“Романс в прозе” Чехова

“Романс в прозе” Чехова

Наталья Иванова

г. Великий Новгород

Отношение Чехова к романсу в начале творческого пути было негативное, даже скорее ироничное, но постепенно оно меняется, потому что в романсе писатель открывает безграничные возможности выражения человеком своих чувств, переживаний и мыслей.

К середине 80-х годов романс в прозе Чехова выступает не только как элемент музыкального быта, как фон, на котором развиваются события, но и как средство раскрытия нравственно-психологического состояния героев. Обычно писатель использует в своих произведениях широко популярные романсы, чтобы читатель мог проецировать их содержание на дальнейшее развитие сюжета. В чеховском произведении может “прозвучать” только фраза, строка, куплет, но в сознании читателя возникает музыка, которая на слуху, и обязательно с последующими словами. Романс, “прозвучавший за кадром” художественного произведения, создаёт второй, лирический план повествования, своеобразный поэтический фон, на котором развиваются события эпического произведения. Романс начинает оказывать влияние на поэтику чеховского рассказа. 

Только в конце рассказа “Шампанское (Рассказ проходимца)” (1887) “звучит” популярный романс “Чёрные очи” (слова Е.П.Гребёнки, музыка Г.Софусь), однако влияние его на поэтику рассказа оказывается столь сильным, что это по внешности святочное произведение можно назвать и своеобразным “романсом в прозе”.

Романсные интонации слышатся с самого начала повествования и задают особое лирическое настроение: “Весело мне жилось на полустанке или скучно, вы можете видеть из того, что на двадцать вёрст вокруг не было ни одного человеческого жилья, ни одной женщины <...> а я в те поры был молод, крепок, горяч, взбалмошен, глуп...” Или: “Бывало, мелькнёт в окне вагона женская головка, а ты стоишь, как статуя, не дышишь и глядишь до тех пор, пока поезд не обратится в едва видимую точку”. Каждое предложение превращается у Чехова в отточенную музыкальную фразу. Повторами, присутствием ровных периодов во фразе (например: “Детей у меня не было, гостей, бывало, ко мне <…> не заманишь, а сам я мог ездить в гости только к сослуживцам…”) писатель добивается ритмичности прозы, размеренности, музыкальности.

Романс опирается на слово, а музыка, сообщая ему эмоциональность, приподнятость, поднимает человека над обыденностью и уводит в свой гармоничный, прекрасный мир. В романсе происходит удивительное слияние слова, тяготеющего к музыке, и музыки, готовой стать словесным отражением определённой любовной ситуации. При кажущейся банальности романс не может обесцениться в эстетическом плане, потому что его содержание откликается на каждую человеческую судьбу. Слушатель в романсе находит отзвук собственных переживаний. И хотя любовная тема не заявлена Чеховым как единственная и главная в рассказе, но любовная история имеет огромное значение в судьбе героя, она является для него роковой, и романс “Чёрные очи” как раз об этом.

В прозе Чехова романс появляется везде, где есть любовная коллизия или намёк на неё, поскольку, как указывает М.Петровский, “у романса – нет “тем”, у него есть только одна тема: любовь. Всё остальное: жизнь и смерть, вечность и время, судьба и неверие, одиночество и разочарование – только в той мере, в какой они связаны с этой главной темой”.

Романсу чужды упрёки горькой судьбе, сетования на несчастливую любовь, ибо даже эта несчастливая любовь есть ценность в романсном мире. Читатель хорошо помнит заключительные строки романса: 

Но не грустен я, не печален я,

Утешительна мне судьба моя:

Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам, 

В жертву отдал я огневым глазам!

Этим же настроением пронизаны и последние строки чеховского рассказа.

Герой не упрекает судьбу, не сетует на несчастливую любовь: “Помнится мне страшный, бешеный вихрь, который закружил меня, как пёрышко. Кружил он долго и <…> забросил меня на эту тёмную улицу. Теперь скажите: что ещё недоброе может со мной случиться?” 

Любовь в романсе безбытна, она выше быта, а если и обращается к нему, то выбирает “его прихорошенные участки в качестве фона, на манер театрального задника” (М.Петровский). Чехов и здесь в описании роковой встречи следует романсовой традиции: “Мой стол, серые стены, топорный диван... кажется, всё до малейшей пылинки помолодело и повеселело в присутствии этого существа, нового, молодого”.

