Кляуза. Опыт документального рассказа

Кляуза. Опыт документального рассказа

Автор: Шукшин В.М.

Хочу попробовать написать рассказ, ничего не выдумывая. Последнее время мне нравятся такие рассказы -- невыдуманные. Но вот только начал я писать, как сразу запнулся: забыл лицо женщины, про которую собрался рассказать. Забыл! Не ставь я такой задачи -- написать только так, как было на самом деле, -- я, не задумываясь, подробно описал бы ее внешность... Но я-то собрался иначе. И вот не знаю: как теперь? Вообще, удивительно, что я забыл ее лицо, -- я думал: буду помнить его долго-долго, всю жизнь. И вот -- забыл. Забыл даже: есть на этом лице бородавка или нету. Кажется, есть, но, может быть, и нету, может быть, это мне со зла кажется, что есть. Стало быть, лицо -- пропускаем, не помню. Помню только: не хотелось смотреть в это лицо, не как-то было смотреть, стыдно, потому видно, и не за-то. Помню еще, что немного страшно было смотреть в него, хотя были мгновения, когда я, например, кричал: "Слушайте!.." Значит, смотрел же я в это лицо, а вот -- не помню. Значит, не надо кричать и злиться, если хо что-нибудь запомнить. Но это так -- на будущее. И по: вовсе я не хотел тогда запомнить лицо этой женщины, мы в те минуты совершенно серьезно НЕНАВИДЕЛИ друг друга... Что же с ненависти спрашивать! Да и теперь, если уж говорить всю правду, не хочу я вспоминать ее лицо, не хочу. Это я за ради документальности решил было начать с того: как выглядит женщина. Никак! Единственное, что я хотел бы сейчас вспомнить: есть на ее лице бородавка или нет, но и этого не могу вспомнить. А прошло-то всего три недели! Множество лиц помню с детского возраста, пре помню, мог бы подробно описать, если бы надо бы, а тут... так, отшибло память, и все. 

Но -- к делу. 

Раз уж рассказ документальный, то и начну я с документа, который сам и написал. Написал я его по просьбе врачей той больницы, где все случилось. А случилось все ве, а утром я позвонил врачам и извинился за самоволь уход из больницы и объяснил, что случилось. А когда позвонил, они сказали, что ТА женщина уже написала на меня ДОКУМЕНТ, и посоветовали мне тоже написать что-то вроде объяснительной записки, что ли. Я сказал дрожа голосом: "Конечно, напишу. Я напишу-у!.." Меня воз, что ОНА уже успела написать! Ночью писала! Я, приняв димедрол, спал, а она не спала -- писала. Может, за это уважать надо, но никакого чувства, похожего на уваже (уважают же, говорят, достойных врагов!), не шевельну во мне. Я ходил по комнате и только мычал: "Мх ты..." Не то возмутило, что ОНА опередила меня, а то -- что ОНА там написала. Я догадывался, что ОНА там наворочала. Кстати, почерк ЕЕ, не видя его ни разу, я, мне кажется, знаю. Лица не помню, не знаю, а почерк покажи -- сразу сказал бы, что это ЕЕ почерк. Вот дела-то! 

Я походил, помычал и сел писать. 

Вот что я написал: 

"Директору клиники пропедевтики 1-го мединститута им. Сеченова". 

Я не знал, как надо: "главврачу" или "директору", но по и решил: лучше -- "директору". Если там "главврач", то он или она, прочитав: "директору", подумает: "Ну уж!.." Потому что, как ни говорите, но директор -- это директор. 

Я писал дальше: 

"Объяснительная записка. Хочу объяснить свой инци..." 

Тут я опять остановился и с удовлетворением подумал, что в ЕЕ ДОКУМЕНТЕ наверняка нет слова "инцидент", а у меня -- вот оно, извольте: резкое, цинковое словцо, кото -- и само за себя говорит, и за меня говорит: что я его знаю. 

"... с работником вашей больницы..." 

