Петр I и исторические результаты совершенной им революции

Петр I и исторические результаты совершенной им революции

Предисловие 

“Петр I — одновременно Робеспьер и Наполеон на троне (воплощение революции)”. 

А. С. Пушкин. О дворянстве. 

Ни одно имя в русской истории не обросло таким огромным числом легенд и мифов, в основе которых таится историческая ложь, как имя Петра. Читаешь сочинения о Петре, и характеристики его, выдающихся русских историков, и поражаешься противоречию между сообщаемыми ими фактами о состоянии Московской Руси накануне восшествия Петра на престол, деятельностью Петра и выводами, которые они делают на основе этих фактов. 

Первый биограф Петра Крекшин обращался к Петру: 

“Отче наш, Петр Великий! Ты нас от небытия в небытие произвел”. 

Денщик Петра Нартов называл Петра земным Богом. 

Неплюев утверждал: “На что в России не взгляни, все его началом имеет”. Лесть придворных подхалимов Петру была почему — то положена историками в основу характеристики его деятельности. 

И. Солоневич проявляет совершенно законное удивление, что “Все историки, приводя “частности”, перечисляют вопиющие примеры безалаберности, бесхозяйственности, беспощадности, великого разорения и весьма скромных успехов и в результате сложения бесконечных минусов, грязи и крови получается портрет этакого “национального гения”. Думаю, что столь странного арифметического действия во всей мировой литературе не было еще никогда”. 

Да, другой столь пристрастный исторический вывод найти очень трудно. 

Спрашивается — стоит ли нам, свидетелям ужаснейшего периода в истории России — большевизма, заниматься выяснением вопроса, является или нет Петр Первый гениальным преобразователем русского государства? Неужели для современного мыслителя и историка нет других — более важных и значительных тем в период, когда русские нуждаются в установлении верного исторического взгляда на то, каким образом они докатились до большевизма. 

На этот вопрос надо ответить со всей решительностью, что вопрос об исторической роли Петра I, — самый важный вопрос. Миф о Петре как гениальном реформаторе, “спасшем” русское государство от неизбежной гибели связан с мифом о том, что Московская Русь находилась на краю бездны. Эти лживые мифы историков, принадлежавших к лагерю русской интеллигенции, совершенно искажают историческую перспективу. В свете этих мифов история допетровской Руси, так же как и история так называемого Петербургского периода, выглядит как нелепое сплетение нелепых событий. Придерживаясь этих двух мифов совершенно невозможно обнаружить историческую закономерность в развитии русской истории после Петра I. Но эта историческая законность причины уродливого развития русской жизни после Петра I, легко обнаруживается, стоит только понять, что Петр был не реформатором, а революционером (“Робеспьером на троне”, — по меткой оценке Пушкина). Тогда легко устанавливается причинная связь между антинациональной деятельностью “гениального” Петра, разрушительной деятельностью масонства и духовного детища последнего — русской интеллигенции в течение так называемого Петербургского периода русской истории, и появлением в конце этого периода “гениальных” Ленина и Сталина. Это все звенья одной и той же цепи, первые звенья которой были скованы Петром Первым. 

Тот, кто не понимает, что Петр I — это “Альфа”, а Ленин — “Омега” одного и того закономерного исторического процесса — тот никогда не будет иметь верного представления о действительных причинах появления большевизма в стране, которая всегда мечтала стать Святой Русью. 

I. Как воспитывался Петр I 

Сумбурность всех начинаний Петра в значительной степени объясняется тем, что Петр не имел систематического образования, что он до двадцати с лишним лет, в силу сложившихся обстоятельств вращался, главным образом, среди невежественных людей, которые не сумели привить будущему царю ни православного миросозерцания, ни русских исторических традиций, соблюдая которые Русь сумела выйти невредимой из всех препятствий, стоявших у нее на пути. 

Петр не имел ни традиционного русского образования, ни настоящего европейского. Это был самоучка, не желавший считаться ни с какими национальными традициями. Это в зрелую пору сознавал и сам Петр. Императрица Елизавета сказала раз Петру III: “Я помню, как отец, увидев меня с сестрой за уроками, сказал со вздохом: “Ах, если бы меня в молодости учили, как следует”. Перед тем, как попасть в чуждую среду Кокуя, Петр не получил обычного воспитания в духе православия и национальных традиций, которые обычно получали Московские царевичи. А это было очень неплохое для своего времени воспитание. 

Московские цари воспитывались в Кремле, который давал и “правила одухотворяющие и оправдывающие власть”, и некоторые “политические понятия”, на которых строилось Московское государство, и некоторое представление о “физиологии народной жизни”. И по степени образования, и по нравственным качествам, и по воспитанию Петр I был несравненно ниже не только своего отца, но и других Московских царей. Вспомним характеристику, которую давал С. Платонов отцу Петра, последнему Московскому царю, воспитанному в духе русских национальных традиций.<1“Алексея Михайловича приучили к книге и разбудили в нем умственные запросы. Склонность к чтению и размышлению развила светлые стороны натуры Алексея Михайловича и создала из него чрезвычайно светлую личность. Он был одним из самых образованных людей Московского общества: следы его разносторонней начитанности, библейской, церковной и светской, разбросаны во всех его произведениях”. 

“...в сознании Алексея Михайловича был такой отчетливый моральный строй и порядок, что всякий частный случай ему легко было подвести под общие понятия и дать ему категорическую оценку”. 

“Чтение и образованность, — пишет С. Платонов, — образовали в Алексее Михайловиче очень глубокую и сознательную религиозность. Религиозным чувством он был проникнут весь”. “Царь Алексей был замечательный эстетик — в том смысле, что он понимал любую красоту”. 

Отец Петра “без сомнения был одним из православнейших москвичей, — пишет С. Платонов, — только его ум и начитанность позволяли ему гораздо шире понимать православие, чем понимало его большинство его современников. Его религиозное сознание шло несомненно дальше обряда: он был философ-моралист; и его философское мировоззрение было строго-религиозным. Ко всему окружающему он относился с высоты своей религиозной морали и эта мораль, исходя из светлой, мягкой и доброй души царя, была не сухим кодексом отвлеченных нравственных правил, а звучала мягким, прочувствованным, любящим словом, сказывалась полным ясного житейского смысла теплым отношением к людям. Тишайший царь в духовном отношении был вполне на уровне своего высокого звания. 

Это был правитель с твердыми и ясными взглядами, одухотворяющими и оправдывающими власть, которою он обладал, с твердыми политическими понятиями, с высокой устойчивой моралью, с широко развитой способностью логически рассуждать, глубоко понимавший логику исторического развития и традиционные особенности русского быта. 

Он любил размышлять, детально обдумывал задуманные государственные мероприятия, не увязал в мелочах государственного строительства отчетливо представлял себе, что выйдет из намеченного преобразования. 

Опираясь на православие отец Петра имел ясное и твердое понятие о происхождении и значении царской власти в Московской Руси, как о власти богоустановленной и назначенной для того, чтобы Бог по Его словам даровал ему и боярам “с ними единодушны люди его, световы, разсудити вправду, всем ровно”. 

Таков был этот Московский царь, воспитанный в духе религиозных и национальных традиций Московской Руси. Так эти традиции отшлифовали богатую, глубокую натуру отца Петра. 

Большинство недостатков Петра, как государственного деятеля объясняется именно тем, что он не получил воспитания в национальном духе, какое получил его отец. 

“При полной противоположности интересов, родня царя (Милославские и Нарышкины. — Б. Б.), — пишет С. Платонов, — расходились и взглядами и воспитанием. Старшие дети царя (особенно Федор и четвертая дочь Софья) получили блестящее по тому времени воспитание под руководством С. Полоцкого”. <2Каковы были характерные черты этого воспитания? Это было религиозное воспитание. “В этом воспитании, — подчеркивает С. Платонов, — силен был элемент церковный”. Правда в этом религиозном воспитании было заметно польское влияние, проникавшее через живших в Москве монахов из Малороссии. Любимцы вступившего на престол после смерти Алексея Михайловича, царя Федора, — по словам С. Платонова, — “постельничий Языков и стольник Лихачев, люди образованные, способные и добросовестные. Близость их к царю и влияние на дела были очень велики. Немногим меньше значение князя В. В. Голицына. В наиболее важных внутренних делах времени Федора Алексеевича непременно нужно искать почина этих именно лиц, как руководивших тогда всем в Москве”. <3Мать же Петра I, вторая жена Алексея Михайловича, по сообщению Платонова, “вышла из такой среди (Матвеевы), которая, при отсутствии богословского воспитания, впитала в себя влияние западно-европейской культуры”. Ее воспитал А. Матвеев. 

Вот это то обстоятельство, надо думать, и послужило причиной сначала равнодушия, а зачем и презрения Петра I к русской культуре, религиозной в своей основе, а вовсе не тяжелые сцены, виденные им во время распри между Милославскими и Нарышкиными. 

Артамон Матвеев был женат на англичанке Гамильтон. У него было много друзей среди населявших немецкую слободу иностранцев и от них он, также как, наверное, и его воспитанница, усвоил если не презрение, то во всяком случае пренебрежительное отношение к традициям родной страны. 

“Нарышкины из дома Матвеева вынесли знакомство с западной культурой. Сын А. С. Матвеева, — пишет С. Платонов, — близкий к Петру, был образован на европейский лад. У него был немец доктор. Словом, не только не было национальной замкнутости, но была некоторая привычка к немцам, знакомство с ними, симпатии к западу. Эта привычка и симпатии перешли и к Петру и облегчили ему сближение с иноземцами и их наукой”. 

Царица Наталья не хотела отдать сына учить монахам и призвала учить его недалекого “своего человека” Никиту Зотова. Это тот самый пьяница Никита Зотов, “всешутейший отец Ианникий, Пресбургский, Кокуйский и Всеяузский патриарх, который после Нарышкина, мужа глупого, старого и пьяного”, стал патриархом созданного в Немецкой слободе Всешутейшего собора — кощунственной пародии на православные церковные соборы. 

II. “Идейные” руководители Петра I 

Пристрастие к иностранцам Петру внушил сменивший Зотова авантюрист шотландец Менезиус. К иностранцам тянулись русские сверстники Петра: бесшабашный пьяница князь Борис Голицын, знавший латинский язык и друживший с иностранцами и сын воспитателя матери Петра Андрей Матвеев, знавший также иностранные языки и тянувшийся ко всему иностранному, как и его отец, первый западник Артамон Матвеев, 

Уже в правление царевны Софьи было много недовольных, что она начала дружить с иностранцами, вела переговоры с гугенотами и иезуитами, начала, по мнению современников, впадать в “латинские прелести”. 

Против такой политики Софьи, в числе других, был и Патриарх Иосаф. И это было законное опасение. 

“Немецкая слобода, — пишет в своей работе “Петр Великий” Валишевский, — стала Европой в миниатюре, где так же как и там кипели политические страсти, а над умами господствовали идеи английской революции. Прибывшие эмигранты жили там интересами, которые захватывали общество у них на родине. Немецкая слобода переживала приподнятое настроение. Шотландец Патрик Гордон увлекался успехами лондонского королевского общества. Английские дамы пудами выписывали романы и поэтические произведения национальных писателей. Поддерживалась деятельная переписка с Европой”. 

Голландский резидент Ван Келлер каждую неделю досылал курьера в Гаагу, который осведомлял его о всех политических событиях, происшедших в Европе. 

Национальный и политический состав Кокуя, как называли москвичи немецкую слободу, был очень разношерстен. Кого только не было в Кокуе: кальвинисты, католики, лютеране, сторонники убитого во время Великой английской революции короля Карла Стюарта, приверженцы короля Вильгельма Оранского, английских и шотландских масонов и всякого рода авантюристы. 

Вертелся в Кокуе и известный международный авантюрист, волохский грек Спафарий, с 1672 года работавший в Посольском Приказе, иезуиты, и будущие “идейные руководители” Петра I, швейцарец Лефорт и упоминавшийся уже выше шотландец Патрик Гордон. 

В такой разношерстной среде оказался юный Петр, когда он стал посещать Кокуй. Международный сброд, живший в Кокуе, отнюдь не отличался высокой нравственностью. Как всегда в космополитической среде, нравы в Кокуе не отличались патриархальностью, имели место распущенность, кутежи и разгул. 

