Дело Артамоновых 2

Дело Артамоновых

Автор: Горький М.

ДЕЛО АРТАМОНОВЫХ 

РОМЕНУ РОЛЛАНУ ЧЕЛОВЕКУ, ПОЭТУ 

I 

Года через два после воли, за обедней в день преображения господня, прихожане церкви Николы на Тычке заметили чужого, — ходил он в тесноте людей, невежливо поталкивая их, и ставил богатые свечи пред иконами, наиболее чтимыми в городе Дрёмове. Мужчина могучий, с большою, колечками, бородой, сильно тронутой проседью, в плотной шапке черноватых, по-цыгански курчавых волос, носище крупный, из-под бугристых, густых бровей дерзко смотрят серые, с голубинкой, глаза, и было отмечено, что когда он опускал руки, широкие ладони его касались колен. 

Ко кресту он подошел в ряду именитых горожан; это особенно не понравилось им, и, когда обедня отошла, виднейшие люди Дремова остановились на паперти поделиться мыслями о чужом человеке. Одни говорили — прасол, другие — бурмистр, а городской староста Евсей Баймаков, миролюбивый человек плохого здоровья, но хорошего сердца, сказал, тихонько покашливая: 

— Уповательно — из дворовых людей, егерь или что другое по части барских забав. 

А суконщик Помялов, по прозвищу Вдовый Таракан, суетливый сластолюбец, любитель злых слов, человек рябой и безобразный, недоброжелательно выговорил: 

— Видали, — лапы-те у него каковы длинны? Вон как идет, будто это для него на всех колокольнях звонят. 

Широкоплечий носатый человек шагал вдоль улицы твердо, как по своей земле; одет в синюю поддевку добротного сукна, в хорошие юфтовые сапоги, руки сунул в карманы, локти плотно прижал к бокам. Поручив просвирне Ерданской узнать подробно, кто этот человек, горожане разошлись, под звон колоколов, к пирогам, приглашенные Помяловым на вечерний чай в малинник к нему. 

После обеда другие дремовцы видели неведомого человека за рекою, на "Коровьем языке", на мысу, земле князей Ратских; ходил человек в кустах тальника, меряя песчаный мыс ровными широкими шагами, глядел из-под ладони на город, на Оку и на петлисто запутанный приток ее, болотистую речку Ватаракшу. В Дремове живут люди осторожные, никто из них не решился крикнуть ему, спросить: кто таков и что делает? Но все-таки послали будочника Машку Ступу, городского шута и пьяницу; бесстыдно, при всех людях и не стесняясь женщин, Ступа снял казенные штаны, а измятый кивер оставил на голове, перешел илистую Ватаракшу вброд, надул свой пьяный животище, смешным, гусиным шагом подошел к чужому и, для храбрости, нарочито громко спросил: 

— Кто таков? 

Не слышно было, как ответил ему чужой, но Ступа тотчас же возвратился к своим людям и рассказал: 

— Спросил он меня: "Что ж ты это какой безобразный?" Глазищи у него злые, похож на разбойника. 

Вечером, в малиннике Помялова, просвирня Ерданская, зобатая женщина, знаменитая гадалка и мудрица, вытаращив страшные глаза, доложила лучшим людям: 

— Зовут — Илья, прозвище — Артамонов, сказал, что хочет жить у нас для своего дела, а какое дело — не допыталась я. Приехал по дороге из Воргорода, тою же дорогой и отбыл в три часа, в четвертом. 

Так ничего особенного и не узнали об этом человеке, и было это неприятно, как будто кто-то постучал ночью в окно и скрылся, без слов предупредив о грядущей беде. 

Прошло недели три, и уже почти затянуло рубец в памяти горожан; вдруг этот Артамонов явился сам-четверт прямо к Баймакову и сказал, как топором рубя: 

— Вот тебе, Евсей Митрич, новые жители под твою умную руку. Пожалуй, помоги мне укрепиться около тебя на хорошую жизнь. 

Дельно и кратко рассказал, что он человек князей Ратских из курской их вотчины на реке Рати; был у князя Георгия приказчиком, а, по воле, отошел от него, награжден хорошо и решил свое дело ставить: 

фабрику полотна. Вдов, детей зовут: старшего — Петр, горбатого — Никита, а третий — Олешка, племянник, но — усыновлен им, Ильёй. 

— Лен мужики наши мало сеют, — раздумчиво заметил Баймаков. 

— Заставим сеять больше. 

Голос Артамонова был густ и груб, говорил он, точно в большой барабан бил, а Баймаков всю свою жизнь ходил по земле осторожно, говорил тихо, как будто боясь разбудить кого-то страшного. Мигая ласковыми глазами печального сиреневого цвета, он смотрел на ребят Артамонова, камеино стоявших у двери; 

все они были очень разные: старший — похож на отца, широкогрудый, брови срослись, глаза маленькие, медвежьи, у Никиты глаза девичьи, большие и синие, как его рубаха, Алексей — кудрявый, румяный красавец, белокож, смотрит прямо и весело. 

— В солдаты одного? — спросил Баймаков. 

— Нет, мне дети самому нужны; квитанцию имею. И, махнув на детей рукою, Артамонов приказал: 

— Выдьте вон. 

А когда они тихо, гуськом один за другим и соблюдая старшинство, вышли, он, положив на колено Баймакова тяжелую ладонь, сказал: 

— Евсей Митрич, я заодно и сватом к тебе: отдай дочь за старшего моего. 

Баймаков даже испугался, привскочил на скамье, замахал руками. 

— Что ты, бог с тобой! Я тебя Впервые вижу, кто ты есть — не знаю, а ты — эко! Дочь у меня одна, замуж ей рано, да ты и не видал ее, не знаешь — какова... Что ты? 

Но Артамонов, усмехаясь в курчавую бороду, сказал: 

— Про меня — спроси исправника, он князю моему довольно обязан, и ему князем писано, чтоб чинить мне помощь во всех делах. Худого — не услышишь, вот те порука — святые иконы. Дочь твою я знаю, я гут, у тебя в городе, всё знаю, четыре раза неприметно был, всё выспросил. Старший мой тоже здесь бывал и дочь твою видел — не беспокойся! 

Чувствуя себя так, точно на него медведь навалился, Баймаков попросил гостя: 

— Ты погоди... 

— Недолго — могу, а долго годить — года не годятся, — строго сказал напористый человек и крикнул в окно, на двор: 

— Идите, кланяйтесь хозяину. 

Когда они, простясь, ушли, Баймаков, испуганно глядя на иконы, трижды перекрестился, прошептал: 

— Господи-помилуй! Что за люди? Сохрани от беды. 

Он поплелся, пристукивая палкой, в сад, где, под липой, жена и дочь варили варенье. Дородная, красивая жена спросила: 

— Какие это молодцы на дворе стояли, Митрич? 

— Неизвестно. А где Наталья? 

— За сахаром пошла в кладовку. 

— За сахаром, — сумрачно повторил Баймаков, опускаясь на дерновую скамью. — Сахар. Нет, это вправду говорят: от воли — большое беспокойство будет людям. 

Присмотревшись к нему, жена спросила тревожно: 

— Ты — что? Опять неможется? 

— Душа у меня взныла. Думается — человек этот пришел сменить меня на земле. Жена начала утешать его. 

— Полно-ко! Мало ли теперь людей из деревень в город идет. 

— То-то и есть. что идут. Я тебе покаместь ничего не скажу, дай — подумаю... 

Через пятеро суток Баймаков слег в постель, а через двенадцать — умер, и его смерть положила еще более густую тень на Артамонова с детьми. За время болезни старосты Артамонов дважды приходил к нему, они долго беседовали один на один; во второй раз Баймаков позвал жену и, устало сложив руки на груди, сказал: 

— Вот — с ней говори, а я уж, видно, в земных делах не участник. Дайте — отдохну. 

— Пойдем-ка со мной, Ульяна Ивановна, — приказал Артамонов и, не глядя, идет ли хозяйка за ним, вышел из комнаты. 

— Иди, Ульяна; уповательно — это судьба, — тихо посоветовал староста жене, видя, что она не решается следовать за гостем. Она была женщина умная, с характером, не подумав — ничего не делала, а тут вышло как-то так, что через час времени она, возвратясь к мужу, сказала, смахивая слезы движением длинных, красивых ресниц: 

— Что ж, Митрич, видно, и впрямь — судьба; благослови дочь-то. 

Вечером она подвела к постели мужа пышно одетую дочь, Артамонов толкнул сына, парень с девушкой, не глядя друг на друга, взялись за руки, опустились на колени, склонив головы, а Баймаков, задыхаясь, накрыл их древней, отеческой иконой в жемчугах: 

— Во имя отца и сына... Господи, не оставь милостью чадо мое единое! 

И строго сказал Артамонову: 

— Помни, — на тебе ответ богу за дочь мою! Тот поклонился ему, коснувшись рукою пола. 

— Знаю. 

И, не сказав ни слова ласки будущей снохе, почта не глядя на нее и сына, мотнул головою к двери: 

— Идите. 

А когда благословленные ушли, он присел на постель больного, твердо говоря: 

— Будь покоен, всё пойдет, как надо. Я — тридцать семь лет безнаказанно служил князьям моим, а человек — не бог, человек — не милостив, угодить ему трудно. И тебе, сватья Ульяна, хорошо будет, станешь вместо матери парням моим, а им приказано будет уважать тебя. 

Баймаков слушал, молча глядя в угол. на иконы, и плакал, Ульяна тоже всхлипывала, а этот человек говорил с досадой: 

— Эх, Евсей Митрич, рано ты отходишь, не сберег себя. Мне бы ты вот как нужен, позарез! 

Он шаркнул рукою поперек бороды, вздохнул шумно. 

— Знаю я дела твои: честен ты и умен достаточно, пожить бы тебе со мной годов пяток, заворотили бы мы дела, — ну — воля божья! 

Ульяна жалобно крикнула: 

— Что ты, ворон, каркаешь, что ты нас пугаешь? Может, еще... 

Но Артамонов встал и поклонился в пояс Баймакову, как мертвому: 

— Спасибо за доверие. Прощайте, мне надо на Оку, там барка с хозяйством пришла. 

Когда он ушел, Баймакова обиженно завыла: 

— Облом деревенский, нареченной сыну невесте словечка ласкового не нашел сказать! 

Муж остановил ее: 

— Не ной, не тревожь меня. 

И сказал, подумав: 

— Ты — держись его; этот человек, уповательно, лучше наших. 

Баймакова почетно хоронил весь город, духовенство всех пяти церквей. Артамоновы шли за гробом вслед за женой и дочерью усопшего; это не понравилось горожанам; горбун Никита, шагавший сзади своих, слышал, как в толпе ворчали: 

— Неизвестно кто, а сразу на первое место лезет. 

Вращая круглыми глазами цвета дубовых желудей, Помялов нашептывал: 

— И Евсей, покойник, и Ульяна — люди осторожные, зря они ничего не делали, стало быть, тут есть тайность, стало быть, соблазнил их чем-то коршун этот, иначе они с ним разве породнились бы? 

— Да-а, темное дело. 

— Я и говорю-темное. Наверно-фальшивые деньги. А ведь каким будто праведником жил Баймаков-то, а? 

Никита слушал, склоня голову, и выгибал горб, как бы ожидая удара. День был ветреный, ветер дул вслед толпе, и пыль. поднятая сотнями ног, дымным облаком неслась вслед за людьми, густо припудривая намасленные волосы обнаженных голов. Кто-то сказал: 

— Гляди, как Артамонова нашей пылью наперчило, — посерел, цыган... 

На десятый день после похорон мужа Ульяна Баймакова с дочерью ушла в монастырь, а дом свой сдала Артамонову. Его и детей точно вихрем крутило, с утра до вечера они мелькали у всех на глазах, быстро шагая по всем улицам, торопливо крестясь на церкви; отец был шумен и неистов, старший сын угрюм, молчалив, и, видимо, робок или застенчив, красавец Олешка — задорен с парнями и дерзко подмигивал девицам, а Никита с восходом солнца уносил острый горб свой за реку, на "Коровий язык", куда грачами слетелись плотники, каменщики, возводя там длинную кирпичную казарму и, в стороне от нее, над Окою, двухэтажный большой дом из двенадцативершковых бревен, — дом, похожий на тюрьму. Вечерами жители Дремова, собравшись на берегу Ватаракши, грызли семена тыквы и подсолнуха, слушали храп и визг пил, шарканье рубанков, садкое тяпанье острых топоров и насмешливо вспоминали о бесплодности построения Вавилонской башни, а Помялов утешительно предвещал чужим людям всякие несчастия: 

— Весною вода подтопит безобразные постройки эти. И — пожар может быть: плотники курят табак, а везде — стружка. 

Чахоточный поп Василий вторил ему: 

— На песце строят. 

— Нагонят фабричных — пьянство начнется, воровство, распутство. 

Огромный, налитый жиром, раздутый во все стороны мельник и трактирщик Лука Барский хриплым басом утешал: 

— Людей больше — кормиться легче. Ничего, пускай работают люди. 

Очень смешил горожан Никита Артамонов; он вырубил и выкорчевал на большом квадрате кусты тальника, целые дни черпал жирный ил Ватаракши, резал торф на болоте и, подняв горб к небу, возил торф тачкой, раскладывая по песку черными кучками. 

— Огород затевает, — догадались горожане. — Экой дурак! Разве песок удобришь? 

На закате солнца, когда Артамоновы гуськом, отец впереди, переходили вброд через реку и на зеленоватую воду ее ложились их тени, Помялов указывал; 

— Глядите, глядите, — стень-то какая у горбатого! И все видели, что тень Никиты, который шел третьим, необычно трепетна и будто тяжелее длинных теней братьев его. Как-то после обильного дождя вода в реке поднялась, и горбун, запнувшись за водоросли или оступясь в яму, скрылся под водою. Все зрители на берегу отрадно захохотали, только Ольгушка Орлова, тринадцатилетняя дочь пьяницы часовщика, крикнула жалобно: 

— Он, он — утонет! 

Ей дали подзатыльник: 

— Не ори зря. 

Алексей, идя последним, нырнул, схватил брата, поставил на ноги, а когда они, оба мокрые, выпачканные илом, поднялись на берег, Алексей пошел прямо на жителей, так что они расступились пред ним, и кто-то боязливо сказал: 

— Ишь ты, звереныш... 

— Не любят нас, — заметил Петр; отец, на ходу взглянул в лицо ему: 

— Дай срок — полюбят. И обругал Никиту: 

— Ты, чучело! Гляди под ноги, не смеши народ. Нам не на смех жить, барабан! 

Жили Артамоновы ни с кем не знакомясь, хозяйство их вела толстая старуха, вся в черном, она повязывала голову черным платком так, что концы его торчали рогами, говорила каким-то мятым языком, мало и непонятно, точно не русская; от нее ничего нельзя было узнать об Артамоновых. 

— Монахами притворяются, разбойники... Дознано было, что отец и старший сын часто ездят по окрестным деревням, подговаривая мужиков сеять лен. В одну из таких поездок на Илью Артамонова напали беглые солдаты, он убил одного из них кистенем, двухфунтовой гирей, привязанной к сыромятному ремню, другому проломил голову, третий убежал. Исправник похвалил Артамонова за это, а молодой священник бедного Ильинского прихода наложил эпитимью за убийство — сорок ночей простоять в церкви на молитве. 

Осенними вечерами Никита читал отцу и братьям жития святых, поучения отцов церкви, но отец часто перебивал его: 

— Высока премудрость эта, не досягнуть ее нашему разуму. Мы — люди чернорабочие, не нам об этом думать, мы на простое дело родились. Покойник князь Юрий семь тысяч книг перечитал и до того в мысли эти углубился, что и веру в бога потерял. Все земли объездил, у всех королей принят был — знаменитый человек! А построил суконную фабрику — не пошло дело. И — что ни затевал, не мог оправдать себя. Так всю жизнь и прожил на крестьянском хлебе. 

Говоря, он произносил слова четко, задумывался, прислушиваясь к ним, и снова поучал детей: 

— Вам жить — трудно будет, вы сами себе закон и защита. Я вот жил не своей- волей, а — как ведено. И вижу: не так надо, а поправить не могу, дело не мое, господское. Не только сделать по-своему боялся, а даже и думать не смел, как бы свой разум не спутать с господским. Слышишь, Петр? 

— Слышу. 

— То-то. Понимай. Живет человек, а будто нет его. Конечно, и ответа меньше, не сам ходишь, тобой правят. Без ответа жить легче, да — толку мало. 

Иногда он говорил час и два, всё спрашивая: слушают ли дети? Сидит на печи, свеся ноги, разбирая пальцами колечки бороды, и, не торопясь, кует звено за звеном цепи слов. В большой чистой кухне теплая темнота, за окном посвистывает вьюга, шёлково гладит стекло, или трещит в синем холоде мороз. Петр, сидя у стола перед сальной свечою, шуршит бумагами, негромко щелкает косточками счет, Алексей помогает ему, Никита искусно плетет корзины из прутьев. 

— Вот — воля нам дана царем-государем. Это надо понять: в каком расчете воля? Без расчета и овцу из хлева не выпустишь, а тут — весь народ, тысячи тысяч, выпущен. Это значит: понял государь — с господ немного возьмешь, они сами всё проживают. Георгий, князь, еще до воли, сам догадался, говорил мне: подневольная работа — невыгодна. Вот и оказано нам доверие для свободной работы. Теперь и солдат не двадцать пять лет ружье таскать будет, а-иди-ка, работай! Теперь всяк должен показать себя, к чему годен. Дворянству — конец подписан, теперь вы сами дворяне, — слышите? 

Ульяна Баймакова прожила в монастыре почти три месяца, а когда вернулась домой, Артамонов на другой же день спросил ее: 

— Скоро свадьбу состроим? 

Она возмутилась, сердито сверкнув глазами. 

— Что ты, опомнись! Полугода не прошло со смерти отца, а ты... Али греха не знаешь? 

Но Артамонов строго остановил ее: 

— Греха я тут, сватья, не вижу. То ли еще господа делают, а бог терпит. У меня — нужда; Петру хозяйка требуется. 

Потом он спросил: сколько у нее денег? 

Она ответила: 

— Больше пятисот не дам за дочерью! 

— Дашь и больше, — уверенно и равнодушно сказал большой мужик, в упор глядя на нее. 

Они сидели за столом друг против друга, Артамонов-облокотись, запустив пальцы обеих рук в густую шерсть бороды, женщина, нахмурив брови, опасливо выпрямилась. Ей было далеко за тридцать, но она казалась значительно моложе, на ее сытом, румяном лице строго светились сероватые умные глаза. Артамонов встал, выпрямился. 

— Красивая ты, Ульяна Ивановна. 

-Еще чего скажешь? -сердито и насмешливо спросила она. 

— Ничего не скажу. 

Он ушел неохотно, тяжко шаркая ногами, а Байма-кова, глядя вслед ему и, кстати, скользнув глазами по льду зеркала, шепнула с досадой: 

— Бес бородатый. Ввязался... 

Чувствуя себя в опасности пред этим человеком, она пошла наверх к дочери, но Натальи не оказалось там; взглянув в окно, она увидала дочь на дворе у ворот, рядом с нею стоял Петр; Баймакова быстро сбежала по лестнице и, стоя на крыльце, крикнула: 

— Наталья — домой! 

Петр поклонился ей. 

— Не порядок это, молодец хороший, без матери беседовать с девицей, чтобы впредь не было этого! 

— Она мне нареченная, — напомнил Петр. 

— Всё едино; у нас свои обычаи, — сказала Баймакова, но спросила себя: "Что это я рассердилась? Молодым да не миловаться. Нехорошо как. Будто позавидовала дочери". 

В комнате она больно дернула дочь за косу, все-таки запретив ей говорить с женихом с глаза на глаз. 

— Хоть он и благословенный тебе, да еще-либо дождик, либо снег, либо — будет, либо — нет, — сурово сказала она. 

Темная тревога мутила ее мысли; через несколько дней она пошла к Ерданской погадать о будущем, — к знахарке, зобатой, толстой, похожей на колокол, все женщины города сносили свои грехи, страхи и огорчения. 

— Тут гадать не о чем, — сказала Ерданская, — я тебе, душа, прямо скажу: ты за этого человека держись. У меня не зря глаза на лоб лезут, — я людей знаю, я их проникаю, как мою колоду карт. Ты гляди, как он удачлив, все дела у него шаром катятся, нашито мужики только злые слюни пускают от зависти к нему. Нет, душа, ты его не бойся, он не лисой живет, а медведем. 

— То-то что медведем, — согласилась вдова и, вздохнув, рассказала гадалке: 

— Боюсь; с первого раза, когда он посватал дочь, — испугалась. Вдруг, как будто из тучи упал, никому неведом, и в родню полез. Разве эдак-то бывает? Помню, говорит он, а я гляжу в наглые глазищи его и на все слова дакаю, со всем соглашаюсь, словно он меня за горло взял. 

— Это значит: верит он силе своей, — объяснила премудрая просвирня. 

Но всё это не успокоило Баймакову, хотя знахарка, провожая ее из своей темной комнаты, насыщенной душным запахом лекарственных трав, сказала на прощанье: 

— Помни: дураки только в сказках удачливы... Подозрительно громко хвалила она Артамонова, так громко и много, что казалась подкупленной. А вот большая, темная и сухая, как соленый судак, Матрена Барская говорила иное: 

— Весь город стоном стонет, Ульяна, про тебя; как это не боишься ты этих пришлых? Ой, гляди! Недаром один парень горбат, не за мал грех родителей уродом родился... 

Трудно было вдове Баймаковой, и всё чаще она поколачивала дочь, сама чувствуя, что без причины злится на нее. Она старалась как можно реже видеть постояльцев, а люди эти всё чаще становились против ее, затемняя жизнь тревогой. 

Незаметно подкралась зима, сразу обрушилась на город гулкими метелями, крепкими морозами, завалила улицы и дома сахарными холмами снега, надела ватные шапки на скворешни и главы церквей, заковала белым железом реки и ржавую воду болот; на льду Оки начались кулачные бои горожан с мужиками окрестных деревень. Алексеи каждый праздник выходил на бой и каждый раз возвращался домой злым и битым. 

— Что, Олеша? — спрашивал Артамонов. — Видно, здесь бойцы ловчее наших? 

Растирая кровоподтеки медной монетой или кусками льда, Алексей угрюмо отмалчивался, поблескивая ястребиными глазами, но Петр однажды сказал:— Алексей дерется лихо, это его свои, городские, бьют. 

Илья Артамонов, положив кулак на стол, спросил: 

— За что? 

— Не любят. 

— Его? 

— Всех нас, заедино. 

Отец ударил кулаком по столу, так что свеча, выскочив из подсвечника, погасла; в темноте раздалось рычание: 

— Что ты мне, словно девка, всё про любовь говоришь? Чтоб не слыхал я этих слов! Зажигая свечу, Никита тихо сказал: 

— Не надо бы Олеше ходить на бои. 

— Это-чтобы люди смеялись: испугался Артамонов! Ты — молчи, пономарь! Сморчок. 

Изругав всех, Илья через несколько дней, за ужи" ном, сказал ворчливо-ласково: 

— Вам бы, ребята, на медведей сходить, забава хорошая! Я хаживал с князь Георгием в рязанские леса, на рогатину брали хозяев, интересно! 

Воодушевясь, он рассказал несколько случаев удачной охоты и через неделю пошел с Петром и Алексеем в лес, убил матерого медведя, старика. Потом пошли одни братья и подняли матку, она оборвала Алексею полушубок, оцарапала бедро; братья все-таки одолели ее и принесли в город пару медвежат, оставив убитого зверя в лесу, волкам на ужин. 

— Ну, как твои Артамоновы живут? — спрашивали Баймакову горожане. 

— Ничего, хорошо. 

— Зимой свинья смирна, — заметил Пемялов. 

Вдова, не веря себе, начала чувствовать, что с некоторой поры враждебное отношение к Артамоновым обижает ее, неприязнь к ним окутывает и ее холодом. Она видела, что Артамоновы живут трезво, дружно, упрямо делают свое дело и ничего худого неприметно за ними. Зорко следя за дочерью и Петром, она убедилась, что молчаливый коренастый парень ведет себя не по возрасту серьезно, не старается притиснуть Наталью в темном углу, щекотать ее и шептать на ухо зазорные слова, как это делают городские женихи. Ее несколько тревожило непонятное, сухое, но бережное и даже как будто ревнивое отношение Петра к дочери. 

"Не ласков будет муженек". 

Но однажды, спускаясь с лестницы, она услыхала внизу, в сенях, голос дочери: 

— Опять на медведя пойдете? 

— Собираемся. А что? 

— Опасно, Алешу-то задел зверь. 

— Сам виноват — не горячись. Значит — думаете обо мне? 

— Я про вас ничего не сказала. "Ишь ты, шельма, — подумала мать, улыбаясь и вздохнув. — А он — простак". 

Илья Артамонов всё настойчивее говорил ей: 

— Поторопись со свадьбой, а то они сами поторопятся. 

Она видела, что надо торопиться, девушка плохо спала по ночам и не могла скрыть, что ее томит телесная тоска. На Пасху она снова увезла ее в монастырь, а через месяц, воротясь домой, увидала, что запущенный сад ее хорошо прибран, дорожки выполоты, лишаи с деревьев сняты, ягодник подрезан и подвязан, — и всё было сделано опытной рукою. Спускаясь по дорожке к реке, она заметила Никиту, — горбун чинил плетень, подмытый весенней водою. Из-под холщовой, длинной, ниже колен, рубахи жалобно торчали кости горба, почти скрывая большую голову в прямых светлых волосах; чтоб волосы не падали на лицо, Никита повязал их веткой березы. Серый среди сочно-зеленой листвы, он был похож на старичка-отшельника, самозабвенно увлеченного работой; взмахивая серебряным на солнце топором, он ловко затесывал кол и тихонько напевал, тонким голосом девушки, что-то церковное. За плетнем зеленовато блестела шёлковая вода, золотые отблески солнца карасями играли в ней. 

— Бог в помощь, — неожиданно для себя умиленно сказала женщина; блеснув на нее мягким светом синих глаз, Никита ласково отозвался: 

— Спаси бог. 

— Это ты сад убрал? 

— Я. 

— Хорошо убрал. Любишь сады? 

Стоя на коленях, он кратко рассказал, что с девяти лет был отдан князем барином в ученики садовнику, а теперь ему девятнадцать. 

"Горбат, а будто не злой", — подумала женщина. 

Вечером, когда она с дочерью пила чай у себя наверху, Никита встал в двери с пучком цветов в руке и с улыбкой на желтоватом, некрасивом и невеселом лице. 

— Извольте принять букет. 

— Зачем это? — удивилась Баймакова, подозрительно рассматривая красиво подобранные цветы и травы. 

Никита объяснил ей, что у господ своих он обязан был каждое утро приносить цветы княгине. 

— Вот как, — сказала Баймакова и, немножко зарумянивши сь, гордо подняла голову: — Али я похожа на княгиню? Она, поди-ка, красавица? 

— Так ведь и вы тоже. 

Еще более покраснев, Баймакова подумала: 

"Не отец ли научил его?" 

— Ну, спасибо за почет, — сказала она, но к чаю не пригласила Никиту, а когда он ушел, подумала вслух: 

— Хороши глаза у него; не отцовы, а материны, должно быть. И вздохнула. 

— Видно — судьба нам с ними жить. 

Она не очень уговаривала Артамонова подождать со свадьбой до осени, когда исполнится год со дня смерти мужа ее, но решительно заявила свату: 

— Только ты, сударь, Илья Васильевич, отступись от этого дела, дай мне устроить всё по-нашему, по-хорошему, по-старинному. Это и тебе выгодно, сразу войдешь во все лучшие наши люди, на виду встанешь. 

— Ну, — горделиво замычал Артамонов, — меня и без этого издали видно. 

Обиженная его заносчивостью, она сказала: 

— Тебя здесь не любят. 

— Ну, бояться станут. 

И, ухмыляясь, пожав плечами: 

— Вот и Петр тоже всё про любовь поет. Чудаки вы... 

— Да и на меня нелюбовь эта заметно падает. 

— Ты, сватья, не беспокойся! 

Артамонов поднял длинную лапу, докрасна сжав пальцы в кулак. 

— Я людей обламывать умею, вокруг меня недолго попрыгаешь. Я обойдусь и без любови... 

Женщина промолчала, думая с жуткой тревогой: "Экой зверь". 

И вот уютный дом ее наполнен подругами дочери, девицами лучших семей города; все они пышно одеты в старинные парчовые сарафаны, с белыми пузырями рукавов из кисеи и тонкого полотна, с проймами и мордовским шитьем шелками, в кружевах у запястий, в козловых и сафьяновых башмаках, с лентами в длинных девичьих косах. Невеста, задыхаясь, — в тяжелом, серебряной парчи, сарафане с вызолоченными ажурными пуговицами от ворота до подола, в шушуне золотой парчи на плечах, в белых и голубых лентах; она сидит, как ледяная, в переднем углу и, отирая кружевным платком потное лицо, звучно "стиховодит": 

По лугам, по зелены-им, 

По цветам, по лазоревым, 

Разлилася вода вешняя, 

Студена вода, ой, мутная... 

