«А в наши дни и воздух пахнет смертью...»

«А в наши дни и воздух пахнет смертью...»

(пророческий характер лирики Б. Л. Пастернака, М. И. Цветаевой, А. А. Ахматовой) 

“А в наши дни и воздух пахнет смертью...” — строки из четверостишия, принадлежащего к циклу “Разрыв”: 

Я не держу. Иди, благотвори. 

Ступай к другим. Уже написан Вертер 

А в наши дни и воздух пахнет смертью: 

Открыть окно, что жилы отворить. 

Стихотворение это и весь цикл посвящены извечной теме любви, терзающей всех поэтов. Однако строки о воздухе, в котором витает смерть, стали для Б. Л. Пастернака, как и для многих талантливых людей того времени, ужасной реальностью. Забвение, гибель, уничтожение грозили всем, кто осмеливался искренне выражать свои мысли. А мысли гениальных людей, согласно какой-то роковой закономерности, всегда оказываются крамолой в глазах государства. Этот закон кажется непреложным для России. Стоит вспомнить крупнейших русских поэтов А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова. В Советском государстве гонения на талантливых людей приняли устрашающий размах, и можно, не боясь ошибиться, утверждать, что было загублено немало одаренных людей, творения которых никогда не увидят свет. 

Пастернак, Ахматова, Цветаева писали в сложные для России времена. Здесь уместно говорить именно о России, а не о СССР, потому что для всех мыслящих людей того времени Родиной была Россия, как для Пушкина и Лермонтова. Те, кто сейчас считаются классиками русской литературы XX века, были в тридцатые годы практически преданы анафеме. А ведь они были лучшими представителями интеллигенции — остро чувствующими, стойкими в сопротивлении насилию над словом и одновременно впечатлительными и ранимыми. В те времена воздух для них в буквальном смысле “пах смертью”. Это были времена, когда многократно печатались и переиздавались люди, имена которых ныне забыты, люди, приближенные к власти. Те же, кто обладал бесспорным дарованием, в лучшем случае считались третьесортными литераторами, по недосмотру попавшими в советскую литературу. 

Вчитываясь в лирику Бориса Пастернака, нельзя усмотреть “крамольных” мыслей, выпадов против существующей власти. Это вообще очень мягкий поэт, его больше влекут природа, мироздание, любовь, мысль о творчестве. Пророческие мотивы у Пастернака? Скорее, можно говорить о правде жизни, она — основа его творчества. Он не пророчил, он просто говорил о важных для каждого чувствующего человека вещах. 

Иногда такой разговор касался будущего. Например, он видит “...как ты ползешь и как дымишься, / Встаешь и строишься, Москва”. При построении фразы употребляется настоящее время, но в какой-то мере это прозрение будущего. 

Есть у Пастернака стихи, в которых явственно чувствуется поступь времени: 

Иль я не знаю, что, в потемки тычась, 

Вовек не вышла б к свету темнота, 

И я — урод, и счастье сотен тысяч 

Не ближе мне пустого счастья ста? 

Но такие стихи, где ясно бы проступал XX век, — редкость для Пастернака. Чаще у него звучат вечные, неисчерпаемые темы. Тем не менее и этот поэт подвергался гонениям и намеренно игнорировался государством, хотя в его прозе также нельзя усмотреть явных выпадов против СССР. 

У Цветаевой много горьких, отчаянных стихов. Она тоже была жертвой режима, тоталитарного государства. Она провела годы в вынужденной эмиграции, и стихи тех лет пронизаны тоской по Родине, но не по той страшной стране, какой она сделалась, а по той тихой, березовой России, какой была всегда. Новую Россию, а точнее тех, кто ею сейчас правит, Цветаева ненавидит: 

С жиру лопающиеся: жир — их “лоск”, 

Что не только что масло едят, а мозг 

Наш — в поэмах, в сонатах, в сводах: 

Людоеды в парижских модах! 

Цветаева как губка впитала в себя всю боль того времени. Сколько литераторов было загублено режимом, сколько из них оказалось в эмиграции, сколько находилось в вынужденной изоляции на собственной Родине, сколько покончило с собой! Среди последних — сама Цветаева. Она испила всю чашу до дна: была в эмиграции, пережила гибель близких людей, ушла из жизни, не видя больше возможности жить, после смерти ее творчество замалчивалось и лишь недавно стало известно широкому кругу читателей. Она в полной мере разделила с Родиной ее трагическую судьбу. Но, пожалуй, глубже и Пастернака, и Цветаевой почувствовала “дыхание смерти” Анна Ахматова. Об этом — многие стихи и самое значительное ее творение — “Реквием”. Поэма не надуманная, не являющаяся плодом воображения талантливой женщины, но пережитая, выстраданная. Скорбь Ахматовой, ее мужество, ее гордость породили огромный творческий взлет, и она создала произведение, которое вобрало в себя не только ее собственное, но страдание целого народа. Уже две первые поэтические строки оказывают поразительное по силе эмоциональное воздействие. Достаточно их прочесть — и уже страшно: 

Перед этим горем гнутся горы, 

Не течет великая река... 

Горе — сильнее, чем силы природы. Как еще сильнее, еще точнее было выразить его? Ахматова нашла нужные слова и высказала то, чего не умел и не решался высказать никто. “Реквием” стал важнейшим событием в литературе тридцатых годов, в той литературе, которая была задавлена и обречена на молчание, но продолжала существовать наперекор террору и гибели. 

Пастернак, Цветаева, Ахматова, Булгаков, Бунин, Мандельштам — имена, которые мы сейчас произносим громко и без всякого страха; имена, некоторые из которых лишь недавно появились на обложках книг; имена, которые рождались в то время, когда “воздух пах смертью”. Если бы не решимость людей, носящих эти имена, мы, возможно, никогда не узнали бы правду о том страшном времени тотального террора и совершенно точно лишились бы той части нашей литературы, которая сейчас кажется такой естественной и носит название “поэзия серебряного века”. Если произведения этих авторов пережили столь страшные времена, то можно с уверенностью сказать, что они сохранятся в нашей — и в мировой — литературе на долгие века.