Уже при жизни матери Петр не соблюдал многих из древних обычаев, которые он должен был соблюдать, как русский царь. Петр, как утверждает С. Платонов, “совершенно самостоятельно устраивал свою личную жизнь. В эти годы (1689—1699 гг. — Б. Б.), он окончательно сблизился с иноземцами. Прежде они являлись около него, как учителя и мастера, необходимые для устройства потех; теперь же мы видим около Петра иностранцев — друзей, сотрудников и наставников в деле, товарищей в пирушках и веселье”. <4В годы “безответственных и безудержных “потех”, в Немецкой слободе, на кораблях и на маневренных полях окончательно выявились все те склонности и особенности характера Петра, которые вызвали против него — определенный протест в народе и которые доселе вызывают наше удивление и недоумение...”. <5Отмечая безобразное, недопустимое для царя поведение И. Солоневич верно замечает: 

“Первоначальной общественной школой Петра был Кокуй, с его разноплеменными отбросами Европы, попавшими в Москву, на ловлю счастья и чинов. Если Европа в ее высших слоях особенной чинностью не блистала, то что уж говорить об этих отбросах. Особенно в присутствии царя, обеспечивавшего эти отбросы от всякого полицейского вмешательства. Делали — что хотели. Пили целыми сутками — так, что многие и помирали. И не только пили сами — заставляли пить и других, так что варварские москвичи бежали от царской компании, как от чумы”. <6“Это было бы смешно, если бы не было так безобразно”, — говорит по этому поводу Ключевский. 

III. Характер Петра I и его отрицательные черты 

“К своему совершеннолетию, — пишет академик Платонов, — Петр представлял собою уже определенную личность: с точки зрения “истовых москвичей” он представлялся необученным и невоспитанным человеком, отошедшим от староотеческих преданий”. <7Слово “истовых” С. Платонов берет совершенно напрасно. “Необученным и невоспитанным человеком, отошедшим от староотеческих преданий”, Петр представляется всем, кто только читал ту характеристику отца Петра, которая принадлежит перу самого С. Платонова и который, как мы видим, чрезвычайно высоко оценивает личность Тишайшего царя, как религиозного, хорошо образованного человека и правителя, имевшего очень возвышенное представление о смысле царской власти. Сам Платонов пишет: 

“И не только поведение Петра, но и самый характер его не всем мог нравиться. В природе Петра, богатой и страстной, события детства развили долю зла и жестокости. Воспитание не могло сдержать эти темные стороны характера, потому что воспитания у Петра не было. Вот отчего Петр был скор на слово и руку”. <8Ключевский в своих оценках отдельных сторон личности Петра, все время противоречит себе. Так Ключевский пишет, что “Петр по своему духовному складу, был один из тех простых людей, на которых достаточно взглянуть, чтобы понять их”. <9> То он объявляет Петра — “одной из тех исключительно счастливо сложенных фигур, какие по неизведанным причинам от времени до времени появляются в человечестве”. Как совместить две взаимно исключающих друг друга оценки личности Петра?! Если Петр был одним из простых людей, на которых достаточно взглянуть, чтобы понять их, то как он мог быть тогда счастливой фигурой, какие только время от времени появляются в человечестве? Если же Петр обладал гениальной натурой, то как его можно считать простым человеком, на которого достаточно взглянуть, чтобы понять его? “Исключительно счастливо сложенная фигура Петра I” по словам Ключевского обладала следующими качествами. У Петра был “недостаток суждения и нравственная неустойчивость”, он “не охотник до досужих размышлений, во всяком деле он лучше соображал средства и цели, чем следствия”. 

Говоря попросту, Петр не умел последовательно мыслить, видел только цель, разбирался лучше в частностях, чем в целом, и не был способен предвидеть, какие следствия даст реализация начатого им дела. Проведенная Петром административная ломка, или как вежливо называют историки — реформы, по словам Ключевского “не обнаружили ни медленно обдуманной мысли, ни созидательной сметки”. То есть Петр не обладал ни одним из самых основных качеств, которые необходимы для самого заурядного правителя. 

“Сам Петр сознавался в двух своих главных недостатках: отсутствии самообладания и настоящего образования. Он сам в раскаянии говаривал, приходя в себя от гнева: “Я могу управлять другими, но не могу управлять собой”. 

Спрашиваются, как можно считать гениальным царем человека, который сам признается, что он не может управлять своими чувствами и поступками. 

Ключевский считал Петра исключительно счастливо сложенной натурой, Платонов говорит о темных сторонах его натуры, Костомаров пишет, что Петр никак не мог быть “нравственным образцом для своих подданных”. Исключительно счастливо сложенная натура, как о том свидетельствуют современники и исследователи Петровской эпохи, оказывается, была в действительности натурой исключительно неуравновешенной, исключительно жестокой и сумасбродной. 

Простым человеком, которого можно понять с первого взгляда, Петра назвать никак уж нельзя. 

“Часто Петром, — пишет хорошо изучивший его личность Мережковский, — овладевает как бы “внезапный демон иронии”; по лицу точно из бронзы изваянного “чудотворца-исполина” пробегает какая — то жалкая, смешная и страшная судорога; вдруг становится он беспредельно насмешливым и даже прямо кощунственным отрицателем, разрушителем всей вековечной народной святыни, самым ранним из русских “нигилистов”... 

“Он страшно вспыхивал, — пишет Платонов, — иногда от пустяков, и давал волю гневу, причем иногда бывал жесток. Его современники оставили нам свидетельства, что Петр многих пугал одним своим видом, огнем своих глаз. Примеры его жестокости увидим на судьбе стрельцов”. 

“Часто на пиру чьи-нибудь неосторожные слова вызывали со стороны Петра вспышку дикой ярости. Куда девался радушный хозяин или веселый гость?! Лицо Петра искажалось судорогой, глаза становились бешеными, плечо подергивалось и горе тому, кто вызвал его гнев!” 

Предок знаменитого археолога Снегирева, Иван Савин рассказывал, что в его присутствии Петр убил слугу палкой за то, что тот слишком медленно снял шляпу. Генералиссимусу Шеину на обеде, данном имперским послом Гвариеном, в присутствии иностранцев Петр кричал: “Я изрублю в котлеты весь твой полк, а с тебя самого сдеру кожу, начиная с ушей”. У Ромодановского и Зотова, пытавшихся унять Петра, оказались тяжелые раны: у одного оказались перерубленными пальцы, у другого раны на голове”. 

Случаев, доказывающих, что Петр совершенно не умел владеть собой, современники приводят бесчисленное количество. 

Петр охотно принимал участие в розыске, пытках, казнях. В нем причудливо сочетались веселый нрав и мрачная жестокость. 

“Петр в жестокости, — пишет проф. Зызыкин в своем исследовании о Патриархе Никоне, — превзошел даже Иоанна Грозного. Иоанн Грозный убил своего сына в припадке гнева, но Петр убил хладнокровно, вынуждая Церковь и государство осудить его за вины, частью выдуманные, частью изображенные искусственно, как самые вероломные”. <10Он мог совершенно непостижимо соединять веселье с кровопролитием. 26 июня 1718 года в сыром, мрачном каземате, ушел в небытие его единственный сын, а на следующий день Петр шумно праздновал годовщину Полтавской “виктории” и в его саду все “довольно веселились до полуночи”. 

Мстительность Петра не знала пределов. Он приказал вырыть гроб Милославского и везти его на свиньях. Гроб Милославского был поставлен около плахи так, — чтобы кровь казненных стрельцов лилась на смертные останки Милославского. Трупы казненных стрельцов по приказу Петра сваливали в ямы, куда сваливали трупы животных. И такого человека историк Ключевский считают возможным охарактеризовать как “исключительно счастливо сложенную натуру”. 

Историк Шмурло описывает свое впечатление от бюста Петра I работы Растрелли, следующим образом: 

“Полный духовной мощи, непреклонной воли повелительный взор, напряженная мысль роднят этот бюст с Моисеем Микеланджело. Это поистине, грозный царь, могущий вызвать трепет, но в то же время величавый, благородный”. 

А академик, художник Бенуа так передает свое впечатление от гипсовой маски, снятой с лица Петра в 1718 году, когда он вел следствие о мнимой измене царевича Алексея. 

“Лицо Петра сделалось в это время мрачным, прямо ужасающим своей грозностью. Можно представить себе, какое впечатление должна была производить эта страшная голова, поставленная на гигантском теле, при этом еще бегающие глаза и страшные конвульсии, превращающие это лицо в чудовищно фантастический образ”. 

Бюст Растрелли, изображающий Петра величавым и благородным есть плод работы придворного скульптора, которые испокон веков привыкли приукрашивать своих царственных натурщиков. 

Гипсовая маска, снятая с лица Петра, надо думать, все же вернее передает общее выражение лица Петра, чем бюст Растрелли, на котором Петр I похож на... Моисея!! Это только один из бесчисленных интеллигентских вымыслов о Петре. 

На самом деле Петр I, как верно отметил историк Костомаров, “Сам Петр, своею личностью мог бы быть образцом для управляемого и преобразуемого народа только по своему безмерному, неутомимому трудолюбию, но никак не по нравственным качествам своего характера”. 

Что чрезвычайно характерно для личности Петра, это черты беспрерывного и непомерного шутовства. Они скрывают царственную голову под колпаком Арлекина, придают балаганные гримасы суровой маске и особенно при всех превратностях жизни, полной крупных событий и бурных деяний, перемешивают пустое с серьезным, фарс с драмой. И другая отрицательная черта нравственной личности Петра, это его самодурство. Оно не знает ни в чем предела. Иоанн Грозный — ребенок перед Петром I. 

И в глумлениях над церковью, над прадедовскими традициями, над живыми людьми, ни в чем Петр не знает удержу. 

Полубояров, слуга Петра, пожаловался ему, что его жена отказывается под предлогом зубной боли исполнять свои супружеские обязанности. Петр немедленно позвал Полубоярову и, несмотря на ее крики и вопли, немедленно вырвал ей зуб. 

Один из птенцов гнезда Петрова, Ягужинский, заявил Петру, что он не хочет жить с женой, а хотел бы жениться на дочери канцлера Головкина. Желая унизить в лице Головкина старую аристократию, Петр объявил брак расторгнутым, и велел заключить Ягужинскую в монастырь. 

Увидев в Копенгагенском музее мумию, Петр выразил желание купить ее для своей кунсткамеры. Получив отказ, Петр вернулся в музей, оторвал у мумии нос, всячески изуродовал ее и сказал: “Теперь можете хранить”. 

Когда адмирал Головкин сказал, что ему не нравится уксус, Петр схватил большой пузырек с уксусом и влил его содержимое в рот своему любимцу. 

В январе 1725 года восьмидесятилетний старик из известной фамилии, Матвей Головнин, должен был согласно приказу участвовать в шествии, одетый чертом. Так как он отказался, то его по приказанию Петра схватили, совершенно раздели, надели ему на голову картонный колпак с рожками, и в продолжение часа заставили сидеть на льду на Неве. Он схватил горячку и умер. 

Петр I в моральном отношении стоит несравненно ниже Иоанна Грозного. Набезобразничал без всякого политического смысла он больше. Погубил людей без всякого смысла тоже больше. Иоанн Грозный грешил, но потом каялся. Убив в состоянии запальчивости непреднамеренно своего сына, Иоанн Грозный несколько дней в отчаянии просидел у гроба Царевича Ивана. Петр предательски нарушил данную Царевичу Алексею клятву, что он его не тронет. Предательски отдал на суд окружавшей его сволочи. Присутствовал при его пытках и преспокойно пел на панихиде по задушенному по его приказу сыне. И том не менее для историков Иоанн Грозный “безумный изверг”, а Петр I — “беспорочный гений”?! 

IV. Истоки ненависти Петра I ко всему русскому 

I 

После своего восшествия на престол, Петр сближается с шотландцем Патриком Гордоном, ярым католиком, находившимся в постоянных сношениях с иезуитами. Гордон ненавидел Россию, как и все католики и иезуиты. Он мечтал вернуться в Шотландию. Жил Гордон в Москве только преследуя английские политические цели. 

Ключевский не прав, называя Патрика Гордона “нанятой саблей”. Патрик Гордон не раз вызывался английским королем Карлом II и Яковом II в Англию для докладов о своей политической деятельности в Москве и для получения дальнейших указаний о том, как ему надлежит действовать. 

Патрик Гордон действовал по двум линиям, и как англичанин и как масон. 

“Встречи Петра, — пишет В. Ф. Иванов, автор книги “От Петра до наших дней”, — не могли не оставить известных следов и не оказать на Петра влияния. Не без основания историки масонства указывают, что Гордон и Петр принадлежали к одной масонской ложе, при чем Гордон был первым надзирателем, а Петр — вторым”. <11В 1690 году Петр сблизился с швейцарцем Лефортом, влияние которого на Петра было исключительно огромным. Петр попал в полную духовную кабалу к Лефорту и Патрику Гордону. Они стали для него непререкаемыми духовными авторитетами, в то время как авторитет всех русских государственных деятелей и Патриарха окончательно померк в его глазах. 

