Зайцев Борис Константинович

Зайцев Борис Константинович

ЗАЙЦЕВ Борис Константинович (1881 - 1972), прозаик. 

Родился 29 января (10 февраля н.с.) в Орле в семье горного инженера. Детские годы прошли в селе Усты Калужской губернии "в атмосфере приволья и самого доброго к себе отношения со стороны родителей". С этого времени он испытывает "колдовскую власть", каковую всю жизнь радостно испытывает - власть книги. 

В Калуге он заканчивает классическую гимназию и реальное училище. В 1898 "не без внушений любимого отца" выдерживает экзамены в Императорское техническое училище. Учится только год: его отчисляют за участие в студенческих волнениях. Едет в Петербург, поступает в Горный институт, но скоро его оставляет, возвращается в Москву и, снова успешно сдав экзамены, становится студентом юридического факультета университета, но, проучившись три года, бросает университет. Увлечение литературой становится делом всей жизни. 

Свои первые литературные опыты Зайцев отдает на суд патриарха критики и публицистики Н.Михайловского, редактора журнала народничества "Русское богатство" и получает его благосклонное напутствие. В 1900 он встречается в Ялте с Чеховым, благоговейное отношение к которому сохраняет на всю жизнь. Чехов отметил талант молодого писателя. Леонид Андреев опубликовал в "Курьере" рассказ Зайцева "В дороге", который возвестил; о рождении самобытного прозаика. В 1902 входит в московский литературный кружок "Среда", объединявший Н.Телешова, В.Вересаева, И.Бунина, Л.Андреева, М.Горького и др. 

Первые успешные публикации открывают Зайцеву дорогу в любые журналы. О нем заговорили, появились первые рецензии и очерки творчества. Главным достоинством его рассказов, повестей, романов, пьес была радость жизни, светлое оптимистическое начало его мировидения. 

В 1906 его знакомство с Буниным переходит в близкую дружбу, которая сохранится до последних дней их жизней, хотя временами они ссорились, впрочем, очень быстро мирясь. 

В Москве в 1912 образуется кооператив "Книгоиздательство писателей", в которое входят Бунин и Зайцев, Телешов и Шмелев и др.; здесь в сборниках "Слово" Зайцев печатает такие значительные произведения, как "Голубая звезда", "Мать и Катя", "Путники". Здесь же начинается публикация его первого собрания сочинений в семи томах. 

В 1912 он женится, рождается дочь Наташа. Среди этих событий личной жизни он завершает работу над романом "Дальний край" и приступает к переводу "Божественной комедии" Данте. 

Зайцев подолгу живет и работает в отцовском доме в Притыкино Тульской губернии. Здесь получает весть о начале первой мировой воины и повестку о мобилизации. Тридцатипятилетний писатель в 1916 становится курсантом военного училища в Москве, а в 1917 - офицером запаса пехотного полка. Воевать ему не пришлось - началась революция. Зайцев пытается найти в этом разрушающемся мире место для себя, что дается с большим трудом, многое возмущает, оказывается неприемлемым. 

Участвует в работе Московской просветительской комиссии. Далее радостные события (публикации книг) сменяются трагическими: арестован и расстрелян сын жены (от первого брака), умирает отец. В 1921 его выбирают председателем Союза писателей, в этом же году деятели культуры вступают в комитет помощи голодающим, а через месяц их арестовывают и отвозят на Лубянку. Зайцева через несколько дней освобождают, он уезжает в Притыкино и возвращается весной 1922 в Москву, где заболевает тифом. После выздоровления решает с семьей ехать за границу для поправки здоровья. Благодаря содействию Луначарского получает визу и покидает Россию. Сначала живет в Берлине, много работает, затем в 1924 приезжает в Париж, встречается с Буниным, Куприным, Мережковским и навсегда остается в столице эмигрантского зарубежья. Зайцев до конца своих дней активно работает, много пишет, печатается. Осуществляет давно задуманное - пишет художественные биографии дорогих ему людей, писателей: "Жизнь Тургенева" (1932), "Жуковский" (1951), "Чехов"(1954). 

В 1964 пишет последний свой рассказ "Река времен", который даст название и последней его книге. 

21 января 1972 в возрасте 91 года Зайцев скончался в Париже. Похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. 

Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000. 







Начало формы

																БОРИС ЗАЙЦЕВ: СУДЬБА И ТВОРЧЕСТВО





***************************************************************************

     Из книги " Зайцев Б. К. Осенний свет: Повести, рассказы.  М.: Советский

писатель. 1990.- 544 с.

     ISBN 5-265-00960-4 . (Составление, вступительная статья и примечания Т.

Ф. ПРОКОПОВА

     Художник АЛЕКСЕЙ ТОМИЛИН) "

***************************************************************************



     Если  земная любовь и смерть предстают в  поэ-зии у Зайцева прекрасными

отражениями вечного  духа любви, то нетрудно  понять,  какой великой любовью

одел он жизнь. Мы не знаем поэта, ко-торый бы так пламенно любил жизнь и все

ее  проявления. Для Зайцева  не  существует  выбора,  он  не знает высшего и

низшего в  человеческих действи-ях и  желаниях.  У него  вы не встретите так

назы-ваемых отрицательных типов, потому что он слишком любит все живущее. Он

следует за своими героями по пятам, он  трепещет  от восторга, видя, как они

вбирают в себя то или другое из рассыпанных в жизни наслаждений. Петр Коган





     Борис Зайцев открывает все те же пленительные страны своего лирического

сознания: тихие и про-зрачные. Александр Блок  Зайцев  исходит от Тургенева,

он весь гармони-ческий, целостный. Корней Чуковский.





     Основа и двигатель зайцевского лиризма -  бескорыстие. Не думаю,  чтобы

ошибкой было ска-зать, что это вообще - духовная основа и  двигатель всякого

истинного лиризма,  и  даже  больше: всякого  творчества.  Эгоист, стяжатель

всегда  антипоэтичен,  антидуховен,  какие  бы  позы  ни  принимал: правило,

кажется,   не   допускающее   исключений.  Зайцев  со-страдателен  к   миру,

пассивно-печален при виде его жестоких  и кровавых неурядиц, но  и грусть, и

со-страдание обращены у  него к  миру,  а  не  самому себе.  Большей  частью

обращены к России. Георгин Адамович



     "Легкий  ветер  времени",   сметая  все,  неприкосно-венными  оставляет

некоторые слова. Пролетая над Россией, он, несомненно,  среди других,  более

мощных  и  жгучих  слов  пощадит и  прекрасные в своей  ти-хости  печальные,

хрустальные, лирические слова Бориса Зайцева. Юлий Айхенвальд







     *****************************************************************************





     Звездой пылающей, потиром

     Земных скорбей, небесных слез

     Зачем, о господи, над миром

     Ты бытие мое вознес?



     Ив. Бунин







     Сменилось  несколько  поколений читателей  в нашей  стране,  никогда не

слышавших  такого   писательского  имени:  Борис  Зайцев.  Лишь  узкий  круг

исследователей  да  книгочеи знали: рядом  с Буниным  и  Леонидом Андреевым,

Куприным   и  Сергеевым-Ценским,   Ремизовым   и  Сологубом  росла,  крепла,

утверждалась слава  этого  самобытного  художника  -•  поэта  прозы, тонкого

лирика, нашедшего свою негромкую дорогу в ли-тературе начала века и уверенно

прошедшего ею  до наших дней.  Он  издал целую библиотеку  книг, восхищавших

самых  взыскательных  ценителей  искусства  слова.  "Весь Зайцев"-это  около

семисот  (!) названий  произведений  различных жанров  -  романов, повестей,

рассказов,  пьес,  эссе,  беллетризованных  биографий,  мемуарных   очерков,

статей...  Только часть  огромного  литературного наследия  Зайцева вошла  в

книги, хотя  издано их  немало  - более  семидесяти томов.  Самая  первая  -

"Расска-зы"- появилась  в ноябре  1906 года и мгновенно была раскуплена. что

по  тем  временам случалось  не  часто.  (Кстати, обложку  ее  выполнил  уже

знаменитый   в   ту   пору  Мстислав   Добужинский.)   Санкт-петербургско-му

издательству "Шиповник" пришлось выпустить книгу повторными изданиями в 1907

и 1908 годах. В нее автор  включил девять лирико-импрессионистических этюдов

и рассказов (поэм,  как называл их сам  Зайцев и его  критики).  О  сборнике

дебютанта  с похвалой отозвались А. Блок, В.  Брюсов, И.  Бунин, М. Горький.

Для  начинающего писателя -  немалая  честь получить одобрение и  напутствие

таких литературных метров!



     И снова вопрос: почему же мы почти ничего не знаем о нем? Почему только

сейчас -  после  без малого семи десятилетий  забвения  - его  первая  книга

приходит  к советскому читателю? Обратимся за  ответом к судьбе и творчеству

этого,  по  словам его многочисленных критиков-современников, "барда вечного

духа любви", "поэта космической жизни", "певца радости".



     29 января 1881 года [Здесь и далее даты дореволюционного периода даются

по  старому  стилю] в  городе  Орле  в  семье  горного инженера  Константина

Николаевича  Зайцева и  Татьяны  Васильевны  Рыбалкиной (Зайцевой)  появился

третий ребенок: после двух дочерей - Татьяны и Надежды - сын  Борис. Детские

годы  будущего  писателя  прошли  в  селе Усты Жиздринского уезда  Калужской

губернии, где его отец управлял рудной конторой. Это счастливое, беззаботное

время много лет спустя будет поэтически описано им в рассказе "Заря". А  вот

типичный семейный вечер той поры, о котором вспоминает  Зайцев неза-долго до

своей  смерти:  "Столовая  в барском  доме,  в деревне.  Висячая  лампа  над

обеденным столом, сейчас еще не накрытым. В узком конце  его отец,  веселый,

причесанный  на боковой пробор, читает детям вслух. По временам, когда очень

смешно   (ему),   останавливается,   вытирает   платком   негорькие   слезы,

увеселяющие, читает,  читает  дальше. Мы, дети, тоже  хохочем,  из-за  чего,

собственно?  Но веселый  ток идет от  книги,  и  от  отца.  Написал  все это

какой-то Диккенс.  В допотопном  рыдване (у  нас  тоже  есть  в  этом роде),

неведомый мистер Пиквик, с товари-щами-учениками - разные Топманы, Снодграсы

-  куда-то  едут,  чего-то  ищут.  Собственно, трудно понять, почему это так

забавляет нас (милый, смешной  и забавный мир  приоткрывается).  Благодушный

фантасмагорист Пиквик, через любимого отца, входит в дом наш, разливает свое

при-ветное  веяние"  ("Русская  мысль",  No2784,  1970,  2  апреля).  Затем,

продолжает экскурс в детство Борис Константинович, "капитана Немо ждешь, как

подарка,  каждую   субботу  (приложение  к   "Задушевному  слову"   -  какое

название!).  "Ребенком держал в руках  книжечку в пере-плете - перелистаешь,

там какие-то мельницы ветряные, рыцарь на коне с копьем летит на них...