В рассказе, так же как и в романсе: “Знать, увидел вас // Я не в добрый час...”, – любовь оказывается роковой силой, фатумом. В рассказе фатальность предопределена: разлитое шампанское – плохая примета – роковая встреча. Художественный мир чеховского произведения, несмотря на описываемые огромные пространства: степь, “холодная даль”, “на двадцать вёрст ни одного человеческого жилья” – мал. В нём, как и в романсе, только “он” и “она”. Их встреча – событие огромное и бесконечно важное для героев, оно фатально. 

В романсе всегда только “один очерченный момент в отношениях “его” с “нею””. И эту специфику жанра Чехов соблюдает точно. Он описывает только роковую встречу: “За столом сидела маленькая женщина с большими чёрными глазами”. Всё последующее повествование о стремительно развивающихся событиях присутствует в “поглощённом виде: динамика отношений становится характеристикой статического “сейчас””: “Не помню, что было потом. Кому угодно знать, как начинается любовь, тот пусть читает романы и длинные повести <...> Всё полетело к чёрту верхним концом вниз. Помнится мне страшный, бешеный вихрь <...> Из степного полустанка он забросил меня на эту тёмную улицу”.

Романс накладывает отпечаток на слова, монолог, чувства рассказчика. Его речи свойственна, как и романсу, аффектация, страдания тоже словно заимствованы из романса: “Я в те поры был молод, крепок, горяч, взбалмошен и глуп”, далее он отмечает “унылую грусть”, “прескучнейшую жизнь”, говорит: “Молодость моя погибла ни за грош”, “нет у меня ни приюта, ни близких, ни друзей, ни любимого дела. Ни на что я не способен <…> Кроме неудач и бед, ничего другого не знал я в жизни”. Даже отношения с женщиной он строит по “романсной” логике. Жена любила его “безумно, рабски”, а он откровенно дважды заявляет: “От своей совести нельзя прятаться: я не люблю жены!” и: “Я терплю её, но не люблю <…> Любви не было и нет”. Читатель словно подготавливается рассказчиком к тому, что должна появиться она, между ними должна вспыхнуть любовь. 

Рефреном (как и в некоторых романсах) проходит через весь рассказ риторический вопрос героя: “Что же недоброе может случиться с нами?”, “Что же ещё недоброе может случиться?”, “Что может случиться?”, “Что же может случиться недоброе?”, “Теперь скажите: что ещё недоброе может со мной случиться?” Каждый раз вопрос-рефрен наполняется новым смысловым оттенком, он не только “делит” текст произведения на смысловые единицы, но, словно романс, заканчивается этим вопросом-рефреном.

Душа рассказчика, наполненная усталостью, тоской, уходит в страдание, в “красивое страдание” – в романс, призванный “украсить” боль, вызвать сочувствие, сострадание у слушателя. 

Главному герою не хватает сил противостоять “роковым обстоятельствам”, он пытается оправдать себя: “...опьянел я и от вина, и от присутствия женщины”. Не случайно он апеллирует к популярному романсу: 

“Вы помните романс?

Очи чёрные, очи страстные,

Очи жгучие и прекрасные,

Как люблю я вас,

Как боюсь я вас!” 

Почему всё-таки к романсу? Человек, который “не получил ни воспитания, ни образования”, скорее мог выразить силу своих переживаний при помощи столь популярного и распространённого жанра – романса, выступающего и как элемент быта, и как воплощение духовного начала жизни. Романс стал своеобразной формой выражения потребности в искреннем общении, давал возможность “отвести душу”, высказаться. С другой стороны, читатель мог проецировать содержание известного ему романса на дальнейшее развитие событий:

Ох, недаром вы глубины темней!

Вижу траур в вас по душе моей,

Вижу пламя в вас я победное:

Сожжено на нём сердце бедное... 

“Романсное” начало есть и в героине. У неё есть нелюбимый муж, “старый муж, грозный муж”, от которого она бежит, и её непременно ждёт встреча с ним, с любовью, пусть даже роковой, которая “сотрёт её с лица земли”. 

В портрете роковой женщины герой выделяет только типичное для романса образное сочетание “чёрные глаза”, “чёрные очи”:

Чёрны очи, ясны очи!

Из-под соболей ресниц 

Вы темней осенней ночи,

Ярче молний и зарниц.

 (А.В.Тимофеев)

Блеск очей моих знаком

Всем, кто любит чёрны очи! 

Эти очи – тёмны ночи, 

Всё идёт от них кругом. 

 (И.К.Кондратьев) 

Довольно часто в романсах встречаются и голубые глаза, принадлежащие, как правило, милому женскому образу, незабвенному хранителю-гению, пленяющему своей сладостью:

Я помню очи голубые,

Я помню локоны златые

Небрежно вьющихся власов. 

