Почему Печорин не умеет плавать?

Почему Печорин не умеет плавать?

Вячеслав Влащенко

Санкт-Петербург

В «Герое нашего времени», первом в русской литературе философско-психологическом романе, Лермонтов на пути “углублённого и детализированного, почти научного анализа человеческой души” (Д.Максимов) выступает непосредственным предшественником Толстого и Достоевского, сделавших главные художественные открытия в русской прозе XIXвека. Если Толстой открыл диалектику души, то есть показал, как “одни чувства и мысли развиваются из других” (Н.Чернышевский), то Достоевский открывает двойственность человеческой души, переходящую в двойничество личности, характера. Если Толстой всё объясняет и в значительной степени уничтожает неопределённость, если у него сильнее выражено мощное аналитическое (“мужское”) начало, то в героях Достоевского мы часто видим загадочность, неопределённость, непредсказуемость, а переход от одного полюса к другому совершается неожиданно, скачком, через слово “вдруг” — одно из ключевых слов в художественном мире Достоевского.

В романе Лермонтова остаётся ещё много тайн и загадок. Об одной из них и пойдёт речь в этой статье.

В повести «Тамань», открывающей «Журнал Печорина», главный герой романа описывает одно из приключений, происшедших с ним во время следования из Петербурга "в действующий отряд". Здесь характер героя раскрывается ещё не столько изнутри, сколько через действия и поступки. В Печорине, человеке "с большими странностями", ярко проявляются детское любопытство, интерес к жизни "честных контрабандистов", жажда приключений и борьбы, и в то же время в повести резким диссонансом этому звучит последняя фраза: "Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да ещё и с подорожной по казённой надобности!.."

Самую высокую оценку художественной стороне повести дали Белинский ("Это словно какое-то лирическое стихотворение, вся прелесть которого уничтожается одним выпущенным или изменённым не рукою самого поэта стихом...") и Чехов, который в письме к Я.Полонскому восхищался её языком, "доказывающим тесное родство сочного русского языка с изящной прозой", а в разговоре с Буниным говорил о мечте "написать такую вещь... и умереть". 

Прямо противоположное мнение высказал один из лучших русских стилистов XXвека В.Набоков, который в 1958году перевёл роман Лермонтова на английский язык и назвал «Тамань» "самым неудачным из всех рассказов", а чеховское представление о её совершенстве — "нелепым" (Предисловие к «Герою нашего времени» // Новый мир. 1988. №4. С.194, 195). 

Современный исследователь А.Жолковский считает, что повесть "образует очередное звено в русской (анти)романтической традиции, по-новому разрабатывая знакомую тему столкновения героя с «иной» жизнью, персонифицированной в виде экзотической героини... В повести, в сущности, ничего не происходит: герой оказывается в Тамани лишь по необходимости и лишь от скуки заинтересовывается героиней; они не влюбляются друг в друга; герою не удаётся соблазнить героиню, а ей — убить его; герой не умеет плавать, а его пистолет, вместо того чтобы стрелять, идёт на дно; вообще, герой не контролирует событий, но он и безразличен к их неудачному исходу" (Блуждающие сны и другие работы. М., 1994. С.277, 279). 

Именно из этой повести мы неожиданно узнаём о том, что Печорин не умеет плавать: "О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу, кровь хлынула мне в голову! Оглядываюсь — мы от берега около пятидесяти сажен, а я не умею плавать!"

Печорин в конкретной ситуации — в нескольких метрах от берега — вдруг оказывается беспомощным, как ребёнок, так как не умеет плавать. И это тот самый Печорин, который подчиняет своей воле всё, что его окружает, в ком, по словам Веры, "есть власть непобедимая", есть сознание своей исключительности и чувство безусловного превосходства над другими, в ком отчётливо проявляются честолюбие, гордыня и самолюбие, кто в концовке повести «Княжна Мери» так живописно уподобляет себя "матросу, рождённому и выросшему на палубе разбойничьего брига", кого Лермонтов в черновиках к роману сравнивает с тигром. 

Можно ли представить себе матроса или тигра, не умеющих плавать? 