Тут опять вот -- "вашей". Другой бы подмахнул "Вашей", но я же понимаю, что больница-то не лично его, ди, а государственная, то есть общее достояние, поэто, слукавь я, польсти с этим "Вашей", я бы уронил себя в глазах того же директора, он еще возьмет и подумает: "Э-э, братец, да ты сам безграмотный". Или -- еще хуже -- поду: "Подхалим". Итак: 

"Хочу объяснить свой инцидент с работником вашей боль (женщина, которая стояла на вахте 2 декабря 1973 го, фамилию она отказалась назвать, а узнавать теперь, зад числом, я как-то по-человечески не могу, ибо не считаю это свое объяснение неким "заявлением" и не жду, и не требу никаких оргвыводов по отношению к ней), который произошел у нас 2 декабря. В 11 часов утра..." 

В этом абзаце мне понравилось, во-первых, что "задним числом, я как-то по-человечески не могу..." Вот это "по-че" мне очень понравилось. Еще понравилось, что я не требую никаких "оргвыводов". Я даже подумал: "Мо, вообще не писать?" Ведь получается, что я, благород человек, все же -- пишу на кого-то что-то такое... В чем-то таком кого-то хочу обвинить... Но как подумал, что ОНА-то уже написала, так снова взялся за ручку. ОНА не не раздумывала! И потом, что значит -- обвинить? Я не обвиняю, я объясняю, и "оргвыводов" не жду, больше того, не требую никаких "оргвыводов", я же и пишу об этом. 

"В 11 часов утра (в воскресенье) жена пришла ко мне с деть (шести и семи лет), я спустился по лестнице встретить их, но женщина-вахтер не пускает их. Причем я, спускаясь по ле, видел посетителей с детьми, поэтому, естественно, выразил недоумение -- почему она не пускает? В ответ услы какое-то злостное -- не объяснение даже -- ворчание: "Ходют тут!" Мне со стороны умудренные посетители тихонько подсказали: "Да дай ты ей пятьдесят копеек, и все будет в порядке". Пятидесяти копеек у меня не случилось, кроме того (я это совершенно серьезно говорю), я не умею "давать": мне не. Я взял и выразил сожаление по этому поводу вслух: что у меня нет с собой пятидесяти копеек". 

Я помню, что в это время там, в больнице, я стал нервни. "Да до каких пор!.." -- подумал я. 

"Женщина-вахтер тогда вообще хлопнула дверью перед но жены. Тогда стоявшие рядом люди хором стали просить ее: "Да пустите вы жену-то, пусть она к дежурному врачу сходит, может, их пропустят!" 

Честное слово, так и просили все... У меня там, в больни, слезы на глаза навернулись от любви и благодарности к людям. "Ну!.." -- подумал я про вахтершу, но от всяческих оскорблений и громких возмущений я удерживался, може поверить. Я же актер, я понимаю... Наоборот, я сделал "фигуру полной беспомощности" и выразил на лице боль огорчение. 

"После этого женщина-вахтер пропустила жену, так как у нее же был пропуск, а я, воспользовавшись открытой дверью, вышел в вестибюль к детям, чтобы они не оставались одни. Женщина-вахтер стала громко требовать, чтобы я вернулся в палату..." 

Тут я не смогу, пожалуй, передать, как ОНА требовала. ОНА как-то механически, не так уж громко, но на весь вес повторяла, как в репродуктор: "Больной, вернитесь в палату! Больной, вернитесь в палату! Больной, я кому сказала: вернитесь сейчас же в палату!" Народу было полно; все смотрели на нас. 

"При этом женщина-вахтер как-то упорно, зло, гадко не хочет понять, что я этого не могу сделать -- уйти от детей, пока жена ищет дежурного врача. Наконец она нашла дежурного врача, и он разрешил нам войти. Женщине-вахтеру это очень не понравилось". 

О, ЕЙ это не понравилось; да: все смотрели на нас и жда, чем это кончится, а кончилось, что ЕЕ как бы отодвину в сторону. Но и я, по правде сказать, радости не испы -- я чувствовал, что это еще не победа, я понимал тогда сердцем и понимаю теперь разумом: ЕЕ победить невоз. 