     Книга "Дон Кихот" обладает таким свойством:

     незаметно,  но  чем  дальше, тем больше  подымает  она,  просветляет  и

облагораживает. Прочитав несколько страниц, закрываешь ее с улыб-кой чистой,

выше обыденного. Будто ребенок тебя приласкал,  но ре-бенок особенный, в нем

чистота, музыкальность и нечто не от мира сего".



     Из  русских  писателей "Тургенев раньше  других приходит". Наконец, Лев

Толстой "распростирает свой шатер огромный... И под кровом своим держит тебя

этот  гигант  сколько  хочет. Сопротивляться бесполезно, да  и нет  желания.

Напротив,  обаяние  непрерывно".  Достоевский же "настоящий"  приходит  всех

позже.  Конечно, и во втором классе Ка-лужской гимназии,  таща утром ранец в

унылые  арестантские  роты  по имени  "классическая  гимназия" (ante,  apud,

adversus...   [Перед,  около,  напротив  (лаt.)]  собьешься,   можно  двойку

получить),  вспоминаешь  "Бедных людей",  "Унижен-ных и оскорбленных", вчера

вечером читанных...  но до  "Идиота",  "Бесов",  "Братьев  Карамазовых"  еще

далеко, еще годы жить, чтобы воистину родной литературой возгордиться, ни на

какую ее не променять".



     С той восторженной детско-юношеской поры и начинается для Зайцева самая

колдовская власть, какую он всю жизнь радостно приемлет,- власть книги.



     В Калуге Борис заканчивает  классическую гимназию и реальное училище. В

1898 году он  не  без  внушений горячо любимого отца, воз-главившего  к тому

времени  крупнейший в  Москве завод  Гужона (ныне  "Серп  и молот"), успешно

выдерживает конкурсные экзамены в Импе-раторское Техническое училище. Однако

в этом одном из лучших высших учебных заведений страны, готовящих инженерные

кадры,  Борису до-велось  учиться  всего лишь год: его отчислили за активное

участие в  студенческих  волнениях (он был  членом забастовочного комитета).

Опять трудные экзамены, на  этот  раз в Горный институт  в  Петербурге. Но и

здесь  не суждено было сбыться  мечтаниям отца,  прочившего сыну  инженерную

карьеру: он  оставляет институт и возвращается  в Москву, где. снова успешно

сдав   экзамены  по   древним   языкам  (спасибо  класси-ческой  гимназии!),

становится  на три  года  студентом  юридического  факультета  университета.

Юношеская одиссея на этом не обрывается: и университет  окончить не довелось

- помешало увлечение, ставшее вдохновенным деянием всей его жизни.



     К этой  поре относятся первые литературные  опыты  мечтательного юноши,

которые он отдает на суд и получает с такой надеждой ожиданное благосклонное

напутствие  самого  патриарха  критики и публицисти-ки Н.  К. Михайловского,

редактировавшего  вместе  с В.  Г. Короленко  солидный журнал  народничества

"Русское богатство". А в августе 1900  года состоялась его встреча  в Ялте с

А.  П. Чеховым, благоговейное  отношение  к которому Зайцев сохранил  на всю

жизнь. Через полвека  он  напишет  одну  из лучших своих  книг  - лирическую

повесть  о жизни Антона Павловича Чехова.  Встреча в Ялте имела немаловажные

послед-ствия для  дальнейшей  судьбы  несостоявшегося  студента-горняка.  19

фев-раля  1901  года он  решился  обратиться к Антону Павловичу:  "Пользуясь

Вашим любезным разрешением, данным мне в Ялте осенью 900-го года, я вместе с

этим письмом  отсылаю  на  Ваш  суд  свою  последнюю работу  - "Неинтересную

историю". Когда  я был  тогда в Ялте, так думал,  что  кончу ее в октябре, а

вышло  совсем не  так. Как бы то ни было, я с нетерпением  буду ждать Вашего

хотя  бы  и очень коро-тенького  ответа.  Впрочем, об этом  распространяться

незачем,  потому  что  человек,  написавший   Константина  Треплева,  многое

понимает.  Одно только условие,  Антон  Павлович: ради Бога, пишите  правду.

Вчера  я  слу-шал  ОДНУ  безголосую  молодую  певицу,   которую   "похвалил"

знамени-тый тенор; известно, как хвалят  знаменитости - жалеют  просто, а не

хвалят. Чувство-то это и  хорошее, и гуманное, и то, и се,  а только ино-гда

тяжело, когда жалеют.  Да и  вредно. Я ПОУШЮ, Вы тогда сказали  мне: "Если я

скажу, что плохо, Вы  тогда два месяца писать не будете",- так и не нужно же

писать,  коли  бездарно.  Итак, жду  хоть и сурового,  но  совсем искреннего

ответа".



     П вот ответная телеграмма из  Ялты: "Холодно, сухо, длинно, не мо-лодо,

хотя талантливо" [А. II.  Чехов. Полн. Собр. Соч. Письма. М., 1984, т. 9. с.

526.].  Последние  два  слова,  адресованные  юноше  человеком и  писателем,

которого он боготворил,-"хот я талантли-во",- конечно же, затмили все другие

оценки:  и что холодно,  и что СУХО, и что длинно, и что не молодо,- ибо все

это преодолимо для талантли-вого.



     Как  видим,  творческая судьба Зайцева начинается благополучно с первых

шагов.  Однажды твердо  принятое (очевидно, вопреки воле отца) решение стать

профессиональным литератором  - решение, которое возникло как отзвук большой

духовной  работы,  захватившей  ум  и сердце  молодого человека,-  привело к

небезуспешным  пробам  пера.  Они  по-казали,  что мечта  юноши  -  не  плод

восторженной  самонадеянности,  а  готовность  к  многотрудному  творческому

горению.



     Удачи  и  дальше не оставляли  Бориса Зайцева.  К  ним  следует отнести

встречу и дружбу на долгие годы с репортером газеты "Курьер" Джемсом Линчем,

ставшим  вскоре знаменитым  писателем Леонидом  Андреевым. 15 июля 1901 года

Андреев      опубликовал     в     "Курьере"      "маленький     бессюжетный

импрессионистическо-лирический  пустячок"  [Из  письма  Б.  Зайцева  Ариадне

Шиляевои от  15 апреля 1968 г. Цитирую но кн.: Шиляева Ариадна. Борис Зайцев

и его беллетризованные биогра-фии.  Нью-Йорк, издание русского книжного дела

"Волга", 1971, г. 41. В подписи под рассказом была допущена опечатка: вместо

"Б. Зайцев"  было напечатано "П. Зайцев". "Хоть и П., а написал все-таки я",

- писал он А. Шиляевои 27 января 1969 г. Там же. с. 41] своего нового  друга

"В  дороге",  который  возвестил о  рождении самобытного  прозаика. Один  за

другим  публикуются  затем  в  этой газете  поэтические  зарисов-ки и  этюды

открытого   сперва   Чеховым,   а  затем  Леонидом   Андреевым  талантливого

новеллиста.  В  1902 году  новичок  в литературе удостаи-вается  чести  быть

принятым  в московский  литературный кружок  "Среда", в  который входили  Н.

Телешов, В. Вересаев, И. Бунин, Л.  Андреев,  наездами в Москву А. Чехов, М.

Горький, В.  Короленко, Ф. Шаляпин и  другие.  Вот как  об  этом  вспоминает

Николай Дмитриевич  Телешов,  основатель  и  главный  распорядитель  кружка:

"Однажды Андреев привез к нам новичка. Как  в свое время его самого привез к

нам  Горький, так  теперь он сам привез  на  "Среду" молоденького студента в

серой форменной тужурке с золочеными пуго-вицами.



     Юноша талантливый,- говорил  про него Андреев.-  Напечатал  в "Курьере"

хотя всего два рассказа" [В газете "Курьер" с 1901 но 1903 годы опубликовано

семь рассказов Б. Зай-цем.], но ясно, что из него выйдет толк.



     Юноша всем понравился. И рассказ его "Волки" тоже понравился,  и с того

вечера он  стал  посетителем  "Сред". Вскоре из него вырабо-тался писатель -

Борис Зайцев" [Телешов Н. Записки писателя. М.,  "Московский рабочий", 1980,

с. 101.].



     "...На  "Среде",  -  вспоминает через  двадцать  лет Зайцев,-держа-лись

просто,  дружественно;  дух  товарищеской благожелательности преоб-ладал.  И

даже тогда,  когда вещь корили,  это делалось  необидно. Вообще же это  были

московские,  приветливые и  "добрые"  вечера. Вечера не бурные  по  духовной

напряженности,  несколько  провинциальные,  но  хорошие  своим  гуманитарным

тоном, воздухом ясным, дружелюбным (иногда очень уж покойным). Входя, многие

целовались, большинство было на ты (что особенно любил Андреев); давали друг

другу проз-вища, похлопывали но плечам, смеялись, острили; и в конце концов,

по стародавнему обычаю Москвы, обильно ужинали.



     Можно  сказать: Москва  старинная,  хлебосольная  и благодушная.  Можно

сказать и так, что писателю молодому хотелось больше моло-дости, возбуждения

и новизны. Все же свой, великорусский, мягкий и воспитывающий воздух "Среда"

имела.  Знаю, что и Андреев любил ее. А судьба решила, чтобы из членов ее он

ушел  первым - один  из  самых  младших" [Зайцев Б.  Леонид Андреев.- В сб.:

Книга о Леониде Андрееве Воспо-минания. Берлин -  Петербург- Москва, изд. 3.

Гржебина, 1922].



     В  этом  же 1902  году участники телешовских "Сред" осуществили издание

сборника для юношества под  названием "Книга рассказов  и стихотворений",  в

которую вошла и новелла Зайцева "Волки". Впервые его имя соседствует с теми,

которые  составили  литературную  славу   России:  Горький,  Бунин,  Куприн,

Андреев, Мамин-Сибиряк...



     Первые  успешные  публикации открывают Зайцеву дорогу в любые  журналы.

Его  охотно печатают "Правда",  "Новый путь", "Вопросы жизни",  "Современная

жизнь",  "Золотое  руно", "Перевал", "Современ-ный мир", "Русская мысль".  И

вот как бы первый итог дебютанта в литературе-его трижды  переизданная книга

"Рассказы"  (1906,  1907,  1908  гг.). Сразу  после  ее выхода  он проснулся

знаменитым: о нем заговорили, появились первые рецензии и очерки творчества.

Назовем и процитируем наиболее важные из них.



     Валерий Брюсов в числе первых заметил книгу Б.  Зайцева и опубликовал в

"Золотом руне" рецензию (кстати, окружало ее интерес-ное соседство - отклики

на новые книги А. Блока, И.  Бунина, В. Брюсова). С тонкой проницательностью

характеризуя  творческую манеру нович-ка, он писал: "Рассказы г.  Зайцева  -

это лирика в прозе,  и, как всегда  в  лирике,  вся  их жизненная сила  -  в

верности выражений, в  яркости  образов.  Г.  Зайцев,  по-видимому,  сознает

пределы  своего  дарования,  и  все  его творческое  внимание устремлено  на

частности, на отточенность слога,  на изобразительность слов. Среди образов,

даваемых г. Зайцевым,  есть новые и удачные, являющие  знакомые  предметы  с

новой сторо-ны,- и в этом  главная ценность  его поэзии..." И резюме  метра:

"Мы вправе будем ждать от него прекрасных образцов лирической прозы, которой

еще так мало в русской литературе" ["Золотое руно", 1907, No 1].



