуждается в более внимательном и всестороннем анализе. В частности, именно колониализм, насильственным путем ломая архаичные социальные структуры Востока или же решающим образом способствуя их подрыву, объективно расчищал место для нового общества и новых отношений, для модернизации традиционных структур, создания новой экономики, культурного и политического прогресса.

Другое дело, что часто колониальные «просветители» останавливались на полпути, предпочитая сохранить многое из старого наследия и отживших свое порядков, превращая колонии в полумодернизованные прибежища традиционализма, наилучшим образом приспособленные к нуждам метрополий. Тем не менее даже при такой схеме на Востоке возникали современные предприятия, работавшие на новейшей технике, появились предприниматели и квалифицированные служащие, наемные работники и европейски образованные интеллигенты. Однако все это было потом, когда Запад уже подчинил себе Восток и, добившись от него всего, что хотел, решил «обустроиться» здесь надолго. Начало же колониальной эпохи было темным и страшным периодом в истории Востока, когда арабы, африканцы, индийцы, малайцы столкнулись с европейцами не как с гуманными «цивилизаторами», а как с жестокими агрессорами, безжалостными захватчиками, беспощадными эксплуататорами и рабовладельцами.

Именно таковыми были первые колонизаторы – португальцы и испанцы. Феодальные монархии Иберийского полуострова, повинуясь инерции реконкисты и охватившему эти страны в XV–XVII вв. католическому рвению, доходившему до массового фанатизма, устремились на поиск новых земель и торговых путей, подталкиваемые к тому воинствующим дворянством, могущественной церковью и банкирами Фландрии, финансировавшими заморские экспедиции с целью избавиться в торговле с Востоком от посредничества арабов и Венеции. Первые экспедиции португальцев вообще напоминали крестовые походы и были связаны не столько с торговлей (обычно сводившейся к работорговле), сколько с захватом опорных пунктов на афро-азиатском побережье, строительством крепостей и факторий, церквей и тюрем, попытками распространения христианства в промежутках между грабительскими налетами в поисках золота, пряностей и прочих раритетов для тогдашней Европы.

Неудивительно, что португальский колониализм больше напоминал пиратство и разбой, а общение португальцев с азиатами и африканцами сводилось к ограблению, порабощению, пыткам и кострам инквизиции, наконец – к массовому уничтожению тех, кто пытался протестовать, как это было с мусульманами Малакки, Момбасы и некоторых других мест. В этих условиях говорить о каком-либо серьезном влиянии Португалии на социальные процессы в захваченных районах почти не приходится, тем более что португальское присутствие в этих районах осуществлялось в состоянии перманентной колониальной, религиозной и торговой войны. Лишь в отдельных областях Индии и Индонезии это присутствие способствовало росту товарно-денежных отношений, подъему торговли и ремесел. В основном же хозяйство многих стран от востока Африки до Молуккских островов было подорвано грабительской политикой португальцев. Как правило, в районах их экспансии усиливались феодальные и военно-деспотические порядки, широко процветала работорговля (в страну ежегодно ввозилось до 10 тыс. рабов), росло напряжение как между португальцами и местными жителями, так и внутри самого местного населения, часть которого принимала христианство, участвовала в качестве наемников в военных действиях, вместе с португальцами разоряла местные храмы, мечети, пагоды.

К середине XVII в. Португалия, утратив свое положение ведущей колониальной державы, отступила почти повсюду. С этого времени можно говорить о какой-то хотя бы относительной «модернизации» португальского колониализма, о хотя бы попытках экономического и социального развития колоний, о внедрении там начатков промышленности и о воспитании образованной элиты, впоследствии прозванной «асимилядуш» (ассимилированные). Эти люди, среди которых было немало португальцев по рождению (португальцы часто смешивались в колониях с теми, кто принял христианство), стали людьми португальской культуры и опорой португальского влияния. Однако впоследствии именно из них формировались и кадры местных патриотов, так как даже смягчившийся после XVII в. колониальный гнет в португальских колониях оставался достаточно тяжелым, расправы с непокорными беспрецедентно жестокими, а откровенное рабство и работорговля липхь на стыке XIX XX вв. уступили место наемному труду и «контрактации» рабочей силы, которая на деле была разновидностью замаскированного рабства.