“Думают, что Лефорт, доказывая царю превосходство западноевропейской культуры, развил в нем слишком пренебрежительное отношение ко всему родному. Но и без Лефорта, по своей страстности, Петр мог воспитать в себе это пренебрежение”, — указывают С. Платонов. <12Тут и думать нечего, и Лефорт, и Патрик Гордон, и другие обитатели Кокуя, также презиравшие и ненавидевшие тогдашнюю Московию, как современную Россию современные европейцы и американцы, конечно, сделали все, чтобы внушить будущему царю презрение и ненависть не только к национальной религии, историческим традициям, но и ненависть к самому русскому народу. И они достигли больших успехов в поставленной себе цели. <13Кокуй, немецкая слобода под Москвой, в которой стал дневать и ночевать Петр, “оказала на него большое влияние, — указывает С. Платонов, — он увлекся новыми для него (формами и отношениями, отбросил этикет, которым была окружена личность Государя, щеголял “немецком” платье, танцевал “немецкие” танцы, шумно пировал в “немецких” домах. Он даже присутствовал на католическом богослужении в слободе, что, по древнерусским понятиям, было для него вовсе неприлично”. <14Петр вел в Кокуе образ жизни, с точки зрения московских традиций совершенно недостойный царя. Чинную жизнь в Московских дворцах Петр сменил на безобразничание в обществе сомнительных иностранцев в кабаках и веселых домах Кокуя. Поведение Петра в Кокуе и в Преображенском дворце, в который он переехал из ненавистного Кремля, ничем не напоминает нравственную, наполненную духовными интересами жизнь его отца. 

В доме Лефорта, по словам современника Петра Куракина, — “началось дебошство, пьянство так великое, что невозможно описать”. 

Подобное поведение царя шло вразрез с представлениями москвичей о том, как должен вести себя православный царь. У москвичей был жив в памяти благородный образ отца его, его благочестие, его величавый истинно царский стиль жизни. 

В народе, естественно, возникает недовольство поведением молодого царя. Да и как не возмущаться странным и неприличным поведением молодого царя. И. Солоневич метко сравнивает поведение Петра с поведением гимназиста, сжегшего свои книги и с наглым озорством показывающего всем взрослым кукиш: “Накося — выкусите”. 

Даже в изданной в 1948 году советским издательством “Молодая Гвардия”, биографии Петра, историк В. Мавродин и тот признает, что Петр ненавидел все русское. 

“Но близость Петра к “Кокую”, это “фамилиарите”, — пишет он, — с пестрым населением немецкой слободы имели и отрицательную сторону. 

В своем, еще незрелом уме Петр путал бородатых стрельцов и церемониал кремлевских покоев, обычаи царского двора и его благолепие, то есть все, что как бы олицетворяло собой порядки, породившие и страшное 15 мая 1682 года и ненавистную Софию и ее “ближних бояр”, со всеми сложным и многообразным укладом русской национальной жизни. Возненавидев стрельцов и бояр, он возненавидел и среду, их породившую, и обстановку, их окружавшую. Увидев язвы на теле Московского государства, обратив внимание на бесчисленные недостатки (положим не на такие уж бесчисленные. — Б. Б.) русской действительности, он начал отворачиваться от нее. Раздраженный Москвой, он повернулся лицом к иноземному Кокую, подчас слишком опрометчиво решая спор запада и Руси в пользу первого, слишком неразборчиво заимствуя у Запада, наряду с полезным, ненужное для Руси”. <15В Кокуе, к ужасу всех москвичей, русский царь завел себе любовницу немку, дочь винного торговца, Анну Монс... Как стали относиться москвичи после всего этого к молодому царю, сыну Тишайшего царя? На этот вопрос С. Платонов дает следующий ответ: 

“...Дружба Петра с иноземцами, эксцентричность его поведения и забав, равнодушие и презрение к старым обычаям и этикету дворца, вызывали у многих москвичей осуждение — в Петре видели большого греховодника”. <16И надо сказать, москвичи имели право так думать. 

Немецкие кафтаны, пьянство с иностранцами, дикие выходки, все это москвичи расценивали как ребячью блажь. Надеялись, что когда юный царь женится — то он остепенится. Но и женитьба не положила конец недостойному поведению царя. Как мы увидим дальше, Петр заимствовал в Кокуе, а позже в Европе, главным образом ненужное для России, а то, что он заимствовал полезного, благодаря насильственным и жестоким мерам, он тоже превращал только во вредное для России и русского народа. 

“Ненависть к Москве, — законно утверждает И. Солоневич в “Народной Монархии”, — и ко всему тому, что связано с Москвой, которая проходит через всю “реформаторскую” деятельность. Петра, дал, конечно, Кокуй. И Кокуй же дал ответ на вопрос о дальнейших путях. Дальнейшие пути вели на Запад, а Кокуй был его форпостом в варварской Москве. Нет Бога кроме Запада и Кокуй пророк Его. Именно от Кокуя технические реформы Москвы наполнились иным эмоциональным содержанием: Москву не стоило улучшать — Москву надо было послать ко всем чертям со всем тем, что в ней находилось, с традициями, с бородами, с банями, с Кремлем и с прочим”. 

Юность, проведенная среди иностранного сброда в Кокуе привела к тому, что в Петре Первом, по характеристике Ключевского “вырастал правитель без правил, одухотворяющих и оправдывающих власть, без элементарных политических понятий и общественных сдержек”. 

II 

Петр Первый, как мы видим из характеристики основных черт его личности, Ключевским, — не мог иметь и не имел стройного миросозерцания. А люди, не имеющие определенного миросозерцания, легко подпадают под влияние других людей, которых они признают для себя авторитетами. Такими авторитетами для Петра, как мы видим, были Патрик Гордон и Лефорт, влияние которого на Петра, как признают все современники, было исключительно. 

Петр не самостоятельно дошел до идеи послать все московское к черту и переделать Россию в Европу. Он только слепо следовал тем планам, которые внушили ему Патрик Гордон и Лефорт до поездки заграницу и различные европейские политические деятели, с которыми он встречался в Европе. 

Политические деятели Запада, поддерживая намерения Петра насаждать на Руси европейскую культуру, поступали так, конечно, не из бескорыстного желания превратить Россию в культурное государство. Они, конечно, понимали, что культурная Россия стала бы еще более опасна для Европы. Они были заинтересованы в том, чтобы Петр проникся ненавистью к русским традициям и культуре. Понимали они и то, что попытки Петра насильственно превратить Россию в Европу обречены заранее на неудачу и что кроме ослабления России они ничего не дадут. Но это то именно и нужно было иностранцам. Поэтому то они и старались утвердить Петра в намерении проводить реформы как можно быстрее и самым решительным образом. 

В книге В. Иванова “От Петра до наших дней” мы читаем: “Передовой ум Петра, безудержно восхваляется в сочинении Франсиса Ли, расточаются похвалы намерению Петра произвести реформы. В Торнской гимназии во время диспута утверждалось, что русские до сих пор жили во мраке невежества и что Петру суждено развить в Московии науку и искусство”. “Уже в Митаве Петр раскрыл свое инкогнито и, — как пишет историк Валишевский, — поразил гостей “насмешками над нравами, предрассудками, варварскими законами своей родины”. 

“Интересно проследить, — пишет В. Ф. Иванов, — первое заграничное путешествие Петра: а) Идея поездки дается Лефортом, кальвинистом и пламенным поклонником Вильгельма III, б) относительно маршрута идет переписка с Витзеном, который поджидает посольство в Амстердаме, в) Лейбниц принимает самое горячее участие во всех событиях поездки и старается создать европейское общественное мнение в пользу будущего реформатора России, г) конечная цель поездки — свидание с масонским королем Вильгельмом Ш Оранским и вероятно посвящение Петра в масонство”. <17Историк Православной Церкви А. Доброклонский, например, считает, что “протестантской идее о том, что Государь есть “глава религии”, научили Петра протестанты. Как говорят, в Голландии Вильгельм Оранский советовал ему самому сделаться “главой религии”, чтобы быть полным господином в своих владениях”. <18Петр дважды встречался с Вильгельмом III Оранским, который по мнению историка русского масонства В. Ф. Иванова вовлек Петра в масоны. 

“Единственно реальное и ощутительное, что вынес Петр из своей поездки в чужие края, — резюмирует Иванов, — это отрицательное отношение к православной религии и русскому народу. Сомнение и скептицизм в истинности своей веры, вынесенные им из общения с Немецкой слободой, окрепли во время заграничной поездки. 

Петр вернулся домой новым человеком. Старая Московская Русь стала для Петра враждебной стихией”. 

“...На далеком Западе, — пишет С. Платонов в книге “Петр Великий”, — слабели последние связи Петра с традиционным московским бытом; стрелецкий бунт порвал их совсем. Родина провожала Петра в его путешествие ропотом неодобрения, а встретила его возвращение прямым восстанием”. 

Петр не понимал, что русский народ, являясь носителем особой, не европейской культуры имеет свое собственное понимание христианства и свою собственную государственную идею и свою собственную неповторимую историческую судьбу. 

Этого же до сих пор не понимают русские интеллигенты типа Мельгунова, Г. Федотова. Рассуждения проф. Федотова чрезвычайно характерны для современных последышей западничества, которые всегда питали испуг перед мыслью о том, что русская культура таила в себе возможности самобытного политического, социального и культурного творчества, не такого, как западная Европа. Это все отголоски мнения Петра, что русские животные, которых надобно сделать людьми, то есть европейцами. 

Россия для Федотова это не страна органической, самобытной культуры. Это страна, лишенная культуры мысли, бессловесная страна. 

“...Понятно, — пишет Федотов, — почему ничего подобного русской интеллигенции не могло явиться на Западе — и ни в одной из стран органической культуры. Ее условие — отрыв. Некоторое подобие русской интеллигенции мы встречаем в наши дни в странах пробуждающегося Востока: в Индии, в Турции, в Китае. Однако, насколько мы можем судить, там нет ничего и отдаленно напоминающего по остроте наше собственное отступничество: нет презрения к своему быту, нет национального самоунижения — “мизопатрии”. И это потому, что древние страны Востока были не только родиной великих религий и художественных культур, но и глубокой мысли. Они не “бессловесны”, как древняя Русь. Им есть что противопоставить европейскому разуму, и они сами готовы начать его завоевание”. <19Подобная постановка вопроса — типично интеллигентская постановка вопроса. Ни тяжелый трагический опыт русской интеллигенции, ни еще более трагический опыт реализации политических и социальных замыслов русской интеллигенции ничему не смог научить русских интеллигентов. А Г. Федотов — интеллигент чистой воды. Он, до сих пор, даже после успешного японского опыта не в силах понять, что можно было превосходно привить немецкую технику к русскому православному быту, как это и делали до Петра. 

Техника Киевской Руси была не только не ниже, а даже выше современной ей европейской. Привить технику к Московскому православному быту это значит возвратить Московскую Русь на тот путь, по которому Киевская Русь шла до татарского нашествия. 

Рассуждения Федотова типичный интеллигентский абсурд. Нет, конечно, необходимости его оспаривать, хотя нелепость его ясна для всех, кто не построил историю Киевской и Московской Руси на интеллигентский образец и не превращал такое яркое, самобытное явление, как средневековая Русь — в пустое место, в котором Логос не был связан с разумом. (!?). 

V. У какой европы учился Петр I 

Петр очаровался западными порядками, хотя очаровываться, собственно, было нечем. Нравственные и политические принципы современной Петру Европы были несравненно ниже нравственных и политических принципов Московской Руси. 

“Миф о человеколюбивой, благоустроенной Европе и варварской Москве есть сознательная ложь, — пишет И. Солоневич в “Народной Монархии. — Бессознательной она быть не может: факты слишком элементарны, слишком общеизвестны и слишком уж бьют в глаза”. Это жестокий для большинства русских историков, но совершенно верный вывод. 

Положение Европы, в которую поехал учиться Петр, во многих отношения было хуже, чем положение в Московской Руси. Историки интеллигентского толка слишком уж произвольно распределяют свет и тени, слишком уж живописуют варварство Московской Руси и процветание тогдашней Европы. В Англии только незадолго закончилась революция. Европа еще не залечила кровавых ран, нанесенных Тридцатилетней войной. Война прекратилась только вследствие того, что разоренное население Франции и бесчисленных немецких государств-карликов стало вымирать с голода. По всей Европе пылали костры инквизиции, на которых жгли еретиков и ведьм. Бельгия и Голландия также, как и все государства, были переполнены нищими, бродягами и разбойниками. В одном из германских городов все женщины были сожжены по обвинению в том, что они ведьмы. 