     А.  Г.   Горнфельд:  "Его   слова   умные,   наблюдательные,  нежные  и

определенные,-  как то  озеро, о котором  он говорит в "Тихих  зорях": "Если

пристально  смотреть  туда, начинает казаться, что выйдешь куда-то насквозь,

глаз тонет  в  этом озере". Его  рассказы полны чего-то  не-высказанного, но

важного: как в  хорошей картине есть воздух, так в его рассказах чувствуется

психическая  атмосфера  -  и  подчас  кажется,  что   именно  эта  воздушная

перспектива  настроения есть самый важный для него  предмет изображения.  Он

пишет   мелкими   мазками,   точками   незначительных  подробностей,   легко

брошенными,  но вдумчивыми  эпите-тами;  и  часто, часто  эти  штришки разом

освещают нам содержание явления, в которое мы еле вдумывались, и переводят в

сознание то, что смутно ощущалось за его порогом"  [Г о р н ф е л ь д А.  Г.

Лирика космоса. -  В сб.: Книги  и люди. Литературные беседы. I. СПб.,  изд.

"Жизнь", 1908, с. 20.].



     Александр  Блок:  "Есть среди  "реалистов"  молодой  писатель,  который

намеками, еще отдаленными пока, являет живую, весеннюю землю, играющую кровь

и  летучий воздух. Это - Борис Зайцев" [Блок  А. О  реалистах.-Собр.  соч. в

8-ми т. М., 1967, т. 5, с. 124.]. А в "Записных книжках" 20 апреля 1907 года

Блок  отмечает: "Зайцев  остается  еще  пока  приготовляющим фон  -  матовые

видения, а когда на солнце  -  так прозрачные. Если он действительно  творец

нового реализма (каким считала его критика  того времени.- Т.  П.), то пусть

он разошьет по этому фону пестроту свою" [Блок  А.  Собр. соч. в 6-ти т. М.,

1982,  т. 5, с. 115.]. И наконец, в статье "Литературные  итоги 1907  го-да"

заключает: "Борис  Зайцев открывает  все те же пленительные  стра-ны  своего

лирического сознания: тихие и прозрачные" [Блок А. Собр. соч. в 8-ми  т., т.

5, с. 224.].



     М.  Горький, прочитав  книгу  рассказов Зайцева, называет его в пись-ме

Леониду Андрееву (в августе 1907 г.) первым в числе тех, с кото-рыми тот мог

бы  делать хорошие  сборники "Знание", ибо  такие, как он, "любят литературу

искренно  и горячо,  а не одеваются в нее для того,  чтобы обратить внимание

читателя на ничтожество и нищенство своего "я". Однако в другом письме А. Н.

Тихонову (А. Сереброву), написан-ном в это же  время,- Горький выражает свое

неприятие  творческой манеры Зайцева:  "Вам, кажется, знаком Б. Зайцев, и Вы

немного под-дались его манере выражать свою истерическую радость  жизни? Это

-  бросьте,  советую.  Есть такое  состояние психики, кое медицина  именует:

"надеждой фтизиков"  - у Зайцева источник  вдохновения - именно эта надежда"

[Горький М. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1955, т. 29, с. 85.].



     Здесь  следует  заметить,  что  большинство  критиков,  анализировавших

творчество Зайцева, как и Горький, но без его злого сарказма, именно радость

жизни, именно  светлое, оптимистическое начало, столь  ярко  проявляющееся в

каждой  зайцевской  странице,  считали главным  достоин-ством его рассказов,

повестей,  романов,  пьес.  "Зайцев  сумел полюбить эту  радость  и  счастье

человека сильнее, чем капризы своей души, или, вернее, он настроил свою душу

так, что  все ее движения стали  откликами этой  радости и  этого счастья",-

писал  П.  Коган. Он  же:  "Зайцев  слу-шает трепет жизни  во всем, его душа

откликается  на радость всего живущего. И "вольное зеркальное тело" реки,  и

серая пыль,  и  запах  дегтя  -все  одинаково говорит ему о  радости  жизни,

разлитой в природе. Он так любит  эту радость,  он так  ясно ощущает ее, что

трагическое  жизни не может нарушить ее  светлого  течения. Печальное-только

спутник счастья, а смысл и цель в этом последнем. И кто владеет этим великим

уменьем любить радость, пред тем бессильно скорбное и больное.  Этим светлым

взглядом смотрит Зайцев на  все чувства людей" [ Коган П. Очерки но  историю

новейшей русской .литературы. Современ-ники. Зайцев. Т. 3, вып. 1. М., 1910,

с. 177, 181- 182.]



     К.  И.  Чуковский,  выступивший   еще   в  начале  века   как   острый,

взыска-тельный критик,  имеющий  зоркое эстетическое зрение, но увлекающийся

сверх меры  и потому субъективный, отчаянно спорил с Зайцевым, отвер-гая его

проповедь  "стихийности", поглотившей  человека,  надмирности, жертвенности,

признавал,  однако,  высокую,  покоряющую   власть  его   жизнеутверждающего

поэтического дара. Его  поэзия, писал он,  "так щемяще  прекрасна,  и Зайцев

восхитительный поэт, но наше несчастье, наше  проклятие в том, что  мы все -

такие же Зайцевы! Вы только пред-ставьте себе  на минуту огромную толпу, всю

Россию, из одних только Борисов Зайцевых, Зайцевы сеют и жнут, Зайцевы сидят

в департамен-тах, Зайцевы  продают, Зайцевы покупают, да ведь это величайшее

наше  страданье  и  величайшая слабость!  Тают,  вянут, никнут,  блек-нут  -

хлипкие,  восковые  фигурки,- ни одна не  стоит на ногах! И пожа-луйста,  не

подносите  к огню,  так и закаплет воск. И  при этом еще улы-баются: ах, как

приятно  таять!" [Чуковский К.  И. Собр.  соч. в б-тн т. М.,  !969, т. 6, с.

324.]



     В  истории  литературы  совсем немного примеров, когда  издавший  всего

только первую книгу сразу  становился  в  один  ряд с теми, чья литературная

репутация давно  утвердилась. О Борисе  Зайцеве узнала вся читающая публика,

его включают в списки предполагаемых сотруд-ников и авторов новых журналов и

издательств, о нем обмениваются впечатлениями в письмах и статьях А. Белый и

И.  Бунин, А. Луначар-ский  и  Ю.  Айхенвальд, А. Куприн и  Ф.  Сологуб,  Е.

Колтоновская   и  Эллис  (Л.  Л.  Кобылинский),  Г.  Чулков  и  Л.  Андреев.

Начинающего литератора  приглашает  на обед и  сам Горький,  который тут  же

заказы-вает ему  перевод  драмы Флобера "Искушение  святого  Антония". Заказ

Борису Зайцеву пришелся по душе, и он выполняет его с воодушевле-нием. Новая

работа публикуется в 1907 году в 16-й книге горьковских сборников "Знание" и

в этом же году выходит  отдельным изданием. Луначарский оценил этот  перевод

как "большое достижение" [Л у н а ч а р с к  и  и А. В. Статьи о литературе.

М.,  1957,  с.  640.].  Под  прямым  воздействием флоберовской  драмы Леонид

Андреев  пишет своего  "Елеазара", вызвавшего бурные  споры, но  за  высокие

литера-турные достоинства получившего одобрение Горького.



     В 1906 году Зайцев вместе  с С.  Глаголем, П. Ярцевым, Эллисом, С. Муни

(Кисейным)  основывает  литературную  группу  "Зори",  и  вскоре  под  таким

названием  начинает выходить  журнал, просуществовавший,  однако,  всего три

месяца:  ведь  это был  год революционный,  когда новые издания  жили  очень

недолго.  В  "Зорях" сотрудничали  А. Белый,  А.  Блок,  С.  Городецкий,  П.

Муратов, А. Ремизов,  В. Ходасевич... Московская квартира Б. К. Зайцева и В.

А. Орешниковой (Зайцевой) "в доме Армян-ских, кораблем воздымавшемся на углу

Спиридоновки  к Гранатного" [3 а  и  ц е в Б. Москва, Мюнхен, 1960, с. 46.],

служит  в  эту пору  местом  литературных  встреч, в  которых  участвуют  К.

Бальмонт,  С. Городецкий,  С.  Кречетов, П. Муратов, Ф. Сологуб, В. Стражев.

Здесь же "четвертого ноября 1906 года,-  вспоминает В. Н. Муромцева-Бунина,-

я   познакомилась    по-настоящему    с   Иваном    Алексеевичем   Буниным"[

Муромцева-Бунина  В.  Н.  Жизнь  Бунина.  Париж,  1958,  с.   170.].   Ивану

Алексеевичу  и  Вере  Николаевне  Буни-ным, Борису  Константиновичу  и  Вере

Алексеевне  Зайцевым суждено  будет  с  этой поры  по-семейному  сблизиться,

подружиться  и пройти рука  об руку  до последних дней своих больших жизней,

деля  друг  с  другом  радости  и  невзгоды,  временами   ссорясь  и  быстро

примиряясь. Бунин, рассказывал много  лет спустя Борис Константинович,  "под

знаком поэзии и литературы входил в  мою жизнь:  с этой стороны  и остался в

памяти. Всегда в нем было обаяние художника - не могло это не действо-вать"[

Зайцев Б. Москва, с. 44.]



     В 1907 году Горький  предпринимает  попытки укрепить  состав, улуч-шить

содержание сборников  "Знание".  Возглавить эту  работу он предла-гает Л. Н.

Андрееву.



     "С   осени  я  переезжаю   в  СПб,-  пишет  Леонид  Николаевич  А.   С.

Сера-фимовичу  22 января 1907  года,-  и  становлюсь  редактором знаниевских

"Сборников".  И  Горький,  и   Пятницкий,  после   продолжительных  со  мною

разговоров, почувствовали,  наконец, что  дело неладно. И  хочу я  к  работе

привлечь  всю  компанию:  тебя, Чирикова, Зайчика <Б.  К. Зайцева) -  сообща

соорудить такие сборники,  чтобы  небу жарко стало! (...) В  сбор-нике будут

только шедевры"["Московский  альманах", I, М.--  Л., 1926, с.  299.].  Летом

этого  же года Горький делится  с Андреевым мыслями о  программе  намечаемых

перемен:  "Сборники  "Зна-ние"  -  сборники литературы демократической и для

демократии - толь-ко с  ней и ее силою  человек будет  освобожден. Истинный,

достойный человека  индивидуализм, единственно способный освободить личность

от зависимости  и плена общества,  государства,  будет достигнут  лишь через

социализм, то  есть - через демократию.  Ей и должны мы служить, вооружая ее

нашей дерзостью думать обо всем без страха, говорить без боязни...