Столь же беспощаден и бесчеловечен был и колониализм Испании, несколько отставший по времени от португальского и многому у него научившийся, в том числе – в ходе конкуренции с ним. Завоевания испанцев были более обширны, особенно – в Америке и на Филиппинах. Они также делали упор вначале, как и португальцы, на христианизацию коренного населения и поиски золота, пряностей. В их методах также преобладали методы грубого насилия, военного подавления, пытки, казни, физическое уничтожение тех, кто отвергал испанское господство.

Главным владением Испании на Востоке стали Филиппины, которые в основном имели для Мадрида военно-стратегическое значение, так как здесь испанцы почти не нашли ни золота, ни пряностей. Экономически эксплуатировать Филиппины вообще было довольно трудно, ибо путь, например, из Севильи в Манилу и обратно в XVI в. занимал первое время около 4 лет. Обособленность островов и малочисленность испанцев на них заставляли колонизаторов искать опору в местной верхушке. Постепенно, начиная с XVII в., стала формироваться прослойка помещиков. Они, а также монастыри, стали основой землевладельцев (асендеро). Широкое применение получили издольщина и долговая кабала, но юридическая свобода крестьянина и наличие обширных пустующих земель способствовали развитию мелкого крестьянского землевладения, не скованного ни личной зависимостью, ни общинными связями, весьма непрочными. В то же время со второй половины XVII в. усилилось влияние церкви. Вся территория страны была поделена между пятью монашескими орденами, а монахи-испанцы нередко были единственными представителями и духовной, и светской власти, одновременно выполняя функции приходских священников.

С начала XVII в. ведущая роль в колониальных завоеваниях переходит к Голландии. Если в испано-португальской системе главную роль играл феодально-бюрократический аппарат, то голландцы впервые учредили колониальную систему торгового капитала. Голландская Ост-Индская компания, возникшая в 1602 г., получила не только право монопольной торговли и мореходства практически во всем афро-азиатском мире, но и право содержать свои войска, объявлять войну, заключать мир, чеканить монету, строить крепости и фактории. Эта компания действовала эффективнее португальцев и вскоре вытеснила их из главных зон – Индонезии, Цейлона, Тайваня, ряда островов Индийского и Тихого океанов. Имея в XVII в. на Востоке кораблей в 70 раз больше, чем Англия, голландцы в союзе с англичанами изгоняли отовсюду испанцев и португальцев. Однако вскоре острая конкуренция между союзниками привела к изгнанию и самих англичан более сильными тогда голландцами практически из всей Юго-Восточной Азии. Голландцы, действуя иногда экономическим методами (в частности, скупая у населения пряности и другие ценные для Европы товары по ценам более высоким, чем предлагали испанцы и португальцы), не чурались и грубого насилия. Они закрывали доступ в свои колонии всем неголландцам, ревностно охраняли свою монополию на скупку местных товаров, организовывали экономически эффективное в условиях Юго-Восточной Азии плантационное хозяйство, основанное на рабском и полурабском труде, а в дальнейшем – на контрактации рабочих-мигрантов, в основном из Китая и Индии. Тогда же к колониальным структурам в Юго-Восточной Азии стали подключаться инонациональные торговцы, в основном арабы, индийцы и китайцы.

Ост-Индская компания голландцев не вмешивалась в социальные порядки покоренных ею народов, оставляя власть и доходы местным феодалам и племенным вождям при условии выполнения ими всех ее распоряжений, особенно – принудительных поставок пряностей, золота и олова, а также – уважения ими торговой монополии компании. Со многими князьями заключались договоры, т.е. формально они сохраняли суверенитет. Но в соответствии с этими же договорами они вынуждены были делать все, что захочет компания, вплоть до насаждения новых агрикультур. В частности, на Яве феодалы в XVIII в. заставляли крестьян сокращать посевы продовольственных культур и разводить кофейные деревья. Урожай кофе, естественно, забирала компания. Накопление капиталов за счет эксплуатации колоний, однако, вскоре пошло во вред Голландии, способствуя развитию ростовщичества, но не промышленности. Поэтому вскоре Голландия была оттеснена Англией. Но она сумела сохранить часть колоний, так как Англия столкнулась с соперничеством Франции.