Подруги голосно и дружно подхватывают замирающий стон девичьей жалобы: 

Посылают меня, девицу, 

Посылают меня по воду, 

Меня босу, необутую... 

Он, нагую, неодетуюНевидимый в толпе девиц, хохочет и кричит Алексей: 

— Это-смешная песня! Засовали девицу в парчу, как индюшку в жестяное ведро, а — кричите: нага, неодета! 

Близко к невесте сидит Никита, новая синяя поддевка уродливо и смешно взъехала с горба на затылок, его синие глаза широко раскрыты и смотрят на Наталью так странно, как будто он боится, что девушка сейчас растает, исчезнет. В двери стоит, заполняя всю ее, Матрена Барская и, ворочая глазами, гудит глубоким басом: 

— Не жалобно поете, девицы. 

Шагнув широким шагом лошади, она строго внушает, как надо петь по старине, с каким трепетом надо готовиться к венцу. 

— Сказано: "За мужем — как за каменной стеной", так вы знайте: крепка стена — не проломишь, высока — не перескочишь. 

Но девицы плохо слушают ее, в комнате тесно, жарко, толкая старуху, они бегут во двор, в сад; среди них, как пчела в цветах, Алексей в шёлковой золотистой рубахе, в плисовых шароварах, шумный и веселый, точно пьян. 

Обиженно надув толстые губы, выпучив глаза, высоко приподняв спереди подол штофной юбки. Барская, тучей густого дыма, поднимается наверх, к Ульяне, и пророчески говорит: 

— Весела дочь у тебя, не по правилу это, не по обычаю. Веселому началу — плохой конец! 

Баймакова озабоченно роется в большом кованом сундуке, стоя на коленях пред ним; вокруг ее на полу, на постели разбросаны, как в ярмарочной лавке, куски штофа, канауса, московского кумача, кашмировые шали, ленты, вышитые полотенца; широкий луч солнца лежит на ярких тканях, и они разноцветно горят, точно облако на вечерней заре. 

— Не порядок это-жить жениху до венца в невестином доме, надо было выехать Артамоновым... 

— Говорила бы раньше, поздно теперь говорить об этом, — ворчит Ульяна, наклоняясь над сундуком, чтобы спрятать огорченное лицо, и слышит басовитый голос: 

— Про тебя был слух, что ты — умная, вот я и молчала. Думала — сама догадаешься. Мне — что? Мне — была бы правда сказана, люди не примут — господь зачтет. 

Барская стоит, как монумент, держа голову неподвижно, точно чашу, до краев полную мудрости; не дождавшись ответа, она вылезает за дверь, а Ульяна, стоя на коленях в цветном пожаре тканей, шепчет в тоске и страхе: 

— Господи — помоги! Не лиши разума. Снова шорох у двери, она поспешно сунула голову в сундук, чтобы скрыть слезы, Никита в двери: 

— Наталья Евсевна послала узнать, не надо ли вам помощи в чем-нибудь. 

— Спасибо, милый... 

— На кухне Ольгунька Орлова патокой облилась. 

— Да — что ты? Умненькая девчоночка, — вот бы тебе невеста... 

— Кто пойдет за меня... 

А в саду, под липой, за круглым столом сидят, пьют брагу Илья Артамонов, Гаврила Барский, крестный отец невесты, Помялов и кожевник Житейкин, человек с пустыми глазами, тележник Воропонов; прислонясь к стволу липы, стоит Петр, темные волосы его обильно смазаны Маслом и голова кажется железной, он почтительно слушает беседу старших. 

— Обычаи у вас другие, — задумчиво говорит отец, а Помялов хвастается: 

— Мы жа тут коренной народ. Велика Русь! 

— И мы — не пристяжные. 

— Обычаи у нас древние... 

— Мордвы много, чуваш... 

С визгом и смехом, толкаясь, вбежали в сад девицы и, окружив стол ярким венком сарафанов, запели величанье: 

Ой, свату великому, 

Да Илье-то бы Васильевичу, 

На ступень ступить — нога сломить, 

На другу ступить-друга сломить, 

А на третью — голова свернуть. 

— Вот так честят! — удивленно вскричал Артамонов, обращаясь к сыну, — Петр осторожно усмехнулся, поглядывая на девиц и дергая себя за ухо. 

— А ты-слушай! — советует Барский и хохочет. 

Того мало свату нашему 

Да похитчику девичьему... 

— Еще мало? — возбуждаясь, кричит Артамонов, видимо смущенный, постукивая пальцами по столу. 

А девицы яростно поют: 

С хором бы тя о борону, 

Да с горы бы тя о каменье, 

Чтобы ты нас не обманывал, 

Не хвалил бы, не нахваливал 

Чужедальние стороны, 

Нелюдимые слободы, — 

Они горем насеяны. 

Да слезами поливаны... 

— Вот оно к чему! — обиженно вскричал Артамонов. — Ну, я, девицы, не во гнев вам, свою-то сторону все-таки похвалю: у нас обычаи помягче, народ поприветливее. У нас даже поговорка сложена: "Свапа да Усожа— в Сейм текут; слава тебе, боже, — не в Оку!" 

— Ты — погоди, ты еще не знаешь нас, — не то хвастаясь, не то угрожая, сказал Барский. — Ну, одари девиц!

— Сколько ж им дать? 

— Сколько душе не жалко. 

Но когда Артамонов дал девицам два серебряных рубля, Помялов сердито сказал: 

— Широко даешь, бахвалишься! 

— Ну и трудно угодить на вас! — тоже гневно крикнул Илья, Барский оглушительно захохотал, а Житейкин рассыпал в воздухе смешок, мелкий и острый. 

Девичник кончился на рассвете, гости разошлись, почти все в доме заснули, Артамонов сидел в саду с Петром и Никитой, гладил бороду и говорил негромко, оглядывая сад, щупая глазами розоватые облака: 

— Народ — терпкий. Нелюбезный народ. Уж ты, Петруха, исполняй всё, что теща посоветует, хоть и бабьи пустяки это, а — надо! Алексей пошел девок провожать? Девкам он — приятен, а парням — нет. Злобно смотрит на него сынишка Барского... н-да! Ты, Никита, поласковее будь, ты это умеешь. Послужи отцу замазкой, где я трещину сделаю, ты — заткни. 

Заглянув одним глазом в большой деревянный жбан, он продолжал угрюмо: 

— Всё вылакали; пьют, как лошади. Что думаешь, Петр? 

Перебирая в руках шёлковый пояс, подарок невесты, сын тихо сказал: 

— В деревне — проще, спокойнее жить. 

— Ну... Чего проще, коли день проспал... 

— Тянут они со свадьбой. 

— Потерпи. 

И вот наступил для Петра большой, трудный день. Петр сидит в переднем углу горницы, зная, что брови его сурово сдвинуты, нахмурены, чувствуя, что это нехорошо, не красит его в глазах невесты, но развести бровей не может, они точно крепкой ниткой сшиты. Исподлобья поглядывая на гостей, он встряхивает волосами, хмель сыплется на стол и на фату Натальи, она тоже понурилась, устало прикрыв глаза, очень бледная, испугана, как дитя, и дрожит от стыда. 

— Горько! — в двадцатый раз ревут красные волосатые рожи с оскаленными зубами. 

Петр поворачивается, как волк, не сгибая шеи, приподнимает фату и сухими губами, носом тычется в щеку, чувствуя атласный холод ее кожи, пугливую дрожь плеча; ему жалко Наталью и тоже стыдно, а тесное кольцо подвыпивших людей орет: 

— Не умеешь, парень! 

— В губы цель! 

— Эх, я бы вот поцеловал... Пьяный женский голос визжит: 

— Я те поцелую! 

— Горько! — рычит Барский. 

Сцепив зубы, Петр прикладывается к влажным губам девушки, они дрожат, и вся она, белая, как будто тает, подобно облаку на солнце. Они оба голодны, им со вчерашнего дня не давали есть. От волнения, едких запахов хмельного и двух стаканов шипучего цимлянского вина Петр чувствует себя пьяным и боится, как бы молодая не заметила этого. Всё вокруг зыблется, то сливаясь в пеструю кучу, то расплываясь во все стороны красными пузырями неприятных рож. Сын умоляюще и сердито смотрит на отца, Илья Артамонов, встрепанный, пламенный, кричит, глядя в румяное лицо Баймаковой: 

— Сватья, чокнемся медком! Мед у тебя — в хозяйку сладок... 

Она протягивает круглую белую руку, сверкает на солнце золотой браслет с цветными камнями, на высокой груди переливается струя жемчуга. Она тоже выпила, в ее серых глазах томная улыбка, приоткрытые губы соблазнительно шевелятся, чокнувшись, она пьет и кланяется свату, а он, встряхивая косматой башкой, восхищенно орет: 

— Эка повадка у тебя, сватья! Княжья повадка, убей меня бог! 

Петр смутно понимает, что отец неладно держит себя; в пьяном реве гостей он чутко схватывает ехидные возгласы Помялова, басовитые упреки Барской, тонкий смешок Житейкина. 

"Не свадьба, а — суд", — думает он и слышит: 

— Глядите, как он, бес, смотрит на Ульяну-то, ой-ой! 

— Быть еще свадьбе, только-без попов... Эти слова на минуту влипают в уши ему, но он тотчас забывает их, когда колено или локоть Натальи, коснувшись его, вызовет во всем теле тревожное томление. Он старается не смотреть на нее, держит голову неподвижно, а с глазами сладить не может, они упрямо косятся в ее сторону. 

— Скоро ли конец этому? — шепчет он, Наталья Так же отвечает: 

— Не знаю. 

— Стыдно... 

— Да, — слышит он и рад, что молодая чувствует одинаково с ним. 

Алексеи — с девицами, они пируют в саду; Никита сидит рядом с длинным попом, у попа мокрая борода и желтые, медные глаза на рябом лице. Со двора и с улицы в открытые окна смотрят горожане, десятки голов шевелятся в синем воздухе, поминутно сменяясь одна другою; открытые рты шепчут, шипят, кричат; 

окна кажутся мешками, из которых эти шумные головы сейчас покатятся в комнату, как арбузы. Никита особенно отметил лицо землекопа Тихона Вялова, скуластое, в рыжеватой густой шерсти и в красных пятнах. Бесцветные на первый взгляд глаза странно мерцали, подмигивая, но мигали зрачки, а ресницы — неподвижны. И неподвижны тонкие, упрямо сжатые губы небольшого рта, чуть прикрытого курчавыми усами. А уши нехорошо прижаты к черепу. Этот человек, навалясь грудью на подоконник, не шумел, не ругался, когда люди пытались оттолкнуть его, он молча оттирал их легкими движениями плеч и локтей. Плечи у него были круто круглые, шея пряталась в них, голова росла как-бы-прямо из груди, ом казался тоже-горбатым, и в лице его Никита нашел нечто располагающее, доброе. 

Кривой парень неожиданно и гулко ударил в бубен, крепко провел пальцем по коже его, бубен заныл, загудел, кто-то, свистнув, растянул на колене двухрядную гармонику, и тотчас посреди комнаты завертелся, затопал кругленький, кудрявый дружка невесты, Степаша Барский, вскрикивая в такт музыке: 

Эй, девицы-супротивницы, 

Хороводницы, затейницы! 

У меня ли густо денежки звенят, 

Выходите, что ли, супроти меня! 

Отец его выпрямился во весь свой огромный рост и загремел: 

— Степка! Не выдай город, покажи курятам! Вскочил Илья Артамонов, дернув встрепанной, как помело, головою, лицо его налилось кровью, нос был красен, как уголь, он закричал в лицо Барскому: 

— Мы тебе не курята, а-куряне! И-еще кто кого перепляшет! Олеша! 

Весь сияющий, точно лаком покрытый, Алексей, улыбаясь, присмотрелся к дремовскому плясуну и пошел, вдруг побледнев, неуловимо быстро, взвизгивая по-девичьи. 

— Присловья не знает! — крикнули дремовцы, и тотчас раздался отчаянный рев Артамонова: 

— Олешка-убью! 

Не останавливаясь, четко отбивая дробь, Алексей вложил два пальца в рот, оглушительно свистнул и звонко выговорил: 

У барина, у Мокея, 

Было пятеро лакеев, 

Ныне барин Мокеи 

Сам таков же лакеи! 

— Нате! — победоносно рявкнул Артамонов. 

— Ого! — многозначительно воскликнул поп и, подняв палец, покрутил головою. 

— Алексей перепляшет вашего, — сказал Петр Наталье, — она робко ответила: 

— Легкий. 

Отцы стравливали детей, как бойцовых петухов; 

полупьяные, они стояли плечо в плечо друг с другом, один — огромный, неуклюжий, точно куль овса, из его красных, узеньких щелей под бровями обильно текли слезы пьяного восторга; другой весь подобрался, точно готовясь прыгнуть, шевелил длинными руками, поглаживая бедра свои, глаза его почти безумны. Петр, видя, что борода отца шевелится на скулах, соображает: 

"Зубами скрипит... Ударит кого-нибудь сейчас..." 

— Охально пляшет артамоновский! — слышен трубный голос Матрены Барской. — Не фигурно пляшет! Бедно! 

Илья Артамонов хохочет в темное, круглое, как сковорода, лицо ее, в широкий нос, — Алексеи победил, сын Барских, шатаясь, идет к двери, а Илья, грубо дернув руку Баймаковой, приказывает: 

— Ну-тко, сватья, выходи! 

Побледнев, размахивая свободной рукою, она гневно и растерянно отбивается: 

— Что ты! Али мне вместно, что ты? Гости примолкли, ухмыляясь, Помялов переглянулся с Барской, маслено шипят ее слова: 

— Ну, ничего! Утешь, Ульяна, спляши! Господь простит... 

— Грех — на меня! — кричит Артамонов. Он как будто отрезвел, нахмурился и точно в бой пошел, идя как бы не своей волей. Баймакову толкнули встречу ему, пьяненькая женщина пошатнулась, оступилась и, выпрямясь, вскинув голову, пошла по кругу, — Петр услышал изумленный шёпот: 

— А, батюшки! Муж в земле еще года не лежит, а она и дочь выдала и сама пляшет! 

Не глядя на жену, но понимая, что ей стыдно за мать, он пробормотал: 

— Не надо бы отцу плясать. 

— И матушке не надо бы, — ответила она тихо и печально, стоя на скамье и глядя в тесный круг людей, через их головы; покачнувшись, она схватилась рукою за плечо Петра. 

— Тише! — сказал он ласково, поддержав ее за локоть. 

В открытые окна, через головы зрителей, вливались отблески вечерней зари, в красноватом свете этом кружились, как слепые, мужчина И женщина. В саду, во дворе, на улице хохотали, кричали, а в душной комнате становилось всё тише. Туго натянутая кожа бубна бухала каким-то темным звуком, верещала гармоника, в тесном круге парней и девиц всё еще, как обожженные, судорожно метались двое; девицы и парни смотрели на их пляску молча, серьезно, как на необычно важное дело, солидные люди частью ушли во двор, остались только осовевшие, неподвижно пьяные. Артамонов, топнув, остановился: 

— Ну, забила ты меня, Ульяна Ивановна! Женщина, вздрогнув, тоже вдруг встала, как пред стеною, и, поклонясь всем круговым поклоном, сказала: 

— Не обессудьте. 

Обмахиваясь платком, она тотчас ушла из комнаты, а на смену ей влезла Барская: 

— Разводите молодых! Ну-ко, Петр, иди ко мне; дружки, — ведите его под руки! 

Отец, отстранив дружек, положил свои длинные, тяжелые руки на плечи сына: 

— Ну, иди, дай бог счастья! Обнимемся давай! Он толкнул его, дружки подхватили Петра под руки, Барская, идя впереди, бормотала, поплевывая во все стороны: 

— Тьфу, тьфу! Ни болезни, ни горюшка, ни зависти, ни бесчестьица, тьфу! Огонь, вода — вовремя, не на беду, на счастье! 

Когда Петр вошел вслед за ней в комнату Натальи, где была приготовлена пышная постель, старуха тяжело села посреди комнаты на стул. 

— Слушай да — не забудь! — торжественно говорила она. — Вот тебе две полтины, положи их в сапоги, под пятку; придет Наталья, встанет на колени, захочет с тебя сапоги снять, — ты ей не давай... 

— Зачем это? — угрюмо спросил Петр. 

— Не твое дело. Три раза — не дашь, а в четвертый — разреши, и тут она тебя трижды поцелует, а полтинники ты дай ей, скажи: дарю тебе, раба моя, судьба моя! Помни! Ну, разденешься и ляг спиной к ней, а она тебя просить будет: пусти ночевать! Так ты — молчи, только в третий раз протяни ей руку, — понял? Ну, потом... 

Петр изумленно взглянул в темное широкое лицо наставницы; раздувая ноздри, облизывая губы, она отирала платком жирный подбородок, шею и властно, четко выговаривала грубые, бесстыдные слова. Повторив на прощанье: "Крику-не верь, слезам-не верь", — она, пошатываясь, вылезла из комнаты, оставив за собою пьяный запах, а Петром овладел припадок гнева, — сорвав с ног сапоги, он метнул их под кровать, быстро разделся и прыгнул в постель, как на коня, сцепив зубы, боясь заплакать от какой-то большой обиды, душившей его. 

— Черти болотные... 

В пуховой постели было жарко; он соскочил на пол, подошел к окну, распахнул раму, — из сада в лицо ему хлынул пьяный гул, хохот, девичий визг; в синеватом сумраке, между деревьями, бродили черные фигуры людей. Медным пальцем воткнулся в небо тонкий шпиль никольской колокольни, креста на нем не было, сняли золотить. За крышами домов печально светилась Ока, кусок луны таял над нею, дальше черными сугробами лежали бесконечные леса. Ему вспомнилась другая земля — просторная земля золотых пашен, он вздохнул; на лестнице затопали, захихикали, он снова прыгнул в кровать, открылась дверь, шуршал шёлк лент, скрипели башмаки, кто-то, всхлипывая, плакал; 

звякнул крючок, вложенный в пробой. Петр осторожно приподнял голову; в сумраке у двери стояла белая фигура, мерно размахивая рукою, сгибаясь почти до земли. 

"Молится. А я — не молился". Но молиться — не хотелось. 

— Наталья Евсеевна, — тихонько заговорил он, — вы не бойтесь. Я сам боюсь. Замучился. 

Обеими руками приглаживая волосы на голове, дергая себя за ухо, он бормотал: 

— Ничего этого не надо — сапоги снимать и всё. Глупости. У меня сердце болит, а она балуется. Не плачьте. 

Осторожно, боком она прошла к окну, тихонько сказав: 

— Гуляют еще. 

— Да. 

Боясь чего-то, не решаясь подойти один к другому, 

оба усталые, они долго перебрасывались ненужными словами. На рассвете заскрипела лестница, кто-то стал шарить рукою по стене, Наталья пошла к двери. 

— Барскую не пускайте, — шепнул Петр. 

— Это — матушка, — сказала Наталья, открыв дверь; Петр сел на кровати, спустив ноги, недовольный собою, тоскливо думая: "Плох я, не смел, посмеется надо мной она, дождусь..." 

Дверь открылась, Наталья тихо сказала: 

— Матушка зовет. 

Она прислонилась к печке, почти невидимая на белых изразцах, а Петр вышел за дверь, и там, в темноте, его встретил обиженный, испуганный, горячий шёпот Баймаковой: 

— Что ж ты делаешь, Петр Ильич, что ты — опозорить хочешь меня и дочь мою? Ведь утро наступает, скоро будить вас придут, надо девичью рубаху людям показать, чтобы видели: дочь моя-честная! 

Говоря, она одною рукой держала Петра за плечо, а другой отталкивала его, возмущенно спрашивая: 

— Что ж это? Силы нет, охоты нет? Не пугай ты меня, не молчи... 

Петр глухо сказал: 

— Жалко ее. Боязно. 

Он не видел лица тещи, но ему послышалось, что женщина коротко засмеялась. 

— Нет, ты иди-ка, иди, делай свое мужское дело! Христофору-мученику помолись. Иди. Дай — поцелую... 

Крепко обняв его за шею, дохнув теплым запахом вина, она поцеловала его сладкими, липкими губами, он, не успев ответить на поцелуй, громко чмокнул воздух. Войдя в светелку, заперев за собою дверь, он решительно протянул руки, девушка подалась вперед, вошла в кольцо его рук, говоря дрожащим голосом: 

— Выпимши она немножко... 

Петр ожидал других слов. Пятясь к постели, он бормотал: 

— Не бойся. Я-некрасивый, а-добрый... Прижимаясь к нему всё плотнее, она шепнула: 

— Ноженьки не держат... 

... Пировать в Дремове любили; свадьба растянулась на пять суток; колобродили с утра до полуночи, толпою расхаживая по улицам из дома в дом, кружась в хмельном чаду. Особенно обилен и хвастлив пир устроили Барские, но Алексей побил их сына за то, что тот обидел чем-то подростка Ольгу Орлову. Когда отец и мать Барские пожаловались Артамонову на Алексея, он удивился: 

— Где ж это видано, чтоб парни не дрались? Он торовато одарял девиц лентами и гостинцами, 

парней — деньгами, насмерть поил отцов и матерей, 

всех обнимал, встряхивал: 

— Эх, люди! Живем али нет? 

Вел он себя буйно, пил много, точно огонь заливая внутри себя, пил не пьянея и заметно похудел в эти дни. От Ульяны Баймаковой держался в стороне, но дети его заметили, что он посматривает на нее требовательно. гневно. Он очень хвастался силой своей, тянулся на палке с гарнизонными солдатами, поборол пожарного и троих каменщиков, после этого к нему подошел землекоп Тихон Вялов и не предложил, а потребовал: 

— Теперь со мной. 

Артамонов, удивленный его тоном, обвел взглядом коренастое тело землекопа. 

— А ты — кто такое: силен или хвастлив? 

— Не знаю, — серьезно ответил тот. 

Схватив друг друга за кушаки, они долго топтались на одном месте. Илья смотрел через плечо Вялова на женщин, бесстыдно подмигивая им. Он был выше землекопа, но тоньше и несколько складнее его. Вялов, упираясь плечом в грудь ему, пытался приподнять соперника и перебросить через себя. Илья, понимая это, вскрикивал: 

— Не хитер ты, брат, не хитер! 

И вдруг, ухнув, сам перебросил Тихона через голову свою с такой силою, что тот, ударом о землю, отбил себе ноги. Сидя на траве, стирая пот с лица, землекоп сконфуженно молвил: 

— Силен. 

— Видим, — ответили ему насмешливо. 

— Здоров, — повторил Вялов. 

Илья протянул ему руку. 

— Вставай! 

Не приняв руки, землекоп попытался встать, не мог и снова вытянул ноги, глядя вслед толпе странными, тающими глазами. К нему подошел Никита, участливо спрашивая: 

— Больно? Помочь? Землекоп усмехнулся. 

— Кости страдают. Я — сильнее отца-то твоего, да не столько ловок. Ну, пойдем за ними, Никита Ильич, простец! 

И, дружески взяв горбуна под руку, он пошел с ним за толпою, притопывая ногами и этим, должно быть, надеясь умерить боль. 

Молодожены, истомленные бессонными ночами и усталостью, безвольно, напоказ людям плавали по улицам среди пестрой, шумной, подпившей толпы, пили, ели, конфузились, выслушивая бесстыдные шуточки, усиленно старались не смотреть друг на друга и, расхаживая под руку, сидя всегда рядом, молчали, как чужие. Это очень нравилось Матрене Барской, она хвастливо спрашивала Илью и Ульяну: 

— Хорошо ли научен сын-от? То-то же! Ты гляди, Ульяна, как я тебе дочь вышколила! А-зять? Павлином ходит, я — не я, жена — не моя! 

Но уходя к себе, спать, Петр и Наталья сбрасывали прочь вместе с одеждой всё, навязанное им, покорно принятое ими, и разговаривали о прожитом дне: 

— Ну, и пьют же у вас, — удивлялся Петр. 

— А у вас-меньше? — спрашивала жена. 

— Разве мужикам можно так пить! 

— Не похожи вы на мужиков. 

— Мы — дворовые, это вроде дворян будет. Иногда они, обнявшись, садились у окна, дыша вкусными запахами сада, и молчали. 

— Что молчишь? — тихонько спрашивала жена, — муж так же тихо отвечал: 

— Неохота говорить обыкновенные слова. Ему хотелось услышать слова необыкновенные, но Наталья не знала их. Когда же он рассказывал ей о безграничной широте и просторе золотых степей, она спрашивала: 

— Ни лесов нет, ничего? Ой, как страшно должно быть! 

— Страхи — в лесах живут, — скучновато сказал Петр. — В степи — какой же страх? Там — земля, да небо, да-я. 

И вот однажды, когда они сидели у окна, молча любуясь звездной ночью, в саду, около бани, послышалась возня, кто-то бежал, задевая и ломая прутья малинника, потом стал слышен негромкий гневный возглас: 

— Что ты, дьявол? 

Наталья испуганно вскочила. 

— Это- матушка! 

Петр высунулся из окна, загородив его своей широкой спиною, он увидал, что отец, обняв тещу, прижимает ее к стене бани, стараясь опрокинуть на землю, она, часто взмахивая руками, бьет его по голове и, задыхаясь, громко шепчет: 

— Пусти, закричу! 

И не своим голосом крикнула: 

— Родимый- не тронь! Пожалей... 

Петр бесшумно закрыл окно, схватил жену, посадил ее на колени себе. 

— Не гляди. 

Она билась в руках его, вскрикивая: 

— Что это, кто? 

— Отец, — сказал Петр, крепко стиснув ее. — Не понимаешь, что ли... 

— Ой, как же это? — шептала она со стыдом и страхом; муж отнес ее на постель, покорно говоря: 

— Мы родителям не судьи. 

Схватясь руками за голову, Наталья качалась, ныла: 

— Грех-то какой! 

— Не наш грех, — сказал Петр и вспомнил слова отца: "Господа то ли еще делают?"-Это и лучше: к тебе не полезет. Они, старики, — просты; для них это "птичий грех" — со снохой баловаться. Не плачь. 

Жена сквозь слезы говорила: 

— Еще когда они плясали, так я подумала... Если он — насильно, "что же-теперь будет у нас? 

Но, утомленная волнением, она скоро заснула, не раздеваясь, а Петр открыл окно, осмотрел сад, — там никого не было, вздыхал предрассветный ветер, деревья встряхивали душистую тьму. Оставив окно открытым, он лег рядом с женою, не закрывая глаз, думая о случившемся. Хорошо бы жить вдвоем с Натальей на маленьком хуторе... 

... Наталья проснулась скоро, ей показалось, что ее разбудили жалость к матери и обида за нее. Босая, в одной рубахе, она быстро сошла вниз. Дверь в комнату матери, всегда запертая на ночь, была приоткрыта, это еще более испугало женщину, но, взглянув в угол, где стояла кровать матери, она увидала под простыней белую глыбу и темные волосы, разбросанные по подушке. 

"Спит. Наплакалась, нагоревалась..." 

Нужно что-то сделать, чем-то утешить оскорбленную мать. Она пошла в сад; мокрая, в росе, трава холодно щекотала ноги; только что поднялось солнце из-за леса, и косые лучи его слепили глаза. Лучи были чуть теплые. Сорвав посеребренный росою лист лопуха, Наталья приложила его к щеке, потом к другой и, освежив лицо, стала собирать на лист гроздья красной смородины, беззлобно думая о свекре. Тяжелой рукою он хлопал ее по спине и, ухмыляясь, спрашивал: 

— Ну, что-живешь? Дышишь? Ну-живи! 

Других слов для нее у него, видимо, не было, а ласковые шлепки несколько обижали ее — так ласкают лошадей. 

"Разбойник какой", — подумала она, заставляя себя думать о свекре враждебно. 

Пели зяблики, зорянки, щебетали чижи, тихо, шёлково шуршали листья деревьев, далеко на краю города играл пастух, с берега Ватаракши, где росла фабрика, доносились человечьи голоса, медленно плывя в светлой тишине. Что-то щелкнуло; вздрогнув, Наталья подняла голову, — над нею, на сучке яблони висела западня для птиц, чиж бился среди тонких прутьев. 

"Кто ж это ловит? Никита?" 

Где-то хрустнул сухой сучок. 

Когда она вернулась в дом и заглянула в комнату матери, та, проснувшись, лежала вверх лицом, удивленно подняв брови, закинув руки за голову. 

— Кто... что ты? — тревожно спросила она, приподнимаясь на локте. 

— Ничего, вот — смородины к чаю набрала тебе. На столе у кровати стоял большой графин кваса, почти пустой, квас был пролит на скатерть, пробка графина лежала на полу. Строгие, светлые глаза матери окружены синеватой тенью, но не опухли от слез, как ожидала видеть это Наталья; глаза как будто тоже потемнели, углубились, и взгляд их, всегда несколько надменный, сегодня казался незнакомым, смотрел издали, рассеянно. 