"Когда я проходил мимо женщины-вахтера, я услышал ее недоброе обещание: "Я тебе это запомню". И сказано это было с такой проникновенной злобой, с такой глубокой, с такой истинной злобой!.. Тут со мной что-то случилось: меня стало мелко всего трясти..." 

Это правда. Не знаю, что такое там со мной случилось, но я вдруг почувствовал: что -- все, конец. Какой "конец", чему "конец" -- не пойму, не знаю и теперь, но предчувст какого-то очень простого, тупого конца было отчетли. Не смерть же, в самом деле, я почувствовал -- не ее при, но какой-то КОНЕЦ... Я тогда повернулся к НЕЙ и сказал: "Ты же не человек". Вот -- смотрел же я на НЕЕ! -- а лица не помню. Мне тогда показалось, что я ска -- гулко, мощно, показалось, что я чуть не опрокинул ЕЕ этими словами. Мне на миг самому сделалось страшно, я поскорей отвернулся и побежал догонять своих на лестни. "О-о!.. -- думал я про себя. -- А вот -- пусть!.. А то толь и знают, что грозят!" Но тревога в душе осталась, смут какая-то жуть... И правая рука дергалась -- не вся, а большой палец, у меня это бывает. 

"Я никак не мог потом успокоиться в течение всего дня. Я просил жену, пока она находилась со мной, чтобы она взяла такси -- и я уехал бы отсюда прямо сейчас. Страшно и про стало жить, не могу собрать воедино мысли, не могу до себе, что это -- мелочь. Рука трясется, душа трясет, думаю: "Да отчего же такая сознательная, такая в нас осмысленная злость-то ?" При этом -- не хочет видеть, что со мной маленькие дети, у них глаза распахнулись от ужаса, что "на их папу кричат", а я ничего не могу сделать. Это ужасно, я и хочу сейчас, чтобы вот эта-то мысль стала бы понятной: жить же противно, жить неохота, когда мы такие. 

Вечером того же дня (в шесть часов вечера) ко мне прие из Вологды писатель В. Белов и секретарь Вологодско отделения Союза писателей поэт В. Коротаев. Я знал об их приезде (встреча эта деловая), поэтому заранее попросил моего лечащего врача оставить пропуск на них. В шесть ча они приехали -- она не пускает. Я опять вышел... Она там зло орет на них. Я тоже зло стал говорить, что -- есть же пропуск!.. Вот тут-то мы все трое получили..." 

В вестибюле в то время было еще двое служителей -- ОНА, видно, давала им урок "обращения", они с интересом смотрели. Это было, наверно, зрелище. Я хотел рвать на се больничную пижаму, но почему-то не рвал, а только ис и как-то неубедительно выкрикивал, показывая ку-то рукой: "Да есть же пропуск!.. Пропуск же!.." ОНА, подбоченившись, с удовольствием, гордо, презрительно -- и все же лица не помню, а помню, что презрительно и гор -- тоже кричала: "Пропуск здесь -- я!" Вот уж мы беси-то!.. И ведь мы, все трое, -- немолодые люди, повида всякое, но как же мы суетились, господи! А она кричала: "А то -- побежа-али!.. К дежурному вра-чу-у!.. -- это ОНА мне. -- Я побегаю! Побегаю тут!.. Марш на место! -- это опять мне. -- А то завтра же вылетишь отсудова!" Эх, тут мы снова, все трое, -- возмущаться, показывать, что мы тоже за знаем! "Как это -- "вылетишь"?! Как это! Он боль!.." -- "А вы -- марш на улицу! Вон отсудова!.." 

Так мы там упражнялись в пустом гулком вестибюле. 

"Словом, женщина-вахтер не впустила моих товарищей ко мне, не дала и там поговорить и стала их выгонять. Я попро, чтобы они нашли такси..." 