Методы голландского колониализма широко использовали англичане и французы. Англия, начавшая колониальную экспансию одновременно с Голландией, на первых порах ей уступала и по мощи военно-морского флота в Азии, и по размерам капиталов созданной в 1600 г. британской Ост-Индской компании (30 тыс. фунтов стерлингов против 540 тыс. у ее голландского аналога). В XVI в. морская экспансия Англии вообще ограничивалась пиратскими экспедициями, грабившими испанские и португальские суда, перевозившие в Европу золото, серебро и прочие ценности из Америки. Все это совершалось при поддержке и по прямому подстрекательству королевского двора и лондонской знати, так нее как налеты на побережье испанских колоний и работорговля. Первые британские колонии, захваченные на севере Америки, и были прежде всего базами фактически государственного пиратства.

Со второй половины XVII в. Англия, постепенно наращивая военное могущество на море и на суше, сумела к началу XIX в. отобрать у Голландии почти все ее колонии в Азии и проникнуть в главную из них – Индонезию. С XVII в. развернулось и англо-французское противостояние в Индии и Америке, в основном, закончившееся в пользу Англии. Параллельно англичане начали завоевание Малайи и Бирмы. Но британские (как и голландские) завоевания шли медленно, так как сопротивление

им было гораздо сильнее, чем португальцам и испанцам, ввиду захвата ими обширных территорий и подчинения целых народов. Политика насильственной христианизации, торговой монополии, налогового грабежа и административного подчинения не только оскорбляла религиозные чувства и национальное достоинство жителей Востока, но также задевала их экономические и политические интересы. Поэтому англичане, учитывая опыт всех своих предшественников и конкурентов по колониальному грабежу, выработали концепцию «косвенного управления» колониями.

Она заключалась в стремлении установить как можно более тесный контакт с верхушкой завоеванной или фактически подчиненной страны, всячески ее обласкать и подкупить, максимально приблизив в политическом и культурном отношении, но при этом – не вмешиваться, по возможности, во внутренние дела данной страны, создав у ее народа иллюзию сохранения своей самостоятельности и самобытности. Расчет заключался в том, что местная верхушка, полностью ориентируясь на Лондон, сама найдет наилучшие способы и пути реализации британских интересов и при этом, опираясь на традиции страны, сумеет умело замаскировать суть своего прислужничества колонизаторам.

Слабым пунктом концепции была относительная узость социальной опоры политики Англии. Чем сильнее были традиционные элиты (феодалы, родоплеменные вожди и т.п.), чем прочнее оказывались их позиции в стране и чем дольше англичане привлекали их на свою сторону, тем успешнее осуществлялась концепция «косвенного управления». Однако далеко не всегда и всюду так было. Позиции и авторитет традиционных элит, как правило, подрывались уже самим фактом присутствия колонизаторов. «Невмешательство» последних во внутренние дела колонии тоже имело свои пределы: очень часто этот принцип нарушался. Кроме того, традиционные эксплуататоры, соглашаясь на сотрудничество с англичанами во имя, как правило, каких-то своих корыстных интересов, далеко не всегда находили оптимальные способы реализации пробританской политики и тем более маскировки ее направленности. Поэтому британскую колониальную империю, самую мощную и разноликую в мире, включавшую в себя все типы колониальной зависимости – от переселенческих (в Америке, Австралии, Новой Зеландии) до классических колоний и полуколоний – постоянно сотрясали восстания, мятежи, движения протеста. Причем нередко их возглавляли выходцы из тех самых традиционных элит, которых англичане старались привлечь на свою сторону. И дело было не в том, что их лишали прерогатив, власти и привилегий (это было крайне редко), а в нежелании играть роль марионеток, приказчиков чужеземцев, предателей своего народа, его культуры, религии и традиций.

Более того, в условиях относительно мирного функционирования британского (да и всякого иного) колониализма происходило убыстрение социальных процессов, в частности таких, как разложение натурально-патриархального уклада и, следовательно, патриархальной (соседской, кровнородственной) общины, выделение из нее новых элементов, способствовавших распаду всей системы традиционных связей и отношений (за исключением этнических и конфессиональных). Интересы построения колониальной экономики давали толчок строительству дорог, каналов, ирригационных сооружений, новых поселков, развитию внутренней и внешней торговли, а также сети финансово-кредитных учреждений. Все это требовало подготовки квалифицированных (по колониальным стандартам) рабочих и служащих, а также способствовало рождению местного предпринимательства. Наиболее образованные представители этого слоя жадно впитывали в себя не только экономические знания и соответствующую философию Запада, но и его политическую культуру, в частности понятия о гражданских правах и свободах, о самоценности человека, о «вестминстерской модели» демократии и т.п.

