Трагедия казачества по произведениям М. Шолохова

Трагедия казачества (по произведениям М. Шолохова)

Автор: Шолохов М.А.

Энциклопедией казачьей жизни можно назвать романы Шолохова “Тихий Дон” и “Поднятая целина”. И хотя повествование в них в целом не охватывает и 10 лет, но многое можно узнать об истории этого служивого сословия до и после революции. Сам потомственный казак, писатель сохранил для нас яркость и точность казачьей речи, ее образность, показал житейскую мудрость этого народа, любовь к шутке, описал его обычаи и нравы. Благодаря таланту автора читатель начинает любить этот край, даже если никогда не был на Дону, и населяющих его людей. И тем больнее читать о том, что стало с казаками после революции, когда закружили красные и белые ветры над донской землей, а над хуторами и станицами забушевал пожар войны и разрушения. Раскололся тихий Дон: одни округа пошли за красными, другие — за белыми. Сломалось единство казаков, по душам прошел этот разлом. 

Не так давно я читал статью о директиве Свердлова о расказачивании. В этом преступном приказе, одобренном большевистским руководством, предусматривались массовые казни не только тех, кто прямо участвовал в борьбе с советской властью, но даже и тех, кто только помогал повстанцам! К счастью, полностью это чудовищное распоряжение, которое, конечно, было тайным, выполнить не удалось. Этот исторический факт помог мне лучше понять, почему казаки так активно боролись с красными. 

Различным событиям гражданской войны на Дону Шолохов посвящает много места. Он описывает, что расстрелы и казни начались в станицах с первых же месяцев после революции, когда появились там отряды Подтелкова и Кривошлыкова. А в ответ стали расстреливать красных. Несколько месяцев в 1919 году держались на Дону повстанцы. Герой романа Григорий Мелехов вырос до командующего дивизией, показав себя талантливым военачальником. Но вот повстанцы разгромлены, и советская власть вновь начинает беспощадно карать своих действительных и мнимых врагов. 

3 мая 1918 года М. Горький писал: “На днях какие-то окаянные мудрецы осудили 17-летнего юношу на 17 лет общественных работ за то, что этот юноша откровенно и честно заявил: "Я не признаю советской влас ти!"” Те, кто заявлял, что борются за лучшую жизнь на Дону, творили расправу направо и налево. В “Тихом Доне” есть эпизод, который поразил меня так сильно, что, наверное, запомнится на всю жизнь. Я говорю о революционере Бунчуке, который в 1918 году в течение длительного времени каждую ночь расстреливал арестованных “контрреволюционеров” десятками... 

Но и после окончания войны беды казаков не закончились. Началась продразверстка, при которой амбары выметались подчистую. Один из героев романа, выражая мнение большинства станичников, спрашивает, сеяли ли это зерно большевики, чтобы накладывать продразверстку. И вновь разгорается война против хлебной разверстки. И вновь люди, поднявшиеся против жестокой власти, становятся вне закона, как Фролов и его отряд (новые власти зовут его бандой) в “Тихом Доне”. Многие, такие как Григорий Мелехов, оказались у разбитого корыта после гражданской. Но и бывшие белые, и красные хотели мирно работать. И вот сотни тысяч таких, как Тит Бородин в “Поднятой целине”, получив землю, вцепились в хозяйство, “как кобель в падлу”, по выражению Нагульнова, никогда не утруждавшего себя хозяйственными заботами. И стала богатеть израненная земля, стали отходить от крови и убийства люди. Так прошло несколько лет. И замаячила новая беда... Не нравилось властям, что люди становились зажиточными. 

В рассказе Макара о Бородине есть очень интересная фраза: “И начал богатеть, несмотря на наши предупреждения”. Вместе со всем российским крестьянством казакам предстояло пережить коллективизацию, которая на деле оказалась страшным разорением деревни, уничтожением миллионов ни в чем не повинных людей. Действие романа “Поднятая целина” разворачивается в хуторе Гремячий Лог. Круг героев книги уже, чем в “Тихом Доне”, где автор рассматривает их с точки зрения того, как они относятся к революции, — а в “Поднятой целине” Шолохов показывает своих персонажей, прежде всего, под углом отношения к вступлению в колхоз. Лишь немногие идут туда сразу и бесповоротно. Даже такие преданные советской власти люди, как Кондрат Майданников, признаются: “Нет, товарищ Нагульнов, совесть не позволяет мне в партию вступить зараз. А через то не могу, что вот я зараз в колхозе, а о своем добре хвораю...” 

Большинство же отказываются от своей земли и скотины-хворобы очень неохотно, лишь боясь репрессий. При этом многие сомневающиеся (еще не до конца понявшие суть новой власти), подобно Акиму Бес-хлебнову, зарезали скотину, чтобы напоследок попользоваться личным добром. 

Трагична судьба зажиточных казаков, которые и думать не хотят о колхозе, которых, впрочем, в колхоз никто и не зовет. Их всех следует прижать “к ногтю”: раскулачить, а потом выслать на вымирание. Гнется, трещит жизнь крепкого казачества. “Но казаки — народ закоснелый, я вам скажу, и его придется ломать”, — говорит Макар Нагульнов. И весь смысл своей жизни новые руководители видят именно в этой ломке. Известно, что среди коммунистов было различное отношение к так называемым кулакам. Многие призывали действовать осмотрительно. Так, секретарь райкома Корчжинский советует Давыдову: “На базе осторожного ущемления кулачества создавай колхоз... Действуй там осторожно. Середняка ни-ни!” Бывший же революционный матрос Семен Давыдов, ничего не понимающий в сельском хозяйстве, никогда не задумывающийся, что земля родит только у хозяина, мысленно возражает Корчжинскому: “Почему его нельзя к ногтю?.. Нет, братишка, извини! Через твою терпимость веры ты и распустил кулака... с корнем его как вредителя”. 

Особенно страшной представляется фигура Нагульнова, отличающегося прямо-таки бешеной ненавистью к хозяйственным казакам. Он искренне уверен, что сельского хозяина надо душить, давить, грабить. В этом его не могут поколебать даже замечания своего брата коммуниста Самохина на бюро райкома о том, что “Нагульнов террор устроил”, избил наганом до потери сознания одного середняка-единоличника... Даже статья самого товарища Сталина “Головокружение от успехов”, которая сваливала все преступления и безобразия коллективизации на таких, как Наг/льнов. И мы видим, что действительно прав Макар, когда утверждает, что “статья неправильная”. Не разбирающийся в хитростях политики, он, однако, верно понял, что статья эта на самом деле лишь обман, а истинная цель Сталина и ВКП(б) — растоптать крестьянство, отобрать у него весь хлеб, заморить голодом. И поэтому-то, весело усмехаясь, с чувством правоты и твердит Макар: “Кабы из каждой контры посля одного удара наганом по сорок пудов хлеба выскакивало, я бы всю жизню тем и занимался, что ходил бы да ударял их!” 

И никто лучше не нарисует звериной ненависти новой власти к своему кормильцу, чем сам Нагульнов, когда кричит: “Жа-ле-е-ешь? Да я... тысячи становил зараз дедов, детишков, баб... Да скажи мне, что их надо в распыл... Для революции надо... Я их с пулемета...” Тяжко читать о трагедии казачества, которая была лишь частью общей беды нашего народа. Тяжко даже думать об этом. И хочется верить, что зарубцуются наконец раны, нанесенные раскулачиванием и коллективизацией, и появится вновь российское свободное крестьянство и обязательно среди него — казак-хлебороб...