Какова была законность в “просвещенной и культурной” Европе, показывает деятельность саксонского судьи Карпцофа. Он в одной только крошечной Саксонии ухитрился за, свою жизнь казнить 20.000 человек. В Италии и Испании, где свирепствовала инквизиция, дело было еще хуже. Нельзя забывать, что последний случай сожжения еретика произошел в 1826 году, сто двадцать пять лет после поездки Петра в гуманную и просвещенную Европу. Таковы были порядки в Европе, которая по словам Ключевского, воспитывалась “без кнута и застенка” и куда Петр поехал учиться более лучшим порядкам, чем московские. 

И. Солоневич нисколько не искажает исторического прошлого, когда заявляет в “Народной Монархии”: 

“Самого элементарнейшего знания европейских дел достаточно, чтобы сделать такой вывод: благоустроенной Европы, с ее благо-попечительным начальством Петр видеть не мог, и по той чрезвычайно простой причине, что такой Европы вообще и в природе не существовало”. <20“Не нужно, конечно, думать, что в Москве до-петровской эпохи был рай земной или, по крайней мере, манеры современного великосветского салона. Не забудем, что пытки, как метод допроса и не только обвиняемых, но даже и свидетелей, были в Европе отменены в среднем лет сто-полтораста тому назад. 

Кровь и грязь были в Москве, но в Москве их было очень намного меньше. И Петр, с той, поистине, петровской “чуткостью”, которую ему либерально приписывает Ключевский — вот и привез в Москву стрелецкие казни, личное и собственноручное в них участие — до чего московские цари, даже и Грозный, никогда не опускались; привез Преображенский приказ, привез утроенную порцию смертной казни, привез тот террористический режим, на который так трогательно любят ссылаться большевики. А что он мог привезти другое? 

В отношении быта Москве тоже нечему было особенно учиться. На Западе больше внимания уделяли постройке мостовых, Московская Русь больше уделяла внимания строительству бань. На Западе больше внимания уделяли красивым камзолам и туфлям с затейливыми пряжками, русские стремились к тому, чтобы под простыми кафтанами у них было чистое тело...” 

В царских палатах, в Боярской думе, в боярских домах, не ставили блюдец на стол, чтобы на них желающие могли давить вшей. В Версальских дворцах такие блюдца ставили. Пышно разодетые кавалеры и дамы отправляли свои естественные потребности в коридорах роскошного Версальского дворца. В палатах Московских царей такого не водилось. 

Для того, чтобы не искажать исторической перспективы, нельзя ни на одно мгновение забывать о том, что западный мир, куда прибыл Петр I, был уже в значительной части безрелигиозный мир. 

“Западный мир, куда прибыл Петр I, был уже безрелигиозный мир и объевропеевшиеся русские, прибывшие с Петром Великим, стали агентами этой европеизации, не стремясь нисколько принимать форму западного христианства”, — пишет знаменитый английский историк Арнольд Тойнби в своей книге “Мир и Запад”. 

Петр учился уже у безрелигиозного Запада, разлагавшегося под влиянием всевозможных рационалистических и материалистических идей. 

“Европеизацией, — правильно заключает И. Солоневич, — объясняются и петровские кощунственные выходки. Описывая их, историки никак не могут найти для них подходящей полочки. В Москве этого не бывало никогда. Откуда же Петр мог заимствовать и всепьянейший синод, и непристойные имитации Евангелия и креста, и все то, что с такою странной изобретательностью практиковал он с его выдвиженцами? 

Историки снова плотно зажмуривают глаза. Выходит так, как будто вся эта хулиганская эпопея с неба свалилась, была, так сказать, личным капризом и личным изобретением Петра, который на выдумки был вообще горазд. И только Покровский в третьем томе своей достаточно похабной Истории России (довоенное издание), — скупо и мельком сообщая о “протестантских симпатиях Петра”, намекает и на источники его вдохновения. Европа эпохи Петра вела лютеранскую борьбу против католицизма. И арсенал снарядов и экспонатов петровского антирелигиозного хулиганства был, попросту, заимствован из лютеранской практики. Приличиями и чувством меры тогда особенно не стеснялись, и подхватив лютеранские методы издевки над католицизмом, Петр только переменил адрес — вместо издевательств над католицизмом, стал издеваться над православием. Этот источник петровских забав наши историки не заметили вовсе. 

VI. Начало разгрома национальной Руси 

Вернувшись из заграницы, Петр не заезжает к жене, не останавливается во дворце, а едет прямо в дорогой своему сердцу Кокуй. Не правда ли, несколько странный поступок для русского царя. 

На следующий день, во время торжественного приема в Преображенском, он уже сам начал резать боярские бороды и укорачивать боярские кафтаны. И после этого насаждения “европейской культуры” Петр возобновил следствие о бунте стрельцов, хотя стрельцы были жестоко наказаны уже и перед его отправкой заграницу. 

Главой Преображенского розыскного приказа был Федор Ромодановский. “Собою видом как монстра, нравом злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян во все дни”, — так характеризует один из современников этого палача. Своей невероятной жестокостью этот палач наводил ужас на всех. 

“В Преображенском приказе начались ужасающие пытки стрельцов”, сообщает С. Платонов. <21> — Перед окнами кельи насильно постриженной Софьи по приказу Петра было повешено несколько стрельцов. Всего же в Москве и в Преображенском было казнено далеко за тысячу человек”. Ужасы, пережитые Москвой в осенние дни 1698 года, историк С. Соловьев характеризует как время “террора”. К ужасу Москвичей, они впервые увидели русского царя в роли жестокого палача. 

“Петр сам рубил головы стрельцам, — пишет С. Платонов, — и заставлял то же делать своих приближенных и придворных”. 

“По свидетельству современников, в Преображенском селе ежедневно курилось до 30 костров с угольями для поджаривания стрельцов. Сам царь с видимым удовольствием присутствовал при этих истязаниях”. <22“...17 сентября, в день именин царевны Софьи, в селе Преображенском, в 14 застенках начались пытки. Пытки отличались неслыханной жестокостью”, — пишет С. Мельгунов в своей работе “Прошлое старообрядцев”. 

...30 сентября совершилась первая казнь в селе Преображенском. Петр Великий собственноручно отрубил головы пятерым стрельцам. 

30 сентября было повешено у Покровских ворот 196 человек. 11 октября было казнено 144 человека, 12 октября — 205, 13 октября — 141. 

“Сто девяносто пять стрельцов было повешено у ворот Новодевичьего монастыря и перед кельей царевны Софьи; трое из них, повешены подле самых окон, так что Софья могла легко достать до них рукой, держали в руках челобитные. Целых пять месяцев трупы не убирались с мест казни”... 

17 октября Петр устроил в Преображенском новое издевательство над несчастными стрельцами. 

“17 октября, — пишет историк Соловьев”, — приближенные царя рубили головы стрельцам: князь Ромодановский отсек четыре головы; Голицын по неумению рубить, увеличил муки доставшегося ему несчастного; любимец Петра, Алексаша (Меньшиков), хвалился, что обезглавил 20 человек”. 

Став сам к ужасу народа палачем, Петр хотел, чтобы палачами стали и придворные. “Каждый боярин, — сообщает Соловьев, — должен был отсечь голову одного стрельца: 27 октября для этой цели привезли сразу 330 стрельцов, которые и были казнены неумелыми руками бояр, Петр смотрел на зрелище, сидя в кресле, и сердился, что некоторые бояре принимались за дело трепетными руками”. Ходили слухи, что один из стрельцов, которого пытал Петр, плюнул ему в лицо, крикнув: “Вот тебе, собачий сын, антихрист!” 

“Петр самолично присутствовал при допросах и пытках стрельцов, когда скрипела дыба и свистели батоги, когда хрустели кости, рвали жилы и шипело мясо, прижигаемое каленым железом”. <23> 30 сентября, когда был казнен 341 стрелец, Петр был, вечером на пиру, устроенном Лефортом, и по свидетельству автора одних мемуаров “оказывал себя вполне удовлетворенно и ко всем присутствующим весьма милостивым”. 

Многие из стрельцов были казнены по новому, по заморскому: их колесовали. Это была первая из “прогрессивных” реформ, примененная Петром по возвращении на родину. 

“Ужасающий стрелецкий розыск, 1689 г. — пишет С. Платонов, — в третий раз поставил Петра пред тою враждебною ему средою, в которой на первом, наружном плане стояли стрельцы, а за ними придворные круги с Милославскими в центре и все вообще хулители Петра. В третий раз ликвидируя политическую смуту, Петр проявил неимоверное озлобление против своих антагонистов. 

...Наблюдавшие личную жизнь Петра в эти дни современники отмечают, что царь способен был приходить в чрезвычайное раздражение, даже в бешенство. В сентябре 1698 года, на пиру в известном нам доме Лефорта, Петр рассердился на своих ближайших сотрудников и пришел в такое неистовство, что стал рубить своею шпагою окружающих без разбора, в кого попадал удар, и многих серьезно поранил. Его успел унять его любимец Алексашка Меньшиков. Но недели три спустя сам Алексашка был на балу до крови побит Петром по пустячному делу — за то, что танцевал, не сняв сабли. А еще через несколько дней на пиру у полковника Чамберса Петр опрокинул Лефорта на землю и топтал ногами. Все это признаки чрезвычайного душевного возбуждения”. <24Так вел себя в области политической деятельности Петр I, которого историк Ключевский характеризует как “исключительно счастливо сложенную фигуру” (?!). 

“Ряд ошеломляющих событий 1698 года, — замечает Платонов, — страшно подействовал и на московское общество и на самого Петра. В обществе слышался ропот на жестокости, на новшества Петра, на иностранцев, сбивших Петра с пути. На голос общественного неудовольствия Петр отвечал репрессиями: он не уступал ни шагу на новом пути, без пощады рвал всякую связь с прошлым, жил сам и других заставлял жить по-новому”. <25Если согласиться с Ключевским и признать Петра “исключительно счастливо сложенной фигурой”, то Ленина и Сталина надо тогда признать еще более “счастливо сложенными натурами”. Еще более великими, чем Петр, гениями святотатства и разрушения. 

“Утро стрелецкой казни, — как верно замечает в своих очерках русского масонства, Иванов, — сменилось непроглядной ночью для русского народа”. 

Петр — Антихрист — “Зверь, вышедший из бездны”, — решил народ. Писатель Галицкий за то, что он назвал Петра Антихристом, был копчен на медленном огне, над костром. 

VII. Объявление войны православной церкви 

Однажды в присутствии царицы Натальи Патриарх упрекнул Петра, сказав ему: 

— Ты русский царь, а дома ходишь в иноземной одежде. 

На это Петр дерзко заявил: 

— Чем заботиться о моих портных, думай лучше о делах церкви. 

Еще когда была жива мать Петра, он уже сказал Патриарху, чтобы ни он, ни другие представители церкви не являлись на совещания по государственным делам. 

“Уничтожается церемония в Неделю Ваий, в которой царь раньше участвовал лишь как первый сын Церкви, а не как главный ее распорядитель. Церемония эта с одной стороны возвышала перед народом сан Патриарха, а с другой стороны имела в виду упрочить и авторитет государственной власти Государя через участие его перед лицом всего народа в религиозной церемонии в качестве первого сына Церкви. До смерти матери и Петр участвовал в этой церемонии, держа за повод осла, на котором сидел Патриарх Адриан, но между 1694 и 1696 г. этот обряд был отменен, как якобы унизительный для царской власти”. 

Прекратился обряд страшного суда перед великим постом, с прекращением церковного настроения в правящих сферах. Обряд пещного действия, иллюстрировавший ту истину, что над государственной властью стоят высшие законы Божий, прекратился, когда восхваление принципа перестало соответствовать действительности (IV, 514, прим, 7); была нарушена неприкосновенность церковной собственности, перешедшей сначала в управление государства, а потом и в его собственность. Обряд в неделю Ваий был оставлен в 1676 году для одного Патриарха и вовсе прекратился после смерти матери царя Наталии Кирилловны, последовавшей в 1694 году (Скворцов, Патриарх Адриан. Православный собеседник. 1912, I); — затем Патриарх был лишен Петром права печалования, которое существовало несколько веков. 