В зависимости от положения той или иной страны в колониальной системе, уровня социально-экономического развития и методов эксплуатации освободительная борьба народов Востока приобретала тот или иной характер. Очень важным стимулом к освобождению явилось достижение независимости переселенческими колониями – североамериканскими, создавшими в конце XVIII в. Соединенные Штаты Америки (США), и южноамериканскими, также основавшими ряд суверенных государств после 1820 г. Их пример, а также противоречия между колониальными державами, оспаривавшими колонии друг у друга, возникавшие периодически трения между колонизаторами и теми, на кого они пытались опираться, изменения экономической конъюнктуры, стихийные бедствия и довольно частые просчеты в колониальной политике, обычно связанные с незнанием или недооценкой силы местных традиций, постоянно питали силы национального, социального и духовного протеста в странах, попавших в колониальную зависимость. В ряде случаев это привело к массовым восстаниям и антиколониальным выступлениям, таким как восстание Дипонегоро на Яве в 1825–1830 гг. против голландского гнета, движение эмира Абд аль-Кадира в Алжире в 1832–1847 гг. против французов, национальное восстание («восстание сипаев») 1857–1859 гг. в Индии. Эти и многие другие движения были выражением феодального этапа национально-освободительной борьбы народов.

Феодальным этот этап назван не только по социальной принадлежности руководителей восстаний, но и по методам борьбы и организации повстанцев, по их идеологии и убеждениям, носившим прежде всего религиозный характер. От Алжира до Индонезии ими использовался лозунг «джихада» (священной войны против неверных). Мусульманские духовные авторитеты издавали фетвы (постановления) об обязанности каждого правоверного сражаться с колонизаторами, приход которых превращает «страну ислама» (дар уль-ислам) в «страну войны» (дар уль-харб). Варианты феодального мировоззрения и феодального характера антиколониальных выступлений наблюдались иногда и в других странах Востока. Иначе и не могло быть, так как социальный строй стран Востока XVI–XIX вв. при всем их разнообразии и многоукладно-сти (социоэкономической, социокультурной, этнополитичес-кой и т.п.) представлял собой всюду вариации восточной формы раннего или развитого феодализма со значительным удельным весом патриархально-общинных, рабовладельческих и переходных между ними структур.

Конечно, в ходе борьбы к ее руководству часто выдвигались простые незнатные люди, а формы организации войска и вооружение менялись, совершенствовались, выходили за рамки феодальных традиций и представлений. Однако в целом участие феодалов в борьбе и использование в ней феодального наследия как бы вливали свежую струю патриотизма и героизма в это наследие, временно даже закрепляя позиции феодализма в обществе, а элементы капитализма (вернее предкапитализма) в лице торгового капитала, наемного труда, перехода от ростовщического к банковскому проценту либо подавляли, либо оттесняли на второй план. Пестрый, разноплеменной и многоэтничный состав населения предопределял отсутствие у него единого национального сознания, отсюда вытекало и стремление сплачиваться по клановым, земляческим, племенным, религиозным критериям, а также в соответствии с традиционной верностью тому или иному феодалу, вождю, предводителю, вероучителю. Только крах движений, руководимых феодалами, и переход большинства из них на сторону колонизаторов изменял положение.

Но это вовсе не означало, что феодализм в колониях стал постепенно изживаться и исчезать. Метрополии, конечно, объективно внедряли капитализм, вводя в массовом масштабе наемный труд, поощряя предпринимательство, создавая промышленные предприятия и применяя новейшую технику. Однако они внимательно следили, чтобы экономическое развитие колоний шло лишь в русле их интересов и чтобы новые социальные слои, буржуазия и интеллигенция, не слишком усиливались. В качестве надёжного противовеса этим силам колонизаторы всячески поддерживали проверенных ими «в деле» феодалов и выпестованную в колониальной школе бюрократию. Поэтому и в двадцатый век колониальный Восток, насчитывавший кое-где уже довольно длительный срок существования национального частного предпринимательства и интенсивного экономического обмена с метрополиями, вступал в основном в переходном состоянии, уже не феодальном, но еще далеко не капиталистическом. Более того, разные виды капитализма, не освоив большей части социального пространства Востока, лишь увеличили многоукладность и пестроту восточного общества, его дробность и неинтегрированность.