 (К.Н. Батюшков. Гений)

П.А. Вяземский также в романсе “Слеза” сравнивает “лазурь голубого ока” с перлом Востока, светлой бирюзой.

Своеобразным обобщением отношения к очам голубым и чёрным в романсе является “Песня” В.И.Туманского:

Любил я очи голубые,

Теперь влюбился в чёрные, 

Те были нежные такие, 

А эти непокорные.

И если на голубых глазах “порой сверкали слёзы, любви немые жалобы”, они “укрощали жизни волны, светили мирным счастием”, то чёрные – “непокорные”, и “тут не слёзы, а угрозы”, они полны “бурных молний”, “дышат самовластием”. Вообще, чёрный цвет в романсе – роковой. Чёрная ли шаль (“Чёрная шаль” Пушкина), чёрные ли кудри (“Стансы” Красова), чёрные ли очи (“Чёрны очи, ясны очи...” Тимофеева) – это пламя страсти, магическая власть, сладострастие, блаженство и напасть, гибель.

В романсе парадоксально соединяются возвышенное и приземлённое, одухотворённая грусть, мягкость, лиризм и житейская проза, грубость. Этот парадокс есть и в названии рассказа Чехова – “Шампанское (Рассказ проходимца)”. Первое слово в названии вызывает у читателя ощущение чего-то необычного, торжественно-радостного. Контрастом является второе слово. С.И.Ожегов в “Словаре русского языка” даёт однозначное толкование слову “проходимец”: “(разг. презр.) Мошенник, негодяй”. В словаре В.И.Даля есть и значение “прошлый человек”, а также “странник, путник”. Видимо, и эти “поэтические” значения имел в виду писатель, потому ещё современники Чехова отмечали поэтичность стиля, “поэтическое настроение автора” (Михайловский). 

В чеховской героине также есть романсное соединение “возвышенного и приземлённого”. Она издаёт “какой-то мудрёный запах, красивого и порочного. А что гостья была порочна, я понял по улыбке, по запаху, по особой манере глядеть и играть ресницами, по тону, с каким она говорила с моей женой – порядочной женщиной... Я всё понял с первого взгляда”.

Как и романс, этот рассказ словно сжатая мелодрама, о которой повествует участник событий другому человеку – слушателю, читателю. Романс не предполагает, как правило, конкретного обращения, но в нём всегда присутствует “обращённость”. И в чеховском рассказе присутствует романсная побудительно-повелительная форма: “Теперь скажите: что ещё недоброе может со мной случиться?” Это неназванное обращение превращает лирический монолог как бы в диалог с невидимым собеседником, что сближает рассказ с коротким, но глубоким, требующим эмоционального отклика, переживания романсом.

Легко узнаваема в произведении и романсная лексика: любила безумно, молодость пропадает, бешеный вихрь, чёрные глаза. Встречаются в чеховском рассказе и романсные “формулы”. У Чехова: “Помню, встречал я с женою Новый год...” В романсе: “Я помню день! Ах, это было счастье!..” (Б.Борисов); “Помнятся летние ночи весёлые...” (А.Пугачёв). У Чехова: “Не помню, что было потом...” В романсе: “Это было давно... Я не помню, когда это было, // Пронеслись, как виденья, и канули в вечность года...” (С.Сафонов).

Следует заметить, что в окончательной редакции рассказа звучит “жестокий” романс, в силу чего Чехов убирает излишнюю “жестокость” повествования, строки: “терзал её попрёками или выгонял из дому на холод”, “кажется, всё уже было и весь запас пыток у судьбы исчерпан”, “в могиле не скучнее, чем в полустанке”. 

В рассказе “Шампанское” Чехов обратился не просто к отдельным элементам романсной структуры, тематике, лексике – он обратился к самой жанровой природе, сущности романса, что не просто сближает его рассказ с этим жанром, а позволяет, на наш взгляд, говорить о чеховском “романсе в прозе”. Впервые напечатанный в канун Рождества в “Петербургской газете” рассказ стал знаменательным художественным опытом соединения двух жанровых форм, близких к массовой словесности, – святочного рассказа и романса. И это парадоксальным образом вывело “Шампанское” в число произведений, где молодой юморист из “А.Чехонте” (так был подписан рассказ) вырастал в Антона Чехова. Включение “Шампанского” в уже по-настоящему чеховский сборник “Хмурые люди” (1890) – ещё одно подтверждение этому.