— Комары спать не дают, в амбаре спать буду, — говорила мать, кутая шею простыней. — Искусали. А ты что рано встала? Зачем ходишь босая по росе? Подол мокрый. Простудишься... 

Говорила мать неласково и неохотно, сквозь какие-то свои думы. Тревога дочери постепенно заменялась неприязненным и острым любопытством женщины. 

— Я проснулась — подумала о тебе... во сне тебя видела. 

— Что подумала? — осведомилась мать, глядя в потолок. 

— Вот — одна ты спишь, без меня... 

Наталье показалось, что щеки матери зарумянились и что, когда она, улыбаясь, сказала: "Я не боязлива", — улыбка вышла фальшивой. 

— Ну, иди, милок, твой проснулся, слышишь — топает? — приказала мать, закрыв глаза. 

Медленно поднимаясь по лестнице, Наталья думала брезгливо и почти враждебно: "Ночевал он у нее, это он квас пил. Шея-то у нее в пятнах, не комары накусали, а нацеловано. Не скажу Пете об этом. В амбаре спать хочет. А — кричала..." 

— Где была? -спросил Петр, зорко всматриваясь в лицо жены, — она опустила глаза, чувствуя себя виноватой в чем-то. 

— Смородину собирала, к матери зашла. 

— Ну, что же она? 

— Ничего будто... 

— Так, — сказал Петр, дернув себя за ухо, — так! 

И, усмехаясь, потирая темно-рыжий подбородок, вздохнул: 

— Видно, правду говорила дура Барская: крику — не верь, слезам — не верь. 

Затем он строго спросил: 

— Никиту видела? 

— Нет. 

— Как же — нет? Вон он — птиц ловит в саду. 

— Ой, — пугливо крикнула Наталья, — а я вот так, в одной рубахе ходила! 

— То-то вот... 

— И когда он спит? 

Петр, надевая сапог, громко крякнул, а жена, искоса взглянув на него, усмехнулась, говоря: 

— Ведь горбат, а приятный, приятнее Алексея... 

Муж крякнул еще раз, но — потише. 

... Каждый день, на восходе солнца, когда пастух, собирая стадо, заунывно наигрывал на длинной берестяной трубе, — за рекою начинался стук топоров, и обыватели, выгоняя на улицу коров, овец, усмешливо говорили друг другу: 

— Чу, затяпали, ни свет ни заря... 

— Жадность — покою лютый враг; Илье Артамонову иногда казалось, что он уже преодолел ленивую неприязнь города; дремовцы почтительно снимали пред ним картузы, внимательно слушали его рассказы о князьях Ратских, но почти всегда тот или другой не без гордости замечал: 

— У нас господа попроще, победнее, а — построже ваших! 

Вечерами, в праздники, сидя в густом, красивом саду трактира Барского на берегу Оки, он говорил богачам, сильным людям Дремова: 

— От моего дела всем вам будет выгода. 

— Давай бог, — отвечал Помялов, усмехаясь коротенькой, собачьей улыбкой, и нельзя было понять: ласково лизнет или укусит? Его измятое лицо неудачно спрятано в пеньковой бородке, серый нос недоверчиво принюхивается ко всему, а желудевые глаза смотрят ехидно. 

— Давай бог, — повторяет он, — хотя и без тебя не плохо жили, ну, может, и с тобой так же проживем. 

Артамонов хмурится: 

— Двоемысленно говоришь, не дружески. 

Барский хохочет, кричит: 

— Он у нас — такой! 

У Барского на месте лица скупо наляпаны багровые куски мяса, его огромная голова, шея, щеки, руки — весь он густо оброс толстоволосой, медвежьей шерстью, уши — не видны, ненужные глаза скрыты в жирных подушечках. 

— Вся моя сила в жир пошла, — говорит он и хохочет, широко открывая пасть, полную тупыми зубами. 

К Артамонову присматривается очень светлыми глазами тележник Воропонов, он поучает сухоньким голосом: 

— Дела делать-надо, а и божие не следует забывать. Сказано: "Марфа, Марфа, печешися о многом, а единое на потребу суть". 

Светлые и точно пустые глаза его смотрят так, как будто Воропонов догадывается о чем-то и вот сейчас оглушит необыкновенным словом. Иногда он как будто и начинал говорить нечто: 

— Конечно, и Христос хлеб вкушал, так что Марфа... 

— Ну-ну, — останавливал его кожевник Житейкин, церковный староста, — куда поехал? 

Воропонов умолкал, двигая серыми ушами, а Илья спрашивал кожевника: 

— Ты мое дело понимаешь? 

— Это зачем? — искренно удивлялся Житейкин. — Дело — твое, тебе его и понимать, чудак! У тебя- твое, у меня- мое. 

Артамонов пил густое пиво и смотрел сквозь деревья на мутную полосу Оки и левее, где в бок ей выползала из ельника, из болот, зеленой змеею фигурно изогнувшаяся Ватаракша. Там, на мысу, на золотой парче песка масляно светится щепа и стружка, краснеет кирпич среди примятых кустов тальника, вытянулась длинная, мясного цвета фабрика, похожая на гроб без крышки. Горит на солнце амбар, покрытый матовым, еще не окрашенным железом, и, точно восковой, тает желтый сруб двухэтажного дома, подняв в жаркое небо туго натянутые золотые стропила, — Алексей ловко сказал, что дом издали похож на гусли. Алексей живет там, отодвинут подальше от парней и девиц города; трудно с ним, задорен и вспыльчив. Петр тяжелее его, в Петре есть что-то мутное; еще не понимает он, как много может сделать смелый человек. 

По лицу Артамонова проходит тень, он, усмехаясь. смотрит из-под густых бровей на горожан, это — дешевый народ, жадность к делу у них робкая, а настоящего задора — нет. 

Ночами, когда город мертво спит, Артамонов вором крадется по берегу реки, по задворкам, в сад вдовы Баймаковой. В теплом воздухе гудят комары, и как будто это они разносят над землей вкусный запах огурцов, яблок, укропа. Луна катится среди серых облаков, реку гладят тени. Перешагнув через плетень в сад, Артамонов тихонько проходит во двор, вот он в темном амбаре, из угла его встречает опасливый шёпот: 

— Незаметно прошел? 

Сбрасывая одежду, он сердито ворчит: 

— Досада это мне, — прятаться! Мальчишка я, что ли? 

— А не заводи полюбовницу. 

— Рад бы не завел, да господь навел. 

— Ой, что ты говоришь, еретик! Мы с тобой против бога идем... 

— Ну, ладно! Это — после. Эх, Ульяна, люди тут у вас... 

— А ты-полно, не скучай, — шепчет женщина и долго, с яростной жадностью, утешает его ласками, а отдохнув, подробно рассказывает о людях: кого надо бояться, кто умен, кто бесчестен, у кого лишние деньги есть. 

— Помялов с Воропоновым, зная, что тебе дров много нужно, хотят леса кругом скупить, прижать тебя. 

— Опоздали, князь леса мне запродал. 

Вокруг них, над ними непроницаемо черная тьма, они даже глаз друг друга не видят и говорят беззвучным шёпотом. Пахнет сеном, березовыми вениками, из погреба поднимается сыроватый, приятный холодок. Тяжелая, точно из свинца литая, тишина облила городишко; иногда пробежит крыса, попищат мышата, да ежечасно на колокольне у Николы надбитый колокол бросает во тьму унылые, болезненно дрожащие звуки. 

— Экая ты дородная! — восхищается Артамонов, поглаживая горячее и пышное тело женщины. — Экая мощная! Что ж ты родила мало? 

— Кроме Натальи — двое было, слабенькие, померли. 

— Значит — муж был плох... 

— Не поверишь, — шепчет она, — я ведь до тебя и не знала, какова есть любовь. Бабы, подруги, бывало, рассказывают, а я — не верю, думаю: врут со стыда! Ведь, кроме стыда, я и не знала ничего от мужа-то, как на плаху ложилась на постель. Молюсь богу: заснул бы, не трогал бы! Хороший был человек, тихий, умный, а таланта на любовь бог ему не дал... 

Ее рассказ и возбуждает и удивляет Артамонова, крепко поглаживая пышные груди ее, он ворчит: 

— Вот как бывает, а я и не знал, думал: всякий мужик бабе сладок. 

Он чувствует себя сильнее и умней рядом с этой женщиной, днем- всегда ровной, спокойной, разумной хозяйкой, которую город уважает за ум ее и грамотность. 

Однажды, растроганный ее девичьими ласками, он сказал: 

— Я понимаю, на что ты пошла. Зря мы детей женили, надо было мне с тобой обвенчаться... 

— Дети у тебя — хорошие, они и узнают про нас, — не беда, а вот если город узнает... 

Она вздрогнула всем телом. 

— Ну, ничего, — шепнул Илья. 

Как-то она полюбопытствовала: 

— Скажи-ка: вот-человека ты убил, не снится он тебе? 

Равнодушно почесывая бороду, Илья ответил: 

— Нет, я крепко сплю, снов не вижу. Да и чему сниться? Я и не видал, каков он. Ударили меня, я едва на ногах устоял, треснул кого-то кистенем по башке, потом — другого, а третий убежал. 

Вздохнув, он с обидой проворчал: 

— Наткнутся на тебя дураки, а ты за них отвечай богу... 

Несколько минут лежали молча. 

— Задремал? 

— Нет. 

— Иди, светать скоро начнет; на стройку пойдешь? Ох, умаешься ты со мной... 

— Не бойся, — на будни хватило, хватит и на праздник, — похвалился Артамонов, одеваясь. 

Он идет по холодку, в перламутровом сумраке раннего утра; ходит по своей земле, сунув руки за спину под кафтан; кафтан приподнялся петушиным хвостом; 

Артамонов давит тяжелой ногою стружку, щепу, думает: "Олешке надо дать выгуляться, пускай с него пена сойдет. Трудный парень, а — хорош". 

Ложится на песок или на кучу стружек и быстро засыпает. В зеленоватом небе ласково разгорается заря; вот солнце хвастливо развернуло над землею павлиний хвост лучей и само, золотое, всплыло вслед за ним; проснулись рабочие и, видя распростертое большое тело, предупреждают друг друга: 

— Тут! 

Скуластый Тихон Вялов, держа на плече железный заступ, смотрит на Артамонова мерцающими глазами так, точно хочет перешагнуть через него и — не решается. 

Муравьиная суета людей, крики, стук не будят большого человека; лежа в небо лицом, он храпит, как тупая пила, — землекоп идет прочь, оглядываясь, мигая, как ушибленный по голове. Из дома вышел Алексей в белой холщовой рубахе, в синих портах, он легко, как по воздуху, идет купаться и обходит дядю осторожно, точно боясь разбудить его тихим скрипом стружки под ногами. Никита еще засветло уехал в лес; почти каждый день он привозит оттуда воза два перегноя, сваливая его на месте, расчищенном для сада, он уже насадил берез, клена, рябины, черемухи, а теперь копает в песке глубокие ямы, забивая их перегноем, илом, глиной, — это для плодовых деревьев. По праздникам ему помогает работать Тихон Вялов. 

— Сады садить — дело безобидное, — говорит он. Дергая себя за ухо, ходит Петр Артамонов, посматривает на работу. Сочно всхрапывает пила, въедаясь в дерево, посвистывают, шаркая, рубанки, звонко рубят топоры, слышны смачные шлепки извести, и всхлипывает точило, облизывая лезвие топора. Плотники, поднимая балку, поют "Дубинушку", молодой голос звонко выводит:

Пришел к Марье кум Захарий, 

Кулаком Марью по харе... 

— Грубо поют, — сказал Петр землекопу Вялову, — тот, стоя по колено в песке, ответил: 

— Всё едино чего петь... 

— Как это? 

— В словах души нет. 

"Непонятный мужик", — подумал Петр, отходя от него и вспоминая, что, когда отец предложил Вялову место наблюдающего за работой, мужик этот ответил, глядя под ноги отцу: 

— Нет, я не гожусь на это, не умею людями распоряжаться. Ты меня в дворники возьми... 

Отец крепко обругал его. 

... Холодная, мокрая пришла осень, сады покрылись ржавчиной, черные железные лева тоже проржавели рыжими пятнами; посвистывал сырой ветер, сгоняя в реку, бледные растоптанные стружки. Каждое утро к амбару подъезжали телеги, груженные льном, запряженные шершавыми лошадями. Петр принимал товар, озабоченно следя, как бы эти бородатые, угрюмые мужики не подсунули "потного", смоченного для веса водою, не продали бы простой лен по цене "долгунца". Трудно было ему с мужиками; нетерпеливый Алексей яростно ругался с ними. Отец уехал в Москву, вслед за ним отправилась теща, будто бы на богомолье. Вечерами, за чаем, за ужином, Алексей сердито жаловался: 

— Скучно тут жить, не люблю я здешних... 

Этим он всегда раздражал Петра. 

— Сам-то хорош! Задираешь всех. Хвастать любишь. 

— Есть чем, вот и хвастаю. 

Встряхивая кудрями, он расправлял плечи, выгибал грудь и, дерзко прищурив глаза, смотрел на братьев, на невестку. Наталья сторонилась его, точно боясь в нем чего-то, говорила с ним сухо. 

После обеда, когда муж и Алексей уходили снова на работы, она шла в маленькую, монашескую комнату Никиты и, с шитьем в руках, садилась у окна, в кресло, искусно сделанное для нее горбуном из березы. Горбун, исполняя роль конторщика, с утра до вечера писал, считал, но когда являлась Наталья, он, прерывая работу, рассказывал ей о том, как жили князья, какие цветы росли в их оранжереях. Его высокий, девичий голос звучал напряженно и ласково, синие глаза смотрели в окно, мимо лица женщины, а она, склонись над шитьем, молчала так задумчиво, как молчит человек наедине с самим собою. Почти не глядя друг на друга, они сидели час, два, но порою Никита осторожно и как бы невольно обнимал невестку ласковым теплом синих глаз, и его большие, собачьи уши заметно розовели. Скользящий взгляд его иногда заставлял женщину тоже взглянуть на деверя и улыбнуться ему милостивой улыбкой — странной улыбкой; иногда Никита чувствует в ней некую догадку о том, что волнует его, иногда же улыбка эта кажется ему и обиженной и обидной, он виновато опускает глаза. 

За окном шуршит и плещет дождь, смывая поблекшие краски лета, слышен крик Алексея, рев медвежонка, недавно прикованного на цепь в углу двора, бабы-трепальщицы дробно околачивают лен. Шумно входит Алексей; мокрый, грязный, в шапке, сдвинутой на затылок, он все-таки напоминает весенний день; посмеиваясь, он рассказывает, что Тихон Вялов отсек себе палец топором. 

— Будто — невзначай, а дело явное: солдатчины боится. А я бы охотой в солдаты пошел, только б отсюда прочь. 

И, хмурясь, он урчит, как медвежонок: 

— Заехали к чертям на задворки... 

Потом требовательно протягивает руку: 

— Дай пятиалтынный, я в город иду. 

— Зачем? 

— Не твое дело. Уходя, он напевает: 

Бежит девка по дорожке, 

Тащит милому лепешки... 

— Ох, доиграется он до нехорошего! — говорит Наталья. — Подруги мои с Ольгунькой Орловой часто видят его, а ей только пятнадцатый год пошел, матери — нет у нее, отец — пьяница... 

Никите не нравится, как она говорит это, в словах ее он слышит избыток печали, излишек тревоги и как будто зависть. 

Горбун молча смотрит в окно, в мокром воздухе качаются лапы сосен, сбрасывают с зеленых игол ртутные капли дождя. Это он посадил сосны; все деревья вокруг дома посажены его руками... 

Входит Петр, угрюмый и усталый. 

— Чай пить пора, Наталья. 

— Рано еще. 

— Пора, говорю! — кричит он, а когда жена уходит, садится на ее место и тоже ворчит, жалуясь: 

— Взвалил отец на мои плечи всю эту машину. Верчусь колесом, а куда еду — не знаю. Если у меня не так идет, как надо, — задаст он мне... 

Никита мягко и осторожно говорит ему об Алексее, о девице Орловой, но брат отмахивается рукою, видимо, не вслушавшись в его слова. 

— Нет у меня времени девками любоваться! Я и жену только ночами сквозь сон вижу, а днем слеп, как сыч. Глупости у тебя на уме... 

И, дергая себя за ухо, он говорит осторожно: 

— Не наше бы это дело, фабрика. Нам бы лучше податься в степи, купить там землю, крестьянствовать. Шума-то было бы меньше, а толку-больше... 

Илья Артамонов возвратился домой веселый, помолодевший, он подстриг бороду, еще шире развернул плечи, глаза его светились ярче, и весь он стал точно заново перекованный плуг. Барином развалясь на диване, он говорил: 

— Дела наши должны идти, как солдаты. Работы вам, и детям вашим, и внукам довольно будет. На триста лет. Большое украшение хозяйства земли должно изойти от нас, Артамоновых! 

Пощупал глазами сноху и закричал: 

— Пухнешь, Наталья? Родишь мальчишку-хороший подарок сделаю. 

Вечером, собираясь спать, Наталья сказала мужу: 

— Хорош батюшка, когда веселый. 

Муж, искоса взглянув на нее, неласково отозвался: 

— Еще бы не хорош, подарок обещал. 

Но недели через две-три Артамонов притих, задумался; Наталья спросила Никиту: 

— На что батюшка сердится? 

— Не знаю. Его не поймешь. 

В тот же вечер, за чаем, Алексей вдруг сказал отчетливо и громко: 

— Батюшка, — отдай меня в солдаты. 

— К-куда? — заикнувшись, спросил Илья. 

— Не хочу я жить здесь... 

— Ступайте вон! — приказал Артамонов детям, но когда и Алексей пошел к двери, он крикнул ему: 

— Стой, Олешка! 

Он долго рассматривал парня, держа руки за спиною, шевеля бровями, потом сказал: 

— А я думал: вот у меня орел! 

— Не приживусь я тут. 

— Врешь. Место твое — здесь. Мать твоя отдала мне тебя в мою волю, — иди! 

Алексей шагнул, точно связанный, но дядя схватил его за плечо: 

— Не так бы надо говорить с тобой, — со мной отец кулаком говорил. Иди. 

И, еще раз окрикнув его, внушительно добавил: 

— Тебе — большим человеком быть, понял? Чтобы впредь я от тебя никакого визгу не слыхал... 

Оставшись один, он долго стоял у окна, зажав бороду в кулак, глядя, как падает на землю серый мокрый снег, а когда за окном стало темно, как в погребе, пошел в город. Ворота Баймаковой были уже заперты, он постучал в окно, Ульяна сама отперла ему, недовольно спросив: 

— Что это ты когда явился? 

Не отвечая, не раздеваясь, он прошел в комнату, бросил шапку на пол, сел к столу, облокотясь, запустив пальцы в бороду, и рассказал про Алексея. 

— Чужой: сестра моя с барином играла, оно и сказывается. 

Женщина посмотрела, плотно ли закрыты ставни окон, погасила свечу, — в углу, пред иконами, теплилась синяя лампада в серебряной подставе. 

— Жени его скорей, вот и свяжешь, — сказала она. 

— Да, так и надо. Только — это не всё. В Петре — задору нет, вот горе! Без задора — ни родить, ни убить. Работает будто не свое, всё еще на барина, всё еще крепостной, воли не чувствует, — понимаешь? Про Никиту я не говорю: он — убогий, у него на уме только сады, цветы. Я ждал — Алексей вгрызется в дело... 

Баймакова успокаивала его: 

— Рано тревожишь себя. Погоди, завертится колесо бойчее, подомнет всех- обомнутся. 

Они беседовали до полуночи, сидя бок о бок в теплой тишине комнаты, — в углу ее колебалось мутное облако синеватого света, дрожал робко цветок огня. Жалуясь на недостаток в детях делового задора, Артамонов не забывал и горожан: 

— Скуподушные люди. 

— Тебя не любят за то, что ты удачлив, за удачу мм, бабы, любим, а вашему брату чужая удача — бельмо на глаз. 

Ульяна Баймакова умела утешить и успокоить, а Илья Артамонов только недовольно крякнул, когда она сказала ему: 

— Я вот одного до смерти боюсь — понести от тебя... 

— В Москве дела — огнем горят! — продолжал он, вставая, обняв женщину. — Эх, кабы ты мужиком была... 

— Прощай, родимый, иди! 

Крепко поцеловав ее, он ушел. 

... На масленице Ерданская привезла Алексея из города в розвальнях, оборванного, избитого, без памяти. Ерданская и Никита долго растирали его тело тертым хреном с водкой, он только стонал, не Говоря ни слова. Артамонов зверем метался по комнате, засучивая и спуская рукава рубахи, скрипя зубами, а когда Алексей очнулся, он заорал на него, размахивая кулаком: 

— Кто тебя-говори? 

Приоткрыв жалобно злой, запухший глаз, задыхаясь, сплевывая кровь, Алексей тоже захрипел: 

— Добивай... 

Испуганная Наталья громко заплакала, — свекор топнул на нее, закричал: 

— Цыц! Вон! 

Алексей хватал голову руками, точно оторвать ее хотел, и стонал. 

Потом, раскинув руки, свалился на бок, замер, открыв окровавленный, хрипящий рот; на столе у постели мигала свеча, по обезображенному телу ползали тени, казалось, что Алексей всё более чернеет, пухнет. В ногах у него молча и подавленно стояли братья, отец шагал по комнате и спрашивал кого-то: 

— Неужто — не выживет, а? 

Но через восемь суток Алексей встал, влажно покашливая, харкая кровью; он начал часто ходить в баню, парился, пил водку с перцем; в глазах его загорелся темный угрюмый огонь, это сделало их еще более красивыми. Он не хотел сказать, кто избил его, но Ерданская узнала, что бил Степан Барский, двое пожарных и мордвин, дворник Воропонова. Когда Артамонов спросил Алексея: так ли это? — тот ответил: 

— Не знаю. 

— Врешь! 

— Не видел; они мне сзади кафтан, что ли, на голову накинули. 

— Скрываешь ты что-то, — догадывался Артамонов. 

Алексей взглянул в лицо его нехорошо пылающими глазами и сказал: 

— Я — выздоровею. 

— Ешь больше! — посоветовал Артамонов и проворчал в бороду себе: — За такое дело-красного петуха пустить бы, поджарить им лапы-то... 

Он стал еще более внимателен, грубо ласков с Алексеем и работал напоказ, не скрывая своей цели: воодушевить детей страстью к труду. 

— Всё делайте, ничем не брезгуйте! — поучал он и делал много такого, чего мог бы не делать, всюду обнаруживая звериную, зоркую ловкость, — она позволяла ему точно определять, где сопротивление силе упрямее и как легче преодолеть его. 

Беременность снохи неестественно затянулась, а когда Наталья, промучившись двое суток, на третьи родила девочку, он огорченно сказал: 

— Ну, это что... 

— Благодари бога за милость, — строго посоветовала Ульяна, — сегодня день Елены Льняницы. 

— Ой ли? 

Он схватил святцы, взглянул и по-детски обрадовался: 

— Веди к дочери! 

Положив на грудь снохи серьги с рубинами и пять червонцев, он кричал: 

— Получи! Хоть и не парня родила, а — хорошо! 

И спрашивал Петра: 

— Ну, что, рыба-сом, рад? Я, когда ты родился, рад был! 

Петр пугливо смотрел в бескровное, измученное, почти незнакомое лицо жены; ее усталые глаза провалились в черные ямы и смотрели оттуда на людей и вещи, как бы вспоминая давно забытое; медленными движениями языка она облизывала искусанные губы. 

— Что она молчит? -спросил он тещу. 

— Накричалась, — объяснила Ульяна, выталкивая его из комнаты. 

Двое суток, день и ночь слушал он вопли жены и сначала жалел ее, боялся, что она умрет, а потом, оглушенный ее криками, отупев от суеты в доме, устал и бояться и жалеть. Он старался только уйти куда-нибудь подальше, куда не достигал бы вой жены, но спрятаться от этого не удавалось, визг звучал где-то внутри головы его, возбуждая необыкновенные мысли. И всюду, куда бы он ни шел, он видел Никиту с топором или железной лопатой в руках, горбун что-то рубил, тесал, рыл ямы, бежал куда-то бесшумным бегом крота, казалось — он бегает по кругу, оттого и встречается везде. 

— Не разродится, пожалуй, — сказал Петр брату, — горбун, всадив лопату в песок, спросил: 

— Что повитуха говорит? 

— Утешает. Обещает. Ты что дрожишь? 

— Зубы болят. 

Вечером, в день родов, сидя на крыльце дома с Никитой и Тихоном, он рассказал, задумчиво улыбаясь: 

— Теща положила мне на руки ребенка-то, а я с радости и веса не почувствовал, чуть к потолку не подбросил дочь. Трудно понять: из-за такой малости, а какая тяжелая мука... 

Почесывая скулу, Тихон Вялов сказал спокойно, как всегда говорил: 

— Все человечьи муки из-за малостей. 

— Как это? — строго спросил Никита; дворник, зевнув, равнодушно ответил: 

— Да — так как-то... 

Из дома позвали ужинать. 

Ребенок родился крупный, тяжелый, но через пять месяцев умер от угара, мать тоже едва не умерла, угорев вместе с ним. 

— Ну, что ж! — утешал отец Петра на кладбище. — Родит еще. А у нас теперь своя могила здесь будет, значит — якорь брошен глубоко. С тобой — твое, под тобой-твое, на земле-твое и под землей твое, — вот что крепко ставит человека! 

Петр кивнул головою, глядя на жену; неуклюже согнув спину, она смотрела под ноги себе, на маленький холмик, по которому Никита сосредоточенно шлепал лопатой. Смахивая пальцами слезы со щек так судорожно быстро, точно боялась обжечь пальцы о свой распухший, красный нос, она шептала: 

— Господи, господи... 

Между крестов, читая надписи, ходил, кружился Алексей; он похудел и казался старше своих лет. Его немужицкое лицо, обрастая темным волосом, казалось обожженным и закоптевшим, дерзкие глаза, углубись под черные брови, смотрели на всех неприязненно, он говорил глуховатым голосом, свысока и как бы нарочито невнятно, а когда его переспрашивали, взвизгивал: 

— Не понимаешь? 

И ругался. В его отношении к братьям явилось что-то нехорошее, насмешливое. На Наталью он покрикивал, как на работницу, а когда Никита, с упреком, сказал ему: "Зря обижаешь Наташу!"-он ответил: 

— Я человек больной. 

— Она смирная. 

— Ну и пусть потерпит. 

О том, что он больной, Алексей говорил часто и всегда почти с гордостью, как будто болезнь была достоинством, отличавшим его от людей. "Идя с кладбища рядом с дядей, он сказал ему: 

— Надо бы нам свой погост устроить, а то с этими и мертвому лежать зазорно. 

Артамонов усмехнулся. 

— Устроим. Всё будет у нас: церковь, кладбище, училище заведем, больницу, — погоди! 

Когда шли по мосту через Ватаракшу, на мосту, держась за перила, стоял нищеподобный человечек, в рыженьком, отрепанном халате, похожий на пропившегося чиновника. На его дряблом лице, заросшем седой бритой щетиной, шевелились волосатые губы, открывая осколки черных зубов, мутно светились мокренькие глазки. Артамонов отвернулся, сплюнул, но заметив, что Алексей необычно ласково кивнул головою дрянному человечку, спросил: 

— Это что? 

— Часовщик Орлов. 

— И видно, что Орлов! 

— Он — умный, — настойчиво сказал Алексей, — его-затравили... 

Артамонов покосился на племянника и промолчал. 

Наступило лето, сухое и знойное, за Окою горели леса, днем над землею стояло опаловое облако едкого дыма, ночами лысая луна была неприятно красной, звезды, потеряв во мгле лучи свои, торчали, как шляпки медных гвоздей, вода реки, отражая мутное небо, казалась потоком холодного и густого подземного дыма. 

Артамоновы, поужинав, задыхаясь в зное, пили чай в саду, в полукольце кленов; деревья хорошо принялись, но пышные шапки их узорной листвы в эту мглистую ночь не могли дать тени. Трещали сверчки, гудели однорогие, железные жуки, пищал самовар. Наталья, расстегнув верхние пуговицы кофты, молча разливала чай, кожа на груди ее была теплого цвета, как сливочное масло; горбун сидел склонив голову, строгая прутья для птичьих клеток, Петр дергал пальцами мочку уха, тихонько говоря: 

— Людей дразнить — вредно, а отец дразнит. Алексей, сухо покашливая, смотрел в сторону города и точно ждал чего-то, вытягивая шею, В городе заныл колокол. 

— Набат? Пожар? — спросил Алексеи, приложив ладонь ко лбу и вскакивая. 

— Что ты? Звонарь часы отбивает. Алексей встал и ушел, а Никита, помолчав, сказал тихонько: 

— Всё пожары ему чудятся. 

— Злой стал, — осторожно заметила Наталья. — А сколько в нем веселья было... 

Внушительно, как подобает старшему, Петр упрекнул брата и жену: 

— Вы оба глупо глядите на него; ему ваша жалость обидна. Идем спать, Наталья. 