“...Патриарх перестал быть официальным советником царя и исключен из царской Думы; но этого мало: было еще одно право Патриарха, которое служило проводником идеи правды в государственное строительство. Это — право печалования перед царем за опальных и обиженных, которое было публично посрамлено царем и в своем падении символизировало падение авторитета Патриарха”. <26> У Соловьева описана эта сцена последнего печалования в связи с стрелецким бунтом. “Делались страшные приготовления к казням, ставились виселицы по Белому и Земляному городам, у ворот под Новодевичьим монастырем и у 4-х съезжих изб возмутившихся полков. Патриарх вспомнил, что его предшественники становились между царем и жертвами его гнева, печаловались за опальных, умаляли кровь. Адриан поднял икону Богородицы, отправился к Петру в Преображенское. Но царь, завидев Патриарха, закричал ему: “К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и поставь икону на свое место. Быть может, я побольше тебя почитаю Бога и Пресвятую Его Матерь”. 

Наступление на самостоятельность Церкви Петр вел день за днем. Вскоре после смерти матери Петр перестает участвовать в религиозных процессиях, в которых раньше обязательно принимали участие цари. 

Отмена шествия в Неделю Ваий, крестных ходов на Богоявление, в Цветную неделю было воспринято стрельцами как превышение Петром прав царя и послужило основной причиной восстания стрельцов в 1698 году. 

Начиная с 1695 года последний Патриарх Адриан уже прекратил “обращения, послания, окружные грамоты к народу, да и не бесполезно ли было это делать, когда властною рукой царя вводилось то, с чем боролся Патриарх: иноземные обычаи, поругание русского платья и русского ношения бороды, насмешка над церковным укладом жизни. Патриарх должен был молчать и стать орудие царя в церковном управлении”. 

Но вынужденное бездействие и молчание Патриарха было не самое плохое из числа тех унижений, которые Петр подготовлял Православию. 

VIII. Ложь о неизбежной гибели московской Руси 

I 

“Поведение Петра, его нелюбовь к Московской старине и “немецкий” характер реформы, вооружили против Петра слепых ревнителей старины. Представители “старой веры”, раскольники, ненавидели Петра и почитали его прямо Антихристом...” — так начинает проф. Платонов главу “Церковное управление” в своем учебнике русской истории. Эта фраза является типичным образчиком отношения дореволюционных русских историков-западников к петровским реформам. 

Разберем эту фразу в смысле ее исторической объективности и национальной настроенности. Академик Платонов берет почему-то в кавычки слово “немецкий”, желая, видимо, подчеркнуть, что реформы Петра не носили сугубо подражательный характер. Петр, конечно, подражал немцам, как тогда называли всех иностранцев. Церковная реформа Петра есть подражание протестантскому западу и в этом смысле, конечно, она не русская, а немецкая. 

“Православие, с его ясностью, терпимостью, великой любовью ко всякой Божьей твари на Божьей земле, с его ставкою на духовную свободу человека — не вызывало в русском народе решительно никакой потребности вырабатывать какое бы то ни было иное восприятие мира. Всякая философия в конечном счете стремится выработать “цельное миросозерцание; к чему было вырабатывать новое, когда старое, православное, нас вполне удовлетворяло. 

...Поэтому в средневековой Руси мы не находим никаких попыток заменить православное мировоззрение каким-нибудь иным мировоззрением, религиозным или светским”. <27П. Милюков совершенно неверно в своих “Очерках русской культуры” утверждает, что будто бы Московская Русь не имела национального сознания. 

На это совершенно ложное утверждение Милюкова И. Солоневич резонно возражает, что П. Милюков совсем забывает о том, что данная эпоха формулировала национальное сознание почти исключительно в религиозных терминах. 

“Идея Москвы — Третьего Рима — может показаться чрезмерной, может показаться и высокомерной, но об отсутствии национального самосознания она не говорит никак. Совершенно нелепа та теория отсутствия гражданственности в Московской Руси, о которой говорят все историки, кажется, все без исключения. Мысль о том, что московский царь может по своему произволу переменить религию своих подданных показалась бы москвичам совершенно идиотской мыслью. Но эта идиотская для москвичей мысль, была вполне приемлемой для тогдашнего запада. Вестфальский мир, закончивший Тридцатилетнюю войну, установил знаменитое правило quius relio, eius religio — чья власть, того и вера: государь властвует также и над религией своих подданных; он католик — и они должны быть католиками. Он переходит в протестантизм — должны перейти и они. Московский царь, по Ключевскому, имел власть над людьми, но не имел власти над традицией, то есть над неписаной конституцией Москвы. Так где же было больше гражданственности: в quius relio, или в тех москвичах, которые ликвидировали Лжедимитрия за нарушение московской традиции?” 

Правда, во время раскола русская народная душа пережила сильную драму. Ведь, как верно пишет Лев Тихомиров в главе “Противоречие принципов Петровской эпохи”, — “государственные принципы всякого народа тесно связаны с его национальным самосознанием, с его представлениями о целях его существования”. 

Карамзин пишет, что все реформы в Московской Руси делались “постепенно, тихо, едва заметно, как естественное вырастание, без порывов насилия. Мы заимствовали, но как бы нехотя, применяя все к нашему и новое соединяя со старым”. 

“Деды наши уже в царствование Михаила и его сына присвоили себе многие выгоды иноземных обычаев, но все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а святая Русь — первое государство”. 

И. Солоневич очень верно отмечает в “Народной Монархии”, что: 

“Состояние общественной морали в Москве было не очень высоким — по сравнению — не с сегодняшним, конечно, днем, а с началом двадцатого столетия. Но в Европе оно было много ниже. Ключевский, и иже с ним, не знать этого не могли. Это — слишком уж элементарно. Как слишком элементарен и тот факт, что государственное устройство огромной Московской Империи было неизмеримо выше государственного устройства петровской Европы, раздиравшейся феодальными династическими внутренними войнами, разъедаемой религиозными преследованиями, сжигавшей ведьм и рассматривавшей свое собственное крестьянство, как двуногий скот — точка зрения, которую петровские реформы импортировали и в нашу страну”. 

“План преобразования, если вообще можно говорить о плане, был целиком взят с запада и так как если бы до Петра в России не существовало вообще никакого общественного порядка, административного устройства и управительного аппарата”. 

Произвести Московское государство из “небытия в бытие” Петр никак не мог. “Комплексом неполноценности, — как справедливо отмечает И. Солоневич. — Москва не страдала никак. Москва считала себя Третьим Римом, последним в мире оплотом и хранителем истинного христианства. И Петровское чинопроизводство “в люди” москвичу решительно не было нужно”. 

II 

Будучи великим народом, русский народ, в виду своего большого культурного своеобразия, не мог откуда-нибудь со стороны заимствовать готовые государственные и культурные формы. Попытка Петра Первого механически пересадить в Россию чуждую ей духовно форму государства и чуждую форму культуры, закончившаяся в наши дни большевизмом, наглядно доказывает губительность механического заимствования чужой культуры. 

Разговоры о том, что без этих реформ сверху, Русь бы неизбежно погибла, относятся к числу вымыслов западнически настроенной интеллигенции, стремившейся оправдать безобразные насилия Петра над душой русского народа. 

В наши дни самому захудалому литературному критику известно, что Достоевский является самым выдающимся мыслителем. Так вот, Достоевский отмечал, что всякая мысль о самобытности русской государственности и русской культуры приводит убежденных и наемных русских европейцев в бешенство. В “Дневнике писателе за 1876 год” Достоевский, например, писал: 

“Словом вопросы хоть и радикальные, но страшно как давно износившиеся. Тут главное — давнишний, старинный, старческий и исторический уже испуг наш перед дерзкой мыслью о возможности русской самостоятельности. Прежде, когда-то все это были либералы и прогрессисты и таковыми почитались, но историческое их время прошло, и теперь трудно представить себе что-нибудь их ретрограднее. Между тем, в блаженном застое своем на идеях сороковых и тридцатых годов, они все еще себя считают передовыми. Прежде они считались демократами, теперь же нельзя себе представить более брезгливых аристократов в отношении к народу. Скажут, что они обличали в нашем народе лишь черные стороны, но дело в том, что, обличая темные, они осмеяли и все светлое, и даже так можно сказать, что в светлом-то они и усмотрели темное. Не разглядели они тут, что светло, что темно! И действительно, если разобрать все воззрения нашей европействующей интеллигенции, то ничего более враждебного здоровому, правильному и самостоятельному развитию русского наряда нельзя и придумать”. <28Генеалогию славянофилов Ф. Достоевский выводил от тех слоев Московской Руси, которые клали голову на плаху, которые жгли сами себя и детей своих, но не желали переделываться в европейцев. 

“Я полагаю, что для многих славянофилы наши — как с неба упали, а не ведут свой род еще с реформы Петра, как протест всему, что в ней было неверного и фанатически исключительного”. 

Федор Достоевский, так же как и Пушкин, являющийся не только величайшим русским писателем, но и глубоким, чисто русским мыслителем, дает, например, такую оценку достижений Московской Руси до восшествия Петра на престол: 

“Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтобы завоевать Балтийское побережье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал его и завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить свои корабли, как и Петр, а так как без науки их нельзя строить, то явилась бы неминуемо наука из Европы, как и при Петре. Наши Потугины бесчестят народ наш насмешками, что русские изобрели самовар, но вряд ли европейцы примкнут к хору Потугиных. Слишком ясно и понято, что все делается по известным законам природы и истории, и что не скудоумие, не низость способностей русского народа и не позорная лень причиною того, что мы так мало произвели в науке и промышленности. Такое-то дерево вырастает в столько-то лет, а другое вдвое позже его. Тут все зависит от того, как был поставлен народ природой, обстоятельствами, и что ему прежде всего надо было сделать. Тут причины географические, этнографические, политические, тысячи причин и все ясных и точных. Никто из здравых умов не станет укорять и стыдить тринадцатилетнего за то, что ему не двадцать пять лет. “Европа, дескать, деятельнее и остроумнее пассивных русских, оттого и изобрела науку, а они нет”. Но пассивные русские, в то время как там изобретали науку, проявляли не менее удивляющую деятельность: они создавали царство и сознательно создали его единство. Они отбивались всю тысячу лет от жестоких врагов, которые без них низринулись бы и на Европу. Русские колонизировали дальнейшие края своей бесконечной родины, русские отстаивали и укрепляли за собою свои окраины, да так укрепляли, как теперь мы, культурные люди, и не укрепим, а, напротив, пожалуй, еще их расшатаем”. 

...Все эти полтора века после Петра, мы только и делали, что выживали общение со всеми цивилизациями человеческими, роднение с их историей, с их идеалами. Мы учились и приучали себя любить французов и немцев и всех, как будто те были нашими братьями, и несмотря на то, что те никогда не любили нас, да и решили нас не любить никогда. Но в этом состояла наша реформа, Петрово дело, что мы вынесли из нее, в полтора века, расширение взгляда, еще не повторявшееся, может быть, ни у одного народа ни в древнем, ни в новом мире. До-петровская Россия была деятельна и крепка, хотя и медленно слагалась политически; она выработала себе единство и готовилась закрепить свои окраины; про себя же понимала, что несет внутри себя драгоценность, которой нет нигде больше — православие, что она — хранительница Христовой истины, но уже истинной истины, настоящего Христова образа, затемнившегося во всех других верах и во всех других народах. Эта драгоценность, эта вечная, присущая России и доставшаяся ей на хранение истина, по взгляду лучших тогда русских людей, как бы избавляла их совесть от обязанности всякого иного просвещения. Мало того, в Москве дошли до понятия, что всякое более близкое общение с Европой даже может вредно и развратительно повлиять на русский ум и на русскую идею, извратить самое православие и совлечь Россию на путь гибели, “по примеру всех других народов”. 

IX. Смятение народа. Народ принимает Петра I за антихриста 

I 

Неуместно берет Платонов в кавычки и слово “старой веры”. Старая вера существовала, в этой старой вере Русь жила столетия и иронизировать над ней не следует. 

Вся фраза вообще построена так, что в ней совершенно отсутствует историческая объективность. Сторонники старой веры и приверженцы старых национальных порядков академиком Платоновым называются почему-то слепыми ревнителями старины. Петр так презирал все национальные обычаи, так дерзко и нагло попирал все, чем века держалась Русь, так оскорблял национальное чувство народа, был таким слепым ревнителем чужих западных порядков, что вооружил своими действиями не только слепых, но и сознательных сторонников национальной старины и врагов скороспелой революции, устроенной Петром. Петр так не любил и так издевался над всем, чем народ жил столетия, что народные массы имели законное основание ненавидеть его и считать его насильником и даже Антихристом. Так же бы поступил всякий другой народ, любящий и уважающий свою религию и свое прошлое. Это понимают сейчас не только русские национально-мыслящие историки, но и иностранные исследователи русской истории и культуры. 

Немецкий ученый Вальтер Шубарт в своей известной книге “Запад и душа Востока” заявляет, например: “Однако, как только прометеевская волна залила Россию, народ тотчас же инстинктивно понял в чем дело, он назвал Антихристом Петра I. Антихристом, якобинцем и сыном революции он назвал и Наполеона, царством Антихриста зовут и Советский Союз русские, оставшиеся верными церкви”. 

