Во весь голос

Во весь голос

Автор: Маяковский В.В.

Первое вступление в поэму 

Уважаемые 

товарищи потомки! 

Роясь 

в сегодняшнем 

окаменевшем дерьме, 

наших дней изучая потемки, 

вы, 

возможно, 

спросите и обо мне. 

И, возможно, скажет 

ваш ученый, 

кроя эрудицией 

вопросов рой, 

что жил-де такой 

певец кипяченой 

и ярый враг воды сырой. 

Профессор, 

снимите очки-велосипед! 

Я сам расскажу 

о времени 

и о себе. 

Я, ассенизатор 

и водовоз, 

революцией 

мобилизованный и призванный, ушел на фронт 

из барских садоводств 

поэзии — 

бабы капризной. 

Засадила садик мило, 

дочка, 

дачка, 

водь 

и гладь — 

сама садик я садила, 

сама буду поливать. 

Кто стихами льет из лейки, 

кто кропит, 

набравши в рот — 

кудреватые Митрейки, 

мудреватые Кудрейки — 

кто их к черту разберет! 

Нет на прорву карантина — 

мандолинят из-под стен: 

«Тара-тина, тара-тина, 

т-эн-н...» 

Неважная честь, 

чтоб из этаких роз 

мои изваяния высились 

по скверам, 

где харкает туберкулез, 

где б... с хулиганом 

да сифилис. 

И мне 

агитпроп 

в зубах навяз, 

и мне бы 

строчить 

романсы на вас,— 

доходней оно 

и прелестней. 

Но я 

себя 

смирял, 

становясь 

на горло 

собственной песне. 

Слушайте, 

товарищи потомки, 

агитатора, 

горлана-главаря. 

Заглуша 

поэзии потоки, 

я шагну 

через лирические томики, 

как живой 

с живыми говоря. 

Я к вам приду 

в коммунистическое далеко не так, 

как песенно-есененный провитязь. Мой стих дойдет 

через хребты веков 

и через головы 

поэтов и правительств. 

Мой стих дойдет, 

но он дойдет не так,— 

не как стрела 

в амурно-лировой охоте, 

не как доходит 

к нумизмату стершийся пятак и не как свет умерших звезд доходит. Мой стих 

трудом 

громаду лет прорвет 

и явится 

весомо, 

грубо, 

зримо, 

как в наши дни 

вошел водопровод, 

сработанный 

еще рабами Рима. 

В курганах книг, 

похоронивших стих, 

железки строк случайно обнаруживая, вы 

с уважением 

ощупывайте их, 

как старое, 

но грозное оружие. 

Я 

ухо 

словом 

не привык ласкать; 

ушку девическому 

в завиточках волоска 

с полупохабщины 

не разалеться тронуту. Парадом развернув 

моих страниц войска, 

я прохожу 

по строчечному фронту. 

Стихи стоят 

свинцово-тяжело, 

готовые и к смерти 

и к бессмертной славе. Поэмы замерли, 

к жерлу прижав жерло 

нацеленных 

зияющих заглавий. 

Оружия 

любимейшего 

род, 

готовая 

рвануться в гике, 

застыла 

кавалерия острот, 

поднявши рифм 

отточенные пики. 

И все 

поверх зубов вооруженные войска, что двадцать лет в победах 

пролетали, 

до самого 

последнего листка 

я отдаю тебе, 

планеты пролетарий. 

Рабочего 

громады класса враг — 

он враг и мой, 

отъявленный и давний. 

Велели нам 

идти 

под красный флаг 

года труда 

и дни недоеданий. 

Мы открывали 

Маркса 

каждый том, 

как в доме 

собственном 

мы открываем ставни, 

но и без чтения 

мы разбирались в том, 

в каком идти, 

в каком сражаться стане. 

Мы 

диалектику 

учили не по Гегелю. 

Бряцанием боев 

она врывалась в стих, 

когда 

под пулями 

от нас буржуи бегали, 

как мы 

когда-то 

бегали от них. 

Пускай 

за гениями 

безутешною вдовой 

плетется слава 

в похоронном марше — 

умри, мой стих, 

умри, как рядовой, 

как безымянные 

на штурмах мерли наши! 

Мне наплевать 

на бронзы многопудье, 

мне наплевать 

на мраморную слизь. 

Сочтемся славою — 

ведь мы свои же люди,— 

пускай нам 

общим памятником будет 

построенный 

в боях 

социализм. 

Потомки, 

словарей проверьте поплавки: 

из Леты 

выплывут 

остатки слов таких, 

как «проституция», 

«туберкулез», 

«блокада». 

Для вас, 

которые 

здоровы и ловки, 

поэт 

вылизывал 

чахоткины плевки 

шершавым языком плаката. 

С хвостом годов 

я становлюсь подобием 

чудовищ 

ископаемо-хвостатых. 

Товарищ жизнь, 

давай 

быстрей протопаем, 

протопаем 

по пятилетке 

дней остаток. 

Мне 

и рубля 

не накопили строчки, 

краснодеревщики 

не слали мебель на дом. 

И кроме 

свежевымытой сорочки, 

скажу по совести, 

мне ничего но надо. 

Явившись 

в Це Ка Ка 

идущих 

светлых лет, 

над бандой 

поэтических 

рвачей и выжиг 

я подыму, 

как большевистский партбилет, 

все сто томов 

моих 

партийных книжек. 

1929-1930