Ушли. Горбун, посмотрев вслед им, тоже встал, пошел в беседку, где спал на сене, присел на порог ее. Беседка стояла на холме, обложенном дерном, из нее, через забор, было видно темное стадо домов города, колокольни и пожарная каланча сторожили дома. Прислуга убирала посуду со стола, звякали чашки. Вдоль забора прошли ткачи, один нес бредень, другой гремел железом ведра, третий высекал из кремня искры, пытаясь зажечь трут, закурить трубку. Зарычала собака, спокойный голос Тихона Вялова ударил в тишину: 

— Кто идет? 

Тишина была натянута над землею туго, точно кожа барабана, даже слабый хруст песка под ногами ткачей отражался ею неприятно четко. Никите очень нравилась беззвучность ночей. Чем полнее была она, тем более сосредоточивал он всю силу воображения своего вокруг Натальи, тем ярче светились милые глаза, всегда немного испуганные или удивленные. И легко было выдумывать различные, счастливые для него события: вот он нашел богатейший клад, отдал его Петру, а Петр отдал ему Наталью. Или: вот напали разбойники, а он совершает такие необыкновенные подвиги, что отец и брат сами отдавали ему Наталью в награду за то, что сделано им. Пришла болезнь, после нее от всего семейства остались в живых только двое: он и Наталья, и тогда бы он показал ей, что ее счастье скрыто в его душе. 

Было уже за полночь, когда он заметил, что над стадом домов города, из неподвижных туч садов, возникает еще одна, медленно поднимаясь в темно-серую муть неба; через минуту она, снизу, багрово осветилась, он понял, что это пожар, побежал к дому и увидал: Алексей быстро лезет по лестнице на крышу амбара. 

— Пожар! — крикнул Никита, — брат ответил, влезая выше: 

— Знаю, ну? 

— Вот — ждал ты, — вспомнил горбун и, удивленный, остановился среди двора. 

— Ну, ждал! Так что? В такую сушь всегда пожары бывают. 

— Надо ткачей будить... 

Но ткачей уже разбудил Тихон, и один за другим они бежали к реке, весело покрикивая. 

— Влезай ко мне, — предложил Алексей, сидя верхом на коньке крыши; горбун покорно полез, говоря: 

— Наташа не испугалась бы. 

— А ты не боишься, что Петр набьет тебе еще горб? 

— За что? — тихо спросил Никита и услыхал: 

— Не пяль глаз на его жену. 

Горбун долго не мог ответить ни слова, ему казалось, что он скользит с крыши и сейчас упадет, ударится о землю. 

— Что ты говоришь? Подумал бы, — пробормотал он. 

— Ну, ладно, ладно! Вижу я... Не бойся, — сказал Алексей весело, как давно уже не говорил; он смотрел из-под ладони, как толстые языки огня, качаясь, волнуют тишину, заставляя ее глухо гудеть, и оживленно рассказывал: 

— Это — Барские горят. У них, на дворе, бочек двадцать дегтя. До соседей огонь не дойдет, сады помешают. 

"Бежать надо", — думал Никита, глядя вдаль, во тьму, разорванную огнем; там, в красноватом воздухе, стояли деревья, выкованные из железа, по красноватой земле суетливо бегали игрушечно маленькие люди, было даже видно, как они суют в огонь тонкие длинные багры. 

— Хорошо горит, — похваливал Алексей. 

"В монастырь уйду", — думал горбун. 

На дворе сонно и сердито ворчал Петр, в ответ ему лениво плыли слова Тихона Вялова, и, точно в раме, в окне дома стояла, крестясь, Наталья. 

Никита сидел на крыше до поры, пока на месте пожарища засверкала золотом груда углей, окружая черные колонны печных труб. Потом он слез на землю, вышел за ворота и столкнулся с отцом, мокрым, выпачканным сажей, без картуза, в изорванной поддевке. 

—Куда? — необыкновенно яростно закричал отец, толкнув Никиту во двор, и, увидав белую фигуру Алексея на крыше, приказал еще свирепей: 

— Ты чего там торчишь? Слезь. Тебе, дураку, здоровье беречь надо... 

Никита прошел в сад, присел там на скамью под окном комнаты отца и вскоре услыхал, как отец, сильно хлопнув дверью, вполголоса, но глухо спросил: 

— Погубить себя хочешь? А меня срамом покрыть, а? Убью... 

Визгливо ответил Алексей: 

— Сам ты меня надоумил. 

— Молчать! Моли бога, что тот негодяй языка лишен... 

Никита встал и тихонько, но поспешно ушел в угол сада, в беседку. 

Утром, за чаем, отец рассказывал: 

— Поджог; поджигатель оказался пьяница этот, часовщик. Избили его, наверно — помрет. Разорил его Барский, что ли, да и на сына его, Степку, был он сердит. Дело темное. 

Алексей спокойно пил молоко, а Никита, чувствуя, что у него трясутся руки, сунул их между колен и крепко зажал. Отец, заметив его движение, спросил: 

— Ты что ежишься? 

— Нездоровится. 

— Всем вам нездоровится. А я вот здоров... 

Сердито оттолкнув недопитый стакан чая, он ушел. Дело Артамонова быстро обрастало людями, в двух верстах от фабрики, по холмам, покрытым вереском, среди редкого ельника, выстроились маленькие, приземистые хижины, без дворов, без плетней, издали похожие на ульи. Для одиноких и холостых рабочих Артамонов построил над неглубоким оврагом, руслом высохшей реки, имя которой забыто, длинный барак, с крышей на один скат, с тремя трубами на крыше, с маленькими, ради сохранения тепла, окнами; окна придавали бараку сходство с конюшней, и рабочие назвали его — "Жеребячий дворец". 

Илья Артамонов становился все более хвастливо криклив, но заносчивости богача не приобретал, с рабочими держался просто, пировал у них на свадьбах, крестил детей, любил по праздникам беседовать со старыми ткачами, они научили его посоветовать крестьянам сеять лен по старопашням и по лесным пожогам, это оказалось очень хорошо. Старые ткачи восхищались податливым хозяином, видя в нем мужика, которому судьба милостиво улыбается, учили молодежь: 

— Глядите, как дела крутить надо! 

А Илья Артамонов учил детей: 

— Мужики, рабочие- разумнее горожан. У городских — плоть хилая, умишко трепаный, городской человек жаден, а — не смел. У него всё выходит мелко, непрочно. Городские ни в чем точной меры не знают, а мужик крепко держит себя в пределах правды, он не мечется туда-сюда. И правда у него простая: бог, например, хлеб, царь. Он — весь простой, мужик, за него держитесь. Ты, Петр, сухо с рабочими говоришь и всё о деле, это — не годится, надобно уметь и о пустяках поболтать. Пошутить надо; веселый человек лучше понятен. 

— Шутить я не умею, — сказал Петр и по привычке дернул себя за ухо. 

— Учись. Шутка — минутка, а заряжает на час. Алексей тоже неловок с людьми, криклив, придирчив. 

— Жулики они и лентяи, — задорно отозвался Алексей. 

Артамонов строго крикнул: 

— Много ли ты знаешь про людей? -Но улыбнулся в бороду и, чтоб не заметили улыбку, прикрыл ее рукою; он вспомнил, как смело и разумно спорил Алексей с горожанами о кладбище: дремовцы не желали хоронить на своем погосте рабочих Артамонова. Пришлось купить у Помялова большой кусок ольховой рощи и устраивать свой погост. 

— Погост, — размышлял Тихон Вялов, вырубая с Никитой тонкие, хилые деревья. — Не на свое место слова ставим. Называется — погост, а гостят тут века вечные. Погосты — это дома, города. 

Никита видел, что Вялов работает легко и ловко, проявляя в труде больше разумности, чем в своих темных и всегда неожиданных словах. Так же, как отец, он во всяком деле быстро находил точку наименьшего сопротивления, берег силу и брал хитростью. Но была ясно заметна и разница: отец за всё брался с жаром, а Вялов работал как бы нехотя, из милости, как человек, знающий, что он способен на лучшее. И говорил он так же: немного, милостиво, многозначительно, с оттенком небрежности, намекающе: 

— Я и еще много знаю; и не то еще могу сказать. И всегда в его словах слышались Никите какие-то намеки, возбуждавшие в нем досаду на этого человека, боязнь пред ним и — острое, тревожное любопытство к нему. 

— Много ты знаешь, — сказал он Вялову, тот не спеша ответил: 

— Затем живу. Я знаю — это не беда, я для себя знаю. Мое знатьё спрятано у скупого в сундуке, оно никому не видимо, будь спокоен... 

Не заметно было, чтоб Тихон выспрашивал людей о том, что они думают, он только назойливо присматривался к человеку птичьими, мерцающими глазами и, как будто высосав чужие мысли, внезапно говорил о том, чего ему не надо знать. Иногда Никите хотелось, чтоб Вялов откусил себе язык, отрубил бы его, как отрубил себе палец, — он и палец отрубил себе не так, как следовало, не на правой руке, а на левой, безымянный. Отец, Петр и все считали его глупым, но Никите он не казался таким. У него всё росло смешанное чувство любопытства к Тихону и страха пред этим скуластым, непонятным мужиком. Чувство страха особенно усилилось после того, как Вялов, возвращаясь с Никитой из леса, вдруг заговорил: 

— А ты всё сохнешь. Ты бы, чудак, сказал ей, может — пожалеет, она будто добрая. 

Горбун остановился; у него от испуга замерло сердце, окаменели ноги, он растерянно забормотал: 

— Про что сказать, кому? 

Вялов, взглянув на него, шагнул дальше, Никита схватил его за рукав рубахи, тогда Тихон пренебрежительно отвел его руку. 

— Ну, зачем притворяешься? 

Сбросив с плеча на землю выкопанную в лесу березу, Никита оглянулся, ему захотелось ударить Тихона по шершавому лицу, хотелось, чтоб он молчал, а тот, глядя вдаль, щурясь, говорил спокойно, как обыкновенное: 

— А если она и не добра, так притвориться может на твой час. Бабы — любопытные, всякой хочется другого мужика попробовать, узнать — есть ли что слаще сахара? Нашему же брату-много ли надо? Раз, два- вот и сыт и здоров. А ты — сохнешь. Ты — попытайся, скажи, авось она согласится. 

Никите послышалось в его словах чувство дружеской жалости; это было ново, неведомо для него и горьковато щипало в горле, но в то же время казалось, что Тихон раздевает, обнажает его. 

— Ерунду придумал ты, — сказал он. 

В городе звонили колокола, призывая к поздней обедне. Тихон встряхнул деревья на плече своем и пошел, пристукивая по земле железной лопатой, говоря всё так же спокойно: 

— Ты меня не опасайся. Я ведь жалею тебя, ты человек приятный, любопытный. Вы все, Артамоновы, страх как любопытные... Ты характером и не похож на горбатого, а ведь горбат. 

Испуг Никиты растаял в горячей печали, от нее у него мутилось в глазах, он спотыкался, как пьяный, хотелось лечь на землю и отдохнуть; он тихонько попросил: 

— Ты молчи об этом. 

— Я сказал: как в сундуке заперто. 

— Забудь. Ей не проговорись. 

— Я с ней не говорю... Зачем с ней говорить? И вплоть до дома оба шли молча. Синие глаза горбуна стали больше, круглее и печальней, он смотрел мимо людей, за плечи им, он стал еще более молчалив и незаметен. Но Наталья приметила что-то: 

— Ты что грустный ходишь? — спросила она, Никита ответил: 

— Дела много, — и быстро отошел прочь. Это обидело женщину, она не впервые чувствовала, что деверь не так ласков с нею, как прежде. Ей жилось скучно. За четыре года она родила двух девочек и уже снова ходила непорожней. 

— Что ты всё девок родишь, куда их? — ворчал свекор, когда она родила вторую, и не подарил ей ничего, а Петру жаловался: 

— Мне внучат надо, а не зятьев, разве я для чужих людей дело затеял? 

Каждое слово свекра заставляло женщину чувствовать себя виноватой; она знала, что и муж недоволен ею. Ночами, лежа рядом с ним, она смотрела в окно на далекие звезды и, поглаживая живот, мысленно просила: 

"Господи, — сыночка бы..." 

Но иногда ей хотелось крикнуть мужу и свекру: 

"Нарочно, назло вам буду девочек родить!" 

И хотелось сделать что-то удивительное, неожиданное для всех — хорошее, чтоб все люди стали ласковее к ней, или злое, чтобы все они испугались. Но ни хорошего, ни плохого она не могла выдумать. 

Вставая на рассвете, она спускалась в кухню и вместе с кухаркой готовила закуску к чаю, бежала вверх кормить детей, потом поила чаем свекра, мужа, деверей, снова кормила девочек, потом шила, чинила белье на всех, после обеда шла с детями в сад и сидела там до вечернего чая. В сад заглядывали бойкие шпульницы, льстиво хвалили красоту девочек, Наталья улыбалась, Но не верила похвалам, — дети казались ей некрасивыми. 

Иногда между деревьев мелькал Никита, единственный человек, который был ласков с ней, но теперь, когда она приглашала его посидеть с нею, он виновато отвечал: 

— Прости, время нет у меня. 

У нее незаметно сложилась обидная мысль: горбун был фальшиво ласков с нею; муж приставил его к ней сторожем, чтоб следить за нею и Алексеем. Алексея она боялась, потому что он ей нравился; она знала: пожелай красавец деверь, и она не устоит против него. Но он- не желал, он даже не замечал ее; это было и обидно женщине и возбуждало в ней вражду к Алексею, дерзкому, бойкому. 

В пять часов пили чай, в восемь ужинали, потом Наталья мыла младенцев, кормила, укладывала спать, долго молилась, стоя на коленях, и ложилась к мужу с надеждой зачать сына. Если муж хотел ее, он ворчал, лежа на кровати: 

— Будет. Ложись. 

Торопливо крестясь, прерывая молитву, она шла к нему, покорно ложилась. Иногда, очень редко, Петр шутил: 

— Что много молишься? Всего себе не вымолишь, другим не хватит... 

Ночью, разбуженная плачем ребенка, покормив, успокоив его, она подходила к окну и долго смотрела в сад, в небо, без слов думая о себе, о матери, свекре, муже, обо всем, что дал ей незаметно прошедший нелегкий день. Было странно не слышать привычных голосов, веселых или заунывных песен работниц, разнообразных стуков и шорохов фабрики, ее пчелиного жужжания: этот непрерывный, торопливый гул наполнял весь день, отзвуки его плавали по комнатам, шуршали в листве деревьев, ласкались к стеклам окон; шорох работы, заставляя слушать его, мешал думать. 

А в ночной тишине, в сонном молчании всего живого, вспоминались жуткие рассказы Никиты о женщинах, плененных татарами, жития святых отшельниц и великомучениц, вспоминались и сказки о счастливой, веселой жизни, но чаще всего память подсказывала обидное. 

Свекор смотрел на нее как на пустое место, и это еще было хорошо, но нередко, встречаясь с нею в сенях или в комнате глаз на глаз, он бесстыдно щупал ее острым взглядом от груди до колен и неприязненно всхрапывал. 

Муж был сух, холоден, она чувствовала, что иногда он смотрит на нее так, как будто она мешает ему видеть что-то другое, скрытое за ее спиной. Часто, раздевшись, он не ложился, а долго сидел на краю постели, упираясь в перину одною рукой, а другой дергая себя за ухо или растирая бороду по щеке, точно у него болели зубы. Его некрасивое лицо морщилось то жалобно, то сердито, — в такте минуты Наталья не решалась лечь в постель. Говорил он мало, только о домашнем и лишь изредка, всё реже, вспоминал о крестьянской, о помещичьей жизни, непонятной Наталье. Зимою в праздники, на святках и на масленице, он возил ее кататься по городу; запрягали в сани огромного вороного жеребца, у него были желтые, медные глаза, исчерченные кровавыми жилками, он сердито мотал башкой и громко фыркал, — Наталья боялась этого зверя, а Тихон Вялов еще более напугал ее, сказав: 

— Дворянский конь, зол на чужую власть. 

Часто приходила мать; Наталья завидовала ее свободной жизни, праздничному блеску ее глаз. Эта зависть становилась еще острее и обидней, когда женщина замечала, как молодо шутит с матерью свекор, как самодовольно он поглаживает бороду, любуясь своей сожительницей, а она ходит павой, покачивая бедрами, бесстыдно хвастаясь пред ним своей красотою. Город давно знал о ее связи со сватом и, строго осудив за это, отшатнулся от нее, солидные люди запретили дочерям своим, подругам Натальи, ходить к ней, дочери порочной женщины, снохе чужого, темного мужика, жене надутого гордостью, угрюмого мужа; маленькие радости девичьей жизни теперь казались Наталье большими и яркими.

* Факт описан П. Д. Боборыкиным в газете "Русский курьер", относится к 80-м годам. (Прим. автора) 

"Жулик. Без совести. Может по миру пустить меня и сам этого не заметит. И не из жадности разорит, а просто — заиграется". 

Сознание этой опасности, отрезвив его, поставило на ноги. Домой он возвращался один, Алексей проехал в Москву. Был сентябрь, ветреный и мокрый, когда Артамонов подъезжал к Дремову. Позванивая бубенцами, смачно чмокая копытами по раскисшей земле, ямские лошади охотно бежали сквозь невысокий ельник, строгими рядами, недвижимо охранявший узкую полосу болотистой дороги. Небо сплошь замазано серым тестом облаков, так же серо и скучно было в похмельной Голове. Артамонов как будто похоронил кого-то очень близкого, но кто все-таки надоел ему. Было жалко покойника, но было и приятно знать, что его уже больше не встретишь; перестал он смущать неясностью своих требований, немых упреков и всем тем, что мешало жить настоящему, живому человеку. 

"Дело делать надо, больше ничего! — убеждал он себя. — Все люди делом живы. Да". 

Он принялся за дело с полным напряжением сил своих. Спокойно пошли ясные дни бабьего лета, сменяясь грустным сиянием лунных ночей. 

Просыпаясь в жемчужном сумраке утренних зорь осени, Артамонов старший слышал требовательный гудок фабрики, а через полчаса начинался ее неугомонный шорох, шёпот, глуховатый, но мощный и привычный уху шум работы. С рассвета до позднего вечера у амбаров кричали мужики и бабы, сдавая лен; у трактира, на берегу Ватаракши, открытого одним из бесчисленных Морозовых, звучали пьяные песни, визжала гармоника. По двору ходил тяжелый, аккуратный, как машина, строгий к людям Тихон Вялов с метлой, с лопатой в руках, с топором; он, не торопясь, мел, копал, рубил, покрикивал на мужиков, на рабочих. Мелькал голубой, всегда чистенький Серафим. В доме, тоже как машина, действовала Наталья, очень довольная богатыми подарками, которые муж привез ей с ярмарки, и еще больше — его молчаливым, ровным спокойствием. Всё шло гладко, казалось прочно слаженным; фабрика, люди, даже лошади — всё работало, как заведенное на века. И быстро, точно облака, гонимые ветром, плыли месяца, слагались в годы. 

Быком, наклоня голову, Артамонов старший ходил по корпусам, по двору, шагал по улице поселка, пугая ребятишек, и всюду ощущал нечто новое, странное: в этом большом деле он являлся почти лишним, как бы зрителем. Было приятно видеть, что Яков понимает дело и, кажется, увлечен им; его поведение не только отвлекало от мыслей о старшем сыне, но даже примиряло с Ильёй. 

"Обойдусь и без тебя, ученый. Учись". 

Сытенький, розовощекий, с приятными глазами, которые, улыбаясь, отражали все цвета, точно мыльные пузыри, Яков солидно носил круглое тело свое и, хотя вблизи был странно похож на голубя, издали казался деловитым, ловким хозяином. Работницы ласково улыбались ему, он ворковал с ними, прищуриваясь сладостно, и ходил около них как-то боком, не умея скрыть под напускной солидностью задор молодого петуха. Отец дергал себя за ухо, ухмылялся и думал: 

"Паулу бы тебе показать, дурачок..." 

Ему нравилось, что Яков, бывая у дяди, не вмешивался в бесконечные споры Мирона с его приятелем, отрепанным, беспокойным Горицветовым. Мирон стал уже совершенно не похож на купеческого сына; худощавый, носатый, в очках, в курточке с позолоченными пуговицами, какими-то вензелями на плечах, он напоминал мирового судью. Ходил и сидел он прямо, как солдат, говорил высокомерно, заносчиво, и хотя Петр понимал, что племянник всегда говорит что-то умное, все-таки Мирон не нравился ему. 

— Ну, брат, это хилософия, — поучительно говорил он. держа руки фертом, сунув их в карманы курточки. — Это мудрствование от хилости, от неумелости. 

Артамонову старшему казалось, что и Горицветов тоже говорит не плохо, не глупо. Маленький, в черной рубахе под студенческим сюртуком, неприглядно расстегнутый, лохматый, с опухшими глазами, точно он не спал несколько суток, с темным, острым лицом в прыщах, он кричал, никого не слушая, судорожно размахивая руками, и наскакивал на Мирона: 

— Вы достигнете того, что солнце будет восходить в небеса по свистку ваших фабрик и дымный день вылезать из болот, из лесов по зову машин, но — что сделаете вы с человеком? 

Мирон поднимал брови, морщился и, поправляя очки, долбил сухо, мерно: 

— Это — хилософия, это — стишки! Это языкоблудие и суемудрие, друг мой. Жизнь — борьба; лирика, истерика неуместны в ней и даже смешны... 

Слова спорщиков были приметны, как белые голуби среди сизых; Артамонов старший думал: 

"Да, вот оно: новые птицы-новые песни". 

Суть спора он понимал смутно и, наблюдая за Яковом, с удовольствием видел, что сын разглаживает светлый пух на верхней губе своей потому, что хочет спрятать насмешливую улыбочку. 

"Так, — думал Петр.-А что сказал бы Илья?". Горицветов кричал: 

— Заковав землю и людей в железо, сделав человека рабом машины... 

Покачивая носом. Мирон говорил ему: 

— Человек, о котором ты заботишься, — бездельник. Он погибнет, если завтра не поймет, что его спасение в развитии промышленности... 

"У которого-правда? Который лучше?"-догадывался Петр Артамонов. 

Горицветов не нравился ему еще более, чем племянник, в нем было что-то жидкое, ненадежное, он явно чего-то боялся, кричал. Бесцеремонен, как пьяный, он садился к обеденному столу раньше хозяев, судорожно перекладывал ножи и вилки, ел быстро, неблагопристойно, обжигаясь, кашляя; в нем, как в Алексее, было что-то подпрыгивающее, лишнее и, кажется, злое. Темные зрачки его воспаленных глаз смотрели слепо, с Петром Артамоновым он здоровался молча, непочтительно совал ему шершавую, горячую руку и быстро отдергивал ее. В конце концов, это был какой-то ненужный человек и нельзя понять: зачем он Мирону? 

— Ты, Степа, ешь, а не говори, — советовала ему Ольга, он трескуче отвечал: 

— Не могу, здесь проповедуют пагубную ересь! Петра изумляло молчаливое внимание Алексея к спорам студентов, он лишь изредка поддерживал сына: 

— Правильно! Где сила, там и власть, а сила — в промышленниках, значит... 

Ольга, с лучистыми морщинками на висках, с красненьким кончиком носа, отягченного толстыми, без оправы, стеклами очков, после обеда и чая садилась к пяльцам у окна и молча, пристально, бесконечно вышивала бисером необыкновенно яркие цветы. У брата Петр чувствовал себя уютнее, чем дома, у брата было интересней и всегда можно выпить хорошего вина. 

Возвращаясь домой с Яковом, отец спрашивал его: 

— Понимаешь, о чем спорят? 

— Понимаю, — кратко отвечал сын. Чтоб скрыть от него свое непонимание, Артамонов старший строго допытывался: 

— А о чем? 

Яков всегда отвечал неохотно, коротко, но понятно; 

по его словам выходило, что Мирон говорит: Россия должна жить тем же порядком, как живет вся Европа, а Горицветов верит, что у России свой путь. Тут Артамонову старшему нужно было показать сыну, что у него, отца, есть на этот счет свои мысли, и он внушительно сказал: 

— Если б иноземцы жили лучше нас, так они бы к нам не лезли... 

Но — это была мысль Алексея, своих же не оказывалось. Артамонов обиженно хмурился. А сын как будто еще углубил обиду, сказав: 

— Можно прожить и не хвастаясь умом, без этих разговоров... 

Артамонов старший промычал: 

— Можно и без них... 

Он всё чаще испытывал толчки маленьких обид и удивлений. Они отодвигали его куда-то в сторону, утверждая в роли зрителя, который должен всё видеть, обо всем думать. А всё вокруг незаметно, но быстро изменялось, всюду, в словах и делах, навязчиво кричало новое, беспокойное. Как-то, за чаем, Ольга сказала: 

— Правда — это когда душа полна и больше ничего не хочешь. 

— Верно, — согласился Петр. 

Но Мирон, сверкнув очками, начал учить мать: 

— Это — не правда, а — смерть. Правда — в деле, в действии. 

Когда он ушел, унося с собою толстый лист бумаги, свернутый в трубу, Петр заметил Ольге: 

— Груб с тобой сын. 

— Нисколько. 

— Вижу, груб! 

— Он-умнее меня, — сказала Ольга. — Я ведь необразованна, я часто глупости говорю. Дети вообще умнее нас. 

В это Артамонов не мог поверить, усмехаясь, он ответил: 

— Верно, ты говоришь глупости. А вот старики были умнее нас, стариками сказано; "От сыновей — горе, от дочерей — вдвое", — поняла? 

Ее слова об уме детей очень задели его, она, конечно, хотела намекнуть на Илью, Он знал, что Алексей помогает Илье деньгами. Мирон пишет ему письма, но из гордости он никогда не расспрашивал, где и как живет Илья; Ольга сама, между прочим, искусно рассказывала об этом, понимая гордость его. От нее он узнал, что Илья зачем-то уехал жить в Архангельск, а теперь живет за границей. 

— Ну, и пускай живет. Умнее будет — поймет, что был глуп. 

Порою, думая об Илье, он удивлялся упрямству сына; все кругом умнеют, чего он ждет, Илья? 

Он нередко встречал в доме брата Попову с дочерью; всё такую же красивую, печально спокойную и чужую ему. Она говорила с ним мало и так, как, бывало, он говорил с Ильёй, когда думал, что напрасно обидел сына. Она его стесняла. В тихие минуты образ Поповой вставал пред ним, но не возбуждал ничего, кроме удивления; вот, человек нравится, о нем думаешь, но — нельзя понять, зачем он тебе нужен, и говорить с ним так же невозможно, как с глухонемым. 

Да, всё изменялось. Даже рабочие становятся всё капризнее, злее, чахоточнее, а бабы всё более крикливы. Шум в рабочем поселке беспокойней; вечерами даже кажется, что все там воют волками и даже засоренный песок сердито ворчит. 

У рабочих заметна какая-то непоседливость, страсть бродяжить. Никем и ничем не обиженные парни вдруг приходят в контору, заявляя о расчете. 

— Куда это вы? — спрашивал Петр. 

— Поглядеть, что в других местах. 

— Чего они бесятся? — спрашивал Артамонов старший брата, — Алексей с лисьими ужимочками, посмеиваясь, говорил, что рабочие волнуются везде. 

— Еще у нас — хорошо, тихо, а вот в Петербурге... Чиновники, министры у нас не те, каких надо... 

И дальше он говорил уже нечто такое дерзкое, глупое, что старший брат угрюмо поучал его: 

— Ерунда это! Это господам выгодно власть отнять у царя, господа беднеют. А мы и безвластно богатеем. Отец у тебя в дегтярных сапогах по праздникам гулял, а ты заграничные башмаки носишь, шёлковые галстуки. Мы должны быть работники царю, а не свиньи. Царь — дуб, это с него нам золотые жёлуди. 

Алексей, слушая, усмехался и этим еще более раздражал. Артамонов старший находил, что все вообще люди слишком часто усмехаются; в этой их новой привычке есть что-то и невеселое и глупое. Никто из них не умел, однако, насмешничать так утешительно и забавно, как Серафим-плотник, бессмертный старичок. 

Артамонов очень подружился с Утешителем. Время от времени на него снова стала нападать скука, вызывая в нем непобедимое желание пить. Напиваться у брата было стыдно, там всегда торчали чужие люди, и он особенно не хотел показать себя пьяным Поповой. Дома Наталья в такие дни уныло сгибалась, угнетенно молчала; было бы лучше, если б она ругалась, тогда и самому можно бы ругать ее. А так она была похожа на ограбленную и, не возбуждая злобы, возбуждала чувство, близкое жалости к ней. Артамонов шел к Серафиму. 

— Выпить хочу, старик! 

Веселый плотник улыбался, одобрял: 

— Это-обыкновенное дело, как солнышко летом! Устал ты, значит, притомился. Ну, ну, подкрепись! Дело твое — не малое, не бородавка на щеке! 

Он держал для хозяина необыкновенного вкуса настойки, наливки, доставал из всех углов разноцветные бутылки и хвастался: 

— Сам выдумал, а совершает одна дьяконица, вдова, перец-баба! Вот, отведай, эта — на березовой серьге с весенним соком настояна. Какова? 