Все русские историки-интеллигенты всегда очень произвольно объясняют движения русских народных масс, идейные стремления, которыми руководились народные массы не принимаются в расчет. В выгодных для проповедуемой ими политической концепции случаях историки считают, что “Глас народа — глас божий”, а в невыгодных — законные идейные устремления народа объявляют “бессмысленными бунтами”, реакционными по своей сущности. Так именно все историки оценивают не только стрелецкий бунт 1698 года, но и все другие восстания народных масс против Петра I. 

На самом же деле ничего реакционного в народных восстаниях против антинациональной революционной деятельности Петра I не было. Это была законная и естественная реакция народа против беспощадного разрушения всех основ национальной религии и национального уклада жизни. Уже само поведение царя было вызовом народу. Петр открыто презирал все народные обычаи. Он сбросил парчовые царские одежды, нарядился в иноземные камзолы. Законную царицу заточил в монастырь, а сам стал сожительствовать с “Монсовой девкой”. Пьянствовал с иностранцами, создал в Кокуе “всешутейший собор”, кощунственную пародию на православную церковь, церковные соборы и патриарха. 

Бунт стрельцов 1698 года вовсе не был бессмысленным бунтом слепых защитников московского варварства. Это был естественный бунт против презирающего свой народ и национальные традиции, нечестивого отступника. И верхи и низы народа поняли, что Петр решил не продолжать усвоение отдельных сторон западной цивилизации, как это делали предшествующие ему цари, улучшить и еще более укрепить милое их уму и сердцу здание самобытной русской культуры и цивилизации, а что Петр решил разрушить все основы Московской Руси. 

Законное возмущение народа привело к восстаниям против “царя кутилки” и “мироеда”. 

“В населении укоренялась мысль, что наступает конец мира, говорили о пришествии Антихриста, чтобы не отдаться в руки правительства тысячи предпочитали покончить сами собой. 

Сотни людей, собравшись вместе, погибали голодной смертью или подвергали себя самосожжению. Такое самоубийство считалось делом богоугодным. По всей стране, в глухих лесах, пылали костры, где старообрядцы со своими женами и детьми добровольно погибали в огне. Обыкновенно эти самосожжения происходили на глазах воинских команд, открывших убежища беглецов. Нередко бывали случаи, когда во время таких самосожжений с пением молитв погибало 800—1000 человек одновременно”. <292700 человек сожгло себя в Палеостровском скиту, 1920 человек в Пудожском погосте. 

Брадобритие по понятию русских было грехом. Сам Христос носил бороду, носили бороды и апостолы, бороду должны носить и все православные. Только еретики бреют бороду. Петр, вернувшись из Европы, приказал насильно брить бороды и носить иноземное платье. У городских застав находились специальные соглядатаи, которые отрезали у прохожих и проезжих бороды и обрезывали полы у длинной национального покроя одежды. У сопротивлявшихся бороды просто вырывались с корнем. 

4 января 1700 года всем жителям Москвы было приказано одеться в иноземные платья. На исполнение приказа было дано два дня. На седлах русского образца было запрещено ездить. Купцам за продажу русского платья был милостиво обещан кнут, конфискация имущества и каторга. 

“Не понимая происходящего, — констатирует С. Платонов, — все недовольные с недоумением ставили себе вопрос о Петре: “какой он царь?” и не находили ответа. Поведение Петра, для массы загадочное, ничем не похоже на старый традиционный чин жизни московских государей, приводило к другому вопросу: “никакого в нашем царстве государя нет?” И многие решались утверждать о Петре, что “это не государь, что ныне владеет”. Дойдя до этой страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы ответить себе, кто же такой Петр или тот, “кто ныне владеет?” 

Уже в первые годы XVIII в. появилось несколько ответов. Заграничная поездка Петра дала предлог к одному ответу; “немецкие” привычки Петра создали другой. На почве религиозного консерватизма вырос третий ответ, столь же легендарный, как и первые два. Во-первых, стали рассказывать, что Петр во время поездки заграницу был пленен в Швеции и там “закладен в столб”, а на Русь выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет царством. Вариантами к этой легенде служили рассказы о том, что Петр в Швеции не закладен в столб, а посажен в бочку и пущен в море. Существовал рассказ и такой, что в бочке погиб за Петра верный старец, а Петр жив, скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина. Во-вторых, ходила в народе легенда о том, будто Петр родился от “немки беззаконной”, он замененный. “И как царица Наталья Кирилловна стала отходить с сего света и в то число говорила: ты, де, не сын мой, замененный”. На чем основалось такое объяснение происхождения Петра, высказывали наивно сами рассказчики легенды: “велит носить немецкое платье знатно, что родился от немки”. В-третьих, наконец, в среде, кажется, раскольничьей, выросло убеждение, что Петр антихрист, потому что гонит православие, “разрушает веру христианскую”. Получив широкое распространение в темной массе народа, все эти легенды спутывались, варьировались без конца и соединялись в одно определение Петра: “он не государь — латыш: поста никакого не имеет; он льстец, антихрист, рожден от нечистой девицы”. <30“...Мироед! — говорили в народе, — весь мир переел: на него, кутилку, перевода нет, только переводит добрые головы”. “С тех пор, как он на царство сел, красных дней но видно, все рубли да полтины”. 

В 1705 году вспыхнуло восстание в Астрахани. Бунт начался из-за того, что Петровский губернатор поставил у дверей церквей солдат и приказал у всех, кто приходит с бородами, вырывать их с корнем. 

“Стали мы в Астрахани, — писали в своих грамотах астраханцы, — за веру христианскую и за брадобритие, и за немецкое платье, и за табак, и что к церкви нас и жен наших и детей в русском старом платье не пущали, а которые в церковь Божью ходили и у тех платье обрезывали и от церквей Божьих отлучали, выбивали вон и всякое ругательство нам и женам нашим и детям чинили воеводы и начальные люди”. 

В своей челобитной царю астраханские люди жаловались на притеснения со стороны поставленных Петром иностранцев. “А полковники и начальные люди немцы, — указывалось в челобитной, — ругаючись христианству многие тягости им чинили и безвинно били в службах, по постным дням мясо есть заставляли и всякое ругательство женам и детям чинили”. Иностранцы служилых людей и жен их “по щекам и палками били”. Полковник Девин тех, “кто придет бить челом и челобитчиков бил и увечил на смерть, и велел им и женам, и детям их делать немецкое платье безвременно, и они домы свои продавали и образа святые закладывали; и усы и бороды брил и щипками рвал насильственно”. 

Один из вождей восстания говорил: “Здесь стали за правду и христианскую веру... Ныне нареченный царь, который называется царем, а христианскую веру нарушил: он уже умер душою и телом, не всякому так умереть”. Восстание в Астрахани продолжалось восемь месяцев. 

В 1707 году по тем же религиозным и национальным мотивам поднимает восстание на Дону казак Булавин. К Булавину собирались все, кто хотел постоять “за истинную веру христианскую” против “худых людей и князей и бояр, и прибыльщиков и немцев и Петровых судей”. Во время восстания тысячи и тысячи отдали свои жизни в борьбе за “старую веру и дом Пресвятой Богородицы” и за всю чернь. Восстание было ликвидировано только к осени 1708 года. Часть восставших, не желая подчиниться царю-отступнику, вместе с атаманом Некрасовым (около 2.000 чел.) ушла в Турцию. Как и следовало ожидать, особенно сильное сопротивление предпринятой Петром революционной ломке основ русской национальной жизни, оказали старообрядцы. 

Возникает небывалое до тех пор еще в мировой истории событие, народ начинает бороться с царем как с Антихристом. В то время когда широкие массы народа начинают считать Петра Антихристом, Платонов считает “что роль Петра в проведении реформ была сознательна и влиятельна, разумна и компетентна”. 

II 

В раскольническом сочинении “Собрание святого писания об Антихристе” давалась следующая оценка антинациональной деятельности Петра I: 

“И той лжехристос нача превозноситися паче всех глаголемых богов, сиречь помазанников и нача величатися и славитися пред всеми, гоня и муча православных христиан, истребляя от земли память их, распространяя свою новую жидовскую веру и Церковь во всей России; в 1700 г. обнови по совершенноем своея злобы совершении, новолетие Янусовское и узаконив от оного вести исчисление, а в 1721 г. приях на себя титлу патриаршую, именовася Отцом Отечества и главой Церкви Российской и бысть самовластен, не имея никого в равенстве себе, восхитив на себя неточию царскую власть, но и святительскую и Божию, бысть самовластный пастырь, едина безглавная глава над всеми, противник Христов, Антихрист... 

Якоже папа в Риме, тако и сей лжехристос нача гонити и льстити и искоренити остаток в России православные веры, и свои новые умыслы уставляя и новые законоположения полагая, по духовному и по гражданскому расположению, состави многие регламенты и разосла многие указы во всю Россию с великим угрешением о непременном исполнении онях, и устави Сенат и Синод и сам бысть над ними главою, судьей главнейшим; и тако нача той глаголемый Бог паче меры возвышатися. Той же Лжехристос сие содела от гордости живущего в нем духа, учини народное описание, исчисляя вся мужска пола и женска, старых и младенцев, и живых и мертвых, возвышался над ними и изыскуя всех дабы ни един мог сокрытися рук его и обладая их даньми великими не точию на живых, но и на мертвых таково тиранство учини — и с мертвых дани востребовав: сего и в давние времена бывшие мучители не творили. И тако той Лжехристос восхитив на себя царскую и святительскую власть и вступи на высочайшую степень патриаршескую, яко свидетельствует о том изданная им книга “Духовный Регламент” лист 3 в 9 пунктах: како для чего уничтожи патриаршество, дабы ему единому властвовать, не имея равна себе, но, вместо того устави Синод”. 

“Означенное суждение, — пишет проф. Зызыкин, — исходившее из толщ народных, показывает, что превращение православного царя в главу Церкви не прошло без народного протеста, и чуткой народной совести претил царепапизм, как явление порожденное не православием, а языческой культурой до-христианского Рима, и усугубленный протестантским пониманием объема светской власти в церковных делах. Сочинения Феофана, наталкивавшие на сомнения в мощах, в святых, в иконах, и вызванные этим духом мероприятия по свидетельствованию мощей, житий святых, чудес, акафистов, запрещение строить Церкви без разрешения Синода, закрытие часовен, запрещение ходить по домам с иконами — тяжело действовало на религиозные чувства народа. Главными виновниками народ почитал Феофана и Феодосия, этого “апостола лютеранства”, по выражению Царевича Алексея Петровича”. <31В проповеди своей 12 марта 1713 г. в день имении Царевича Алексея Петровича, Стефан Яворский резко осуждал реформу церковного управления на протестантский манер: 

“Того ради не удивляйся, что многомятежная Россия наша доселе в кровных бурях волнуется; не удивляйся, что по толикам смятениям доселе не имамы превожделенного мира. Мир есть сокровище неоцененное, но тии только сим сокровищем богатятся, которые любят Господний закон; а кто закон Божий разоряет, оттого мир далече отстоит. Где правда, там и мир. Море, свирепое море — человече законопреступный, почто ломаеши, сокрушаеши раззоряеши берега? Берег есть закон Божий, берег есть во еже — не прелюбы сотвори, не вожделети жены ближнего, не оставити жены своея; берег есть воеже хранити благочестие, посты, а наипаче четыре-десятницу; берег есть почитание иконы. Христос гласит в Евангелии: “Аще кто Церковь прослушает, буди тебе яко язычник и мытарь”. 

А в проповеди, произнесенной в 1710 году, Яворский говорил: “Сияла Россия, мати наша, прежними времены благочестиям, светла аки столб непоколебимый в вере православной утверждена. Ныне же что? усомневаюся о твердости твоей, столпе непреклонный, егда тя вижду ветрами противными отовюда обуреваема”. 

“В результате раскола, “в атмосфере поднятой им гражданско-религиозной войны (“стрелецких бунтов”), — по словам русского западника Федотова, — воспитывался великий Отступник, сорвавший Россию с ее круговой орбиты, чтобы кометой швырнуть в пространство”. <32Г. Федотов ведет родословную интеллигенции от Петра, он пишет, что: 

“По-настоящему, как широкое общественное течение, интеллигенция рождается с Петром...” И признав это, он имеет мужество признать то, что обычно не признают русские западники, что “Сейчас мы с ужасом и отвращением думаем о том сплошном; кощунстве и надругательстве, каким преломилась в жизни Петровская реформа. Церковь ограблена, поругана, лишена своего главы и независимости. Епископские кафедры раздаются протестанствующим царедворцам, веселым эпикурейцам и блюдолизам. К надругательству над церковью и бытом прибавьте надругательство над русским языком, который на полстолетия превращается в безобразный жаргон. Опозорена святая Москва, ее церкви и дворцы могут разрушаться, пока чухонская деревушка обстраивается немецкими палатами и церквами никому неизвестных угодников, политическими аллегориями новой Империи...” 