     Зайцев, Башкин,  Муйжель, Ценский, Лансьер  (очевидно, имеется  в  виду

художник Е. Е. Лансере.- Т.  П.), Л. Семенов и еще некоторые  из  недавних -

вот, на мой взгляд,  люди, с которыми ты  мог бы сделать  хорошие сборники"[

Переписка М. Горького в 2-х т. М., 1986, т. 1, с. 345.]



     Однако Горькому и Андрееву не удалось найти общую, приемлемую для обоих

идейную  платформу,  и  Андреев  от  редактирования   знаньевских  сборников

отказался. Борис  Зайцев  в  1907 году принял предло-жение стать  со второго

номера   соредактором  (вместе   с  Л.  Андреевым)  альманахов  издательства

"Шиповник", возглавляемого 3. И. Гржебиным и С. Ю. Копельманом.



     Совсем  недавно,  весной 1902  года,  о  "своем"  журнале мечтал  А. П.

Че-хов. Вот что вспоминает Скиталец: -  Надо журнал издавать! Хороший  новый

журнал, чтобы всем  там собраться! На этот раз Чехов не в  шутку, а  всерьез

заговорил о  создании нового журнала или  периодически выходящих альманахов.

Мысль  эта  всем  понравилась.  -  Хорошо  бы   без  буржуя  обойтись!   Без

редактора-издателя! - Самим дело  повести,  на паях!  Товарищество писателей

учредить!" [Скиталец. Повести и рассказы. Воспоминания. М., I960, с. 363.]



     "Чтобы  всем там собраться" - с этой чеховской  мечтой и повели  дело в

"Шиповнике"  его  новые  редакторы  Леонид  Андреев и Борис  Зайцев.  В этих

альманахах  удалось  объединить  лучшие  писательские  силы того  времени: и

"знаньевцев"  (в  лице  Андреева,  Бунина,   Гарина-Михайловского,  Куприна,

Серафимовича),  и  тех,  кто  далеко не  во всем разделял  их позиции (Блок,

Брюсов, Городецкий, Зайцев, Муижель,  Сергеев-Ценский, Сологуб, Чулков).  Об

этом  новом, по существу  бес-программном  писательском  объединении  Андрей

Белый   сказал   так:   "Полуимпрессионизм,    полуреализм,   полуэстетство,

полутенденциозность  характеризуют правый  фланг  писателей, сгруппированных

вокруг "Ши-повника". Самым  левым этого крыла, конечно, является Л. Андреев.

Ле-вый  фланг  образуют  откровенные  и  часто  талантливые  писатели,  даже

типичные  символисты.  Все  же  идейным "credo" этой левой  группы явля-ется

мистический   анархизм"  [Белый  Андрей.  Символизм  и  современное  русское

искусство. "Весы", 1908, No 10, с. 44.].



     Беспрограммность,   попытку   конгломератно    объединить   практически

несоединимое  осуждает и  Блок:  "Шиповник" высказывает  свое  располо-жение

Андрееву  и Куприну  с  одной стороны, Сологубу и Зайцеву  с другой, Гарину,

Серафимовичу, Сергееву-Ценскому и Муйжелю с третьей, Баксту, Рериху, Бенуа и

Добужинскому  с четвертой, русским поэтам-симво-листам с пятой,  французским

мистическим  анархистам  с  шестой, Метерлинку с седьмой и  т.  д.  Нечего и

говорить,   как  мало  все  это  вяжется  между  собою:  как  будто  нарочно

представляешь все несогласия  русского интеллигентного искусства  пред лицом

незнакомого  ему  многомиллион-ного и в  чем-то  тайно,  нерушимо,  от  века

согласного между собою  -  народа" [Блок  А.  .Литературные итоги 1907 года.

Собр. соч. в 8-ми т., т.  5, с. 224.]. Вместе с тем и альманаху "Шиповник" и

знаньевским  сборникам, соревнуясь  и  соперничая, существовать суждено было

долго.  Они сыграли видную  роль  в  консолидации  литературного движения  в

период  между двумя  революциями.  В "Шиповнике"  и  Борис Зайцев  публикует

лучшие свои вещи этого периода: рассказы "Полковник  Розов", "Сны",  "Заря",

повесть "Аграфена", а также пьесы "Верность", "Усадьба Ланиных", "Пощада".



     В    1912   году    Зайцев    вступает   в   литераторский   кооператив

"Книго-издательство    писателей    в    Москве".    Некоторые     отнеслись

настороженно-критически  к идее создания  нового  писательского предприятия.

Одному  из  них  (Муйжелю)  Горький  вынужден  был  пояснить: "А  по  поводу

московского книгоиздательства,  в члены коего я,  вероятно, вступлю, вы, как

мне думается, осведомлены неверно. Махалов -  это Разумовский, автор книги о

Гамлете и нескольких пьес. К" -  Телешов, Бунин, Найденов, Зайцев, Вересаев,

Юшкевич и т. д. Все они - члены-вкладчики, компа-ния, как видите, не дурная"

[Архив А. М. Горького. Письмо Муйжелю, датированное августом 1912 года. 15].



     А  вот  интервью,  данное  6  сентября   1912  года  Буниным  "Одесским

новостям":  "Гостящий  теперь  в  Одессе  академик  И.  А.  Бунин   сообщает

небезынтересные  новости. В  Москве  недавно  организовался  кооператив  под

названием  "Книгоиздательство  писателей",  предполагающий выпуск  ряда книг

отдельных писателей,  а также  сборников.  В издательство это  вошли  Бунин,

Телешов,  Шмелев, Карзинкин,  Зайцев, Юшкевич и др.  Редактором издательства

назначен  Вересаев.  Ставя себе  задачей  работу  вне всяких  партийных  уз,

издательство отмежевывается лишь от  модер-низма, предполагая придерживаться

исключительно реалистического направления".



     В этом  книгоиздательстве,  в сборниках  "Слово", Зайцев печатает такие

произведения,  ставшие  в его  творчестве  веховыми,  как  повесть  "Голубая

звезда", рассказы "Мать и  Катя", "Студент Бенедиктов", "Путники". Здесь  же

начинает выходить  его  первое  Собрание сочинений  в  семи  томах, а  также

продолжают издаваться однотомники его расска-зов, повестей, пьес.



     8 апреля 1912 года Зайцев  принял участие в благотворительном спектакле

"Ревизор", поставленном членами литературно-художественно-го кружка  (сбор в

пользу  пострадавших  от неурожая).  Почти все роли исполняли  журналисты  и

литераторы, в  их числе:  Брюсов  (Коробкин), Телешов  (Держиморда),  Зайцев

(купец). В  журнале "Рампа и  жизнь" затем в трех номерах появились рецензия

на этот спектакль, фото-снимки, рисунки, шаржи.



     В  этом  же  году, наконец, официально  оформляется  его брак  с  Верой

Алексеевной: ей удалось  добиться развода со своим первым мужем, от которого

у  нее был  сын Алексей.  А 16 августа рождается  дочь Наташа. На фоне  этих

событий личной  жизни  Зайцев завершает напряженную  работу над первым своим

романом   "Дальний   край"   -   итог  многолет-них  раздумий  над  судьбами

романтически-восторженных молодых лю-дей, загоревшихся  идеей революционного

переустройства жизни Рос-сии.



     К   этому   времени   относится  вспыхнувшее   в   нем   под   влиянием

много-численных поездок в Италию увлечение  "Божественной комедией" Дан-те,-

увлечение, захватившее его  на  всю жизнь. Он  начинает  переводить "Ад".  В

дальнейшем Зайцев напишет о великом флорентийце и его  поэме книгу,  которая

выйдет  в  1922  ГОДУ  в московском издательстве  "Вега"  и  в  1929 году  в

парижском  журнале "Современные записки". В парижской газете "Возрождение" в

1928 году будут  опубликованы его переводы третьей и пятой песен "Ада",  а в

парижском сбор-нике  "Числа" (1931)  --  песнь восьмая. В  1961 ГОДУ  Зайцев

издаст  свой перевод  "Ада" и статью  - размышление о гениальной поэме Данте

отдельной книгой.



     К 1913 году относится одна из серьезных размолвок Зайцева с Буни-ным, в

которой  каждый был по-своему прав, поскольку  исходил из приня-тых для себя

эстетических  канонов.  Едва  ли  не  самый крупный  художник  начала  века,

названного  в русской литературе "серебря-ным",  Бунин  до  конца своих дней

оставался   убежденным  приверженцем  того  пути,   который   был  утвержден

достижениями наших классиков "золотого" XIX столетия: ему чуждо было то, что

создавали,  напри-мер,  его  великие современники  Блок  и Андрей  Белый, не

говоря уж о Леониде  Андрееве, Бальмонте, Брюсове, Сологубе  и других  ярких

предста-вителях  литературы  поиска  и эксперимента.  Скандал  разразился  6

октяб-ря 1913 года, когда Бунин на юбилее "Русских ведомостей" выступил не с

традиционной - юбилейно-елейной -- речью, каких немало успели произнести тут

до него, а  заявил, что  за последние двадцать лет "не создано никаких новых

ценностей, напротив, произошло невероятное обнищание, оглупение и омертвение

русской  литературы", "дошли до  самого  плоского  хулиганства,  называемого

нелепым  словом "футуризм". Это  ли  не  Вальпургиева  ночь!"  [Бунин  Иван.

Литературное наследство. М., 1983, т. 84, кн. I, с. 319--320.]



     "Прав ли  Бунин?" - под таким заголовком  газета "Голос Москвы" провела

среди  писателей  анкетный  опрос.  Вот ответ  - возражение Бо-риса Зайцева,

опубликованное 13 октября: "При всем моем глубоком уважении к И. А.  Бунину,

решительно не могу согласиться с его оценкой литературы (и  культуры) нашего

времени... Для того, кто осведомлен  и  не  предубежден, ясно, что настоящая

твердыня  современной  русской  литературы  - именно  ее  лирическая поэзия,

давшая в лице Бальмонта, Бунина, Блока, Сологуба, Андрея  Белого и некоторых

других образцы  искусства, очень далекие от улицы и хулиганства" [Там же. с.

324.].  Эта  же  газета   опуб-ликовала  решительные  несогласия  с  Буниным

Бальмонта, Балтрушайти-са, Брюсова, Арцыбашева.



     В. Брюсов заявил, что речи не слышал, так как в этот момент вы-ходил из

зала,  но  в  изложении   газет  "речь  была  просто  вздорной,  потому  что

обнаруживала  полное незнакомство с задачами литературы вообще и с развитием

русской литературы за последнее время. По этому изложе-нию выходит, будто И.

Бунин  смешал в  одно  все то, что составляет гордость  нашей литературы  за

последнее десятилетие,  чем обусловлен, например,  давно  небывалый у нас (с

эпохи  Пушкина) расцвет  лирики,  с  явлениями  действительно  уродливыми  и

случайными. Но,  зная  И.  А.  Бу-нина  как человека умного  и  следящего за

литературой, я не могу допус-тить, чтобы его речь была передана правильно".