Определенной спецификой обладал французский колониализм. Хотя его начало относится к XVI в., достижения феодально-абсолютистской Франции были, в основном, утрачены к концу XVIII в. Новый подъем колониальная экспансия Франции пережила в эпоху наполеоновских войн, начиная с захвата Бонапартом Египта в 1798 г. и последующей попытки захватить Палестину. В дальнейшем Франция захватила Алжир и другие страны Магриба, проникла на Ближний Восток, подчинила себе значительную часть Африки, страны Индокитая, многие острова в Индийском океане. Французская колониальная империя по размерам уступала только британской.

Вместе с тем в управлении этой империи были свои особенности. Французы придерживались концепции «прямого управления» в колониях, предпочитая разрушать местные порядки и навязывать свою власть непосредственно, не прибегая, как англичане, к сотрудничеству с местными элитами. Более того, в отличие от англичан, предпочитавших сохранять по возможности традиционный социальный строй в колониях, французы делали ставку на максимальную модернизацию этого строя и на ассимиляцию местных жителей, которым предоставлялась «честь стать французами», но лишь по языку и культуре, без получения соответствующих прав.

Концепция «прямого управления» была довольно быстро «исправлена», так как ни разрушить полностью традиционное общество, ни превратить население колоний во «французов» было невозможно. Более того, в ряде колоний, например, в Алжире, французские власти постарались приспособить к своим нуждам местные феодальные и общинные институты, религиозные братства, сотрудничали с местной элитой, раздавая ей чины, ордена, разные привилегии. Но все же результатом применения концепции «прямого управления» было более быстрое преобразование социальных структур в колониях Франции и массовое распространение там образования на французском языке. Фактически был воспитан значительный слой людей, полуассимилированных французским влиянием, хорошо знакомых с языком и культурой Франции. Это позволило колониальным властям использовать данный факт в своей политике и пропаганде, делая упор (особенно после 1870 года) на «цивилизаторскую миссию» Франции в колониях и на ее приверженность «идеалам свободы, равенства и братства», рожденным Великой французской революцией 1789 г. На очень значительную часть интеллигенции колоний, окончившей французские школы и университеты, подобная пропаганда действовала всегда эффективно. Но это было типично скорее для второй половины XIX в. Что же касается предшествовавших двух – полутора столетий, то тогда ставка делалась, в основном, на силу, как и у прочих колонизаторов. Более того, известно, что Наполеон Бонапарт, придя к власти, восстановил рабство во французских колониях, отмененное якобинцами.

Практика иных государств Запада, обратившихся к колониализму в XIX в. (Бельгии, Италии, Германии, США) ничего нового, в основном, не привнесла. Англия и Франция так и остались наиболее крупными в мире колониальными державами, своего рода законодателями и учителями колониализма. Причем их практика и политика, а иногда откровенное давление и вмешательство, прямо влияли на государства Востока, формально избегавшие колониального порабощения. Так, в частности, совместный нажим США, Англии, Франции, России и Голландии в середине XIX в. придал новый стимул шедшим в Японии с XVII в. процессам развития товарно-денежных отношений, росту городов, уже в XVIII в. вобравших в себя до 15% населения, усилению купечества и ростовщичества в условиях самоизоляции страны, заимствованию западной техники (прежде всего военной) и расширению хозяйственно-предпринимательской деятельности феодалов (особенно низшего самурайства).