Присаживался к столу и, потягивая свое, "репное", болтал: 

— Да, так вот, дьяконица! Разнесчастная женщина. Что ни любовник, то и вор. А без любовников — не может, такое у нее нетерпение в жилах... 

— Нет, вот я видел одну на ярмарке, — вспоминал Артамонов. 

— Конечно! — спешил подтвердить Серафим. — Там отборные товары со всей земли. Я знаю! 

Серафим всех и всё знал; занятно рассказывал о семейных делах служащих и рабочих, о всех говорил одинаково ласково и о дочери своей, как о чужой ему: 

— Остепенилась, шельма. Живет со слесарем Седовым и ведь хорошо живет, гляди-ко! Да, всякая тварь свою ямку находит. 

Хорошо было у Серафима в его чистой комнатке, полной смолистого запаха стружек, в теплом полумраке, которому не мешал скромный свет жестяной лампы на стене. 

Выпив, Артамонов жаловался на людей, а плотник утешал его: 

— Это — ничего, это хорошо! Побежали люди, вот в чем суть! Лежал-лежал человек, думал-думал, да встал и — пошел! И пускай идет! Ты — не скучай, ты человеку верь. Себе-то веришь? 

Петр Артамонов молчал, соображая: верит он себе или нет? А бойкий голосок Серафима, позванивая словами, утешительно пел: 

— Ты не гляди, кто каков, плох, хорош, это непрочно стоит, вчера было хорошо, а сегодня — плохо. Я, Петр Ильич, всё видел, и плохое и хорошее, ох, много я видел! Бывало-вижу: вот оно, хорошее! А его и нет. Я — вот он я, а его нету, его, как пыль ветром, снесло. А я — вот! Так ведь я — что? Муха между людей, меня и не видно. А — ты... 

Серафим, многозначительно подняв палец, умолкал. 

Слушать его речи Артамонову было дважды приятно; они действительно утешали, забавляя, но в то же время Артамонову было ясно, что старичишка играет, врет, говорит не по совести, а по ремеслу утешителя людей. Понимая игру Серафима, он думал: 

"Шельмец старик, ловок! Вот Никита эдак-то не умеет". 

И вспоминал разных утешителей, которых видел в жизни: бесстыдных женщин ярмарки, клоунов цирка и акробатов, фокусников, укротителей диких зверей, певцов, музыкантов и черного Степу, "друга человеческого". В брате Алексее тоже есть что-то общее с этими людями. А в Тихоне Вялове — нет. И в Пауле Менотти тоже нет. 

Пьянея, он говорил Серафиму: 

— Врешь, старый чёрт! 

Плотник, хлопая ладонями по своим острым коленям, говорил очень серьезно: 

— Не-ет! Ты сообрази: как мне врать, ежели я правды не знаю? Я же тебе из души говорю: правды не знаю я, стало быть — как же я совру? 

— Тогда — молчи! 

— Али я немой? — ласково спрашивал Серафим, и розовое личико его освещалось улыбкой. — Я — старичок, — говорил он, — я мое малое время и без правды доживу. Это молодым надо о правде стараться, для того им и очки полагаются. Мирон Лексеич в очках гуляет, ну, он насквозь видит, что к чему, кого-куда, 

Артамонову старшему было приятно знать, что плотник не любит Мирона, и он хохотал, когда Серафим, позванивая на струнах гусель, задорно пел: 

Ходит дятел по заводу, 

Смотрит в светлые очки, 

Дескать, я тут — самый умный, 

Остальные — дурачки! 

— Верно! — одобрял Артамонов. А плотник, тоже пьяненький, притопывая аккуратной ножкой, снова пел: 

То не ястреб, то не сыч 

Щиплет птичек гоже, 

Это-Алексей Ильич, 

Угодничек божий! 

Артамонову старшему и это нравилось; тогда Серафим бесстыдно пел о Якове: 

Яша Машу обнимает, 

Ничего не понимает... 

Так они забавлялись иногда до рассвета, потом в дверь стучал Тихон Вялов, будил хозяина, если он уже уснул, и равнодушно говорил: 

— Домой пора, сейчас гудок будет; рабочие.увидят вас, — нехорошо! 

Артамонов кричал: 

— Что — нехорошо? Я — хозяин! 

Но подчинялся дворнику, шел, тяжело покачиваясь, ложился спать, иногда спал до вечера, а ночью снова сидел у Серафима. 

Веселый плотник умер за работой; делал гроб утонувшему сыну одноглазого фельдшера Морозова и вдруг свалился мертвым. Артамонов пожелал проводить старика в могилу, пошел в церковь, очень тесно набитую рабочими, послушал, как строго служит рыжий поп Александр, заменивший тихого Глеба, который вдруг почему-то расстригся и ушел неизвестно куда. В церкви красиво пел хор, созданный учителем фабричной школы Грековым, человеком, похожим на кота, и было много молодежи. 

"Воскресенье", — объяснил себе Артамонов обилие народа. 

Небольшой, легкий гроб несли тоже молодые ткачи; более солидные рабочие держались в стороне, за гробом шагала, нахмурясь, но без слез, Зинаида в непристойно пестрой кофте, рядом с нею широкоплечий, чисто одетый слесарь Седов, в стороне тяжело мял песок Тихон Вялов. Ярко сияло солнце, мощно и согласно пели певчие, и был заметен в этих похоронах странный недостаток печали. 

— Хорошо хоронят, — сказал Артамонов, отирая пот с лица; Тихон остановился, глядя под ноги себе, подумал, потом сказал: 

— Приятен был; игровой, как эта... 

Он повертел рукою в воздухе. 

— Ее старик по улице носил, а девчонка пела... Утешал. 

Взглянув на хозяина с непочтительной, возмутившей Артамонова строгостью, он добавил: 

— С толку он сбивал людей: никого не обижает, а живет — неправедно. 

— Праведно, праведно! — передразнил его хозяин. — Ты к этим мыслям на цепь посажен. Гляди — сбесишься, как Тулун... 

И, круто отвернувшись от дворника, Артамонов пошел домой. 

Было еще рано, около полудня, но уже очень жарко; 

песок дороги и синь воздуха становились всё горячее. К вечеру солнце напарило горы белых облаков, они медленно поплыли над краем земли к востоку, сгущая духоту. Артамонов погулял в саду, вышел за ворота. Тихон мазал дегтем петли ворот; заржавев во время весенних дождей, они скверно визжали. 

— Что ж ты сегодня, в праздник, мажешь? — лениво спросил Артамонов, присев на лавку, — Тихон косо взглянул на него белками глаз и сказал вполголоса: 

— Серафим был вредный. 

— Чем это? 

В ответ Артамонову черными тараканами поползли странные слова: 

— Памятлив был, помнил много. Всё помнил, что видел. А — что видеть можно? Зло, канитель, суету. Вот он и рассказывал всем про это. От него большая смута пошла. Я — вижу. 

Тыкая помазком в пятки петель, он продолжал всё более ворчливо: 

— Вышибить надо память из людей. От нее ало растет. Надо так: одни пожили — померли, и всё зло ихнее, вся глупость с ними издохла. Родились другие; злого ничего не помнят, а добро помнят. Я вот тоже от памяти страдаю. Стар, покоя хочу. А- где покой? В беспамятстве покой-то... 

Никогда еще Тихон не говорил сразу так много и раздражающе. Глупые, как всегда, слова его в этот час почему-то были особенно враждебны Артамонову; разглядывая клочковатую бороду дворника, его жидкие, расплывшиеся зрачки, измятый морщинами каменный лоб, Артамонов удивлялся всё растущему уродству этого человека. Морщины были неестественно глубоки, точно складки на голенище сапога, скуластое лицо, оголенное старостью, приняло серый цвет пемзы, нос — ноздреватый, как губка. 

"Одряхлел, — думал Артамонов, и это было приятно ему. — Заговариваться стал. Не работник, надо рассчитать. Дам награду". 

Держа в одной руке квач, а в другой ведерко дегтя, Тихон подвинулся к нему и, указывая квачом на темно-красное, цвета сырого мяса, здание фабрики, ворчал: 

— Ты послушал бы, что они там говорят, Седов-щеголь, кривой Морозов, брат его Захарка, Зинаидка тоже, — они прямо говорят: которое дело чужими руками строится — это вредное дело, его надо изничтожить... 

— Будто-твои мысли, — насмешливо сказал хозяин. 

— Мои? — Тихон отрицательно мотнул головой. — Нет, не мои. Я этих затей не принимаю. Работай каждый на себя, тогда ничего не будет, никакого зла. А они говорят: все-от нас пошло, мы-хозяева! Ты гляди, Петр Ильич, это верно: все от них! Они тебя впрягли в дело, ты вывез воз на ровную дорогу, а теперь.. 

Артамонов солидно крякнул, встал, сунул руки в карманы и решительно, хотя несколько путаясь в словах, заговорил, глядя через голову Тихона, в облака. 

— Вот что: я, конечно, понимаю, ты всю жизнь со мной прожил, это-так! Ну, однако, ты стар, тебе уж трудно... 

— А Серафим поддакивал в этом, — сказал Тихон, видимо, не слушая хозяина. 

— Подожди! Тебе пора на отдых... 

— Всем — пора. А как же? 

— Постой... Характер у тебя-тяжелый... Тихон Вялов не удивился, услыхав о расчете, он спокойно пробормотал: 

— Ну, что ж... 

— Я тебя, конечно, награжу, — обещал Артамонов, несколько смущенный его спокойствием.-Тихон промолчал, смазывая дегтем свои пыльные сапоги; тогда Артамонов сказал со всей твердостью: 

— Значит-прощай! 

— Ладно, — ответил дворник. 

Артамонов пошел на реку, надеясь, что там прохладнее; там под сосною, где он поссорился с Ильёй, Серафим построил ему из белых сучьев березы нечто вроде трона. Оттуда хорошо было видно всю фабрику, дом, двор, поселок, церковь, кладбище. Льдисто сверкали большие окна фабричной больницы, школы; маленькие люди челноками сновали по земле, ткали бесконечную ткань дела, люди еще меньше бегали по песку фабричного поселка. Около церковной ограды, среди серых стволов ольхи, паслось игрушечное стадо коз; их развел одноглазый фельдшер Морозов, внук древнего ткача Бориса, — фабричные бабы много покупали козьего молока для детей. А за больницей, на лысом квадрате земли, обнесенном решеткой, паслись мелкие люди в желтых халатах и белых колпаках, похожие на сумасшедших. Вокруг фабрики развелось много птиц: воробьев, ворон, галок, трещали сороки, торопливо перелетая с места на место, блестя атласом белых боков; сизые голуби ходили по земле, особенно много было птиц около трактира на берегу Ватаракши, где останавливались мужики, привозя лен. 

Но с некоторого времени всё это большое хозяйство уже не возбуждало ни удовольствия, ни гордости Артамонова, оно являлось для него источником разнообразных обид. Обидно было видеть, как брат, племянник и разные люди, окружающие их, кричат, размахивают руками, точно цыгане на базаре, спорят, не замечая его, человека старшего в деле. Даже говоря о фабрике, они забывали о нем, а когда он им напоминал о себе, люди эти слушали его молча, как будто соглашались с ним, но делали всё по-своему и в крупном и в мелком. Это началось давно, еще с тон поры, как они, против его желания, построили на фабрике электрическую станцию; Артамонов старший быстро убедился, что это и выгоднее и безопасней, но все-таки не мог забыть обиду. Мелких обид было много, и они всё увеличивались в числе, становились острее. 

Особенно дерзко и противно вел себя племянник; он кончил учиться, одевался в какие-то нерусские, кожаные курточки, весь, от золотых очков до желтых ботинок, блестел, щурился, морщился и говорил: 

— Это, дядя, старо. Не то время, дядя. 

Казалось, он боится времени, как слуга — строгого хозяина. Но только этого он и боялся, во всем же остальном — невыносимо дерзок. Однажды он даже сказал: 

— Поймите, дядя, с такими людями, как вы и подобные вам, Россия не может больше жить. 

Это настолько крепко ударило Артамонова, что он даже не спросил: почему? Оскорбленный, ушел и несколько недель не ходил к брату, не разговаривал с Мироном, встречая его на фабрике. 

Мирон собирался жениться на дочери Веры Поповой, такой же высокой и Стройной, как ее поседевшая, замороженная мать. Как все, эта девица тоже неприятно усмехалась. Она дергала шеей, присматривалась ко всему упорным взглядом больших, бесстыдно открытых глаз, должно быть, ни во что не верующих, и, напевая сквозь зубы, жужжа, как муха, с утра до вечера портила полотно, размазывая на нем пестрые картинки. Ее соломенная шляпа, привязанная лентой за шею, всегда болталась на спине, волосы у нее были тоже соломенного цвета; одевалась неаккуратно, ноги были видны из-под юбки, почти до колен. 

Противен был бездельник Горицветов; он мелькал, как стриж, неожиданно являлся, исчезал, снова являлся и, наскакивая на всех злой, маленькой собачкой, кричал свое: 

— Вы хотите превратить богато одухотвооенную Россию в бездушную Америку, вы строите мышеловку для людей... 

В этих криках Артамонов слышал иногда что-то верное, но чаще — нечто общее с глупостью Тихона Вялова, хотя он не знал людей, более различных, чем этот обожженный, судорожный прыгун и тяжелый, ко всему равнодушный Тихон. Горицветов подбегал к Елизавете Поповой и кричал на нее: 

— Почему вы молчите, вы, человек духа? Она улыбалась; лицо у нее было надменно и неподвижно, улыбались только ее серые, осенние глаза. Артамонов старший слышал какие-то неслыханные, непонятные слова. 

— Агония романтизма, — говорил Мирон, тщательно протирая куском замши стекла очков. 

Алексей летал где-то в Москве; Яков толстел, держался солидно в стороне, он говорил мало, но, должно быть, хорошо: его слова одинаково раздражали и Мирона и Горицветова. Яков отпустил окладистую татарскую бородку, и вместе с рыжеватой бородою у Якова всё заметнее насмешливость; приятно было слышать, когда сын лениво говорил бойким людям: 

— Сядете вы в лужу по дороге в господа! Жили бы проще. 

Старшему Артамонову и — он видел — Якову было очень смешно, когда Елизавета Попова вдруг уехала в Москву и там обвенчалась с Горицветовым. Мирон обозлился и не мог скрыть этого; покручивая острую, не купеческую бородку, вытягивая из нее нить сухих слов, он говорил явно фальшиво: 

— Такие люди, как Степан Горицветов, — люди вымирающего племени. Нигде в мире нет людей настолько бесполезных, как он и подобные ему. 

Яков сказал, подзадоривая: 

— Однако ж один эдакий ловко стащил из-под твоего носа кусок, облюбованный тобою! Приподняв плечи, Мирон ответил: 

— Я — не романтик. 

— Чего? Кто это? — спросил Артамонов старший, и Мирон отчеканил, точно судья, читающий приговор свой: 

— Никто не понимает, что такое романтик, вам этого тоже не понять, дядя. Это — нечто для красоты, как парик на лысую голову, или — для осторожности, как фальшивая борода жулику. 

"Ага, прищемил нос", — подумал Артамонов старший с удовольствием. 

Эти маленькие удовольствия несколько примиряли его со множеством обид, которые он испытывал со стороны бойких людей, всё более крепко забиравших дело в свои цепкие руки, отодвигая его в сторону, в одиночество, Но и в одиночестве он нашел, надумал нечто горестно приятное, одиночество знакомило его с новым, хотя уже смутно знакомым, — с Петром Артамоновым иного рисунка, иного характера. 

Это-хороший человек, и он жестоко обижен; жизнь обращалась с ним несправедливо, как мачеха с пасынком. Он начал жизнь покорным, бессловесным слугою своего отца, который не дал ему никаких радостей, а только глупую, скучную жену и взвалил на плечи его большое, тяжелое дело. Да, жена любила его, и первый год жизни с нею был не плох, но теперь он знал, что даже распутная шпульница Зинаида умеет любить забавнее, жарче. И уж лучше не вспоминать о ловких, бешеных женщинах ярмарки. Жена всю жизнь боялась, сначала — Алексея, керосиновых ламп, потом электрических; когда они вспыхивали, Наталья отскакивала и крестилась. Она сконфузила его на ярмарке, в магазине граммофонов. 

— Ой, не надо, не покупай! — просила она. — Может, в этой штуке проклятый кричит, душа его спрятана! 

Теперь она боялась Мирона, доктора Яковлева, дочери своей Татьяны и, дико растолстев, целые дни ела. Из-за нее едва не удавился брат. Дети не уважали ее. Когда она уговаривала Якова жениться, сын советовал ей насмешливо: 

— Ты, мама, лучше покушай чего-нибудь. 

Она отвечала покорно и неуверенно: 

— Да я как будто уж не хочу. 

И снова ела. 

Отец сказал Якову: 

— Ты что насмехаешься над матерью? Жениться тебе пора! 

— Не время связывать себя семьей, — деловито ответил Яков. 

— Да что вы все боитесь времени? — рассердился отец; сын, не ответив, пожал плечами. Он тоже говорил: 

— Вы, папаша, не понимаете. 

Он говорил это мягко, но все-таки ведь не может быть, чтоб отец понимал меньше сына. Люди живут не завтрашним днем, а вчерашним, все люди так живут. 

Старший сын, любимый, пропал, исчез. Из любви к нему пришлось сделать такое, о чем не хочется вспоминать. 

Старшая дочь Елена, широколицая, широкобедрая баба, избалованная богатством и пьяницей мужем, была совершенно чужим человеком; она изредка приезжала навестить родителей, пышно одетая, со множеством колец на пальцах. Позванивая золотыми цепочками, брелоками, глядя сытыми глазами в золотой лорнет, она говорила усталым голосом: 

— Как у вас пахнет нехорошо; дом весь протух, сгнил; вы бы новый построили. И кто же теперь живет рядом с фабрикой! 

Артамонов случайно слышал, как она говорила матери: 

— А папаша всё такой же? Как, должно быть, скучно с ним! Мой — пьяница, шалун, а — веселый. 

У нее была какая-то особенно раздражавшая страсть к чистоте: садясь на стул, она обмахивала его платочком, от нее так крепко пахло духами, что хотелось чихать; ее бесцеремонная, обидная брезгливость ко всему в доме вызывала у Артамонова желание возместить дочери за всё, чем она раздражала его; он при ней ходил по дому и даже по двору в одном нижнем белье, в неподпоясанном халате, в галошах на босую ногу, а за обедом громко чавкал и рыгал, как башкир. 

Дочь возмущалась: 

— Что это, папаша? 

Именно этого возмущения он и добивался. 

— Извините, барыня! — говорил он.-Я ведь мужик. 

И рыгал, чавкал еще более свирепо. 

Дочь бывала за границей и вечерами лениво, жирненьким голоском рассказывала матери чепуху: в каком-то городе бабы моют наружные стены домов щетками с мылом, в другом городе зиму и лето такой туман, что целый день горят фонари, а все-таки ничего не видно; в Париже все торгуют готовым платьем и есть башня настолько высокая, что с нее видно города, которые за морем. 

С младшей сестрою Елена спорила и даже ругалась. Татьяна росла худенькой, темнокожей и обозленной тем, что она неприглядна. В ней было что-то, напоминавшее дьячка; должно быть, ее коротенькая коса, плоская грудь и синеватый нос. Она жила у сестры, не могла почему-то кончить гимназию, боялась мышей и, соглашаясь с Мироном, что власть царя надо ограничить, недавно начала курить папиросы. Приезжая летом на фабрику, кричала на мать, как на прислугу, с отцом говорила сквозь зубы, целые дни читала книги, вечером уходила в город, к дяде, оттуда ее приводил золотозубый доктор Яковлев. По ночам не спала от девичьей тоски и била туфлей комаров на стенах, как будто стреляя из 

пистолета. 

Всё вокруг становилось чуждо, крикливо, вызывающе глупо, всё — от дерзких речей Мирона до бессмысленных песенок кочегара Васьки, хромого мужика с вывихнутым бедром и растрепанной, на помело похожей, головою; по праздникам Васька, ухаживая за кухаркой, торчал под окном кухни и, подыгрывая на гармонике, закрыв глаза, орал: 

Стала ты теперь несчастна-я, 

Моя привычка! 

Хочу видеть ежечасно 

Твое, норда, личико! 

И давно уже Ольга ничего не рассказывала про Илью, а новый Петр Артамонов, обиженный человек, всё чаще вспоминал о старшем сыне. Наверное, Илья уже получил достойное возмездие за свою строптивость, об этом говорило изменившееся отношение к нему в доме Алексея. Как-то вечером, придя к брату и раздеваясь в передней, Артамонов старший слышал, что Мирон, возвратившийся из Москвы, говорит: 

— Илья — один из тех людей, которые смотрят на жизнь сквозь книгу и не умеют отличить корову от лошади. 

"Врешь", — подумал Артамонов, находя что-то утешительное во враждебном отзыве племянника

Алексей спросил: 

— Он-одной партии с Горицветовым? 

— Он — вреднее, — ответил Мирон. 

Входя в комнату, Артамонов старший мысленно пригрозил им: 

"Погодите, воротится он — покажет вам кое-что..." 

Мирон тотчас начал рассказывать о Москве, сердито жаловаться на бестолковость правительства; приехала Наталья с сыном — Мирон заговорил о необходимости строить бумажную фабрику, он давно уже надоедал этим. 

— У нас, дядя, деньги зря лежат, — сказал он. Наталья, покраснев так, что у нее даже уши вспухли, крикливо возразила: 

— Где это они лежат, у кого лежат? 

Артамонова вдруг обняла скука, как будто пред ним широко открыли дверь в комнату, где всё знакомо и так надоело, что комната кажется пустой. Эта внезапная, телесная скука являлась откуда-то извне, туманом; затыкая уши, ослепляя глаза, она вызывала ощущение усталости и пугала мыслями о болезни, о смерти. 

— Надоели вы мне, — сказал он. — Когда я отдохну от вас? 

Яков проворчал: 

— Довольно возни и с тем, что есть... А Наталья кричала: 

— И так развели рабочих до того, что выйти некуда! Пьянство, матерщина... 

Артамонов подошел к окну, — в саду стоял Тихон Вялов и, задрав голову, указывал пальцем на яблоню какой-то девчонке. 

"Ишь ты, Адам", — подумал Петр Артамонов, стряхнув скуку; такие, отдаленные думы не часто, мышами, пробегали мимо него, он всегда рад был их внезапности, он даже любил их за то, что они не тревожили, мелькнет, исчезнет и — только. 

Вот тоже Тихон; жестоко обиделся Петр Артамонов, увидав, что брат взял дворника к себе после того, как Тихон пропадал где-то больше года и вдруг снова явился, притащив неприятную весть: брат Никита скрылся из монастыря неизвестно куда. Петр был уверен, что старик знает, где Никита, и не говорит об этом лишь потому, что любит делать неприятное. Из-за этого человека Артамонов старший крепко поссорился с братом, хотя Алексей и убедительно защищал себя: 

— Подумай: человек всю жизнь работал на нас, а мы его выкинули, — ну, хорошо это? 

Петр знал, что это нехорошо, но еще хуже для него было присутствие Тихона в доме. Жена тоже, кажется, первый раз за всю жизнь встала на сторону Алексея; с необычной для нее твердостью она говорила: 

— Нехорошо, Петр Ильич, хоть бей меня, а — нехорошо! 

Они и Ольга уговорили и успокоили его. Но обиженный человек торжествовал: 

"Что? Твоя воля-никому не закон... Видишь?" 

Обиженный человек становился всё виднее, ощутимее Артамонову старшему. Осторожно внося на холм, под сосну, свое отяжелевшее тело, Петр садился в кресло и, думая об этом человеке, искренно жалел его. Было и сладостно и горько выдумывать несчастного, непонятого, никем не ценимого, но хорошего человека; выдумывался он так же легко, так же из ничего, как в жаркие дни над болотами, в синей пустоте, возникал белый дым облаков. 

Глядя на фабрику и на всё, рожденное ею, человек этот внушал: 

"Можно бы жить иначе, без этих затей". 

Фабрикант Артамонов возражал ему: 

"Тихоновы мысли". 

"Поп Глеб то же говорил, и Горицветов, и еще многие. Да, мухами в паутине бьются люди". 

"Дешево-не проживешь", — нехотя возражал фабрикант. 

Иногда этот немой спор двух людей в одном разгорался особенно жарко, и обиженный человек, становясь беспощадным, почти кричал: 

"Помнишь, ты, пьяный, на ярмарке, каялся людям, что принес в жертву сына, как Авраам Исаака, а мальчишку Никонова вместо барана подсунули тебе, помнишь? Верно это, верно! И за это, за правду, ты меня бутылкой ударил. Эх, задавил ты меня, погубил! И меня ты в жертву принес. А — кому жертва, кому? Рогатому богу, о котором Никита говорил? Ему? Эх ты..." 

В минуты столь жестоких споров фабрикант Артамонов старший крепко закрывал глаза, чтобы удержать постыдные, злые и горькие слезы. Но слезы неудержимо лились, он стирал их со щек и бороды ладонями, потом досуха тер ладонь о ладонь и тупо рассматривал опухшие, багровые руки свои. И пил мадеру большими глотками, прямо из горлышка бутылки. 

Но, несмотря на эти горестные слезы, выжимаемые им, обиженный человек был приятен и необходим Артамонову старшему, как банщик, когда тот мягкой и в меру горячей, душисто намыленной мочалкой трет кожу спины в том месте, где самому человеку нельзя почесать, — не достает рука. 

... Вдруг где-то далеко, за Сибирью, поднялся крепкий кулак и стал бить Россию. 

Алексей подпрыгивал, размахивая газетой, кричал: 

— Разбой! Грабеж! — и, поднимая птичью лапу к потолку, свирепо шевелил пальцами, шипел: 

— Мы их... мы им... 

Златозубый доктор, сунув руки в карманы, стоял, прислонясь к теплым изразцам печи, и бормотал: 

— Возможно, что и они нас. Этот большой медно-рыжий человек, конечно, усмехался, он усмехался всегда, о чем бы ни говорилось; он даже о болезнях и смертях рассказывал с той же усмешечкой, с которой говорил о неудачной игре в преферанс; Артамонов старший смотрел на него, как на иноземца, который улыбается от конфуза, оттого, что не способен понять чужих ему людей; Артамонов не любил его, не верил ему и лечился у городского врача, молчаливого немца Крона. 

Озабоченно покручивая бородку, морщась, точно у него болел висок, Мирон журавлем шагал из угла в угол и поучал всех: 

— Дело надо было начинать в союзе с англичанами... 

— Да — какое дело-то? — допытывался Артамонов старший, но ни бойкий брат, ни умный племянник не могли толково рассказать ему, из-за чего внезапно вспыхнула эта война. Ему было приятно наблюдать смятение всезнающих, самоуверенных людей, особенно смешным казался брат, он вел себя так непонятно, что можно было думать: эта нежданная война задевала, прежде всех, именно его, Алексея Артамонова, мешая ему делать что-то очень важное. 

По городу пошел крестный ход. Бородатое купечество, важно и благочестиво утаптывая тяжелыми ногами обильно выпавший снег, тесным стадом быков шагало за кряжистым, золотым духовенством; несло иконы, хоругви; соединенный хор всех церквей города громогласно и внушительно пел: 

— Спаси, го-осподи, люди твоя-а... 

Слова молитвы, похожей на требование, вылетали из круглых ртов белым паром, замерзая инеем на бровях и усах басов, оседая в бородах нестройно подпевавшего купечества. Особенно пронзительно, настойчиво и особенно не в лад хору пел городской голова Воропонов, сын тележника; толстый, краснощекий, с глазами цвета перламутровых пуговиц, он получил в наследство от своего отца вместе с имуществом и неукротимую вражду ко всем Артамоновым. 

Они, семеро, шли все вместе; впереди прихрамывал Алексей, ведя жену под руку, за ним Яков с матерью и сестрой Татьяной, потом шел Мирон с доктором; сзади всех шагал в мягких сапогах Артамонов старший. 

— Нация, — негромко говорил Мирон. 

— Парад сил, — ответил доктор. Мирон снял очки, стал протирать их платком, а доктор добавил: 

— Увидите — вздуют! 

— Н-ну, это сырье не скоро загорится... 

— Перестань, — сказал Артамонов старший племяннику, тот искоса взглянул на него и повесил очки на свои длинный нос, предварительно пощупав его пальцами. 

— Спас-си, господи, люди твоя! — требовал Воропонов подчеркнуто громко, с присвистом вывизгивая слово "люди", волком оборачивался назад, оглядывая горожан, и зачем-то махал на них бобровой шапкой. 

Хорошо, густо пела сорокалетняя, но свежая, круглая, грудастая дочь Помялова, третий раз вдова и первая в городе по скандальной, бесстыдной жизни. Петр Артамонов слышал, как она вполголоса советовала Наталье: 

— Ты бы, кума, отправила мужа-то на войну, он у тебя страховидный, от него враги побегут. И спрашивала Якова: 

— Ты что, крестник, не женишься, петух? 