     Однако  оправдательные ссылки на неточности газетного изложения  никому

не помогли: Бунин в  следующем же номере "Голоса  Москвы" категорично  отвел

критику в свой адрес каждого из высказавшихся о его речи.  Спор  о ценностях

истинных  и мнимых  в литературе того време-ни, вспыхнувший  по  конкретному

поводу, не погас. Ему суждено было продолжаться еще долго. Более того, волны

его  докатились и  до наших  дней, разделяя так же решительно  сторонников и

противников того нового, что рождалось в искусстве начала века.



     Под десятками произведений  Зайцева стоит пометка: "Притыкино". Начиная

с 1905 года, если не ранее, до 1922 года в этом живописном приокском  краю -

в Каширском уезде Тульской  губернии, в отцовском доме, Зайцев подолгу живет

и  работает. Здесь  застала его  весть о начав-шейся  первой  мировой войне,

здесь  через  два года,  летом  1916-го,  полу-чает  повестку о мобилизации.

Тридцатипятилетний писатель,  с первых своих  рассказов  выступивший  против

жестокости и насилия, гуманист, боровшийся за торжество светлого и разумного

в человеке,  по прихоти  судьбы надевает  вместе  с безусыми  юнцами  погоны

курсанта Алек-сандровского военного  училища в Москве, а в апреле 1917-го он

офицер запаса 192-го пехотного полка Московского гарнизона.



     Революционный 1917 год  Зайцев, наряду,  впрочем,  с многими и  многими

сотнями  литераторов,  людей  искусства, воспринял  как "конец всего того  и

зыбкого и промежуточно-изящно-романтического, что и был наш склад душевный".

Это фраза из очерка Зайцева "Побежденный"  о встречах с Александром  Блоком.

Нет, не Блок, а Зайцев, хотя и не высту-павший против революции, оказался ею

побежденным,   ею   поверженным.   Он   по   инерции  продолжает  заниматься

литературной  работой,  присталь-но, но отстраненно вглядывается в  события,

перестраивающие при-вычный для него  мир,  пытается найти  в  нем  место для

себя. Дается ему  все  это с трудом, многое  в  свершающемся  его возмущает,

оказы-вается неприемлемым.



     "Годы  же   трагедий,-  напишет   Зайцев  четверть  века  спустя,-  все

перевернули,  удивительно  "перетрясли".  Писание  (в   ближайшем  време-ни)

направилось   по  двум   линиям,  довольно  разным:   лирический   отзыв  на

современность, проникнутый мистицизмом и острой напряженностью  ("Улица  св.

Николая")  -и полный  отход от  современности: новеллы "Рафаэль", "Карл  V",

"Дон  Жуан",  "Души  чистилища".  Ни в  них,  ни в  одновременно  писавшейся

"Италии"  нет  ни  деревенской  России,  ни  поме-щичьей жизни,  ни  русских

довоенных людей, внуков тургеневских и детей чеховских. Да и вообще русского

почти  нет.  В  самый  разгар  террора,  крови   автор  уходит,  отходит  от

окружающего  -  сознательно это не  дела-лось, это просто  некоторая evasion

[Бегство (франц.).],  вызванная  таким "реализмом" вокруг, от  которого надо

было куда-то спастись" [Зайцев Б. С)  себе. Литературно-политические тетради

"Возрождение! Париж, октябрь 1957. No 70.].



     С    июня    по   декабрь    Зайцев   сотрудничает   в    еженедельнике

"Народо-правство",  редактировавшемся  его  давним  другом  и  соратником по

другим  изданиям  Г.   И.  Чулковым.  Вместе  с  Н.  А.   Бердяевым,  Б.  П.

Вы-шеславцевым   и   Г.   И.  Чулковым   участвует   в   работе   Московской

просветительской  комиссии, которая издавала серию популярных  брошюр (в  их

числе   вышла  и   "Беседа   о  войне"  Зайцева).   В   однодневной   газете

"Сло-ву-свобода" Клуба московских писателей 10 декабря 1917 года он печатает

политический очерк "Гнет душит свободное слово. Старая, старая история...".



     1918 год для Зайцева начинается радостным событием: "Книго-издательство

писателей в Москве" пятым изданием выпускает его книгу "Тихие зори", которая

становится  первым  томом  его нового  собрания  сочинений.  В этом  же году

выходят второй том ("Полковник  Розов") и  третий  том ("Сны"). Вместе  с Б.

Грифцовым,  А.  Дживелеговым,  II.  Муратовым,  И.  Новиковым,  М. Осоргиным

участвует  в Studio Jtaliano ("Итальянском обществе") - кружке, занимавшемся

изучением  и  по-пуляризацией  великого  наследия в литературе и  искусстве,

"нечто вроде  самодельной академии  гуманитарных  знаний"  [Зайце  в  Борис.

Далекое. Вашингтон, 1965, с. 92.].



     "Один из самых ужасных годов моей жизни"-так о 1919 годе  ска-жет через

много  лет  Зайцев.  19  января  умирает  в  Притыкино  его отец.  1 октября

арестован Алексей  Смирнов, сын Веры  Алексеевны Зайцевой от  первого  мужа,

который обвинен  в  участии в  заговоре и расстрелян. Рушится мир, в котором

Зайцев  полнокровно  и  деятельно  жил   и  к  которому   он  привык.  Борис

Константинович,  похоронив   отца,  остается  в   Притыки-но,  пишет   здесь

очерки-воспоминания о своих поездках еще в довоенную пору в полюбившуюся ему

Италию.



     "Книгоиздательство  писателей  в  Москве"  в  этом  году  выпускает его

седьмую книгу рассказов "Путники", в которую вошло лучшее из написан-ного им

в последнее двухлетие.  Здесь  его  превосходные  новеллы "Осен-ний свет"  и

"Путники", эссе о деревенских дурачках, юродивых  и бла-женных "Люди Божие",

пьеса  "Ариадна",  стихотворение  в прозе  - раздумье  о человеческой судьбе

"Призраки" и, наконец,  повесть "Голу-бая звезда", которую он  считал "самой

полной и  выразительной" из первой половины  своего  пути,  "это  завершение

целой  полосы,  в некотором смысле и  прощание  с  прежним.  Эту  вещь могла

породить лишь Москва,  мирная  и  покойная,  послечеховская, артистическая и

отчасти богемная, Москва друзей Италии и поэзии.." ("О себе").



     В  1921  году  происходит  важное   в  его  жизни  событие:  московские

литераторы избирают его председателем  Союза писателей (вице-предсе-дателями

стали Николай Бердяев и Михаил Осоргин). В этом же году  он активно работает

в Книжной  лавке писателей, торгуя  старыми  и  новыми книгами  вместе  с А.

Белым, Н. Бердяевым, Б.  Грифцовым, М. Осоргиным и другими.  21 июля Зайцев,

Осоргин,  Муратов,  Дживелегов  и  другие  деятели   культуры  вступают   во

Всероссийский  комитет  помощи  голодаю-щим  (Помгол),  а  через   месяц  их

арестовывают  и  отвозят на  Лубянку.  Однако  ввиду несуразности  обвинений

Зайцева и Муратова уже через несколько дней освобождают. Вконец расстроенный

и обескураженный арестом, Борис Константинович  уезжает  в свое спасительное

Притыкино,  понимая, что за первым арестом в эти времена неминуем  и второй,

кото-рый, кто знает, может стать последним: ведь только что безвинно аресто

     ван и  расстрелян поэт  Николай  Гумилев  и с ним  еще шестьдесят  один

человек.



     В  Москву Зайцев возвращается  лишь весной  1922 года  и  здесь  тяжело

заболевает сыпным тифом. Двенадцать изнурительных  дней и ночей проходят для

него  между  жизнью  и  смертью.  Наконец  наступает  перелом  в  болезни  и

выздоровление. Обессиленный и  изнемогший  Борис Констан-тинович решает хотя

бы  на  короткий  срок для поправки здоровья  вы-ехать с семьей за границу -

подальше  от голода и житейской неустроен-ности. Необходимую для  этого визу

он  получает  благодаря вмешательст-ву А. В. Луначарского, Л. Б. Каменева  и

содействию Ю. К. Балтрушайти-са. Но фактически это была виза на добровольную

высылку  из Рос-сии. В  1922 году  такую же визу - "для поправки здоровья" -

получи-ли многие сотни: высылка интеллигенции приобрела массовый характер, и

это оказалось спасением: большинство оставшихся вскоре попали под сталинскую

гильотину. Зайцев впоследствии об этом вспоминал:  "Осенью 1922 г. почти все

правление  нашего Союза  (московского  Союза писате-лей.- Т. П.)  выслали за

границу, вместе с  группой профессоров  и писате-лей  из Петрограда. Высылка

эта была делом рук Троцкого. За нее  выслан-ные должны  быть ему благодарны:

это дало  им возможность дожить свои  жизни в условиях  свободы  и культуры.

Бердяеву же открыло дорогу к мировой известности" [Зайцев Борис. Далекое, с.

115. ].



     Будучи исконно русским  человеком, любившим Россию,  Зайцев не без боли

покинул ее. Но  не  осталось уже ни  физических, ни духовных сил бороться за

хотя бы простейшие условия для жизни, для работы. Он был в числе тех, кто не

понял  революцию, кого устрашил ее размах, драматизм событий, нахлынувших  и

на него.



     Первое  лето  на  чужбине  Зайцев  проводит  в  Берлине  и в  курортной

местности близ  Штеттина, поправляя здоровье,  приходя  в себя после тифа  и

житейских треволнений. Здесь он встречается с А. Н. Толстым, начинает писать

свой  второй  лирический  роман  "Золотой  узор", который  частями сразу  же

публикуется  в парижском  ежемесячном журнале "Современные  записки". Вскоре

ему дают понять, что его возвращение  в Россию и невозможно, и нежелательно.

Так пришло и его пожизненное  изгнанничество. Однако  "годы  оторванности от

России оказались годами особенно тесной с ней связи в писании. За ничтожными

исключениями,- вспоминает много лет спустя  Борис Константинович  в одной из

авто-биографий,- все написанное здесь  мною выросло из России, лишь Рос-сией

и дышит" [Зайцев Борис. О  себе.]. Осенью 1922  года покинуть страну - вслед

за  Б.  Зайцевым,  но   теперь  уже   не  добровольно,  а  принудительно  --

предлагается Ю. Айхенвальду,  Н. Бердяеву,  Б. Вышеславцеву, М. Осоргину, Ф.

Степуну...  Все  они  приезжают  в Берлин,  ставший первым  пристанищем  для

русской  эмиграции,  "неким  русско-интеллигентским центром" [Зайцев  Борис.

Далекое,  с.   115.].  Здесь   же  по  раз-ным  причинам  и  обстоятельствам

оказываются А. Белый, Н. Берберо-ва, П. Муратов, Б.  Пастернак,  А. Ремизов,

А. Толстой, В. Ходасевич, М. Цветаева, В. Шкловский, И. Шмелев, сотни других

деятелей куль-туры  и  науки. Одним  рано или  поздно удастся  вернуться  на

родину,  другие так  и  окончат  свои  дни  на  чужбине,  преданные  полному

забве-нию  в России. Лишь теперь некоторые из них  приходят к нам из небытия

своими книгами, музыкой, живописными полотнами, научными трудами.