И дальше Г. Федотов заявляет то, о чем в наши дни хранят уже совершенно гробовое молчание русские европейцы — поклонники Петра и ненавистники большевиков. “...Не будет преувеличением сказать, что весь духовный опыт денационализации России, предпринятый Лениным, бледнеет перед делом Петра. Далеко щенкам до льва. И провалившаяся у них “живая” церковь блестяще удалась у их предшественника, который сумел на два столетия обезвредить национальные силы православия”. 

X. Всешутейший собор и его кощунства 

На Церковном Соборе 1667 года было сформулировано следующее понимание духовной и царской власти: “Да будет признано заключение, что Царь имеет преимущество в делах гражданских, а Патриарх в делах Церковных, дабы таким образом сохранилась целою и непоколебимою стройность церковного учреждения”. Этот взгляд находился в силе до 1700 года, до начала церковной реформы, проведенной Петром I, когда он осуществил идею европейского протестантизма. 

Прежде чем провести эту реформу, сын Тишайшего царя прошел длительный путь отталкивания от православия. “На Кокуе началось, — как вспоминает князь Куракин: — дебошство, пьянство так велико, что невозможно описать”. В этой обстановке зародился и вырос “Всешутейший Собор”, — пишет Иванов с “неусыпной обителью шутов и дураков. Друзья протестанты во главе с Лефортом настраивают Петра против православия. Петр охладевает к своей религии, “все симпатии переносит к протестантам”. 

“Всешутейший Собор имел весьма сложную организацию и, конечно, был создан не русской головой”. <33“На этой почве безудержного разгула, — указывает С. Платонов, — вырос и знаменитый “всешутейший собор” с “неусыпаемой обителью” шутов и дураков. Если последняя “обитель” отражала в себе старый туземный обычай держать шутов и ими забавляться, то “собор мог сложиться в форме грубой пародии сначала на “католицкую” иерархию, а потом, по мере увеличения затеи и на православное архиерейство, — только в обстановке, разноверного, в большинстве протестантского и вольномысленного общества немецкой слободы. “Всешутейший собор” был попыткой организовать ритуал пьяных оргий в виде мистерий Бахуса. Пьяницы составляли правильную коллегию, служившую Бахусу под главенством “Патриарха” и состоявшую из разных священных чинов до “дьяконов... включительно”. “Имея резиденцию в Пресбурге (почему патриарх и назывался Пресбургским), собор действовал там и в слободе, а иногда выскакивал и на московские улицы, к великому соблазну православного народа”. <34“...Борясь с Патриаршеством, — указывает М Зызыкин, — которое по своему государственному положению было олицетворением тех церковных идеалов, которые призвано было иметь и само государство по теории симфонии, Петр принужден был озаботиться в этой борьбе с церковными идеалами жизни житейским и теоретическим дискредитированием того, кто своим саном и положением в государстве был носителем их для членов Церкви и для членов государства, то — есть с Патриархом”. 

С целью дискредитирования Патриарха и вообще церковных властей, по свидетельству Скворцова, автора исследования “Патриарх Андриан”, — Петром был создан “всешутейший”, сумасброднейший и всепьянейший собор” князя Иоаникиты, Патриарха Пресбургского, Яузского и всего Кокуя. 

При патриархе Пресбургском находилось 12 кардиналов, епископов и архимандритов, составленных из числа самых больших пьянчуг и безобразников Москвы и Кокуя — Московской иностранной слободы”. Все эти лица носили с одобрения Петра прозвища, которые, по словам историка Ключевского, никогда не смогут появиться в печати”. 

Ларец для хранения бокалов являлся копией переплета Евангелия. “Одним словом, — пишет Ключевский, — это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему — путь к венцу мученическому”. <35По свидетельству современников Петра Первого: — эта “игра” пьяных самодуров в боярских дворах была такая “трудная, что многие к тем дням приготовлялись как к смерти”; “сие славление (праздники) многим было бесчестное и к наказанию от шуток не малому; многие от дураков были биваны, облиты и обруганы”. <36Вот как описывает в своем “Дневнике” Корб, секретарь посольства австрийского императора Леопольда, знаменитый “Всешутейший Собор” Петра Первого. Дело было в Москве, в 1699 году, во время страшного розыска и казни стрельцов, когда Петр, по словам Пушкина, был “по колена в крови”. 

“Февраль 21. — Особа, играющая роль Патриарха, со всей труппой своего шутовского духовенства праздновала торжественное посвящение богу Вакху дворца, построенного царем и обыкновенно называемого дворцом Лефорта. Шествие, назначенное по случаю этого обряда, выступило из дома полковника Лимы. Патриарха весьма приличное облачение возводило в сан Первосвященника: митра его была украшена Вакхом, возбуждавшим своей наготой любовные желания; Амур и Венерой украшали посох, чтобы показать какой паствы был сей пастырь. За ним следовала толпа прочих лиц, изображавших вакханалию: одни несли большие кружки, наполненные вином, другие — сосуды с медом, иные — фляги с пивом, с водкой, последним даром в честь Сына Земли. И как, по причине зимнего времени, они не могли обвить свои головы лаврами, то несли жертвенные сосуды, наполненные табаком, высушенным в воздухе, и, закурив его, ходили по всем закоулкам дворца, выпуская из дымящегося рта самые приятные для Вакха благоухания и приличнейший фимиам...” 

Чем этот антирелигиозный маскарад, проводимый царем Петром лучше таких же дурацких религиозных карнавалов, устраиваемых в религиозные праздники комсомольцами, наряжавшихся как и Петр патриархами и священниками. Не есть ли эти комсомольские карнавалы простое подражание всешутейшему собору Петра, почитаемого большевиками ревнителем западной культуры. То, что Петр попирал народные традиция во имя будущего блага народа — не есть оправдание. Тогда надо оправдывать и большевиков, которые уверяют, что они тоже надругались над всем, что дорого сердцу народа во имя прекрасного будущего. 

“Сам Петр был протодьяконом в этом соборе. У собора были свои молитвы и песнопения, свои облачения и т.д.”. Бывало, что на первой неделе поста, когда богобоязненные москвичи посвящали все время постам и молитвам, “всепьянейший собор” Петра в назидание верующих устраивал шуточную покаянную процессию” “Его всешутейшество” выезжал окруженный своими сподручниками в вывороченных полушубках на ослах, волах или в санях, запряженных свиньями, козлами и медведями. Такое подражание церковному богослужению в глазах народа было богохульством и поруганием веры”. <37Об уставе этого всешутейшего собора даже составитель биографии Петра Первого В. Мавродин, изданной советским издательством “Молодая Гвардия”, отзывается так: “Придет время, когда Петр, как мы увидим, старательно выработает другой устав, устав “Всешутейшего и сверхпьянейшего собора”, который даже с точки зрения самых отъявленных вольнодумцев XVIII века явится олицетворением богохульства”. 

Во время свадьбы учителя Петра 84-летнего Зотова, наряженные в маски собутыльники Петра сопровождали Зотова с женой “в главную церковь, где венчал их столетний священник. Перед этим последним, потерявшим уже зрение и память и еле стоявшим с очками на носу, держали две свечи, и в уши кричали ему, какие он должен читать молитвы перед брачною парою”. <38Выборы нового патриарха всешутейшего собора в 1718 году были кощунственной пародией на церковный чин избрания патриарха всея Руси. 

“Бахус, — пишет историк Шмурло, — несомый монахами, напоминал образ, предшествуемый патриарху на выходе; речь князя-кесаря напоминала речь, которую Московские цари обыкновенно произносили при избрании Патриархов”. <39“Наконец, — утверждает Иванов, — это не было временным явлением, вызванным к жизни каким-нибудь обстоятельством, нет, это было постоянным убеждением Петра и признанием его необходимости. Яростные нападки на Церковь и глумление над обрядами Православной Церкви, доходившие до открытого кощунства, Петр сохранил до самой смерти”. <40В самые кровавые дни своей жизни, во время казней стрельцов, во время казней по делу о мнимом заговоре царевича Алексея, Петр всегда устраивал кощунственные игрища Всешутейшего Собора. Только кончились изуверские казни мнимых соучастников царевича Алексея, как в Преображенском селе было устроено торжество по случаю облачения нового Папы Всешутейшего Собора Петра Бутурлина в ризы и митру по образу патриарших. На этом кощунственном сборище присутствовал и местоблюститель Патриаршего Престола Феофан Прокопович. Присутствовал он часто и на других сборищах Всешутейшего Собора. И в этой непристойной, кощунственной обстановке обсуждал с Петром проекты замены патриаршества Синодом. 

Петр любил уродовать все. Когда умер карлик Петра I “Нарочитая Монстра”, за гробом шли самые ужасные уроды, которых удалось собрать. Похороны карлика Петр, как и все, что делал, превратил в кощунство и издевательство. Издевался над живыми, издевался над прахом Милославского, издевался над трупом своего “Нарочитого Монстры”. 

Великана-Гренадера, в детской распашонке вели на помочах два карлика. Шесть ручных медведей везли в тележке спеленатого как младенца крошечного карлика. В конце процессии шел Петр и бил в барабан. Ни жизнь, ни смерть, ничто не было свято для Петра, который сам в нравственном смысле был ничем иным, как “нарочитым монстрой”. 

Даже советский историк В. Мавродин в своей биографии Петра Первого признается, что “Собор, имевший своим центром Пресбург, “потешную фортецию” (крепость) на Яузе, кутил и гулял и по слободе, и по Москве, вызывая подчас не столько смех, сколько страх и негодование богомольной столицы. 

Во время этих шествий из дома в дом, маскарадов, святок, в которых нередко принимало участие несколько сот пьяных людей, “игра” была такая “трудная, что многие к тем дням подготовлялись как бы к смерти”, а многим она стоила здоровья и даже жизни. 

И вполне естественно, что боярская Москва с замиранием сердца следила за своим царем: вернет ли ему Бог рассудок, пойдет ли он по пути отца и деда или навсегда собьется с дороги. И куда повернет этот “пьянчужка — царь”, “царь Кокуйский” святорусскую землю и матушку Москву, кто знает”. <41В “Истории русского театра” Н. Евреинова, изданной недавно Чеховским издательством, мы читаем: “Не только в самом театре — понимая “театр” в популярном смысле этого слова, — но и во всевозможных обрядах-пародиях на театрализацию, для которой, Петр не жалел ни времени, ни денег, легко заметить ту же политико-преобразовательную тенденцию, неуклонно проводимую этим царем почти во всех областях государственного правления. 

Насаждая всюду европейское просвещение, Петр I боролся, путем этих театральных пародий, как со старинными обрядами языческого происхождения, так и с обрядами чисто церковными, получившими верховное благословение Патриарха” (подчеркнуто мною. — Б. Б.). 

Плохо это или хорошо, когда царь борется с помощью кощунственных пародий с церковными обрядами, одобренными Патриархом, — это господина Евреинова мало интересует, он отмечает только, что эта борьба была “особенно интенсивна” “и потому на редкость красочно-театральна” (в “аттракционных целях”). “Видя в консервативной церковной власти очаг сопротивления его реформам, — равнодушно повествует Н. Евреинов, Петр “был принужден к “субординации” непослушной ему церкви всякими мерами, кончая провозглашением самого себя главою православной Церкви и упразднением патриаршества. Отсюда становится понятным, “Всешутейший всепьянейший Собор”, периодическому ритуалу которого Петр придал столь соблазнительно-сатирическую форму и для которого не пожалел времени на подробную театральную разработку деталей”. 

Несмотря на свое восхищение “на редкость красочно-театральной постановкой сборищ членов “всешутейшего собора” Н. Евреинов все-таки признает, что “если бы при театральных пародиях подобного рода присутствовали только члены “всешутейшего собора”, можно было бы не придавать им большого значения; мало ли как коротают время великие мира сего! Но на эти безжалостно-сатирические пародии были допускаемы и посторонние зрители и притом в таком количестве, какое позволяет говорить о “народе”, как о массовом свидетеле всех этих издевательств — театральных потех”. “Это-то и требовалось зачинателю подобного рода театральных пародий. Смех убивает — знал этот большой юморист, смех изничтожает в глазах других то, чему они поклоняются. А предметом этих театральных пародий служило как раз то, что, по мнению Петра, подлежало изничтожению”. 