Артамонов старший тряхнул головою, слова, как мухи, мешали ему думать о чем-то важном; он отошел в сторону, стал шагать по тротуару медленнее, пропуская мимо себя поток людей, необыкновенно черный в этот день на пышном, чистом снегу. Люди шли, шли и дышали паром, точно кипящие самовары. 

Вот шагает во главе своих учениц Вера Попова с каменным лицом; снежинки искрятся на ее седых волосах; белые, в инее, ресницы ее дрогнули, когда она кивнула пышноволосой, ничем не покрытой головой. Артамонов пожалел ее: 

"Глупая. Впряглась уток пасти". 

Прокатилась длинная волна стриженых голов; это ученики двух городских училищ; тяжелой, серой машиной продвинулась полурота солдат, ее вел знаменитый в городе хладнокровный поручик Маврин: он ежедневно купался в Оке, начиная с половодья и кончая заморозками, и, как было известно, жил на деньги Помяловой, находясь с нею в незаконной связи. 

Важно, сытым гусем, шел жандармский офицер Нестеренко, человек с китайскими усами, а его больная жена шла под руку с братом своим, Житейкиным, сыном умершего городского старосты и хозяином кожевенного завода; про Житейкина говорили, что хотя он распутничает с монахинями, но прочитал семьсот книг и замечательно умеет барабанить по маленькому барабану, даже тайно учит солдат этому искусству. 

Потом проехал в санях ожиревший Степан Барский с пьяницей зятем своим и косоглазой дочерью; темной кучей долго двигался мелкий народ: мещане, кожевники, ткачи, тележники, нищие и какие-то никому не нужные старухи, похожие на крыс. Снег лениво солил обнаженные головы, издали доносился неутомимо требующий крик Воропонова: 

— Спаси, господи, люди твоя... 

"А на что богу эти люди? Понять-нельзя", — подумал Артамонов. Он не любил горожан и почти не имел в городе связей, кроме деловых знакомств; он знал, что и город не любит его, считая гордым, злым, но очень уважает Алексея за его пристрастие украшать город, за то, что он вымостил главную улицу, украсил площадь посадкой лип, устроил на берегу Оки сад, бульвар. Мирона и даже Якова боятся, считают их свыше меры жадными, находят, что они всё кругом забирают в свои руки. 

Осматривая медленный ход задумавшихся людей, Артамонов хмурился, — много незнакомых лиц и слишком много разноцветных глаз смотрят на него с одинаковой неприязнью. 

У ворот дома Алексея ему поклонился Тихон. Артамонов спросил: 

— Воюем, старик? 

Молча, знакомым движением тяжелой руки, Тихон погладил скулу. Первый раз за всю жизнь с ним Артамонов спросил этого человека с доверием к нему: 

— Ты что думаешь? 

— Пустяковина, — тотчас ответил Вялов, как будто он ждал вопроса. 

— У тебя — всё пустяки, — неопределенно сказал Артамонов. 

— А — как же? Собаки, что ли? Не звери мы. 

Артамонов пошел дальше сквозь мелкий, пыльный снег. Снег падал всё гуще и уже почти совсем скрыл толпу людей вдали, в белых холмах деревьев и крыш. 

Теперь, после смерти Серафима Утешителя, Артамонов старший ходил развлекаться к вдовой дьяконице Таисье Параклитовой, женщине неопределенных лет, худенькой, похожей на подростка и на черную козу. Она была тихая и всегда во всем соглашалась с ним: 

— Так, милый! — говорила она. — Да, да, милый, да! Пил Артамонов много, но хмелел медленно, и его раздражало, что навязчивые, унылые думы так долго не тают, не тонут в крепких, вкусных водках Таисьи. Первые минуты опьянения были неприятны, хмель делал мысли Петра о себе, о людях еще более едкими, горькими, окрашивал всю жизнь в злые, зелено-болотные краски, придавал им кипучую быстроту; Артамонову казалось, что это кипение вертит, кружит его, а в следующую минуту перебросит через какой-то край. Скрипя зубами, он вслушивался, всматривался в темный бунт внутри себя, потом кричал дьяконице: 

— Ну, что молчишь? Говори что знаешь! Женщина козой прыгала на колени к нему, она была удивительно легкая и теплая; раскрыв пред собою невидимую книгу, она читала: 

— Поручика Маврина Помялова отчислила от себя, он опять проиграл в карты триста двадцать; хочет она векселя подать ко взысканию, у нее векселя на него есть. А жандарм потому жену свою держит здесь, что завел с городе любовницу, а не потому, что жена больная... 

— Это всё — дрянь, — говорил Артамонов. 

— Дрянь, милый, и — какая дрянь! 

Ее рассказы о дрянненьких былях города путали думы Артамонова, отводили их в сторону, оправдывали и укрепляли его неприязнь к скучным грешникам, горожанам. На место этих дум вставали и двигались по какому-то кругу картины буйных кутежей на ярмарке; 

метались неистовые люди, жадно выкатив пьяные, но никогда не сытые глаза, жгли деньги и, ничего не жалея, безумствовали всячески в лютом озлоблении плоти, стремясь к большой, ослепительно белой на черном, бесстыдно обнаженной женщине... 

Петр Артамонов молча сосал разноцветные водки, жевал скользкие, кисленькие грибы и чувствовал всем своим пьяным телом, что самое милое, жутко могучее и настоящее скрыто в ярмарочной бесстыднице, которая за деньги показывает себя голой и ради которой именитые люди теряют деньги, стыд, здоровье. А для него от всей жизни осталась вот эта черная коза. 

— Раздевайся! — рычал он. — Пляши! 

— Как же я без музыки-то? — говорит дьяконица, расстегиваясь. — Носкова бы позвать, охотника, он на гармонии хорошо играет... 

В этих забавах время шло незаметно, иногда из потока мутных дней выскакивало что-то совершенно непостижимое: зимою пришли слухи о том, что рабочие в Петербурге хотели разрушить дворец, убить царя. 

Тихон Вялов ворчал: 

— Еще и церкви рассыплют. А-как же? Народ- не железный. 

Летом стали говорить, что по русским морям плавает русский же корабль и стреляет из пушек по городам, — Тихон сказал: 

— А — как же? Навыкли воевать. По городу снова пошли с иконами. Воропонов в рыжем сюртуке нес портрет царя и требовал: 

— Спаси, господи, люди твоя-а-а! 

В этот раз он кричал еще громче и даже злее, но все-таки в его — а-а! — призыв на помощь звучал тревожно. 

Житейкин, с двухствольным ружьем в руках, пьяный, без шапки, сверкая багровой лысиной, шел во главе своих кожевников и неистово скандалил, орал: 

— Ребята! Не дадим жидам Россию! Чья Россия? Наша! 

— Наша, — согласно кричали кожевники, тоже нетрезвые, и, встречая ткачей, врагов своих, затевали с ними драки, ударили палкой доктора Яковлева, бросили в Оку старика аптекаря; Житейкин долго гонялся по городу за сыном его, дважды разрядил вслед ему ружье, но — не попал, а только поранил дробью спину портного Брускова. 

Фабрика перестала работать, молодежь, засучивая рукава рубах, бросилась в город, несмотря на уговоры Мирона и других разумных людей, несмотря на крики и плач баб. 

Фабрика опустела, обездушела и точно сморщилась под ветром, который тоже бунтовал, выл и свистел, брызгая ледяным дождем, лепил на трубу липкий снег, потом сдувал его, смывал. 

Сидя у окна, Артамонов старший тупо смотрел, как из города и в город муравьями бегут темненькие фигурки мужчин и женщин; сквозь стекла были слышны крики, и казалось, что людям весело. У ворот визжала гармоника, в толпе рабочих хромой кочегар Васька Кротов пел: 

Стало тесно на земле: 

Деремся с японами! 

Они бьют нас по скуле, 

А мы их — иконами! 

Ветер приносил из города ворчливый шумок, точно там кипел огромный самовар, наполненный целым озером воды. На двор въехала лошадь Алексея, на козлах экипажа сидел одноглазый фельдшер Морозов; выскочила Ольга, окутанная шалью, Артамонов испугался и, забыв о боли в ногах, вскочил, пошел встречу ей. 

— Что случилось? 

Встряхиваясь, точно курица, она сказала: 

— Окна побили у нас кожевники... 

Артамонов, уступая ей дорогу, усмехнулся, проворчал: 

— Ну, вот... Доболтались! Орали на меня, а — вот оно как! Нет, царь... 

И вдруг он услыхал гневный, необычный для Ольги, громкий ответ: 

— Отстань! Нечестный человек это, твой царь! 

— Много ты понимаешь в царях, — смущенно сказал он, дотрагиваясь до своего уха. 

Его изумил гнев маленькой старушки в очках, всегда тихой, никого не осуждавшей, в ее словах было что-то поражающе искреннее, хотя и ненужное, жалкое, Как мышиный писк против быка, который наступил на хвост мыши, не видя этого и не желая. Артамонов сел в свое кресло, задумался. 

Он давно, несколько недель, не видел Ольгу, избегал встреч с ее сыном, поссорившись с ним. Еще в конце лета, когда Петр Артамонов лежал в постели с отекшими ногами, к нему явился торжественный и потный Воропонов и, шлепая тяжелыми синими губами, предложил ему подписать телеграмму царю — просьбу о том, чтоб царь никому не уступал своей власти. Артамонова очень удивила дерзкая затея городского головы, но он подписал бумагу, уверенный, что это будет неприятно брату, Мирону, да, наверное, и Воропонов получит хороший выговор из Петербурга: не суйся, дурак толстогубый, не в свое дело, не заносись высоко! 

Положив бумагу в карман сюртука, застегнувшись на все пуговицы, Воропонов начал жаловаться на Алексея, Мирона, доктора, на всех людей, которые, подзуживаемы евреями, одни — слепо, другие — своекорыстно, идут против царя; Артамонов старший слушал его жалобы почти с удовольствием, поддакивал, и только когда синие губы Воропонова начали злобно говорить о Вере Поповой, он строго сказал: 

— Вера Николаевна тут ни при чем. 

— Как это — ни при чем? Нам известно... 

— Ничего тебе не известно. 

— Доиграетесь до беды, — пригрозил голова и ушел. А вечером на Артамонова собаками бросились племянник, дочь, бросились и залаяли, не щадя его старость. 

— Что вы делаете, папаша? — кричала Татьяна, и на ее некрасивом лице прыгали сумасшедшие глаза. Яков стоял у окна, барабанил по стеклу пальцами; Артамонову казалось, что и сын против него, а Мирон едко спрашивал: 

— Вы читали, что там написано в этой бумаге? 

— Не читал! — сказал Артамонов. — Не читал, а — знаю: написано, чтоб щенкам воли не давать! 

Ему было приятно видеть, как сердятся Мирони Татьяна, но молчание Якова — смущало, он верил деловитости сына, догадывался, что поступил против его интересов, а вовлечь Якова в этот спор, спросить: как он думает? — не позволяло самолюбие. Он лежал и огрызался, рычал, а Мирон долбил, качая носом: 

— Поймите: царь окружен шайкой мошенников, и нужно, чтоб их сменили честные люди... 

Артамонов знал, что именно Мирон метит в честные люди и что отец его ездил в Москву хлопотать, чтоб Мирона кто-то там назначил кандидатом в государеву Думу. — И смешно и опасно представить этого журавля племянника близко к царю. Вдруг вбежал растрепанный, расстегнутый Алексей и запрыгал, затрещал: 

— Что ж ты делаешь, безумный человек? Он кричал, как на служащего. 

— К чёрту! — взревел Артамонов старший. — Учить меня? Провалитесь все к чёрту! Вон!.. 

Он даже сам был испуган внезапным взрывом своего гнева. 

Теперь, сидя в углу, слушая беззлобный рассказ Ольги о бунте в городе, он вспоминал эту ссору и пытался понять: кто же прав, он или эти люди? 

Его особенно смутили детски гневные слова Ольги. Вот она уже спокойно, даже умиленно говорит: 

— Милые люди ткачи у нас! Как они живо прогнали воропоновских рабочих и кожевников. Остались там, охраняют дом... 

А Наталья, очень испуганная, сердито хныкает: 

— От вашего дома и пошла смута. Так и надо вам! Всё — от вас. 

Явился Мирон и, не здороваясь, расхаживая по комнате пружинной походкой, стал грозить: 

— Все эти Воропоновы и Житейкины дорого заплатят за то, что обучают народ бунтовать. Это им даром не пройдет, это отзовется! Вполне достаточно уроков мятежа со стороны друзей Ильи Петровича Артамонова, а если еще и эти начнут... 

Артамонов старший промолчал. 

После скандала с петицией Воропонова Мирон стал для него окончательно, непримиримо противен, не он видел, что фабрика всецело в руках этого человека, Мирон ведет дело ловко, уверенно, рабочие слушают его или боятся; они ведут себя смирнее городских. 

Ветер притих, зарылся в густой снег. Снег падал тяжело и прямо, густыми хлопьями, он занавесил окна белым занавесом, на дворе ничего не видно. Никто не говорил с Артамоновым старшим, и он чувствовал, что все, кроме жены, считают его виновным во всем: в бунтах, в дурной погоде, в том, что царь ведет себя как-то неумело. 

— А где же Яша? — тревожно спросила мать. — Яша-то, говорю, где? 

Мирон брезгливо сморщил нос и сказал, не глядя на тетку: 

— Вероятно, спрятался в городе, в своем курятнике. 

— Чего? В каком? — пугливо забормотала Наталья, Артамонов подумал: 

"Пожалуй, не знает, дура, что у Якова любовница". И вдруг сказал твердо. 

— Ну. вот что; живите, как хотите! Делайте. Да. Действительно — не понимаю я. Стар. А — тут... Тут черт играет. Жил — жил — ничего не понимаю... 

IV 

До двадцати шести лет Яков Артамонов жил хорошо, спокойно, не испытывая никаких особенных неприятностей, но затем время, враг людей, которые любят спокойную жизнь, начало играть с Яковом запутанную, бесчестную игру. Началось это в апреле, ночью, года три спустя после мятежей, встряхнувших терпеливый народ. 

Яков лежал на диване и курил, наслаждаясь ощущением насыщенности, исключающей все желания; это ощущение он ценил выше всего в жизни, видя в нем весь ее смысл. Оно являлось одинаково приятным и после вкусного обеда и после обладания женщиной. 

Женщина, кругленькая и стройная, стояла среди комнаты у стола, задумчиво глядя на сердитый лиловый огонь спиртовки под кофейником; ее голые руки и детское лицо, освещенные огнем лампы под красным абажуром, окрашивались в цвет вкусно поджаренной корочки пирога. Растрепанные темные волосы картинно осыпали шею и плечи. На голом теле Полины золотисто желтый бухарский халат, на ногах — зеленые сафьяновые туфли. В ней есть что-то очень легкое, не русское; у нее милая рожица подростка-мальчишки; пухлые губы, задорные глаза, круглые, как вишни; даже в этот час, когда Яков сыт ею, она приятна ему. Она, конечно, несравнимо лучше всех девиц и женщин, которых он знал и была бы совершенно хороша, если б не ее глупый характер. 

— Я не хочу кофею, Апельсинчик, — сказал Яков сквозь густую пелену дыма папиросы; Полина, не взглянув на него, спросила: 

-А-я? 

— Не знаю, чего ты хочешь, — ответил Яков, устало зевнув. 

— Нет, знаешь, — схватив его слова на лету и встряхнув головою, заговорила женщина ломким голосом; послушав минуту, две ее царапающие, крючковатые слова, Яков сел, бросил папиросу на пол и, надевая ботинки, сказал, вздохнув: 

— Не понимаю твоей привычки портить хорошее настроение! Ведь ты знаешь: я не могу жениться, пока отец не помер... 

Тут, как всегда, Полина осыпала его обидными словами: 

— Конечно, тебе, паук, только бы хорошее настроение! Я знаю: ты для хорошего настроения готов продать меня татарину, старьевщику, да! Ты — бесчестный человек... 

Яков особенно не любил, когда она именовала его пауком, в ласковые минуты у нее было для него другое забавное имя — Солененький. И ему казалось, что уж сегодня-то она могла бы воздержаться от ссоры: за два часа пред этим он дал ей сто рублей. 

— Криком ты ничего не добьешься, — спокойно предупредил он ее, надев шляпу, протягивая руку. — До свидания! 

— Свинья! И опять окурков на пол набросал... 

По улице метался сырой ветер, тени облаков ползали по земле, как бы желая вытереть лужи, на минуту выглядывала луна, и вода в лужах, покрытая тонким льдом, блестела медью. В этот год зима упрямо не уступала место весне; еще вчера густо падал снег. 

Яков Артамонов шел не торопясь, сунув руки в карманы, держа под мышкой тяжелую палку, и думал о том, как необъяснимо, странно глупы люди. Что нужно милой дурочке Полине? Она живет спокойно, не имея никаких забот, получает немало подарков, красиво одевается, тратит около ста рублей в месяц, Яков знал, чувствовал, что он ей нравится. Ну, что же еще? Почему она хочет венчаться? 

"Глупо, как мышь в банке варенья", — заключил он любимой, им самим придуманной поговоркой. Жизнь казалась ему простой, не требующей от человека ничего, кроме того, чем он уже обладает. В сущности, ведь ясно: все люди стремятся к одному и тому же, к полноте покоя; суета дня — это только мало приятное введение к тишине ночи, к тем часам, когда остаешься один на один с женщиной, а потом, приятно утомленный ее ласками, спишь без сновидений. В этом — всё действительно значительное и настоящее. Люди — глупы уже потому, что почти все они, скрыто или явно, считают себя умнее его; они выдумывают очень много лишнего; возможно, что они делают это по силе какой-то слепоты, каждый хочет отличиться от всех других, боясь потерять себя в людях, боясь не видеть себя. 

Глуп Илья, запутавшийся в книгах еще тогда, когда он учился в гимназии, а теперь заболтавшийся где-то среди социалистов. Много обидного видел от него Яков, а теперь вот, недавно, пришлось посылать Илье денег куда-то в Сибирь. Невыносимо, хотя и смешно, глупа мать; еще более невыносимо и тяжко глуп угрюмый отец, старый медведь, не умеющий жить с людями, пьяный и грязный. Смешон суетливый попрыгун дядя Алексей; ему хочется попасть в Государственную думу, ради этого он жадно питается газетами, стал фальшиво ласков со всеми в городе и заигрывает с рабочими фабрики, точно старая, распутная баба. Особенно же и как-то подавляюще, страшно глуп этот носатый дятел Мирон; считая себя самым отличным умником в России, он, кажется, видит себя в будущем министром и уже теперь не скрывает, что только ему одному ясно, что надо делать, как все люди должны думать. Он тоже старается притереться к рабочим, устраивает для них различные забавы, организовал команды футболистов, завел библиотеку, он хочет прикормить волков морковью. 

Рабочие ткут великолепное полотно, одеваясь в лохмотья, живя в грязи, пьянствуя; они в массе околдованы тоже какой-то особенной глупостью, дерзко открытой, лишенной даже той простенькой, хозяйственной хитрости, которая есть у каждого мужика. О рабочих Якову Артамонову приходилось думать больше, чем о всем другом, потому что он ежедневно сталкивался с ними и давно, еще в юности, они внушили ему чувство вражды, — он имел тогда немало резких столкновений с молодыми ткачами из-за девиц, и до сего дня некоторые из его соперников, видимо, не забыли старых обид. Когда он был еще безбородым, в него дважды по ночам бросали камнями. Матери тогда не однажды приходилось откупаться деньгами от скандалов и бабьего визга, при этом она смешно уговаривала его: 

— Что уж это ты, как петух! Подождал бы, когда женишься, или уж заведи одну и — живи! Пожалуются на тебя отцу, так он тебя, как Илью, прогонит... 

За два, три мятежных года Яков не заметил ничего особенно опасного на фабрике, но речи Мирона, тревожные вздохи дяди Алексея, газеты, которые Артамонов младший не любил читать, но которые с навязчивой услужливостью и нескрываемой, злорадной угрозой рассказывали о рабочем движении, печатали речи представителей рабочих в Думе, — всё это внушало Якову чувство вражды к людям фабрики, обидное чувство зависимости от них. Ему казалось, что он уже научился искусно скрывать это чувство под мелкой уступчивостью их требованиям, под улыбками и шуточками. Но в общем всё шло не плохо, хотя иногда внезапно охватывало и стесняло какое-то смущение, как будто он, Яков Артамонов, хозяин, живет в гостях у людей, которые работают на него. давно живет и надоел им, они, скучно помалкивая, смотрят на него так, точно хотят сказать: 

"Что ж ты не уходишь? Пора!" 

В часы, когда он испытывал это, у него являлось смутное предчувствие, что на фабрике скрыто и невидимо тлеет, дымится что-то крайне опасное для него, лично для него. 

Яков был уверен, что человек — прост, что всего милее ему — простота и сам он, человек, никаких тревожных мыслей не выдумывает, не носит в себе. Эти угарные мысли живут где-то вне человека, и, заражаясь ими, он становится тревожно непонятным. Лучше не знать, не раздувать эти чадные мысли. Но, будучи враждебен этим мыслям, Яков чувствовал их наличие вне себя и видел, что они, не развязывая тугих узлов всеобщей глупости, только путают всё то простое, ясное, чем он любил жить. 

Умнее всех людей, которых он знал, ему казался старик Тихон Вялов; наблюдая его спокойное отношение к людям, его милостивую работу, Яков завидовал дворнику. Тихон даже спал умно, прижав ухо к подушке, к земле, как будто подслушивая что-то. 

Он спросил старика: 

— Ты сны видишь? 

— Зачем? Я не баба, — сказал Тихон, и под словами его Яков почувствовал что-то густое, устоявшееся, непоколебимо сильное. 

"Бабьи сны", — думал Артамонов младший, слушая споры и речи в доме дяди Алексея, думал и внутренно усмехался. 

Вообще же он думал трудно, а задумываясь, двигался тяжело, как бы неся большую тяжесть, и, склонив голову, смотрел под ноги. Так шел он и в ту ночь от Полины; поэтому и не заметил, откуда явилась пред ним приземистая серая фигура, высоко взмахнула рукою, Яков быстро опустился на колено, тотчас выхватил револьвер из кармана пальто, ткнул в ногу нападавшего человека, выстрелил; выстрел был глух и слаб, но человек отскочил, ударился плечом о забор, замычал и съехал по забору на землю. 

Лишь после этого Яков почувствовал, что он смертельно испуган, испуган так, что хотел закричать и не мог; руки его дрожали и ноги не послушались, когда он хотел встать с колен. В двух шагах от него возился на земле, тоже пытаясь встать, этот человек, без шапки, с курчавой головою. 

— Застрелю, сволочь, — хрипло сказал Яков, вытягивая руку с револьвером, — человек повернул к нему широкое лицо и пробормотал: 

— Застрелили уж... 

Тут Яков узнал его, тоже забормотал изумленно: 

— Носков? Ах, подлец! Ты? 

Страх Якова быстро уступал чувству, близкому радости, это чувство было вызвано не только сознанием, что он счастливо отразил нападение, но и тем, что нападавший оказался не рабочим с фабрики, как думал Яков. а чужим человеком. Это — Носков, охотник и гармонист, игравший на свадьбах, одинокий человек; он жил па квартире у дьяконицы Параклитовой; о нем до этой ночи никто в городе не говорил ничего худого. 

— Так вот чем ты занимаешься! — сказал Яков и встал на ноги, оглядываясь; было тихо. только ветер встряхивал сучки деревьев над забором. 

— А— чем я занимаюсь? — вдруг громко спросил Носков. — Я пошутить хотел, попугать вас, больше ничего! А вы сразу — бац! За это — не похвалят, глядите! Я сам испугался... 

— Ах, вот как? — насмешливо, тоном победителя, сказал Артамонов. — Ну, вставай, идем в полицию. 

— Идти я не могу, вы меня изувечили. 

Носков поднял шапку и, глядя внутрь ее, прибавил: 

— А полиции я не боюсь. 

— Ну, там — увидим. Вставай! 

— Не боюсь, — повторил Носков. — Чем вы докажете, что я на вас напал, а не вы на меня, с испуга? Это — раз! 

— Так. А — два? — спросил Яков, усмехнувшись, но несколько удивляясь спокойствию Носкова. 

— Есть и два. Я для вас человек полезный. 

— Это — сказка. Это из сказки! 

И, направив револьвер в лицо гармониста, Яков с внезапной злостью пригрозил: 

— Вот я тебе башку размозжу! Носков поднял глаза и, снова опустив их в шапку, сказал внушительно: 

— Не затевайте скандала. Доказать вы ничего не можете, хотя и богатый. Я говорю: пошутить хотел. Я папашу вашего знаю, много раз на гармонии играл ему. 

Он резким жестом взбросил шапку на голову, наклонился и стал приподнимать штанину, мыча сквозь зубы, потом, вынув из кармана платок, начал перевязывать ногу, раненную выше колена. Он всё время что-то бормотал невнятно, но Яков не слушал его слов, вновь обескураженный странным поведением неудачного грабителя.

С необыкновенной для него быстротой Яков Артамонов соображал: конечно, надо оставить Носкова тут у забора, идти в город, позвать ночного сторожа, чтоб он караулил раненого, затем идти в полицию, заявить о нападении. Начнется следствие. Носков будет рассказывать о кутежах отца у дьяконицы. Может быть, у него есть друзья, такие же головорезы, они, возможно, попытаются отомстить. Но нельзя же оставить этого человека без возмездия... 

Ночь становилась всё холодней; рука, державшая револьвер, ныла от холода; до полицейского управления — далеко, там, конечно, все спят. Яков сердито сопел, не зная, как решить, сожалея, что сразу не застрелил этого коренастого парня, с такими кривыми ногами, как будто он всю жизнь сидел верхом на бочке. И вдруг он услыхал слова, поразившие его своей неожиданностью: 

— Я вам прямо скажу, хотя это — секрет, — говорил Носков, всё возясь с ногою своей. — Я тут для вашей пользы живу, для наблюдения за рабочими вашими, Я, может быть, нарочно сказал, что хотел напугать вас, а мне на самом-то деле надо было схватить одного человека и я опознался... 

— Ч-чёрт, — сказал Яков. — Как? 

— Да, вот так... Вы — не знаете, а у дьяконицы в бане собираются социалисты и опять говорят о бунте, книжки читают... 

— Врешь, — тихо сказал Яков, веря ему. — А — кто? Кто собирается? 

— Этого я не могу сказать. Арестуют, узнаете. Носков, держась за доски забора, встал и попросил: 

— Дайте мне палку, без нее я не дойду... Наклонись, Яков поднял палку, подал ему и оглянулся, тихо спрашивая: 

— Но тогда как же ты, зачем же вы набросились на меня? 

— Я — не набрасывался. Я — опознался. Мне нужно было не вас, а другого Вы всё это оставьте. Ошибка. Вы увидите скоро, что я говорю правду. Должны дать мне денег на лечение ноги. Вот что... 

И, придерживаясь за забор, опираясь на палку. Носков начал медленно переставлять кривые ноги, удаляясь прочь от огородов, в сторону темных домиков окраины, шел и как бы разгонял холодные тени облаков, а отойдя шагов десять, позвал негромко: 

— Яков Петрович! 

Яков подошел к нему очень быстро. Носков сказал: 

— Вы об этом случае — никому, ни словечка! А то... Сами понимаете. 

Он взмахнул палкой и пошел дальше, оставив Якова отупевшим. Приходилось думать сразу о многом, и нужно было сейчас же решить: так ли он поступил, как следовало? Конечно, если Носков занимается наблюдением за социалистами, это полезный, даже необходимый человек, а — если он наврал, обманул, чтоб выиграть время и потом отомстить за свою неудачу и за выстрел? Он врет, что опознался и что хотел напугать, врет, это ясно. А вдруг он подкуплен рабочими, чтобы убить? Среди ткачей на фабрике была большая группа буянов, озорников, но социалистов среди них трудно вообразить. 

Наиболее солидные рабочие, как Седов, Крикунов, Маслов и другие, сами недавно требовали, чтоб контора рассчитала одного из наиболее неукротимых безобразников. Нет, Носков, наверное, обманул. Нужно ли рассказать об этом Мирону? 

Яков не мог представить, что будет, если рассказать о Носкове Мирону; но, разумеется, брат начнет подробно допрашивать его, как судья, в чем-то обвинит и, наверное, так или иначе, высмеет. Если Носков шпион- это, вероятно, известно Мирону. И, наконец, все-таки не совсем ясно-кто ошибся: Носков или он, Яков? Носков сказал: 

"Скоро увидите, что я говорю правду". 

Он смотрел вслед охотнику до поры, пока тот не исчез в ночных тенях. Как будто всё было просто и понятно: Носков напал с явной целью — ограбить, Яков выстрелил в него, а затем начиналось что-то тревожно-запутанное, похожее на дурной сон. Необыкновенно идет Носков вдоль забора, и необыкновенно густыми лохмотьями ползут за ним тени; Яков впервые видел, чтоб тени так тяжко тащились за человеком. 