     Русская  колония  в  Берлине  живет  хотя  и трудно,  бедно, но дружно.

Встречаются  почти ежедневно  на  литературных  собраниях в  кафе Ланд-граф,

называвшемся  Русским  клубом  или  Домом  Искусств, одним  из организаторов

которого  стал Зайцев. Борис  Константинович  некоторое  время сотрудничает,

зарабатывая  на жизнь, в ежедневной  газете  А.  Ф. Ке-ренского  "Дни"  и  в

журналах "Жар-птица" и  "Воля России".  Кстати, в  "Днях"  Зайцев  публикует

первые  очерки  своего  писательского  днев-ника  под  названием  "Странник"

(переименованного впоследствии в "Дни").



     Первый год  пребывания на  чужбине  завершается выходом трех томов  его

нового семитомного собрания сочинений (последние три тома выйдут в следующем

году). Это  издание - поистине царский подарок его давнего друга и соратника

еще по "Шиповнику" 3. И. Гржебина,  который  по инициативе Горького здесь, в

Берлине, печатает и  высылает  в Россию  книги  лучших русских  и  советских

писателей.  Кроме того, берлинским  издательством  "Слово" переиздается  его

роман "Дальний край"  (в гржебинском Собрании сочинений -  четвертым томом -

он так и не вы-шел).



     В  марте  1923  года  Зайцева  избирают вице-председателем берлин-ского

Союза русских писателей и журналистов (возглавлял Союз И.  В.  Гессен). В то

же   время   начинается   его   многолетнее   сотруд-ничество   в  парижском

общественно-политическом и литературном журна-ле  "Современные записки", что

было,  как  утверждает  Н.  Берберова,  "своего  рода  знаком  эмигрантского

отличия". "Это  издание,-  вспоми-нает  она,-  несмотря на  его  редакторов,

которые ничего в литературе не понимали,  и,  может быть, благодаря давлению

на редакцию самих сотрудников стало значительным именно в своей литературной

части" [Берберова Н. Курсив мои.-"Октябрь", 1988, No 12. с. 191.]



     Здесь  за  семнадцать  лет  (в  1940  году,  в   дни  оккупации  Парижа

фашис-тами,  журнал   перестал  выходить)  напечатано   несколько   десятков

произ-ведений Зайцева, в  том  числе романы  "Золотой узор" и "Дом в Пасси",

повесть   "Анна",   новеллы  "Рафаэль",   "Улица   св.  Николая",  "Странное

путешествие", первые главы  тетралогии "с автобиографическим оттен-ком"  (по

характеристике  автора)  "Путешествие  Глеба" и первая из  его  литературных

биографий "Жизнь Тургенева".  Кроме  того,  здесь мы  впер-вые встречаем его

воспоминания о Блоке, Бальмонте, Юшкевиче,  статьи "Жизнь с Гоголем", "Данте

и его поэмы", рецензии на  книги  и новые произведения И. Бунина ("Солнечный

удар"), П. Муратова ("Образы Италии", трехтомный труд, посвященный Зайцеву),

Н. Тэффи ("Горо-док"), Мих. Осоргина ("Сивцев Вражек").



     В канун Нового, 1924 года Зайцев приезжает в Париж, встречается здесь с

И.  Буниным,  Д.  Мережковским,  3.  Гиппиус,  А. Куприным,  И. Шмелевым, А.

Ремизовым, К. Бальмонтом, Тэффи,  М.  Алдановым. А  через две  недели  Борис

Константинович  с  женой Верой  Алексеевной и  дочерью Натальей поселяется в

столице эмигрантского зарубежья теперь уже надолго-без малого на полвека. 13

августа  Зайцевых   навещают  Иван  Алексеевич  и  Вера  Николаевна  Бунины,

приглашают  к   себе   на   виллу  Бельведер  в  Грассе.   С  этого  времени

возобновляются, укрепляются, становятся более искренними и доверительными их

друже-ские встречи и переписка. Зайцев внимательно следит за всем, что пишет

и  публикует его  великий  друг.  В свою  очередь  и  Бунин  заинтересованно

расспрашивает Зайцева, как тот воспринял ту или иную его вещь, сове-туется с

ним.



     "Напиши: был ли ты когда-нибудь на "Капустнике" Художествен-ного театра

и  не  наврал ли  я чего  про  этот "Капустник" в "Чистом поне-дельнике"?  -

сомневается  Иван  Алексеевич.- Я на этих  "Капустниках"  никогда не был..."

[Бунин И. А. Собр. соч. в б-ти т. М., 1988, т. 5, с. 626.]



     Вот  Зайцев  прочитал  бунинский  рассказ  "Поздний  час"  и  сразу  же

отправляет письмо на виллу Бельведер: "Сколько раз все писали лунные ночи, а

тут все  свежо,  богато, сильно  - и  общий  дух превосходен  - и  смерть, и

вечность, и спиритуальность: одним словом (...) высокая поэзия" [Там  же, с.

614. ].



     "Друг,-   снова  пишет  Зайцев  Бунину,-   "Мистраль"   -  великолепно!

Принадлежит к  лучшим  партиям  гроссмейстера  (так пишут  о шахматах). Нет,

серьезно,-  словно  бы   извиняется  Борис   Константинович   за  возмож-ную

неумеренность  своих  похвал,-  это  даже  выше "Холодной  осени".  Какая-то

совершенно  особенная,  твоя линия,  необыкновенно  тебе  удаю-щаяся  (в ней

считаю: "Воды многие", "Цикады", "Поздней ночью" [Там же, с. 632.] ("Поздний

час".- Т. П.).



     "Дорогой,  милый  Борис,-  отвечает  Бунин  на письмо  Зайцева о романе

"Жизнь  Арсеньева",-  прости, что поздно благодарю  тебя  и  за услугу  и за

добрые слова насчет моего писания. Я сейчас отношусь  к себе так болезненно,

так унижаю себя, что это была большая радость - услыхать - да еще от  тебя -

одобрение" [Цитирую  по изд.: Б а б ор е ко Александр.  Златое древо  жизни.

"Альма-нах библиофила", выпуск 12. М., "Книга", 1982, с. 83.].



     А  вот Иван  Алексеевич делится с Зайцевым посетившими его сомнениями в

прежних  оценках творчества  их давнего  общего друга  -  Леонида  Андреева:

"Дорогой братишка,  целую тебя и Веру, сообщаю, что вчера начал перечитывать

Андреева, прочел пока три четверти "Моих записок" и вот: не знаю, что дальше

будет,  но сейчас  думаю,  что  напрасно  мы  так уж  его развенчали:  редко

талантливый человек..." [Там же.]



     История полувековой дружбы этих двух верных рыцарей русской  литературы

-  тема  для  особого исследования, тема  благодарная  и  зна-чительная  как

высокий  нравственный урок,  как  пример подвижнического  служения  великому

искусству слова. Много светлых страниц этой дружбы открывает  также  большая

переписка  их  верных  подруг,  двух  Вер.  Уже  в  конце жизни  своей Борис

Константинович  предпринимает  попытки издать эту переписку,  даже публикует

часть  ее  в  "Русской мысли" ("Повесть  о  Вере") и в "Новом  журнале"  под

названием   "Другая   Вера",   но   пол-ностью   замысел   так   и   остался

неосуществленным.  В творческих исканиях Бориса Зайцева  едва ли не основное

место всегда занимало художественное и  философское  постижение  духовности,

его идейно-нравственного смысла и  истоков. "Для внутреннего же  моего мира,

его роста,- вспоминает он, например, о днях своей юности,- Владимир Соловьев

был очень  важен. Тут  не литература,  а  приоткрытие нового в  философии  и

религии.  Соловьевым зачитывался я в русской деревне, в  имении  моего отца,

короткими летними ночами. И случалось, косари на утренней заре шли на покос,

а  я  тушил лампу над "Чтением о Богочеловечестве". Соловьев первый пробивал

пантеистическое  одея-ние моей юности и давал толчок к вере" ['Зайцев Бор  и

с. О себе.]. Вот откуда у Зайцева ореол мистичности, присутствующий почти во

всех его  вещах  как  необходимейший  орнамент,  окрашивающий  и  во мно-гом

объясняющий  поступки  и  размышления  его   героев.  Эта  мистич-ность  как

проявление  одухотворенности поднимает, возвышает создавае-мые  им образы  и

картины жизни до уровня надмирности, космичности, общезначимости (что Андрей

Белый назвал  "переживанием пре-вознесенности  над миром", "ощущением горней

озаренности", когда "мистическая нота топится в экстазе образности" [Б е лый

Андрей.  Стихотворения.  Берлин-Петербург--Москва,  изд-во  3. И.  Гржебина.

1923. с. 13.] ). Этот художественный прием, точнее - способ  художественного

познания мира и человека в соче-тании с поэтическим импрессионизмом открыт и

разработан  Зайцевым глубоко и  всесторонне,  проиллюстрирован  им  в  самых

разнообразных  жанрах  -   от  эссе,  новеллы,   очерка  до  романа,  пьесы,

художественного   жизнеописания.   В  1924  году   Зайцев  снова  увлекается

художественным и философ-ским  исследованием  духовности, его корней и сути,

на  примере высоко-нравственного жития лесного  отшельника,  одного из самых

страстных  в  нашей истории  патриотов  земли  русской Сергия  Радонежского,

вооду-шевившего  русское воинство во главе с Дмитрием Донским на  сверше-ние

великого  подвига  в Куликовской битве - предвестнице освобожде-ния Руси  от

трехвекового  монголо-татарского ига. 8 октября глава  из рождающейся  книги

публикуется в парижской газете "Последние новос-ти", а в 1925 году выходит и

сама книга.



     "...Сергий  одинаково  велик  для  всякого.  Подвиг его  всечеловечен,-

утверждает  на  первой  же странице своего  житийного  повествова-ния  Борис

Зайцев.-  Но для  русского в нем  есть  как  раз и  нас волную-щее: глубокое

созвучие  народу, великая типичность  - сочетание в  одном  рассеянных  черт

русских.  Отсюда  та  особая  любовь  и поклонение ему в России,  безмолвная

канонизация в народного святого, что навряд ли выпала другому".



     К  сожалению, не все поняли и приняли эти художественные  и философские

искания Зайцева. В их числе был и Горький.  3 июня 1925 года  он из Сорренто

пишет К.  А.  Федину: "С изумлением, почти с ужасом слежу, как отвратительно

разлагаются люди,  еще  вчера  "культурные". Б.  Зайцев  пишет жития святых.

Шмелев  -  нечто невыно-симо  истерическое.  Куприн не пишет  - пьет.  Бунин

переписывает "Крейцерову сонату" под титулом "Митина любовь". Алданов - тоже

списыва-ет Л.  Толстого. О Мережковском и Гиппиус не  говорю. Вы представить

не можете, как  тяжко видеть все это" [Горький М. Собр. соч. в  30-ти т., т.

29, с. 431.].