В революционной деятельности Петра было много надуманного, лишнего. Лишней и абсолютно вредной была та сторона его деятельности, которую известный театральный деятель Н. Евреинов в своей “Истории русского театра” называет “театрализацией жизни”. Будучи западником Н. Евреинов, конечно, восхищается и этой стороной деятельности царя-революционера. “Эта задача великой театрализации жизни, — пишет он, — была разрешена Петром с успехом неслыханным в истории венценосных реформаций. Но на этой задаче, по-видимому, слишком истощился сценический гений Петра!” 

Какую же задачу поставил Петр в области “театрализации жизни?” На этот вопрос Н. Евреинов отвечает так: “Монарх, самолично испытавший заграницей соблазн театрального ряжения, восхотел этого ряжения для всей Руси православной”. Эта дикая затея не вызывает у Н. Евреинова никакого возмущения, а наоборот, даже сожаление. “На переряжение и передекорирование Азиатской Руси, — пишет он, — ушло так много энергии, затрачено было так много средств, обращено, наконец, столько внимания, что на театр в узком смысле слова, гениальному режиссеру жизни, выражаясь вульгарно, просто “не хватало пороху”. О том, что на создание русского театра у Петра не хватало пороху, об этом Н. Евреинов сожалеет, а о том, что он всю Россию заставил играть трагический фарс, за это Н. Евреинов называет Петра “Гениальным режиссером жизни”. 

Русские европейцы всегда извиняются за вульгарные обороты речи, и никогда за вульгарный стиль мышления. 

XI. Петр I и масоны 

Первые масонские ложи возникли в России после возвращения Петра из Европы. С масонами встречался и сам Петр и Б. П. Шереметьев. 

“На Мальте, — сообщает Иванов, — Шереметеву была сделана самая торжественная встреча. Он участвовал на большом празднике Мальтийского ордена в память Иоанна Предтечи. Ему там давали торжественный банкет. Гранд-магистр возложил на него драгоценный золотой с алмазами крест” (Иванов. От Петра I до наших дней). 

По возвращении в Москву 10 февраля 1699 года Шереметев представился царю, на банкете у Лефорта, убравшись в немецкое платье и имея на себе мальтийский крест. От царя он получил “милость превысокую”. Царь поздравил его с Мальтийской Кавалерией, позволил ему всегда носить на себе этот крест, и затем состоялся указ, чтобы Шереметев писался в своих титулах “Мальтийским Свидетельствованным Кавалером”. <42“В России свет масонства, — пишет Т. Соколовская, — проник по преданию при Петре Великом: документальные же данные относятся к 1731 году”. <43Известный Пыпин в своем исследовании “Русское масонство” пишет, что “масонство в Россию по преданию ввел сам Петр, он будто был привлечен в масонство самим Кристофором Вреном (или Реном), знаменитым основателем английского масонства; первая ложа существовала в России еще в конце XVII ст. Мастером стула был в ней Лефорт, первым надзирателем Гордон, а вторым сам Петр. По другому рассказу Петр вывез из своего путешествия (второго 1717 г.) масонский статут и на его основании приказал открыть или даже сам открыл ложу в Кронштадте”. 

Вот почему, может быть, имя Петра пользовалось таким почитанием в русских масонских ложах, существовавших в 18 веке. Вот почему они распевали на своих сборищах “Песнь Петру Великому”, написанную Державиным. 

В одной рукописи Публичной Библиотеки, — сообщает Вернадский в своей книге “Масонство в царствование Екатерины II”, — рассказывается, что Петр принят в Шотландскую степень св. Андрея”. “Его письменное обязательство существовало в прошлом веке в той же ложе, где он принят и многие оное читали”. 

По указанию того же Вернадского “среди рукописей масона Ленского есть обрывок серой бумаги, на котором записано такое известие: “Император Петр I и Лефорт были в Голландии приняты в Тамплиеры”. 

В. В. Назаревский в своей книге “Из истории Москвы” сообщает, — “в находящейся в Москве Сухаревой Башне, по сохранившемуся преданию происходят тайные заседания какого-то “Нептуновского общества”. Председательствовал на этих тайных заседаниях друг Петра Первого масон Лефорт. Петр был первым надзирателем Нептуновского общества, а архиепископ Феофан Прокопович оратором этого общества. Первый адмирал флота Апраксин, а также Брюс, Фергюссон (фармазон), князь Черкасский, Голицын, Меньшиков, Шереметев и другие высокопоставленные лица были членами этого общества, похожего на масонское. 

История и предания скрыли от нас происхождение и цель этого тайного общества, но среди москвичей еще долгое время спустя ходили слухи, что в Сухаревой Башне хранилась в тайне черная книга, которая была замурована в стену, заколочена алтынными гвоздями и которую охраняли двенадцать нечистых духов. 

Доказать сейчас документально, что Нептуново общество было масонским и сам Петр был масоном, конечно, трудно. Но то, что он стал в значительной степени жертвой деятельности масонов, которые внушили ему мысль о необходимости превращения России в Европу, это несомненно. С масонами Петр общался в немецкой слободе, встречался со многими масонами он и во время своих заграничных путешествий. 

Крайний космополитизм Петра — вероятно плоды внушений со стороны масонов, встречавшихся в разно время с Петром. 

“Петр I, — пишет Иванов, — стал жертвой и орудием страшной разрушительной силы, потому что не знал истинной сущности братства вольных каменщиков. Он встретился с масонством, когда оно еще только начало проявлять себя в общественном движении и не обнаружило своего подлинного лица. 

Масонство — двуликий Янус: с одной стороны братство, любовь, благотворительность и благо народа; с другой атеизм и космополитизм, деспотизм и насилие”. 

Вся программа, сначала масонской по своему духу, а затем западнической “прогрессивной”, либеральной и революционной интеллигенции во всех своих чертах была сконструирована уже Петром и его идейными вдохновителями иностранцами, протестантами и масонами. “Эта программа — указывает Иванов, — сводилась к следующему: “забвение или открытая ненависть к прошлому. Взгляд на православие и борьба с ним, как силой реакционной и враждебной прогрессу. 

Борьба за отделение Церкви от государства, с церковным авторитетом, духовенством и монашеством, гонение православной Церкви. Национальное безразличие, рабское преклонение перед всем иностранным и инославным и сатанинская ненависть к националистам и патриотам, как “бородачам” и “черносотенцам”. 

Поход против самодержавия, за его ограничение или свержение. Взгляд на народ, как на средство для достижения своих целей. Любовь не к отечеству, а к человечеству и стремление стать гражданами вселенной. С Петра не остается никаких связей с прошлым. Правящий класс и интеллигенция перестают быть хранителями быта. Бытовое исповедничество заменяется западно-европейским мировоззрением. Русские образованные классы очутились как бы в положении “не помнящих родства”, а интеллигенция сделалась “наростом” на русской нации”. 

В главе “Эпоха Петра явилась колыбелью масонства и передовой интеллигенции”, Иванов указывает: 

“Властители дум” русского общества получили свои познания от масонской премудрости... 

Под знаменами пятиконечной звезды прошли: Артамон Матвеев, князь В. В. Голицын, “Птенцы гнезда Петрова”, Прокопович, Посошков, Татищев, Кантемир, кн. Щербатов, Сумароков, Новиков, Радищев, Грибоедов, декабристы, Герцен, Бакунин, Нечаев, либералы, радикалы, социалисты, Ленин. 

...В течение двух столетий передовая интеллигенция шла под знаменем мятежа против божеских и человеческих установлений. Они шли от рационализма к пантеизму и закончили атеизмом и построением Вавилонской башни. 

Коллегии, Верховный тайный совет, Конституция кн. Димитрия Голицына, проекты кн. Никиты Панина, наконец Екатерины II, конституция гр. Строганова, план гр. Сперанского, “Правда” Пестеля, планы декабристов, утопические мечты Петрашевцев, анархизм Бакунина, — гимны мировому социальному перевороту Герцена, поножовщина Нечаева и “Грабь награбленное” Ильича — все это этапы борьбы за представительную монархию, демократию, социализм и коммунизм, уничтожение православного русского царства, и, говоря словами В. А. Жуковского “возвышение в достоинство совершенно свободного скотства”. 

...Россию и народ привела к гибели воспитанная масонством либерально-радикально-социалистическая интеллигенция. 

История русской революции — есть история передовой, либерально-радикально-социалистической интеллигенции. 

История либерально-радикально-социалистической интеллигенции есть по существу история масонства”. 

В результате, вместо единого прежде народа, одинаково верившего, одинаково думавшего, имевшего одинаковые обычаи, возникло как бы два отдельных народа. Верхи стали европейцами, весь народ остался русским по своим верованиям, миросозерцанию и обычаям. В результате Петровской революции высшие европеизированные круги русского общества стали каким-то особым народиком внутри русского общества. 

“Это, — писал Ф. Достоевский, — теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность. И вот, оказывается теперь даже и с желанием своей собственной веры”. <44Таков был трагический результат попытки Петра сделать Россию Европой. 

Безудержное чужебесие высших кругов, как и предсказывал Юрий Крижанич, не прошло для России даром. Спустя два столетия оно привело к новому разгрому русской государственности. 

Реформы Петра, как и церковные реформы, которые проводил Никон, были, конечно, нужны. Но проводить их надо было не так, как проводили их Петр Великий и Никон. В том же виде, как они были проведены, реформы приняли характер насильственных революций и несомненно принесли больше вреда, чем пользы. 

XII. Протестантский характер церковной “реформы” Петра I 

Ключевский признавался, что он в своих исторических исследованиях не задавался вопросом о том, “какие перемены произвели реформы Петра в понятиях и нравах и вообще в духовной жизни народа”. Попытаемся заняться этим вопросом мы, опираясь на исторические факты и выводы, сделанные как Ключевским, так и другими русскими историками. 

“Духовный регламент”, исковеркавший судьбу Православной Церкви, составил Феофан Прокопович, — беглый униат, бывший одно время учеником иезуитов и протестантов, почитатель философов-атеистов. Многие из современников подозревали, что Феофан вообще был безбожник. 

В произнесенной в Успенском соборе проповеди Феофан не постеснялся заявить, что главой Православной Церкви является не Христос, а царь. 

“...Феофан, — пишет проф. Зызыкин, — пропитанный протестантским рационализмом относился к народному пониманию религии с величайшим презрением и пристрастие к обряду почитал грубым ханжеством и преследовал. Он в корне подрывал все то, что считалось основой русского благочестия. Народ видел, что преследуются самые дорогие предметы его религиозного почитания, что обычай и верования дедов провозглашаются “бабьими баснями”, “душепагубными дуростями”; недовольство народа выражалось в разных формах, то в подметных письмах, то в появлении разных людей, критикующих церковную реформу Петра. Так Соловьев (XV, 137) сообщает о появлении в Москве Нижегородского посадского Андрея Иванова, пришедшего за 400 верст сообщить царю, что он — еретик, разрушает христианскую веру. 

Все внешние формы религии были дороги каждому человеку, как видимое выражение православия; обряд тесно соединялся в уме с представлением о вере и нарушение его почиталось грехом. А Петр хотел репрессиями устранить, веками выработанный религиозный склад жизни и естественно нажил врагов. Представление же его о путях спасения уже исходило в действительности из иного неправославного учения, результатом чего было его отношение и к монашеству; иные были у него и канонические понятия о правительственной власти в Церкви, полученные из протестантского учения; отсюда его понятие о возможности отмены патриаршества светской властью. Народ инстинктивно чувствовал, что все это не может делать царь православный”. 

“Не получая удовлетворения в православной богословской науке, тогда плохо и мало разработанной, Феофан от католических доктрин (он изучал богословие в Киевской Академии и католических коллегиях Львова, Кракова и Рима. — Б. Б.), обратился к изучению протестантского богословия и, увлекаясь им, усвоил некоторые протестантские воззрения, хотя был православным монахом. Эта наклонность к протестантскому мировоззрению, с одной стороны, отразилась на богословских трактатах Феофана, а с другой стороны — помогла ему сблизиться с Петром в воззрениях на реформу. Царь, воспитавшийся на протестантской культуре, и монах, закончивший свое образование на протестантском богословии, прекрасно поняли друг друга”. <45В ряде своих сочинений Феофан Прокопович доказывает, что государство имеет право управлять церковью, как оно хочет. Это ли не типичный протестантский взгляд на Церковь. Феофан Прокопович и не пытался скрывать протестантский характер своих идей. Его душа была предана “короне немецкой”. Он считал, что цитадель протестантства — Германия, это духовная мать всех стран.