«Открытие» страны под нажимом держав резко увеличило внешнеторговый оборот и производство товаров для мирового рынка, чему способствовали островной характер Японии и налаживание ею связей, в сущности, со всеми ведущими торговыми государствами мира. Вместе с тем всю страну охватило возмущение изжившим себя режимом сёгуната. Против него и за «изгнание варваров», т.е. иностранцев, объединились непрерывно восстававшие крестьяне и городская беднота, обнищавшее самурайство (чье благосостояние зависело от богатства государства) и не выдерживавшее конкуренции с «варварами» купечество. Все это сделало возможным «реставрацию Мэйдзи» (т.е. «эру просвещения» императора Муцухито в 1868–1912 гг.). По сути, это была настоящая революция, хотя и весьма протяженная во времени, когда примерно в течение 5 лет после свержения сёгуната и восстановления власти императора были ликвидированы оковы средневековья в стране: княжества, цехи и гильдии ремесленников и торговцев, привилегии сословий. Важно было, что среди аристократии и самурайства очень многие лица были связаны с предпринимательской деятельностью и заинтересованы в ликвидации всех барьеров на ее пути. Свобода торговли, передвижения, эмиграции, свобода выращивания без регламентации любой сельскохозяйственной культуры, новая система просвещения, которая привела за 16 лет к массовой грамотности населения, создали базу нового общества Японии, во многом обусловив ее отличие от других стран Востока.

В кратчайшие сроки в стране появились железные дороги и телеграф, современные флот и промышленность, оптимальная структура низшей, средней и высшей школы, обеспечивавшая страну вполне подготовленными кадрами для экономики, науки и войны. Последнее обстоятельство оказалось немаловажным, так как купля-продажа земли и распад общины способствовали обезземеливанию крестьянства и созданию большой армии незанятого населения как в деревне, так и в городе. Ограниченность внутреннего рынка, сохранение помещичьей собственности, в том числе – «новых помещиков» из ростовщиков и разбогатевших крестьян, сужала возможности трудиться для большинства «лишних» людей. В этих условиях введение в 1873 г. всеобщей воинской повинности и начало в 1874 г. сугубо агрессивной политики против Тайваня, Кореи и Китая, были для Японии прежде всего средством ослабления внутренней социальной напряженности, связанной с издержками преобразований эпохи «Мэйдзи». Одновременно внешняя экспансия выбила почву из-под либерального движения, начинавшего раздражать правящие круги, дворянство и крупный капитал, а также – стимулировала промышленное, техническое и военное развитие в интересах этих кругов.

Практически Япония, с ее не утратившим военно-феодального характера «новым» империализмом, была как бы принята в «клуб» колониальных держав и стала активно участвовать в дальнейшем переделе мира на Дальнем Востоке. Но это был тогда единственный пример «европеизации» (пусть неполной) и «обуржуазивания» (тоже не во всем) азиатской страны. Японии как бы исторически «повезло» с ее давними традициями торгово-денежных отношений и хозяйственной инициативности правящего класса в связи с островным положением и более чем двухвековой изоляцией, а также – с наличием глубоких противоречий между западными державами, не сумевшими осуществить в отношении Японии коллективный колониализм. Судьба других стран Востока сложилась иначе.

Например, Иран, формально оставшись независимым, на деле стал объектом англо-французской, а затем англо-русской борьбы. Наплыв британских товаров в конце XVIII в. и в течение всего XIX в. разорил ремесло и мануфактуры Ирана, оставив без работы десятки тысяч мастеров. Страна становилась, в основном, рынком сбыта для иностранных товаров, а в

социальной жизни ее городов (как и в соседних странах) большую роль стал играть «базар», т.е. купечество и мелкие торговцы, в меньшей степени – ремесленники, их помощники и подмастерья. Но «базар» был скорее барометром настроений большинства горожан. Решающая же роль принадлежала шаху и его бесчисленной родне, духовенству и феодалам, среди которых наиболее непредсказуемыми были вожди тюркских племен на севере и курдских – на западе Ирана. Благодаря процветавшей в стране коррупции многие из этих вождей, как и другие феодалы и чиновники, легко подкупались англичанами, настраивавшими с их помощью местных шиитов то против России, то против суннитов-османов, то против афганцев, кавказцев и других неиранцев. При этом даже робкие попытки модернизации государственного аппарата и финансов страны, предпринятые умеренным реформатором Мирзой Таги-ханом в 1848–1851 гг., были сорваны англичанами, которые стремились законсервировать страну в отсталом состоянии, свободно маневрируя ее бессильной и продажной верхушкой.