Тут наступает особый момент в наших с НЕЙ отношени. Когда товарищи мои ушли ловить такси, мы замолчали... И стали смотреть друг на друга: кто кого пересмотрит. И еще раз хочу сказать -- боюсь, надоел уж с этим -- не помню ЕЕ лица, хоть убей. Но отлично помню -- до сих пор это чувст, -- с какой враждебностью, как презрительно ОНА не верила, что я вот так вот возьму и уеду. Может, у НЕЙ дра какая была в жизни, может, ЕЙ много раз заявляли вот так же: возьму и сделаю!.. А не делали, она обиделась на век вечные, не знаю, только ОНА прямо смеялась и особо как-то ненавидела меня за это трепаческое заявление -- что я уеду. Мы еще некоторое время смотрели друг на друга... И я пошел к выходу. Тут было отделился от стенки какой-то мужчина и сказал: "Э-э, куда это?" Но я нес в груди огром силу и удовлетворенность. "Прочь с дороги!" -- сказал я, как Тарас Булъба. И вышел на улицу. 

Был морозец, я в тапочках, без шапки... Хорошо, что больничный костюм был темный, а без шапок многие хо... Я боялся, что таксист, обнаружив на мне больничное, не повезет. Но было уже и темновато. Я беспечно, не торо, стараясь не скользить в тапочках, чтобы тот же таксист не подумал, что я пьяный, пошагал вдоль тротуара, огля назад, как это делают люди, которые хотят взять такси. Я шел и думал: "У меня же ведь еще хроническая пневмония... Я же прямо горстями нагребаю в грудь воспа". Но и тут же с необъяснимым упорством и злым удовлетворением думал: "И пусть". 

А друзья мои в другом месте тоже ловили такси. На мое счастье я скоро увидел зеленый огонек... 

Все это я и рассказал в "Объяснительной записке". И ко кончил писать, подумал: "Кляуза, вообще-то..." Но тут же сам себе с дрожью в голосе сказал: 

-- Ну, не-ет! 

И послал свой ДОКУМЕНТ в больницу. 

Мне этого показалось мало: я попросил моих вологод друзей тоже написать ДОКУМЕНТ и направить туда же. Они написали, прислали мне, так как точного адреса больницы не знали. Я этот их ДОКУМЕНТ в больницу не послал -- я и про свою-то "Объяснительную записку" сожа теперь, -- а подумал: "А напишу-ка я документальный рассказ! Попробую, по крайней мере. И приложу оба ДО". 

Вот -- прикладываю и их ДОКУМЕНТ. 

г. Москва, ул. Погодинская, 

клиника пропедевтики, Главному врачу 

Настоящим письмом обращаем Ваше внимание на следую возмутительный случай, происшедший в клинике 2 декаб в период с 18 до 19 часов. Приехав из другого города по делам, связанным с писательской организацией, мы обратились к дежурной с просьбой разрешить свидание с находившимся в клинике Шукшиным В. М. Вначале дежурная разрешила свида и порекомендовала позвонить на этаж. Но, узнав фамилию больного, вдруг переменила решение и заявила: "К нему я вас не пущу". На вопрос "почему?" -- она не ответила и вновь надмен и грубо заявила, что "может сделать, но не сделает", что "другим сделает, а нам не сделает". Такие действия для нас были совершенно непонятны, тем более что во время наших объяснений входили и выходили посетители, которым дежур демонстративно разрешала свидания. Один из них благо дежурную весьма своеобразно, он сказал, уходя: "Завтра с меня шоколадка" (мы не предполагали, что в столичной кли может существовать такая форма благодарности, и шо не запаслись). 

В.М. Шукшин, которому сообщили о нашем приходе другие больные, спустился с этажа и спросил дежурную, почему она не разрешает свидание, хотя у нас выписан пропуск. Она ответила грубым криком и оскорблением. Она не разрешила нам даже поговорить с В.М. Шукшиным и выгнала из вестибюля. На вопрос, каковы ее имя и фамилия, она не ответила и дема заявила, что мы пьяны. Разумеется, это была заве ложь и ничем не прикрытое оскорбление. 

Считаем, что подобные люди из числа младшего медицин персонала позорят советскую медицину, и требуем при административные и общественные меры в отношении медработника, находившегося на дежурстве во второй полови дня 2 декабря с. г. 

Ответственный секретарь Вологодской 

писательской организации В. Коротаев. 

Писатель В. Белов. 

И -- число и подписи. 

...Прочитал сейчас все это... И думаю: "Что с нами произосходит?"