Обычно исследователи в этом не видят проблемы и не задают вопрос: почему? Мы неоднократно ставили этот вопрос в различных школьных и студенческих аудиториях и убедительных психологических объяснений этого факта не слышали. Можно предположить, что это связано с проблемой художественного метода романа, "синтезирующего, романтико-реалистического метода" (Б.Удодов), что это черта и свойство романтического героя, что это чисто "романтический элемент" философско-психологического романа. И тогда эта странность героя не требует условий реалистического правдоподобия и психологических мотивировок для объяснения. По словам А.Гурвича и В.Коровина, авторов одной из статей в «Лермонтовской энциклопедии», "в натуре Печорина немало загадочного, рационально не объяснимого, психологически сходного с героями романтических произведений. Романтическое и реалистическое начала находятся в нём в сложном взаимодействии, в состоянии подвижного, динамического равновесия" (с.477).

Но эта же деталь — неумение героя плавать — в контексте всего произведения по законам русской классической литературы должна нести в себе определённую художественную идею, многозначную идею. Попробуем выделить несколько её граней. 

Неумение плавать говорит о детской беспомощности и беззащитности Печорина перед водной стихией, одной из основных стихий мироздания. Если в бытовом мире — в обывательской среде драгунских капитанов, княжон, романтических фразёров и пьяных казаков — он всех побеждает, испытывая наслаждение в самой борьбе ("...я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь"), рискуя своей жизнью ("Пуля оцарапала мне колено"; "Выстрел раздался у меня над самым ухом, пуля сорвала эполет"), то в мире бытия Печорин — ребёнок, не умеющий "плавать", испытывающий непреодолимый метафизический страх перед смертью. 

Вообще, в Печорине было много детского — высокого и низкого. Это и детская улыбка ("В его улыбке было что-то детское"); и детская внешность ("Он был такой тоненький, беленький, на нём мундир был такой новенький..."); и детский страх перед гаданием ("Когда я был ещё ребёнком, одна старуха гадала про меня моей матери; она предсказала мне смерть от злой жены; это меня глубоко поразило..."); и детские забавы ("Раз, для смеха, Григорий Александрович обещал ему дать червонец, коли он ему украдёт козла из отцовского стада..."); и детское любопытство, интерес к людям, к жизни, к себе ("После этого стоит ли труда жить? а всё живёшь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового..."; "Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия"); и детский эгоизм ("Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо..." — "Да когда она мне нравится?.."; "Таков уж был человек: что задумает, подавай; видно, в детстве был маменькой избалован..."; "...ты любил меня как собственность, как источник радостей, тревог и печалей..."); и детская, "ангельская" чистота и непосредственность в восприятии природы ("Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребёнка; солнце ярко, небо синее — чего бы, кажется, больше? зачем тут страсти, желания, сожаления?.."; "Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, всё в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озарённых южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утёса на утёс"). 

И повествователь в повести «Бэла» пишет о детском чувстве природы в человеке: "...какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми: всё приобретённое отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять". 

В тексте романа изображена только одна жизненная ситуация, когда Печорин чувствует себя слабым ребёнком. После дуэли с Грушницким, на которой он безжалостно и хладнокровно на краю пропасти расстрелял несчастного Грушницкого, а Вернер "с ужасом отвернулся" от убийцы, на которой Печорин убивает не только своего пародийного двойника, свою "обезьяну", но и лучшие чувства в себе ("Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своей совестью?"; "У меня на сердце был камень"), он возвращается в Кисловодск и получает прощальное письмо от Веры. И вдруг Печорин преображается, единственный раз в романе молится и плачет: "Я молился, проклинал, плакал, смеялся... нет, ничто не выразит моего беспокойства, отчаяния!.. При возможности потерять её навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья <...> я остался в степи один, потеряв последнюю надежду: попробовал идти пешком — ноги мои подкосились: изнурённый тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и, как ребёнок, заплакал <...> душа обессилела..." 

Этот эпизод имеет глубокое символическое значение. Печорин навсегда потерял не только Веру, любимую женщину, но и веру в Бога, надежду на будущее и любовь к людям, что, как показал Л.Толстой в своей автобиографической трилогии, дано от природы каждому ребёнку в детстве. Герой Лермонтова безвозвратно утратил ту связь с людьми, то гармоническое мироощущение, которое свойственно человеку в детстве, когда "на душе легко, свежо и отрадно" и мечты "наполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастье" (Л.Толстой). 