Задерганный думами, устав от них, Артамонов младший решил молчать и ждать. Думы о Носкове не оставляли его, он хмурился, чувствовал себя больным, и в обед, когда рабочие выходили из корпусов, он, стоя у окна в конторе, присматривался к ним, стараясь догадаться: кто из них социалист? Неужели-кочегар Васька, чумазый, хромой, научившийся у плотника Серафима ловко складывать насмешливые частушки? 

Через несколько дней Артамонов младший, проезжая застоявшуюся лошадь, увидал на опушке леса жандарма Нестеренко, в шведской куртке, в длинных сапогах, с ружьем в руке и туго набитым птицей ягдташем на боку, Нестеренко стоял лицом к лесу, спиною к дороге и, наклоня голову, подняв руки к лицу, раскуривал папиросу; его рыжую костлвяую спину освещало солнце, и спина казалась железной. Яков тотчас решил, что нужно делать, подъехал к нему, торопливо поздоровался: 

— А я не знал, что вы здесь! 

— Третий день; жене моей, батенька, всё хуже, да-с! 

Это печальное сведение Нестеренко сообщил очень оживленно и тотчас, хлопнув рукою по ягдташу, прибавил: 

— А я — вот! Не плохо, а? 

— Вы знаете Носкова, охотника? — спросил Яков негромко; рыжеватые брови офицера удивленно всползли кверху, его китайские усы пошевелились, он придержал один ус, сощурился, глядя в небо, всё это вызвало у Якова догадку: "Соврет. Но — как?" 

— Носков? Кто это? 

— Охотник. Курчавый, кривоногий... 

— Да? Как будто видел такого в лесу. Скверное ружьишко... А-что? 

Теперь офицер смотрел в лицо Якова пристальным. спрашивающим взглядом серых глаз с какой-то светленькой искрой в центре зрачка; Яков быстро рассказал ему о Носкове. Нестеренко выслушал его, глядя в землю, забивая в нее прикладом ружья сосновую шишку, выслушал и спросил, не подняв глаз: 

— Почему же вы не заявили полиции? Это — ее дело, батенька, и это ваша обязанность. 

— Я же говорю: он будто бы шпионит за рабочими, а это — ваше дело... 

— Так, — сказал жандарм, гася папиросу о ствол ружья, и, снова глядя прищуренными глазами прямо в лицо Якова, внушительно начал говорить что-то не совсем понятное; выходило, что Яков поступил незаконно, скрыв от полиции попытку грабежа, но что теперь уж заявлять об этом поздно. 

— Если б вы его тогда же сволокли в полицейское управление, ну — дело ясное! Но и то не совсем. А теперь как вы докажете, что он нападал на вас? Ранен? Ба! В человека можно выстрелить с испуга... Случайно, по неосторожности... 

Яков чувствовал, что Нестеренко хитрит, путает что-то, даже как бы хочет запугать и отодвинуть его или себя в сторону от этой истории; а когда офицер сказал о возможности выстрела с испуга, подозрение Якова упрочилось: "Врет". 

— Да-с, батенька. За то, что он выдает себя каким-то наблюдателем, этот гусь, конечно, поплатится. Мы спросим его, что он знает. 

И, положив руку на плечо Якова, офицер сказал: 

— Вот что: вы мне дайте честное слово, что всё это останется между нами. Это — в ваших интересах, понимаете? Итак: честное слово? 

— Конечно. Пожалуйста. 

— Вы не скажете об этом ни дяде, ни Мирону Алексеевичу, — вы действительно не говорили еще им? Ну вот. Предоставим это дело его внутренней логике. И — никому ни звука! Так? Охотник сам себя ранил, вы тут ни при чем. 

Яков улыбался: с ним говорил другой человек, веселый, добродушный. 

— До свидания, — говорил он. — Помните: честное слово! 

Артамонов младший возвратился домой несколько успокоенный; вечером дядя предложил ему съездить в губернию, он уехал с удовольствием, а через восемь дней, возвратясь домой и сидя за обедом у дяди, с новой тревогой слушал рассказ Мирона: 

— Нестеренко оказался не таким бездельником, как я думал, он и в городе поймал троих: учителя Модестова и еще каких-то. 

— А у нас? — спросил Яков. 

— У нас: Седова, Крикунова, Абрамова и пятерых помоложе. Хотя арестовывать приезжали жандармы из губернии, но, разумеется, это дело Нестеренко, и, таким образом, жена его хворает с явной пользой для нас. Да, он — не глуп. Боится, чтоб его не кокнули... 

— Теперь — перестали убивать, — заметил Алексей. 

— Н-ну, — сказал Мирон.-Да! В городе арестован еще этот, охотник... 

— Носков? — тихо, испуганно спросил Яков. 

— Не знаю. Он жил у дьяконицы, у нее же в бане устраивали свои конгрессы эти революционеры. А в доме у нее — и с нею-забавлялся твой отец, как тебе известно. Совпадение — дрянненькое... 

— Да уж, — сказал Алексей, мотнув лысой головою. — Что с ним делать? 

У Якова потемнело в глазах, и он уже не Мог слушать, о чем говорит дядя с братом. Он думал: Носков арестован; ясно, что он тоже социалист, а не грабитель, и что это рабочие приказали ему убить или избить хозяина; рабочие, которых он, Яков, считал наиболее солидными, спокойными: Седов, всегда чисто одетый и уже немолодой; вежливый, веселый слесарь Крикунов; приятный Абрамов, певец и ловкий, на все руки, работник. Можно ли было думать, что эти люди тоже враги его? 

Ему показалось также, что за эти дни в доме дяди стало еще более крикливо и суетно. Золотозубый доктор Яковлев, который никогда ни о ком, ни о чем не говорил хорошо, а на всё смотрел издали, чужими глазами, посмеиваясь, стал еще более заметен и как-то угрожающе шелестел газетами. 

— Да, — говорил он, сверкая зубами, — шевелимся, просыпаемся! Люди становятся похожи на обленившуюся прислугу, которая, узнав о внезапном, неожиданном ею возвращении хозяина и боясь расчета, торопливо, нахлестанная испугом, метет, чистит, хочет привести в порядок запущенный дом. 

— Двусмысленно говорите вы, доктор, — заметил Мирон, поморщившись.-Этот ваш анархизм, скептицизм... 

Но доктор говорил всё громче, речи его становились длиннее, слова внушали Якову тревогу. Казалось, что и все чего-то боятся, грозят друг другу несчастиями, взаимно раздувают свои страхи, можно было думать даже так, что люди боятся именно того, что они сами же и делают, — своих мыслей и слов. В этом Яков видел нарастание всеобщей глупости, сам же он жил страхом не выдуманным, а вполне реальным, всей кожей чувствуя, что ему на шею накинута петля, невидимая, но всё более тугая и влекущая его навстречу большой, неотвратимой беде. 

Его страх возрос еще более месяца через два, когда снова в городе явился Носков, а на фабрике-Абрамов, гладко обритый, желтый и худой. 

— Возьмете меня, старика? — спросил он, улыбаясь, — Яков не посмел отказать ему. 

— Что, трудно в тюрьме? — спросил он. Абрамов ответил всё с тою же улыбкой: 

— Тесно очень! Если б тиф не помогал начальству, — не знаю, куда бы оно сажало народ! 

"Да, — подумал Яков, проводив ткача, — ты улыбаешься, а я знаю, что ты думаешь..." 

В тот же вечер Мирон из-за Абрамова устроил ему оскорбительную сцену, почти накричал на него, даже топнул ногою, как на лакея: 

— Ты с ума сошел? -кричал он, и нос его покраснел со зла. — Завтра же дай расчет... 

А через несколько дней, когда он утром купался в Оке, его застигли поручик Маврин и Нестеренко, они подъехали в лодке, усатой от множества удилищ, хладнокровный поручик поздоровался с Яковом небрежным кивком головы, молча, и тотчас же отъехал на середину реки, а Нестеренко, раздеваясь, тихо сказал: 

— Вы напрасно не приняли Абрамова, очень жалею, что не мог предупредить вас. 

— Это-Мирон, — пробормотал Артамонов младший, чувствуя, что слова офицера крепко пахнут спиртом. 

— Да? — спросил Нестеренко. — Это не от вас зависело? 

— Нет. 

— Жаль. Парень этот был бы полезен. Приманка. Живец. 

И, глядя на Якова глазами соучастника, голый, золотистый на солнце, блестя кожей, как сазан чешуей, офицер снова спросил: 

— А приятеля вашего — видели? Охотника? Нестеренко засмеялся тихим смехом самодовольного человека. 

— Знаете, что его побудило охотиться на вас? Ружье хотел купить, двустволку. Всё — страсти, батенька, страсти руководят людями, да-с! Он, охотник, будет очень полезен теперь, когда я его крепко держу за горло, благодаря его ошибке с вами... 

— Какая же ошибка, когда вы говорите... 

— Ошибка, сударь мой, ошибка! — настойчиво повторил офицер и, разбрызгивая воду, крестя голую грудь, пошел в реку, шагая, как лошадь. 

"Чёрт вас всех побери", — уныло подумал Яков. 

Вдруг — точно дверь закрыли в комнату; где был шум, — пришла смерть. 

Среди ночи Якова разбудила, всхлипывая, мать: 

— Вставай скорее, Тихон прискакал, дядя Алексей скончался! 

Яков вскочил, забормотал: 

— Как же это! Он и не хворал ведь... Пошатываясь, тяжко дыша, в дверь влез отец. 

— Тихон, — ворчал он. — Где Тихон, там уж добра не жди! Вот, Яков, а? Вдруг... 

Босый, в халате, накинутом на ночное белье, он дергал себя за ухо, оглядывался, точно попал в незнакомое место, и ухал: 

— Ух... 

— Как же это? — недоумевал Яков. 

— Бес покаяния, — сказала мать, похожая на огромный мешок муки. 

Поехали на бричке; Яков сидел за кучера, глядя, как впереди подпрыгивает на коне Тихон, а сбоку от него по дороге стелется, пляшет тень, точно пытаясь зарыться в землю. 

Ольга встретила их на дворе, она ходила от сарая к воротам туда и обратно, в белой юбке, в ночной кофте, при свете луны она казалась синеватой, прозрачной, и было странно видеть, что от ее фигуры на лысый булыжник двора падает густая тень. 

— Вот и кончилась моя жизнь, — тихонько сказала она. Черная собака Кучум неотвязно шагала вслед за нею. 

На скамье, под окном кухни, сидел согнувшись. Мирон; в одной его руке дымилась папироса, другою он раскачивал очки свои, блестели стекла, тонкие золотые ниточки сверкали в воздухе; без очков нос Мирона казался еще больше. Яков молча сел рядом с ним, а отец, стоя посреди двора, смотрел в открытое окно, как нищий, ожидая милостыни. Ольга возвышенным голосом рассказывала Наталье, глядя в небо: 

— Не заметила я, когда... Вдруг плечико у него стало смертно холодное, ротик открылся. Не успел, родной, сказать мне последнее слово свое. Вчера пожаловался: сердце колет. 

Рассказывала Ольга тихо, и от слов ее тоже как будто падали тени. 

Мирон, бросив погасшую папиросу, боднул Якова головою в плечо и тихонько провыл: 

— Т-ты не знаешь, какой он хороший... 

— Что ж делать? — ответил Яков, не находя иных слов. Надобно было сказать что-нибудь и тетке, а — что скажешь? 

Он замолчал, глядя в землю, шаркая ногою по ней. 

Отец, крякнув, осторожно пошел в дом, за ним на цыпочках пошел и Яков. Дядя лежал накрытый простынею, на голове его торчал рогами узел платка, которым была подвязана челюсть, большие пальцы ног так туго натянули простыню, точно пытались прорвать ее. Луна, обтаявшая с одного бока, светло смотрела в окно, шевелилась кисея занавески, на дворе взвыл Кучум, и, как бы отвечая ему, Артамонов старший сказал ненужно громко, размашисто крестясь: 

— Жил легко и помер легко... 

Из окна Яков видел, что теперь по двору рядом с теткой ходит Вера Попова, вся в черном, как монахиня, и Ольга снова рассказывает возвышенным голосом: 

— Во сне скончался... 

— Не дури! — тихо крикнул Вялов; он, вытирая лошадь клочками сена, мотал головою, не давая коню схватить губами его ухо; Артамонов старший тоже взглянул в окно, проворчал: 

— Орет, дурак; ничего не понимает... 

"Ничего не надо говорить", — подумал Яков, выходя на крыльцо, и стал смотреть, как тени черной и белой женщин стирают пыль с камней; камни становятся все светлее. Мать шепталась с Тихоном, он согласно кивал головою, конь тоже соглашался, в глазу его светилось медное пятно. Вышел из дома отец, мать сказала ему. 

— Никите Ильичу депешу бы послать, Тихон знает, где он. 

— Тихон знает! — сердито повторил отец. — Пошли, Мирон. 

Мирон встал, пошел, задел плечом косяк двери и погладил косяк ладонью. 

— Илье тоже пошли, — сказал Артамонов старший вслед ему; из темной дыры, прорезанной в стене. 

Мирон ответил: 

— Илья не может приехать. 

— Ведь я с ним тридцать лет прожила, — рассказывала Ольга и точно сама удивлялась тому, что говорит. — Да еще до венца четыре года дружились. Как же теперь я буду? 

Отец подошел к Якову. 

— Илья — где? 

— Не знаю. 

— Врешь? 

— Не время теперь говорить об Илье, папаша. 

Во двор поспешно вошел доктор Яковлев, спросил: 

— В спальне? 

"Дурак, — подумал Яков. — Ведь не воскресишь". 

Его угнетала невозможность пропустить мимо себя эти часы уныния. Всё кругом было тягостно, ненужно: люди, их слова, рыжий конь, лоснившийся в лунном свете, как бронза, и эта черная, молча скорбевшая собака. Ему казалось, что тетка Ольга хвастается тем, как хорошо она жила с мужем; мать, в углу двора, всхлипывала как-то распущенно, фальшиво, у отца остановились глаза, одеревенело лицо, и всё было хуже, тягостнее, чем следовало быть. 

В день похорон дяди Алексея на кладбище, когда гроб уже опустили в могилу и бросали на него горстями желтый песок, явился дядя Никита. 

"Вот еще", — подумал Яков, разглядывая угловатую фигуру монаха, прислонившуюся к стволу березы, им же и посаженной. 

— Опоздал ты. — сказал ему отец, подходя к брату, вытирая слезы с лица, — монах втянул, как черепаха, голову свою в горб. Вид у него был нищий; ряса выгорела на солнце, клобук принял окраску старого жестяного ведра, сапоги стоптаны. Пыльное его лицо опухло, он смотрел мутными глазами в спины люден, окружавших могилу, и что-то говорил отцу неслышным голосом, дрожала серая бороденка. Яков исподлобья оглянулся, — монаха любопытно щупали десятки глаз, наверное, люди смотрят на уродливого брата и дядю богатых людей и ждут — не случится ли что-нибудь скандальное? Яков знал, что город убежден — Артамоновы спрятали горбуна в монастырь для того, чтоб воспользоваться его частью наследства после отца. 

Толстый, благодушный священник отец Николай тенористо уговаривал Ольгу: 

— Не станем оскорблять стенанием и плачем господа бога нашего, ибо воля его... 

А Ольга отвечала возвышенным голосом: 

— Да ведь я не плачу, не жалуюсь я! 

Руки у нее дрожали, она странно судорожными жестами ошаривала юбку свою, хотела спрятать в карман мокрый от слез комочек платка. 

Тихон Вялов умело засыпал могилу, помогая сторожу кладбища, у могилы, остолбенело вытянувшись, стоял Мирон, а горбатый монах тихо, жалобно, говорил Наталье: 

— Ой, какая ты стала, — не узнать! И, ткнув пальцем в передний горб свой, прибавил неуместно, ненужно: 

— Меня-нельзя не узнать. Этот — твой, Яков? А тот, высокий, Алешин, Мирон? Так, так! Ну, пойдемте, пойдемте... 

Яков остался на кладбище. За минуту пред этим он увидал в толпе рабочих Носкова, охотник прошел мимо его рядом с хромым кочегаром Васькой и, проходя, взглянул в лицо Якова нехорошим, спрашивающим взглядом. О чем думает этот человек? Конечно, он не может думать безвредно о человеке, который стрелял в него, мог убить. 

Подошел Тихон, стряхивая ладонью песок с поддевки, и сказал: 

— Ведь вот, уж как старался Алексей Ильич, а все-таки... И Никита Ильич слабенек... 

— Тут есть, — вдруг сказал Яков и оборвал слова свои. 

— Чего? 

— Рабочие жалеют дядю. 

— А- как же? 

— Тут есть один — Носков, охотник, — снова начал Яков. — Я бы тебе сказал про него... 

— Лошадь падет, и ту — жаль, — раздумчиво говорил Тихон. — Алексей Ильич бегом жил, с разбегу и скончался. Как ушибся обо что. А еще за день до смерти говорил мне... 

Яков замолчал, поняв, что его слова не дойдут до Тихона. Он решил сказать Тихону о Носкове потому, что необходимо было сказать кому-либо о этом человеке; мысль о нем угнетала Якова более, чем всё происходящее. Вчера в городе к нему откуда-то из-за угла подошел этот кривоногий, с тупым лицом солдата, снял фуражку и, глядя внутрь ее, в подкладку, сказал: 

— Имею должок за вами, обещали дать на лечение ноги. К тому же и дядюшка у вас помер, так что — как бы на помин души. А у меня случай есть — замечательную гармонию могу купить для утешения вашего папаши... 

Яков ошеломленно смотрел на него и молчал. Тогда Носков поучительно и настойчиво прибавил: 

— И как я служу вашей пользе, против недругов России... 

— Сколько? — спросил Яков. Носков, не сразу, ответил: 

— Тридцать пять рублей. 

Яков дал ему деньги и быстро пошел прочь, возмущенный, испуганный. "Он меня дураком считает, он думает, что я его боюсь, подлец! Нет, погоди же..." 

И теперь, медленно шагая домой, Яков думал лишь о том, как ему избавиться от этого человека, несомненно, желающего подвести его, как быка, под топор. 

Бесконечно тянулись шумные часы поминок. Люди забавлялись, заставляя дьякона Карцева и певчих возглашать усопшему вечную память. Житейкин напился до того, что, размахивая вилкой, запел неприлично и грозно: 

Бойцы вспоминают минувшие дни 

И битвы, где вместе рубились они... 

Степан Барский, когда его мягкое, точно пуховая подушка, тело втискивали в экипаж, громко похвалил: 

— Ну, Петр Ильич, воистину-любил ты брата! Такие поминки долго не забыть! 

Яков слышал, как отец, сильно выпивший, ответил угрюмо и насмешливо: 

— Ты скоро всё забудешь, лопнешь скоро. Житейкина, Барского, Воропонова и еще несколько человек почтенных горожан отец пригласил сам, против желания Мирона, и Мирон был явно возмущен этим; посидев за поминальным столом не более получаса, он встал и ушел, шагая, как журавль. Вслед за ним незаметно исчезла тетка Ольга, потом скрылся и монах, которому, видимо, надоели расспросы полупьяных людей о монастырской жизни. А отец вел себя так, как будто хотел обидеть всех людей, и всё время, до конца поминок, Яков ждал, что вспыхнет ссора между отцом и горожанами. 

Мать, оскорбленная тем, что за теткой Ольгой ухаживала Попова, надулась и уехала домой, а отец почему-то пожелал ночевать в кабинете дяди Алексея. Всё это казалось Якову нелепо капризным, ненужным и еще более расстраивало его. Пролежав на диване часа два, тщетно ожидая сна, он вышел на двор и под окном кухни на скамье увидал рядом с Тихоном черную фигуру монаха, странно похожего на какую-то сломанную машину. Без клобука на лысой голове монах стал меньше, шире, его заплесневелое лицо казалось детским; он держал в руке стакан, а на скамье, рядом с ним, стояла бутылка кваса. 

— Это — кто? — тихонько спросил он и тотчас сам ответил: — Это — Яша. Посиди со стариками, Яша! 

И, подняв стакан против луны, посмотрел на мутную влагу в нем. Луна спряталась за колокольней, окутав ее серебряным туманным светом и этим странно выдвинув из теплого сумрака ночи. Над колокольней стояли облака, точно грязные заплаты, неумело вшитые в синий бархат. Нюхая землю, по двору задумчиво ходил любимец Алексея, мордастый пес Кучум; ходил, нюхал землю и вдруг, подняв голову в небо, негромко вопросительно взвизгивал. 

— Цыц, Кучум, — вполголоса сказал Тихон. Собака подошла, сунула толстую башку в колени Тихона и провыла что-то 

— Чувствует, — заметил Яков. Ему не ответили, а он очень хотел говорить, чтоб не думать. 

— Понимает, говорю, — настойчиво повторил он, — дворник тихо отозвался: 

— А — как же? 

— В Суздале монастырская собака воров по запаху узнавала, — вспомнил монах. 

— О чем беседуете? — спросил Яков; монах выпил квас, вытер рот рукавом рясы и беззубо заговорил. точно с лестницы идя: 

— Тихон вот замечает: опять к мятежу люди склонны. Оно — похоже! Очень задумались все... 

— Дела замучили, — вставил Тихон, играя ушами собаки. 

— Прогони собаку, — приказал Яков, — блохи от нее. Дворник снял Кучумовы лапы с колен своих, отодвинул собаку ногой, она, поджав хвост, села и скучно дважды пролаяла. Трое людей посмотрели на нее, и один из них мельком подумал, что, может быть, Тихон и монах гораздо больше жалеют осиротевшую собаку, чем ее хозяина, зарытого в землю. 

— Бунт — будет, — сказал Яков и осторожно посмотрел в темные углы двора. — Помнишь, Тихон, арестовали Седова с товарищами? 

— А — как же? 

Монах вынул из кармана рясы жестяную коробочку, достал из нее щепоть табаку, понюхал и сообщил племяннику: 

— Вот, табачок нюхаю. Глазам помогает это, плохо видеть стали. 

Чихнув, он продолжал: 

— Арестуют даже и в деревнях... 

— Шпионы завелись, — сказал Яков, стараясь говорить просто. — Подсматривают за всеми. Тихон проворчал: 

— Ежели не подсматривать — ничего не узнаешь. А Яков, нерешительно ворочая языком, пожимаясь от ночной свежести или от страха, говорил почти шёпотом: 

— И у нас есть. Про Носкова, охотника, нехорошие слухи... Будто он донес на Седова и на всех в городе... 

— Ишь ты, дурак, — не сразу отозвался Тихон, протянул руку к собаке, но тотчас опустил ее на колени, а Яков почувствовал, что слова его сказаны напрасно, упали в пустоту, и зачем-то предупредил Тихона: 

— Ты, однако, не говори про Носкова. 

— Зачем говорить? Он меня некасаемый. Да и некому говорить, никто никому не верит. 

— Да, — сказал монах, — веры мало; я после воины с солдатами ранеными говорил, вижу: и солдат войне не верит! Железо, Яша, железо везде, машина! Машина работает, машина поет, говорит! Железному этому заводу жития и люди другие нужны — железные. Очень многие понимают это, я таких встречал. "Мы, говорят, вам, мякишам, покажем!" А некоторые другие обижаются. Когда человек командует — к этому привыкли, а когда железный металл — обидно! К топору, молотку, ко всему, что в руку взять можно, — привыкли, а тут вещь — сто пудов, однако как живая. 

Тихон крякнул и, незнакомо Якову, неслыханно им, — засмеялся, говоря: 

— Вперед лошади телега бежит. Эх, черти! 

— И многие — обозлились, — продолжал монах очень тихо. — Я три года везде ходил, я видел: ух как ибозлились! А злятся — не туда. Друг против друга злятся; однако — все виноваты, и за ум и за глупость. Это мне поп Глеб сказал: очень хорошо! 

— Поп-то жив? — спросил Тихон. 

— Попа — нет, — ответил Никита. — Он расстригся, он теперь по сельским ярмаркам книжками торгует. 

— Хороший поп, — сказал Тихон. — Я у него на исповеди бывал. Хорош. Только он притворялся попом из бедности своей, а по-настоящему в бога не, верил, так думаю. 

— Нет, он — веровал во Христа. Каждый по-своему верует. 

— Оттого и смятение, — твердо сказал Тихон и снова нехорошо усмехнулся: — Додумались... 

На крыльцо бесшумно вышел Артамонов старший, босиком, в ночном белье, посмотрел в бледное небо и сказал людям под окном: 

— Не спится. Собака мешает. И вы урчите тут... Собака сидела среди двора, насторожив уши, повизгивая, и смотрела в темную дыру открытого окна, должно быть, ожидая, когда хозяин позовет ее. 

— А ты, Тихон, всё свое долбишь! — заговорил Артамонов.-Вот, Яков, гляди: наткнулся мужик на одну думу-как волк в капкан попал. Вот так же и брат твой. Ты, Никита, про Илью знаешь? 

— Слышал. 

— Да. Прогнал я его. Вскочил он на чужого коня, поскакал, а — куда? Конечно, не всякий может, как он, отказаться от богатства и жить неведомо как... 

— Алексей божий человек также, — тихо напомнил Никита. 

Артамонов старший поднял руку к виску, помолчал и пошел в сад, сказав Якову: 

— Принеси мне в беседку одеяло, подушки, может, я там засну. 

Грузный, в белом весь, с растрепанными волосами на голове, с темно-бурым опухшим лицом, он был почти страшен. 

— О машинах ты, Никита, зря говорил, — сказал он, остановясь среди двора. — Что ты понимаешь в машинах? Твое дело — о боге говорить. Машины не мешают... 

Тихон непочтительно, упрямо прервал его речь: 

— От машин жить дороже и шуму больше. 

Артамонов старший отмахнулся от него и медленно пошел в сад, а Яков, шагая впереди его с подушками, сердито и уныло думал: 

"Родные: отец, дядя, — а зачем они мне? Они помочь не могут". 

Отец не пригласил брата жить к себе, монах поселился в доме тетки Ольги, на чердаке, предупредив ее: 

— Я немножко поживу, я уйду скоро... 

Жил он почти незаметно и, если его не звали вниз, — в комнаты не сходил. Шевырялся в саду, срезывая сухие сучья с деревьев, черепахой ползал по земле, выпалывая сорные травы, сморщивался, подсыхал телом и говорил с людями тихо, точно рассказывая важные тайны. Церковь посещал неохотно, отговариваясь нездоровьем, дома молился мало и говорить о боге не любил, упрямо уклоняясь от таких разговоров. 

Яков видел, что монах очень подружился с Ольгой, его уважала бессловесная Вера Попова, и даже Мирон, слушая рассказы дяди о его странствованиях, о людях, не морщился, хотя после смерти отца Мирон стал еще более заносчив, сух, распоряжался по фабрике, как старший, и покрикивал на Якова, точно на служащего. На расплывшееся, красное лицо Натальи монах смотрел так же ласково, как на все и на всех, но говорил с нею меньше, чем с другими, да и сама она постепенно разучивалась говорить, только дышала. Ее отупевшие глаза остановились, лишь изредка в их мутном взгляде вспыхивала тревога о здоровье мужа, страх пред Мироном и любовная радость при виде толстенького, солидного Якова. С Тихоном монах был в чем-то несогласен, они ворчали друг на друга, и хотя не спорили, но оба ходили мимо друг друга, точно двое слепых. 

В жизнь Якова угловатая черная фигура дяди внесла еще одну тень, вид монаха вызывал в нем тяжелые предчувствия, его темное, тающее лицо заставляло думать о смерти. Яков Артамонов смотрел на всё, что творилось дома, с высоты забот о себе самом, но хотя заботы всё возрастали, однако и дома тоже возникало всё больше новых тревог. Чутье мужчины, опытного в делах любви, подсказывало ему, что долина стала холоднее с ним, а хладнокровный поручик Маврин подтверждал подозрения Якова; встречаясь с ним, поручик теперь только пренебрежительно касался пальцем фуражки и прищуривал глаза, точно разглядывая нечто отдаленное и очень маленькое, тогда как раньше он был любезней, вежливее и в общественном собрании, занимая у Якова деньги на игру в карты или прося его отсрочить уплату долга, не однажды одобрительно говорил: 

— У вас, Артамонов, фигура артиллериста. Или говорил что-нибудь другое, тоже приятное. Якову льстило грубоватое добродушие этого точно из резины отлитого офицера, удивлявшего весь город своим презрением к холоду, ловкостью, силон и несомненно скрытой в нем отчаянной храбростью. Он смотрел в лица людей круглыми, каменными глазами и говорил сиповато, командующим голосом: 

— Я мужчина хладнокровный и терпеть не могу преувеличений. 

Поссорившись за картами с почтмейстером Дроновым, больным, но ехидного ума старичком, которого все в городе боялись, Маврин сказал ему: 

— Преувеличивать не стану, но вы-старый дурак! Подозревая в нем соперника, Яков Артамонов боялся столкновений с поручиком, но у него не возникало мысли о том, чтоб уступить Маврину Полину, — женщина становилась всё приятнее ему. Все-таки он уже не однажды предупреждал ее: 

— Смотри, если замечу что-нибудь между тобой и Мавриным — брошу! 