Османская империя всегда была сильнее Ирана тем не менее и она еще раньше стала попадать в зависимость от Запада, предоставив в XVII–XVIII вв. т.н. капитуляции, т.е. привилегии купцам Европы, которые платили на таможне пошлину не более 5–3% и имели гарантию жизни и имущества. Никаких гарантий не имели местные купцы, платившие пошлину 10–12%. В дальнейшем европейские державы распространяли эти привилегии на своих агентов-посредников, обычно из местных христиан (армян, греков, славян). А по капитуляции 1740 г. Франция получила право покровительствовать не только своим купцам, но и миссионерам. Франция, Англия и другие европейские державы наводнили империю своими товарами и резко усилили свое влияние. Вначале XIX в. это привело к 10–20-кратному сокращению числа ткацких и иных мастерских. Развивалось лишь производство для нужд армии, а предпринимательством, в первую очередь, занимались те, кому покровительствовал Запад. В 1839 г. предоставлением «неприкосновенности жизни, чести и имущества» подданным империи была начата «танзи-мат-и хайрие» (благодетельная реформа). Но эта «эпоха тан-зимата» во многом сохранила основы уже отжившего социального строя и правовое неравенство жителей страны.

Второй период «танзимата» (1856–1870 гг.) еще больше обеспечивал интересы иностранного капитала и союзной с ним инонациональной компрадорской буржуазии. Были расширены возможности для частного предпринимательства и частной собственности вообще, но учрежденный государственный банк целиком контролировался англичанами и французами, с его помощью установившими полный контроль над финансами, внешней и внутренней торговлей. Неуклонно возраставший внешний долг империи, в обеспечение которого кредиторам постепенно передавалась значительная часть доходов государства, еще больше увеличил ее зависимость от Запада. Совершенно особый случай взаимодействия народов Востока и Европы представляла собой политика Российской империи. Наряду с сохранением неравенства и различий между народом-завоевателем и покоренными этносами, а также политическим и религиозным гнетом (в частности, принудительным до 1685 г. крещением нехристиан), имело место и сближение между русскими и многочисленными, как их называли, «инородцами» Поволжья, Сибири, южных степей. В 1773 г. было покончено с дискриминацией ислама и других неправославных конфессий. В 1783–1784 гг. часть мусульманской знати получила права российского дворянства. В городах империи, в том числе – с немусульманским большинством, строились мечети, медресе, библиотеки для мусульман. Уровень грамотности среди них в Поволжье превышал среднероссийский (20,4% в 1897 г.). Присоединение Кавказа и Средней Азии в 1817–1881 гг. к России привело к уничтожению (хотя бы юридическому) рабства, прекращению феодальных усобиц, преодолению отсталости и эпидемий, модернизации образования и культуры, строительству современных предприятий, дорог, больниц. Поскольку русские селились вместе с другими народами, последние втягивались в экономическую и социокультурную жизнь России, происходило повышение их уровня благосостояния. Широкое распространение русского языка и культуры было следствием умножения контактов, взаимопознания и взаимопонимания в ходе дальнейшего сближения, обмена опытом, взаимодействия и сотрудничества как на высшем уровне (представители мусульманской знати служили при царском дворе, в гвардии и армии), так и в социальных низах, где нередки были случаи смешения и взаимной ассимиляции.

Разумеется, не стоит идеализировать весь процесс в целом. В частности, до ЗОО тыс. мусульман Крыма покинули родину в 1783 г., не желая жить под властью России. После Крымской войны 1853–1856 гг. за ними последовали еще 200 тыс. человек. Поселившись в Турции, они именовали там себя вплоть до конца XX в. «крымскими турками». Еще более масштабным (1,5–3 млн. человек) было переселение мусульман Кавказа на Балканы, в Турцию и арабские страны после Кавказской войны 1817–1864 гг.

Конечно, все это происходило на фоне засилья царской бюрократии, великодержавного централизаторства, частого неуважения интересов, прав и самобытности нерусских народов, в частности мусульман Кавказа и Средней Азии. Поэтому в среде мусульманской интеллигенции Российской империи XIX в. и начала XX в. шла борьба между сторонниками сближения с Россией и отторжения от нее; между традиционалистами («кадимистами») и обновленцами («джадидами»), причем среди тех и других были как противники, так и последователи пророссийской ориентации. Дело осложнялось также воздействием на мусульманскую среду общероссийских социальных процессов, зарождением мусульманской буржуазии и мусульманского пролетариата, включением различных групп мусульман в общественные движения России – либеральное, рабочее, народническое. Интеграция мусульман в жизнь России доминировала над тенденциями к сепаратизму.





2