     Горький в  этом резком попреке был  далеко не во всем прав. Да, русские

изгои за редким исключением вели в Париже жизнь нелегкую, страдальческую, но

в творчестве своем  не пали, талант многих из них не  только не угас, но еще

больше  окреп,   напитался  болью,  какою  их  каждодневно  наделяла  судьба

изгнанников, судьба людей, неизбывно тоскующих по родине, ревностно следящих

за  тем, что вершится там, в  далекой России. По крайней мере, ни Бунин,  ни

Зайцев, ни Шмелев, ни  Куприн писать хуже не стали. Более того, именно в эту

пору  они  создают произведения,  которые  станут  новым  шагом вперед  в их

художественном развитии. У Бориса  Зайцева это роман "Золотой узор", повесть

"Анна", рассказы "Душа", "Странное путешествие", "Авдотья-смерть"  и конечно

же житийная повесть "Преподобный Сергий Радонежский".



     В  мае  1926 года Борис  Константинович с паспортом паломника  совершит

путешествие на гору Афон. Здесь он проведет семнадцать дней, которые назовет

незабываемыми. В Париж вернется с черновыми набросками книги "Афон", которую

завершит  и издаст  через  два года. Она  продолжает  его  художественное  и

философское освоение проблемы духовности, но не с  точки зрения религиозной,

а   с   позиции  обще-человеческого  познания   этого   высшего   проявления

нравственности,  духов-ного как средоточия этического и эстетического  опыта

человечества.  Без  малого через десять лет  Зайцев  уходит  в новое дальнее

странствие, теперь уже на Валаамские острова в Карелии, в знаменитый русский

монастырь, тогда еще действовавший. А через год в таллиннском  изда-тельстве

"Странник"   выходит   его   книга-раздумье,   книга-путешествие   "Валаам",

завершившая его философско-публицистический триптих о русской духовности (он

будет издан посмертно в Нью-Йорке в 1973 году).



     "Ни в одной книге Зайцева,- справедливо отметит Георгий Адамо-вич,- нет

намека  на стремление к иночеству,  и было  бы досужим до-мыслом приписывать

ему, как  человеку, не  как писателю,  такие  чувства или намерения.  Но тот

"вздох", который в его книгах слышится, блоковскому  восклицанию  не  совсем

чужд  (имеется в виду строфа Блока:  "Славой  золотеет заревою  монастырский

крест издалека.  Не  свернуть  ли к  вечному  покою?  Да и что за  жизнь без

клобука!" - Г.  П.},- вероятно, потому, что Зайцев, как никто другой в нашей

новейшей  литературе,  чувствителен   к   эстетической  стороне  монастырей,

монашества,  отшель-ничества.  Ничуть  не собираясь "бежать от  мира", можно

ведь  признать.  что  есть   у  такого   бегства  своеобразная,  неотразимая

эстетическая  прельстительность..."  [Адамович  Г.  Одиночество  и  свобода.

Нью-Йорк, 1955, с. 201. ].



     Во  все  годы  зарубежья  Борис  Константинович   Зайцев   ведет  жизнь

труженика, преданно  служащего  русской  литературе:  много  пишет, актив-но

сотрудничает  в  журналах  и газетах,  выступает  на  литературных  вечерах,

диспутах,  научных конференциях. Русский Париж  празднично  отметил 25-летие

его  литературной  деятельности. В "Последних  новостях" появляются статьи о

нем К.  Бальмонта,  М. Осоргина, П. Милюкова, а  в "Литературных новостях" -

очерк  Алексея Ремизова под  многозначи-тельным  названием  "Юбилей великого

русского писателя".



     Несмотря на славу и признание, живет он, как и друг его Бунин, скромно,

в постоянной нужде. Однако спокойствие,  трудолюбие и жизне-любие никогда не

покидают его.  Одну из ранних новелл он  так и назовет - "Спокойствие", ибо,

как всем своим творчеством утверждает Борис Константинович, это главное  для

человека состояние души.  Не случайно вещь эта у него выплеснулась словно на

одном дыхании.  "Спокойствие", по мнению  его критиков,  - настоящий шедевр.

"Его  импрессионистиче-ская  техника  достигает тут виртуозности...-  не без

оснований  утверж-дает, например, Е.  А.  Колтоновская и  далее  объясняет:-

Филосо-фия   рассказа-спокойствие,   просветленный   оптимизм,   еще   более

законченный,  чем  в  "Аграфене".  Люди   тоскуют  от   неудовлетворенности,

страдают, иногда ослабевают в борьбе, но не посягают на отрицание жизни. Они

верят в жизнь и поддерживают друг в друге эту веру. Таково общее настроение"

[''Колтоновская  Е.  А.  Поэт  для  немногих.-  В  ее  книге:  Новая  жизнь.

Критические статьи. С.-Петербург, 1910, с. 82.].



     Это  "общее   настроение"   спокойствия,   тотальной  умиротворенности,

несмотря  на житейские невзгоды  и бури, бушующие вокруг человека, не устает

художественно  исследовать Зайцев, начиная  с самых  ранних  вещей и  кончая

своей  последней новеллой  "Река времен". И  вдруг  эта,  казалось бы, раз и

навсегда избранная творческая стезя на какое-то время обретает новый поворот

- Зайцев  обращается  к жанру  художественной (беллетризованной)  биографии.

Неожиданно ли? Борис Константинович всю жизнь размышляет о судьбе писателя в

обществе  и  в той  или  иной форме  выражает свои  художественные  позиции,

обнажает свои литера-турные  пристрастия: им написаны и опубликованы  многие

десятки  мемуарных и литературно-критических статей, эссе и очерков.  Только

малая их  часть  собрана  и издана в  двух  книгах  -  "Москва" и "Далекое".

Остальное остается  в подшивках газет и журналов - ценнейшие доку-ментальные

и художественно-публицистические свидетельства эпохи, созданные рукою яркого

мастера и глубокого мыслителя.



     22 декабря 1928 года Г. Н. Кузнецова в "Грасском дневнике" записы-вает:

"Илюша написал  И. А. (Ивану Алексеевичу  Бунину.- Т. /7.), что они задумали

издавать художественные биографии, как это теперь в моде. И вот Алданов взял

Александра II,  Зайцев  - Тургенева,  Ходасевич - Пушкина. И. А.  предлагают

Толстого или Мопассана" [Бунин Иван. Литературное наследство, т. 84, кн. II,

с. 261]. А в 1929 году журнал "Современные записки" (в No 30) уже официально

известил своих читателей, что намерен опубликовать следующие  художественные

биографии: Бунин-о Лермонтове, Алданов-о Достоевском, Ходасе-вич - о Пушкине

и  Державине, Цетлин -  о декабристах. Однако за-думанное осуществили только

Ходасевич, Цетлин и Зайцев.



     Зайцев смог начать новую работу только в июне 1929  года. Выбор, павший

на  его долю, счастливо совпал с  тем, о чем он  и сам  не  раз задумывался:

Тургенев был  всегда ему духовно близок  (как  и  Жуковский, как  и  Чехов).

Критика  многократно  отмечала,  что  истоки  творческой манеры Зайцева, его

литературного  родословия надо искать именно у этих трех  русских классиков.

Особенно - у Жуковского.



     Вот,  к  примеру,  что  говорит об этом  Г. Адамович,  один  из  тонких

ценителей  творчества  Зайцева:   "И  меланхолии  печать  была   на  нем..."

Вспомнились мне эти знаменитые - и чудесные - строки из "Сельского кладбища"

не случайно.



     Жуковский,  как известно, один из  любимых писателей  Зайцева,  один из

тех, с которым у  него больше всего духовного родства. Жуковский ведь  то же

самое:  вздох,  порыв, многоточие... Между Державиным,  с  од-ной стороны, и

Пушкиным, с  другой, бесконечно более мощными,  чем он, Жуковский прошел как

тень,  да,  но как тень,  которую  нельзя  не  заметить и нельзя  до сих пор

забыть.  Он  полностью  был самим  собой,  голос  его ни с  каким  другим не

спутаешь.  Пушкин, "ученик,  победивший учителя",  его не  заслонил. Зайцева

тоже ни с одним из современных наших писателей не сме-шаешь. Он как писатель

существует,- в подлинном, углубленном смысле слова,- потому, что существует,

как личность" [Адамович Г. Одиночество и свобода, с. 194.].



     Без малого год ушел у  Зайцева  на изучение трудов и дней Тургенева, на

творческое  освоение  нового  не  только  для  него  жанра  беллетризованной

биографии.  По  единодушному  мнению  критиков, он существенно его  обновил:

жанр. испытанный в литературе пока еще  немногими (и в их  числе - А. Моруа,

С. Цвейг, Ю. Тынянов, В. Вересаев, О. Форш, М. Бул-гаков), предстал в облике

чисто зайцевском  - как лирическое повество-вание о событиях и происшествиях

личной, "домашней" жизни крупных художников слова, так или иначе сказавшихся

на их творческой судьбе.



     В мае 1931 года  "Жизнь Тургенева" завершена и в 1932  году выхо-дит  в

издательстве  ИМКА-Пресс.  Не  скоро,  только  через  двадцать лет, вернется

Зайцев  снова  к этому  жанру и  выразит  в  нем свою любовь к  Жуковскому и

Чехову. Эти книги, написанные, что называется, кровью сердца, встанут  в ряд

его лучших  творений. Борис Пастернак, про-читав  одну из них, послал 28 мая

1959  года из Переделкина в Париж письмо: "Дорогой Борис Константинович! Все

время зачитывался Вашим  "Жуковским". Как я радовался естественности  Вашего

всепонимания.  Глубина,  способная   говорить  мне,  должна  быть  такою  же

естественной,  как  неосновательность  и легко-мыслие.  Я  не  люблю глубины

особой, отделяющейся от всего  другого на свете.  Как был бы странен высокий

остроконечный колпак  звездочета в обыкновенной  жизни! Помните, как грешили

ложным, навязчивым глубокомыслием самые слабые символисты.



     Замечательная книга по истории  - вся в красках. И снова доказано, чего

можно достигнуть сдержанностью слога. Ваши слова текут,  как текут Ваши реки

в  начале  книги; и  виды,  люди,  годы,  судьбы ложатся и раскидываются  по

страницам. Я не могу сказать больше, чтобы не повто-ряться" [Цитирую по кн.:

Шиляева А. Борис Зайцев и его беллетризованные биографии. Нью-Йорк, 1971, с.

132. ].



     История литературы и, в частности, ее биографического жанра показы-вает

нам,  как  нередко  нивелируется,  приукрашивается  в  угоду  тем  или  иным

исследовательским  концепциям  так  называемая  "частная"  жизнь  писателей.

Зайцевым предпринята попытка сказать как можно  более чест-ную и откровенную

правду о жизни близких  ему по духу великих мастеров слова, раскрыть фактами

из биографии каждого из них то, что решитель-нее всего воздействовало  на их

духовный  мир  и  творчество. Перед  чита-телями  этих книг  Зайцева  встают

поэтические, в чем-то даже романти-ческие страницы  житийных повествований о

людях,  которых  судьба  наградила  сверхталантами  и  тем  их  выделила  из

миллионов.