А беспомощный плач Печорина отражает состояние души человека в эпоху отрочества, самую трудную и болезненную эпоху в жизни человека, "пустыню отрочества", когда он вдруг с ужасом открывает в себе многие пороки, а "плотские инстинкты" и скептицизм уничтожают детскую чистоту и веру, когда перед ребёнком "встают все отвлечённые вопросы о назначении человека, о будущей жизни, о бессмертии души" (Л.Толстой), но разрешение этих вопросов не дано "детскому слабому уму".

И вот Печорин, пройдя через иску- шения страстями в юности и в молодости и не выдержав этих искушений, так и не обрёл веру в Бога, не нашёл высший смысл своего существования ("не угадал своего высокого назначения"; "увлёкся приманками страстей пустых и неблагодарных... как орудие казни упадал на голову обречённых жертв"), и его неотвратимо настигают тоска и отчаяние, а мудрое приятие жизни оказы-вается недоступным, недостижимым. Из многих пороков и страстей в Печорине осталась одна — жажда власти: "...а первое моё удовольствие — подчинять моей воле всё, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти?" 

Как показал Л.Толстой в повести «Детство», в ребёнке одним из сильнейших чувств является "беспредельная потребность в любви", желание, чтобы тебя любили все так же, как самые близкие люди. Эта потребность на бессознательном уровне сохраняется и во взрослом человеке. Именно это детское чувство и перерождается в Печорине в жажду власти. 

Неумение Печорина плавать вызывает у читателей ассоциации с евангельским эпизодом из жизни Иисуса Христа — эпизодом «Хождение по водам». Пётр, увидев идущего по воде Иисуса, сказал: "«Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде». Он же сказал: иди. И вышед из лодки, Пётр пошёл по воде, чтобы подойти к Иисусу; но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: «Господи! спаси меня». Иисус тотчас простёр руку, поддержал его и говорит ему: «Маловерный! зачем ты усомнился?»" (Мф.14, 28–31). 

Море — это символ жизни. Печорин в конкретной ситуации добрался до берега на лодке с помощью одного весла, но в "море жизни" без веры в Бога он, не умеющий "плавать", обречён на духовную гибель. Для него нет света, нет надежды, а вся жизнь оказывается "тёмной ночью" и "бушующим морем", бездной, грозящей неизбежной смертью. И он не способен противостоять внутреннему злу, своим эгоистическим чувствам и страстям, среди которых доминирует страсть власти. 

Одну из своих проповедей Александр Мень закончил такими словами: "Давно всё это было, две тысячи лет назад, но миллионы людей продолжают этот путь «по морю», миллионы людей в течение всех веков и ныне по всей земле видят Того, Кто идёт среди волн жизни и говорит нам, растерянным, и слабым, и грешным, — Он говорит нам: «Ободритесь, это Я, не бойтесь. Я здесь, рядом с вами. Я могу протянуть вам руку»" (Александр Мень. Свет во тьме светит. Проповеди. М., 1991. С.191). 

Без веры в Бога Печорин "тонет", духовно погибает ("Я стал не способен к благородным порывам"), становится "нравственным калекой", играющим "самую жалкую и гадкую роль" в жизни других людей, сладострастным "вампиром" ("...она проведёт ночь без сна и будет плакать. Эта мысль мне доставляет необъятное наслаждение"), беспощадным "тигром" ("Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую всё, что встречается на пути"), становится убийцей Грушницкого и "хуже убийцы", "палачом" в отношении княжны Мери. 

Одну из тайн в Печорине нам помогает понять открытие Достоевского, сделанное им в «Записках из Мёртвого дома»: "Есть люди как тигры, жаждущие лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ Божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях... Кровь и власть пьянят; развивают загрубелость, разврат; уму и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления <...> Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современном человеке. Но не равно развиваются звериные свойства человека" (ч.II, гл.3). 

Печорин "разыгрывает жалкую роль палача и предателя" не только по отношению к другим, но и к себе самому, когда настоящее, подлинное, но слишком кратковременное чувство к Вере беспощадно в себе высмеивает: "Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем, может быть, этому причиной расстроенные нервы, ночь, проведённая без cна, две минуты против дула пистолета и пустой желудок". Холодной иронией он выжигает в себе частицу "пламенной и молодой души".

В мире бытия Печорин, у которого сердце превратилось в "камень" ("У меня на сердце был камень", "но я остался холоден, как камень"), "тонет", обречён на гибель ("Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошёл ко дну!").