     Издав  в 1935  году свой  третий роман  "Дом в Пасси"  ("где  дейст-вие

происходит в Париже, внутренне все с Россией  связано и  из нее проистекает"

[Зайцев Бори  с. О  себе.], Зайцев  на двадцать лет погружается в работу над

созда-нием   "самого  обширного  из  писаний  своих"  -   автобиографической

тетра-логии    "Путешествие    Глеба"    (по    определению    автора,   это

"роман-хроника-поэма") .



     В одной из автобиографий он отмечает важную для своего творчества веху:

"Уже  нет  раннего  моего импрессионизма,  молодой  "акварельности",  нет  и

тургеневско-чеховского оттенка, сквозившего иногда в конце предреволюционной

полосы. Ясно  и то, что от предшествующих зарубежных писаний это  отличается

большим спокойствием тона  и удале-нием от  остро современного. "Путешествие

Глеба"  обращено  к дав-нему  времени  России,  о  нем  повествуется как  об

истории, с  желанием что можно удержать, зарисовать, ничего  не пропуская из

того,  что  было   мило   сердцу.   Это  история  одной   жизни,  наполовину

автобиография - со всеми и преимуществами, и трудностями жанра. Преимущество

-  в совершенном  знании  материала, обладании им  изнутри.  Трудность  -  в

"нескромности": на протяжении трех книг  автор занят  неким Глебом, который,

может быть,  только  ему  и интересен, а вовсе не читателю. Но тут у  автора

появляется и лазейка, и некоторое смягчающее обстоя-тельство: во-первых, сам

Глеб  взят не под знаком восторга перед  ним.  Напротив, хоть автор и  любит

своего подданного, все же покаянный мотив в известной степени проходит через

все.  Второе:  внутренне  не  оказывается  ли  Россия   главным  действующим

лицом-тогдашняя ее жизнь, склад, люди, пейзажи, безмерность ее, поля, леса и

т. д.? Будто она и на заднем плане, но фон этот, аккомпанемент повествования

чем  дальше,  тем  более  приобретает  самостоятельности"  [Зайцев  Борис. О

себе.].



     Первый  роман  тетралогии  "Заря"  выходит  в  берлинском  издательстве

"Парабола"  в  1937  году.  Работа над  следующим  томом время  от  вре-мени

прерывается: Зайцев  публикует в  "Русских записках" воспомина-ния об Андрее

Белом, готовит тексты многочисленных  очерков,  опубли-кованных  в газетах и

журналах, для мемуарной  книги "Москва"  (она выйдет в Париже в  1939 году и

будет переиздана еще дважды-в 1960 и в 1973 годах в Мюнхене).



     В 1939 и  1940  годах вчерне  будут  завершены  второй  и  третий  тома

тетралогии,  однако   придут  они  к  читателю  только   через  десять  лет:

публи-кации помешала война, началась гитлеровская оккупация Франции.



     В годы,  когда далекая Россия вела кровавую борьбу с фашизмом,  когда и

во Франции мужественно сражались  патриоты Сопротивления, среди которых было

немало русских, шестидесятилетний писатель  избрал свою форму сопротивления:

он воздерживается от публикации каких бы то ни было  текстов. В эти  трудные

годы Зайцев снова  возвращается  к  своему любимому Данте:  редактирует свой

перевод "Ада", готовит  комментарий к нему,  берется за  новые тексты. Борис

Константинович  и  здесь  избрал  свой  собственный путь;  подсказанный  ему

десятилетия-ми изучения дантовской "Божественной комедии": перевод, поясняет

он, "сделан ритмической прозой,  строка  в  строку  с подлинником. Форма эта

избрана потому, что  лучше передает дух  и склад дантовского  произ-ведения,

чем  перевод  терцинами, всегда  уводящий  далеко  от  подлинного  текста  и

придающий  особый  оттенок  языку.  Мне же  как  раз  хотелось передать,  по

возможности,   первозданную  простоту  и  строгость  дантов-ской  речи",  "Я

благодарен,- вспоминает он через  много лет,-  за те  дни  и  годы,  которые

прошли в общении в  Данте в России (1913-1918) и в Париже (1942), когда весь

перевод вновь был проверен, строка за строкой, по тексту и  комментариям.  В

тяжелые времена войны, революции и нашествия иноплеменных эта работа утешала

и поддерживала".



     Кроме того,  в  эти  же годы он  возвращается к текстам тетрало-гии,  а

также к  своему  личному дневнику, тому  самому,  который еще пятнадцать лет

назад он начал публиковать  в газете "Дни" и  продол-жил в 1929-1936 годах в

газете "Возрождение". Новые  дневниковые записи он  напечатает, только когда

закончится воина. Отдельной книгой  интереснейший дневник  писателя не издан

до сих пор.



     В  годы оккупации  по  просьбе Бунина,  находившегося в  Грассе,  Борис

Константинович  принимает  самоотверженное  участие  в  спасении  бунинского

архива (вместе с  Е.  Ю.  Кузьминой-Караваевой, замученной фашистами,  Н. Н.

Берберовой  и  сотрудниками  знаменитой   Тургеневской  библиотеки,  книгами

которой  в годы парижской эмиграции пользовался В. И. Ленин).  В предвоенные

годы Зайцев  вместе с И. Буниным,  А. Ре-мизовым, М. Осоргиным много сделали

для того, чтобы значительно по-полнить ее фонды. В 1938 году  при библиотеке

был основан русский  литературный архив. Правление возглавил  И. Бунин, а  в

состав  его вошли А. Бенуа, Б. Зайцев,  С,  Лифарь, А. Ремизов, И.  Шмелев и

другие.  Трагична судьба Тургеневки,  важнейшего центра  Русской культуры  в

Париже, созданного несколькими поколениями эмигрантов. По приказу одного  из

идеологов фашизма А. Розенберга ее фонды были вывезены в Германию  и погибли

[Русская  библиотека в  Париже. Русская Общественная библиотека имени И.  С.

Тургенева: сотрудники, друзья, почитатели. Сб. статей. Париж, 1987.].



     В 1947 году  Зайцева избирают председателем Союза русских  писате-лей и

журналистов во  Франции. Он остается на этом посту до конца своих, дней. Его

предшественником  был П.  Милюков.  Старейшина русской  интеллигенции  Павел

Николаевич Милюков (1859-1943),  возглавляв-ший Союз и в самые  трудные  его

годы  --  годы второй мировой  войны,  оставил о себе добрую память тем, что

решительно выступал  против сотрудничества  русской  эмиграции  с фашистами,

приветствовал успехи Красной Армии.



     Деятельность  Союза  сводилась  в  основном к  устройству  литературных

вечеров, диспутов, юбилейных мероприятий. Проходили они  интересно.  Об этом

часто вспоминает в своих письмах Борис Константинович. "18 декабря 1967 года

наш Союз  писателей  (коего я председатель) устроил вечер памяти Ахматовой,-

пишет он в  Москву И. А. Василье-ву,- Зал Русской Консерватории "ломился" от

публики. По отзывам, про-шло хорошо". "Наш Союз помаленьку действует,- пишет

он тому же кор-респонденту 3 мая 1968 года,- в чисто литературной области  -

зимой был большой вечер памяти А. М. Ремизова  (10 лет кончины), 7-го июня -

Тургеневский вечер, 150-летия рождения.  Да,  все  больше  поминки! - сетует

Борис Константинович.- Действующей армии остается здесь все меньше и меньше,

смены  почти нет. Молодежь  есть хорошая, но  уходит  больше  в  религию,  к

литературе   мало  тяготения.  Зато   французы  есть  молодые,   не   только

православные,  но  и  с азартом  изучающие  русскую  литературу  и культуру.

Сегодня будет у меня  один такой, пишет обо мне докторскую работу (очевидно,

имеется  в  виду Рене  Герра.-  Т.  П.), писаное  обо мне  знает лучше меня,

по-русски говорит как мы с Вами. На днях был профессор из  Сорбонны (здешний

университет), пригласил во вторник  в университет], беседовать со студентами

о  литературе  русской - все  говорят и  понимают  по-нашему. Студент  мой -

бородатый по-русски, был в России, ему там один приятель сказал:  "у  тебя и

морда русская" (письма в архиве И. А. Васильева).



     В последние  годы жизни Борис Константинович переписывается с десятками

корреспондентов  из  Советского Союза,  Он  искренне  рад  такой  неожиданно

возникшей возможности,  счастлив  получать весточки из  России, ценит высоко

малейшие знаки внимания к его творчеству, к его судьбе, охотно высылает свои

книги. Увы, было время, когда  не все  они  доходили до  адресатов,  не  все

пробивали "железный занавес", разделивший  не  только страны, но и культуры.

"Буду всячески стараться переслать книгу Вам,- пишет он И. А. Васильеву.- Но

все  это не так просто...  По  почте почти  все  гибнет, или возвращается. А

содержание вполне безобидное. Что поделать..."



     "Дорогой  Игорь  Анатольевич,- пишет  он 12  января 1967  года в другом

письме тому же  москвичу Васильеву,- очень рад был получить от  Вас письмо -

Вы ведь молодая Россия -  главная наша  надежда. Радостно  видеть, что связь

существует   между   приходящими   в  жизнь   и   уходящими  из  нее,  связь

душевно-культурная, это самое важное.



     "Далекое" постараюсь Вам переслать. Отправить - очень просто. По-лучить

- много трудней. В книге нет ничего политического (да это и не моя область),

ряд  зарисовок - воспоминаний о Блоке,  Белом, Бальмонте, Вяч. Иванове,  Ал.

Бенуа, Бунине, Балтрушайтисе, Цветаевой и др.



     ...Повторяю,  очень был  тронут Вашим  письмом и приму все меры, что-бы

осведомлять  Вас о  выходящем  (и вышедшем)  здесь.  А пока что "Здравствуй,

племя молодое, незнакомое...".



     С  лучшими  чувствами  и  пожеланиями  Рождественско-Новогодними.  Бор.

Зайцев".



     И в последние годы своей большой жизни он не знает  отдыха, про-должает

вести  дневник  "Дни",  готовит  к своему  восьмидесятилетию  антологический

сборник  "Тихие  зори"  (он  выйдет  в 1961  году  в  Мюнхене),  редактирует

журнально-газетные тексты  для второй мемуарной книги  "Далекое"  (она будет

издана в 1965 году в Вашингтоне). В 1964 году пи-шет последний свой  рассказ

"Река  времен",  который даст  название и последней  его книге.  По  просьбе

редколлегии  "Литературного наследст-ва"  напишет последние  воспоминания  о

своем друге Бунине, которые, однако, постигнет та же участь, что и мемуарный

очерк Георгия Адамо-вича,- им в бунинском  двухтомнике "Литнаследства" места

не отыщется. Литературная общественность Парижа, друзья и почитатели таланта

Зайцева  устраивают праздничный  банкет по случаю его  90-летия. В Нью-Йорке

публикуется исследовательский труд А.  Шиляевой, посвященный  художественным

биографиям Б.  К. Зайцева.  А  вот факт из области курьезов: 28 октября 1971

года  парижская  газета "Аврора"  сообщает, что патриарх русской  литературы

признан  опасным -  в дни пребывания во Франции Л.  И.  Брежнева  префектура

парижской  полиции потребо-вала от престарелого писателя отмечаться дважды в

день в комиссариате своего квартала.