Рядом с этим росла- тревога, которую вызывал в нем охотник Носков. Он подстерегал Якова на окраине города, у мостика через Ватаракшу, внезапно вырастал из земли и настойчиво, как должного, просил денег, глядя в свою фуражку. 

Было что-то странное, нехорошее в том, что охотник появлялся всегда на одном и том же месте, выходя из крапивы и репейника, из густой заросли сорных трав под двумя кривыми ветлами. Года два тому назад на этом месте стоял дом огородника Панфила; огородника кто-то убил, дом подожгли, ветлы обгорели, глинистая земля, смешанная с углем и золою, была плотно утоптана игроками в городки; среди остатков кирпичного фундамента стояла печь, торчала труба; в ясные ночи над трубою, невысоко в небе, дрожала зеленоватая звезда. Носков не торопясь, шурша крапивой, выходил из-за трубы, медленно стаскивал с головы своей фуражку и бормотал:

— Я вам заслужу. Тут у вас снова заводится компания... 

— Эти компании не мое дело, — сердито говорил Яков и слышал в ответе Носкова явное нахальство: 

— Конечно, не вы организуете, но дело-то касается вас. 

"Жаль, не пристрелил я его тогда", — в десятый раз сожалел Яков и, давая деньги шпиону, говорил: 

— Ты, смотри, осторожнее! 

— Я знаю. 

— Меня не впутай. 

— Зачем же? Будьте покойны. "Да, конечно, он считает меня дураком..." Понимая, что Носков человек полезный, Яков Артамонов был уверен, что кривоногий парень с плоским лицом не может не отомстить ему за выстрел. Он хочет этого. Он запугает или на деньги, которые сам же Яков дает ему, подкупит каких-нибудь рабочих и прикажет им убить. Якову уже казалось, что за последнее время рабочие стали смотреть на него внимательнее и злей. 

Мирон всё чаще говорил: рабочие бунтуют не ради того, чтоб улучшить свое положение, но потому, что им со стороны внушается нелепейшая, безумнейшая мысль. они должны взять в свою волю банки, фабрики и вообще всё хозяйство страны. Говоря об этом, он вытягивался, выпрямлялся, шагал по комнате длинными ногами и вертел шеей, запуская палец за воротник, хотя шея у него была тонкая, а воротник рубашки достаточно широк. 

— Это уж даже и не социализм, а чёрт знает что! И вот сторонником этой выдумки является твои родной брат. Наше правительство старых ворон... 

Яков понимал, что всё это говорится Мироном для того, чтоб убедить слушателей и себя в своем праве на место в Государственной думе, а все-таки гневные речи брата оставляли у Якова осадок страха, усиливая сознание его личной беззащитности среди сотен рабочих. Он даже испытал нечто близкое припадку ужаса: как-то утром его разбудил вой и крик на фабричном дворе, приподняв голову с подушки, он увидал, что по белой, гладкой стене склада мчится буйная толпа теней, они подпрыгивают, размахивая руками, и, казалось, двигают по земле всё здание склада. Он, сразу весь вспотев, думал, безмолвно кричал: 

"Бунт..." 

Этот поток теней, почему-то более страшных, чем люди, быстро исчез, Яков понял, что у ворот фабрики разыгралась обычная в понедельник драка, — после праздников почти всегда дрались, но в памяти его остался этот жуткий бег темных, воющих пятен. Вообще вся жизнь становилась до того тревожной, что неприятно было видеть газету и не хотелось читать ее. Простое, ясное исчезало, отовсюду вторгалось неприятное, появлялись новые люди. 

Сестра Татьяна вдруг привезла из Воргорода жениха, сухонького рыжеватого человечка в фуражке инженера; легкий, быстрый на ногу, очень веселый, он был на два года моложе Татьяны, и, начиная с нее, все в доме сразу стали звать его Митя. Он играл на гитаре, пел песни, одна из них, которую он распевал особенно часто, казалась Якову обидной для сестры и очень возмущала мать. 

Жена моя в гробу. 

Рабу 

Устрой, господь, твою 

В раю! 

Но сестра не обижалась; ее, как всех, забавлял этот человек, и даже мать нередко умиленно говорила ему: 

— Ах ты, чижик! Да ты поешь, паяц! 

Есть Митя мог, точно голубь, бесконечно много; Артамонов старший разглядывал его, как сон, удивленными глазами, мигая, и спрашивал: 

— При таком характере ты должен пить. Пьешь? 

— Могу, — ответил зять и за ужином доказал, что пить он может тоже изрядно. Он везде бывал: на Волге и на Урале, в Крыму и на Кавказе, он знал бесчисленное количество забавных прибауток, рассказов, смешных словечек; казалось, что он прибежал из какой-то веселой, беспечной страны. 

— Жизнь — красавица! — говорил он и сразу попал в непрерывно вертящийся круг дела, понравился рабочим, молодежь смеялась, старики ткачи ласково кивали головами, и даже Мирон, слушая его сверкающую смехом речь, слизывал языком улыбки со своих тонких губ. Вот он идет рядом с Мироном по двору фабрики к пятому корпусу, этот корпус еще только вцепился в землю, пятый палец красной кирпичной лапы; он стоит весь опутанный лесами, на полках лесов возятся плотники, блестят их серебряные топоры, блестят стеклом и золотом очки Мирона, он вытягивает руку, точно генерал на старинной картинке ценою в пятачок, Митя, кивая головою, тоже взмахивает руками, как бы бросая что-то на землю-Яков смотрит на них из окна конторы. Зять нравится и ему, с ним весело, забываешь многое, что тяготит; Яков даже завидует характеру этого человека, но чувствует к нему странное недоверие- кажется, что этот человек ненадолго, до завтра, а завтра он объявит себя актером, парикмахером или исчезнет так же внезапно, как явился. В нем было еще одно хорошее качество, — он, видимо, не жаден, не спрашивает, сколько приданого за Татьяной, хотя в этом, может быть, скрыта какая-то Татьянина хитрость. Но отец, трезвый, ворчал: 

— Вот на какого рыженького работал я... И Мирон женился. 

— Позвольте представить вам жену мою, — сказал он, приехав из Москвы, и поставил пред собою голубоглазую пухленькую куколку с кудрявой, свернутой набок головкой. Его жена была игрушечно маленьких размеров, но сделана как-то особенно отчетливо, и это придавало ей в глазах Якова вид не настоящей женщины, а сходство с фарфоровой фигуркой, прилепленной к любимым часам дяди Алексея, голова фигурки была отбита и приклеена несколько наискось; часы стояли на подзеркальнике, и статуэтка, отворотясь от людей, смотрела в зеркало. Мирон объявил, что жену его зовут Анна и что ей восемнадцать лет, но умолчал, что в придачу к ней ему дали четверть миллиона и что она единственная дочь фабриканта бумаги. 

— Вот как женятся, — ворчал отец. глядя на Якова красными глазами. — А ты путаешься чёрт знает с какой. А Илью вымели из обихода, как сор. 

Отец ходил с трудом, тяжело раскачивая обмякшее, вялое тело. Якову казалось, что тело это злит отца и он нарочно выставляет напоказ людям угнетающее безобразие старческой наготы; он щеголял в ночном белье, в неподпоясанном халате, в туфлях на босую ногу, с раскрытой оплывшей грудью, так же, как ходил перед дочерью Еленой, чтобы позлить ее. Иногда он являлся в контору, долго сидел там и, мешая Якову, жаловался, что вот он отдал все свои силы фабрике, детям, всю жизнь прожил запряженный в каменные оглобли дела, в дыму забот, не испытав никаких радостей. 

Сын слушал и молчал, видя, что эти жалобы, утешая отца, раздувают, увеличивают его до размеров колокольни, — утром солнце видит ее раньше, чем ему станут заметны дома людей, и с последней с нею прощается, уходя в ночь. Но из этих жалоб Яков извлекал для себя поучительный вывод: жить так, как жил отец, — бессмысленно. 

И всегда он видел, что после насыщения жалобами отцом овладевает горячий зуд, беспокойное желание обижать людей, издеваться над ними. Он шел к старухе жене, сидевшей у окна в сад, положив на колени ненужные руки, уставя пустые глаза в одну точку; он садился рядом с нею и зудел: 

— О чем думаешь? Толста, а не видно тебя. Дети-то не видят. Татьяна с кухаркой говорит милее, чем с тобою. Елена-то забыла, не приезжает, а? Видно, опять нового любовника завела. А Илья — где? 

Но жену дразнить было скучно, ее багровое лицо быстро потело слезами, казалось, что слезы льются не только из глаз ее, но выступают из всех точек туго надутой кожи щек. из двойного, рыхлого подбородка, просачиваются где-то около ушей. 

— Ну, рассохлась, — брезгливо ворчал старик и уходил, отмахиваясь от нее, как от дыма. Нет, она не забавляла. 

Якова он не дразнил, но сыну всегда казалось, что отец смотрит на него с обидной жалостью. Иногда он вздыхал: 

— Эх ты, пустоглазый... 

Мирон был недоступен насмешкам, отец явно и боязливо сторонился его; это было понятно Якову. Мирона все боялись и на фабрике и дома, от матери и фарфоровой его жены до Гришки, мальчика, отворявшего парадную дверь. Когда Мирон шел по двору, казалось, что длинная тень его творит вокруг тишину. 

Смеяться над рыженьким зятем не было удовольствия, этот сам себя умел высмеивать, он явно предпочитал ударить сам себя раньше, чем его побьет другой. Татьяна, беременная, очень вспухла, важно надула губы, после обеда лежала, читая сразу три книги, потом шла гулять; муж бежал рядом с нею, как пудель. 

Артамонов Старший приказывал запрячь лошадь и ехал в город дразнить брата и Тихона; Яков неоднократно слышал, как он делает это. 

— Что, студент в клобуке, проюрдонил бога-то? — привязывался он к монаху. 

Никита двигал горбом, крепко гладил ладонями длинных рук острые колена свои и тихо, жалобно говорил: 

— Ой, напрасно это... 

— Как — напрасно? Ты не ту шляпу носишь, эта у тебя шляпа фальшивая. Вся твоя одёжа фальшивая. Какой ты монах? 

— Моей души дело. 

— Табак нюхаешь. Нет, проиграл ты, ошибся. Женился бы в свое время на бедной девушке, на сироте, она бы тебе благодарно детей родила, был бы ты теперь, как я, дед. А ты допустил — помнишь? 

Медленно, как огромная черепаха, монах отползал прочь, а Петр Ильич Артамонов шел к Ольге, рассказывал ей о кутежах Алексея на ярмарке. Но это тоже не забавляло его; маленькая старушка после смерти мужа заразилась какой-то непоседливостью, она всё ходила, передвигая мебель, переставляя вещи с места на место, поглядывая в окна. Ходила, держа голову неподвижно, и хотя на носу ее красовались очки с толстыми стеклами, она жила на ощупь, тыкая в пол палкой, простирая правую руку вперед. А на злые рассказы старика она, усмехаясь, отвечала: 

— Что хочешь говори; к такому, каким я знаю Алешу, ничего худого не пристанет, хорошего не прибавится. 

— Верно сказал он про тебя: ты одним глазом смотришь. 

— Обоими почти не вижу, — сказала Ольга. — Не вижу, вчера любимый его стакан фарфоровый разбила сослепа. 

Пробовал Артамонов старшин дразнить Тихона Вялова, но это было тоже трудно. Тихон не сердился, он, глядя вбок, покрякивал, отвечая кратко и спокойно. 

— Долго ты живешь, — говорил Артамонов, Тихон резонно отвечал: 

— Живут и больше. 

— А вот зачем ты жил, а? Ты говори! 

— Все живут. 

— Верно, да — не всякий целую жизнь дворы метет, сор убирает... 

У Тихона были свои мысли. 

— Родился, ну и живи до смерти, — говорил он, но Артамонов, не слушая его, продолжал: 

— Ты вот всю жизнь с метлой прожил. Нет у тебя ни жены, ни детей, не было никаких забот. Это — почему? Тебе еще отец мой другое место давал, а ты — не захотел, отвергся. Это что же за упрямство у тебя? 

— Опоздал спросить, Петр Ильич, — ответил Тихон, глядя в сторону. 

Сердясь, Артамонов настойчиво зудел: 

— Ты погляди, сколько за срок твоей жизни народу разбогатело. Все люди добивались облегчения себе, деньги копили... 

— Копил, копил да чёрта и купил, — сказал Тихон, особенно кругло и густо произнося "к". 

Яков ждал, что отец рассердится, обругает Тихона, но старик, помолчав, пробормотал что-то невнятное и отошел прочь от дворника, который хотя и линял, лысел, становился одноцветным, каким-то суглинистым, но; не поддаваясь ухищрениям старости, был все так же крепок телом, даже приобретал некое благообразие, а говорил всё более важно, поучающим тоном; Якову казалось, что Тихон говорит и ведет себя более "по-хозяйски", чем отец. 

Сам Яков всё яснее видел, что он лишний среди родных, в доме, где единственно приятным человеком был чужой — Митя Лонгинов. Митя не казался ему ни глупым, ни умным, он выскальзывал из этих оценок, оставаясь отличным от всех. Его значительность подтверждалась и отношением к нему Мирона; черствый, властный, всеми командующий Мирон жил с Митей дружно и хотя часто спорил, но никогда не ссорился, да и спорил осторожно. В доме с утра до вечера звучал разноголосый зов: 

— Митя! — кричала Татьяна. 

— Где Митя? — спрашивала мать, и даже отец рычал, высунувшись в окно: 

— Митрий, — обедать пора! 

Митя бегал по фабрике лисьим бегом и ловко заметал пушистым хвостом смешных слов, веселых шуточек сухую, обидную строгость Мирона с рабочими и служащими. Рабочих он называл друзьями. 

— Дружище, это — не так! — говорил он бородатому, солидному десятнику плотников, выхватывал из кармана книжечку в красной коже, карандаш или чертил что-то на доске и спрашивал: 

— Видишь? Так? И — так? И вот так? Вышло? 

— Правильно, — соглашался десятник. — А мы всё по старинке, как привыкли... 

— Нет, милая личность, надо привыкать к новому — выгоднее! 

Десятник соглашался: 

— Правильно. 

Своей бойкой игрой с делом Митя был похож на дядю Алексея, но в нем незаметно было хозяйской жадности, веселым балагурством он весьма напоминал плотника Серафима, это было замечено и отцом; как-то во время ужина, когда Митя размел, рассеял сердитое настроение за столом, отец, ухмыляясь, проворчал: 

— Вот тоже, был у нас Утешитель, Серафим... да! Яков слышал, как однажды, после обычного столкновения отца с Мироном, Митя сказал Мирону: 

— Соединение страшненького и противненького с жалким — чисто русская химия! 

И тотчас же утешил: 

— Но — ничего! Это скоро пройдет, изживется. Мы — очищаемся... 

Праздничным вечером, в саду за чаем, отец пожаловался: 

— Я без праздника прожил! 

Зять тотчас взвился ракетой, рассыпался золотым песком бойких слов: 

— Это — ваша ошибка и ничья больше! Праздники устанавливает для себя человек. Жизнь — красавица, она требует подарков, развлечений, всякой игры, жить надо с удовольствием. Каждый день можно найти что-нибудь для радости. 

Говорил он долго, ловко, точно на дудочке играя, и все за столом примолкли; всегда бывало так, что, слушая его, люди точно засыпали; Яков тоже испытывал обаяние его речей, он чувствовал в них настоящую правду, но ему хотелось спросить Митю: 

"Зачем же ты женился на некрасивой, глупой девице?" 

" Яков видел в его отношении к жене нечто фальшивое, слишком любезное, подчеркнутую заботливость; Якову казалось, что и сестра чувствует эту фальшь, она жила уныло, молчаливо, слишком легко раздражалась и гораздо чаще, оживленнее беседовала о политике с Мироном, чем с веселым мужем своим. Кроме политики, она не умела говорить ни о чем. 

Иногда Яков думал, что Митя Лонгинов явился не из веселой, беспечной страны, а выскочил из какой-то скучной, темной ямы, дорвался до незнакомых, новых для него людей и от радости, что наконец дорвался, пляшет пред ними, смешит, умиляется обилию их, удивлен чем-то. Вот в этом его удивлении Яков подмечал нечто глуповатое; так удивляется мальчишка в магазине игрушек, но — мальчишка, умно и сразу отличающий, какие игрушки лучше. 

Из всех людей в доме и на фабрике двое определенно не любили Татьянина мужа: дядя Никита и Тихон Вялов. На вопрос Якова: как ему нравится Митя? — дворник спокойно ответил: 

— Неверный. 

— Чем? 

— Муха. На всякую дрянь садится. Яков долго, настойчиво допрашивал старика, но тот не мог сказать ничего более ясного: 

— Сам видишь, Яков Петров, — сказал он. — Видишь ведь: человек фигуры выдумывает. Дядя, монах, сказал почти то же. 

— Пылит, — сказал он, вздохнув. — Я таких много видел, краснобаев. Путают они народ. И сами тоже в словах запутались. Скажи ему: горох, а он тебе: горы, ох... Да, да. 

Было странно слышать, что этот кроткий урод говорит сердито, почти со злобой, совершенно не свойственной ему. И еще более удивляло единогласие Тихона и дяди в оценке мужа Татьяны, — старики жили несогласно, в какой-то явной, но немой вражде, почти не разговаривая, сторонясь друг друга. В этом Яков еще раз видел надоевшую ему человеческую глупость: в чем могут быть не согласны люди, которых завтра же опрокинет смерть? 

Дядя Никита умирал. Якову казалось, что отец усердно помогает ему в этом, почти при каждой встрече он мял и давил монаха упреками: 

— Я весь век жил в людях волом, а ты — живешь котом. Все заботятся устроить тебе потеплее, помягче и даже будто не видят, что ты горбат. Меня все считают злым, а какой я злой? Я всю жизнь... 

Втягивая голову в горб. монах просил, покашливая: 

— Ты — не сердись. 

Чувство брезгливости к отцу, к его обнаженной, точно из мыла слепленной груди, покрытой плесенью седоватых волос, тоже мешало жить Якову, это чувство трудно было прятать, скрыть. Он изредка должен был напоминать себе: 

"Отец. От него я родился". 

Но это не украшало отца, не гасило брезгливость к нему, в этом было даже что-то обидное, принижающее. Отец почти ежедневно ездил в город как бы для того. чтоб наблюдать, как умирает монах. С трудом, сопя, Артамонов старший влезал на чердак и садился у постели монаха, уставив на него воспаленные, красные глаза. Никита молчал, покашливая, глядя оловянным взглядом в потолок; руки у него стали беспокойны, он всё одергивал рясу, обирал с нее что-то невидимое. Иногда он вставал, задыхаясь от кашля. 

— Хрустишь? — спрашивал брат. 

Никита полз к окну, хватаясь руками за плечи брата, спинку кровати, стульев; ряса висела на нем, как парус на сломанной мачте; садясь у окна, он, открыв рот, смотрел вниз, в сад и в даль, на темную, сердитую щетину леса. 

— Ну, отдохни, — говорил брат, дергая дряблую мочку уха, спускался вниз и оповещал Ольгу: 

— Хрустит. Скоро уж... 

Приезжал толстый монах, отец Мардарии, и убеждал отправить Никиту в монастырь, по какому-то уставу он должен умереть именно там и там же его необходимо было похоронить. Но горбун уговорил Ольгу: 

— После отвезете туда, когда умру. И жалобно, трижды попросил: 

— Крышечку гроба повыше сделайте, чтоб не давила. Уж не забудьте! 

Умер он за четыре дня до начала войны, а накануне смерти попросил известить монастырь: 

— Пусть приедут за мной, я к их прибытию успею помереть. 

Утром, в день смерти его, Яков помог отцу подняться на чердак, отец, перекрестись, уставился в темное, испепеленное лицо с полузакрытыми глазами, с провалившимся ртом; Никита неестественно громко сказал: 

— Прости меня. 

— Ну, что ты? За что? - проворчал Петр Артамонов. 

— За дерзость мою... 

— Меня прости, — сказал старший. — Я тут, иной раз, шутил с тобой... 

— Бог шутку не осудит, — шёпотом уверил монах, а брат, помолчав, спросил: 

— Вот, как ты теперь?.. Куда? 

- Забыл я, — торопливо заговорил монах, прервав брата. — Ты, Яша, скажи Тихону, спилил бы он кленок у беседки, не пойдет кленок, нет... 

Невыносимо было Якову слушать этот излишне ясный голос и смотреть на кости груди, нечеловечески поднявшиеся вверх, точно угол ящика. И вообще ничего человеческого не осталось в этой кучке неподвижных костей, покрытых черным, в руках, державших поморский медный крест. Жалко было дядю, но все-таки думалось: зачем это установлено, чтоб старики и вообще домашние люди умирали на виду у всех? 

Подождав, не скажет ли брат еще чего, отец ушел под руку с Яковом, молчаливо, опустив голову. Внизу он сказал: 

— Умирает. 

— Да? -спросил Мирон, сидя у стола, закрыв половину тела своего огромным листом газеты; спросив, он не отвел от нее глаз, но затем бросил газету на стол и сказал в угол жене: 

— Я был прав, — читай! 

Его кругленькая жена подкатилась к столу, а мать, сидя у окна, испуганно спросила: 

— Неужели, Мирон, неужели война? 

— Вот и второй Артамонов, — громко напомнил Петр. 

— Врут, конечно, — сказал Мирон жене или Якову, который тоже, наклонись над газетой, читал тревожные телеграммы, соображая: чем всё это грозит ему? Артамонов старший, махнув рукою, пошел на двор, там солнце до того накалило булыжник, что тепло его проникало сквозь мягкие подошвы бархатных сапогов. Из окна сыпались сухонькие, поучающие слова Мирона; Яков, стоя с газетой в руках у окна, видел, как отец погрозил кому-то своим багровым кулаком. 

На третий день, рано утром, приехали монахи; их было семеро, все разного роста и объема, они показались Якову неразличимыми, как новорожденные. Лишь один из них, самый высокий, тощий, с густейшей бородою и неподобающим ни монаху, ни случаю громким, веселым голосом, тот, который шел впереди всех с большим черным крестом в руках, как будто не имел лица; был он лысый, нос его расплылся по щекам, и кроме двух черненьких ямок между лысиной и бородой у него на месте лица ничего не значилось. Шагая, он так медленно поднимал ноги, точно был слеп; он пел на три голоса: "Святый боже", — низко, почти басом; 

"снятый крепкий", — выше, тенористо, а "Святый бессмертный, помилуй на с!"-так пронзительно, что мальчишки, забегая вперед, с удивлением смотрели в бороду его, вместилище невидимого трехголосого рта. 

Когда похороны вышли из улицы на площадь, оказалось, что она тесно забита обывателями, запасными, солдатами поручика Маврина, малочисленным начальством и духовенством в центре толпы. Хладнокровный поручик парадно, монументом стоял впереди своих солдат, его освещало солнце; конусообразные попы и дьякона стояли тоже золотыми истуканами, они таяли, плавились на солнце, сияние риз тоже падало на пору" чика Маврина; впереди аналоя подпрыгивал, размахивая фуражкой, толстый офицер с жестяной головою. 

Трехголосый монах, покачивая черным крестом, остановился пред стеною людей и басом сказал: 

— Расступитесь! 

Но люди расступились не пред ним, а пред рыжеи, длинной лошадью Экке, помощника исправника, — взмахивая белой перчаткой, он наехал на монаха, поставил лошадь поперек улицы и закричал упрекающе, обиженно: 

— К-куда? Что вы, не видите? Назад! Монах, подняв крест, затянул: 

— Святый бо-о... 

— Ур-ра! — крикнул офицер, и весь народ на площади тысячами голосов разъяренно рявкнул: 

— Ур-рра-а... 

А Экке, привстав на стременах, тоже кричал: 

— Петр Ильич, пож-жалуйста, переулочком! В обход! Мирон Алексеевич — прошу вас! Тут — воодушевление, а вы, — как же это? 

Артамонов старший, стоя у изголовья гроба, поддерживаемый женою и Яковом, посмотрел снизу вверх на деревянное лицо Экке и угрюмо сказал монахам, которые несли гроб: 

— Сворачивайте, отцы... И, всхлипнув, добавил: 

— Последний раз, видно, распоряжаюсь... Всё это показалось Якову неприличным, даже несколько смешным, но когда свернули в переулок, где жила Полина, он увидал ее быстро шагающей встречу похоронам, она шла в белом платье, под розовым зонтиком, и торопливо крестила выпуклую, туго обтянутую грудь. 

"Мавриным любоваться идет", — тотчас же сообразил он и задохнулся пылью, раздражением. Монахи пошли быстрее, чернобородый стал петь тише, задумчивей, а хор певчих и совсем замолчал. За городом, против ворот бойни, стояла какая-то странная телега, накрытая черным сукном, запряженная парой пестрых лошадей, гроб поставили на телегу и начали служить панихиду, а из улицы, точно из трубы, доносился торжественный рев меди, музыка играла "Боже царя храни", звонили колокола трех церквей и притекал пыльный, дымный рык: 

— Р-р-р-а-а! 

Якову казалось, что он слышит команду поручика Маврина: 

— Р-но-о! 

После панихиды пришлось ехать в дом тетки, долго сидеть за поминальным столом, слушая сердитую воркотню отца: 

— Какой дурак распорядился поставить лошадей против бойни, а? 

— Полиция, полиция, — успокаивал Митя и объяснял: — Неудобно, знаете: национальное воодушевление, а тут — похоронные дроги! Не совпадает... 

Мирон, слизнув улыбку с губ своих, говорил доктору Яковлеву, который был особенно заметен в тяжелые, неприятные дни: 

— Но если мы дружно навалимся брюхом, как Митька в "Князе Серебряном"... В конце концов — всё на свете решается соотношением чисел... 

— Техникой, — возразил доктор. 

— Техника? Ну, да... Но... 

Только вечером, в десятом часу, Яков мог вырваться из этой скучной канители и побежал к Полине, испытывая тревогу, еще никогда до этого часа не изведанную им, предчувствуя, что должно случиться нечто необыкновенное. Конечно, это и случилось. 

— Ox, — сказала кухарка Полины, когда Яков, пройдя двором, вошел в кухню, сказала и грузно опустилась на скамью у печи. 

— Сводня, подлая, — ответил Яков и остановился пред дверью в комнату, прислушиваясь к четким солдатским шагам и знакомому военному голосу: 

— Так вот, надо сообразить-так или не так?.. Сообразите же! 

"На вы говорит, — сообразил Яков, — может быть, еще ничего не было". 

Но, открыв дверь, стоя па пороге ее, он тотчас убедился, что всё уже было: хладнокровный поручик, строго сдвинув брови, стоял среди комнаты в расстегнутом кителе, держа руки в карманах, из-под кителя было видно подтяжки, и одна из них отстегнута от пуговицы брюк; Полина сидела на кушетке, закинув ногу на ногу, чулок на одной ноге спустился винтом, ее бойкие глаза необычно круглы, а лицо, густо заливаясь румянцем, багровеет. 

— Н-ну-с? — спросил хладнокровный поручик и вопросом своим окончательно утвердил все подозрения Якова. Он шагнул вперед, бросил шляпу на стул и сказал незнакомым себе, сорвавшимся голосом: 

— Я — с похорон... с поминок... 

— Да-с? — вопросительно, тоном хозяина отозвался поручик, Полина, затянувшись так, что папироса затрещала, сказала с дымом, но не виновато, а небрежно: 

— Ипполит Сергеевич уговаривает меня идти в сестры милосердия... 

— В сестры? М-да, — произнес Яков, усмехаясь, — тогда хладнокровный поручик, шагнув к нему, отчетливо спросил: 

— Что значит эта усмешка? Прошу помнить: я преувеличений н-не люблю-с! Не терплю! 

В эти две-три минуты Яков испытал, как сквозь него прошли горячие токи обиды, злости, прошли и оставили в нем подавляющее, почти горестное сознание, что маленькая женщина эта необходима ему так же, как любая часть его тела, и что он не может позволить оторвать ее от него. От этого сознания к нему вновь возвратился гнев, он похолодел, встал, сунув руку в карман. 

— Не подходи! — предупредил он поручика, чувствуя, что у него выкатываются глаза так, что им больно. 

— Эт-то почему? — спросил поручик и шагнул еще. Его противная манера удваивать буквы в словах всегда не нравилась Якову, а в эту минуту привела его в бешенство, он хотел выдернуть руку из кармана, крикнул: 

— Убью! 

Поручик Маврин схватил его за руку, мучительно сжал ее у кисти, револьвер глухо выстрелил в кармане, затем рука Якова с резкой болью как бы сломалась в локте, вырвалась из кармана, поручик взял из его пальцев револьвер и, бросив его на кресло, сказал: 

— Не вышло! 

— Яша, Яша! -слышал Артамонов громкий шёпот.-Ипполит Сергеевич, — господа! Вы с ума сошли? Из-за чего? Ведь это — скандал! Из-за чего же? 

— Н-ну, — оглушительно сказал хладнокровный поручик, взяв Якова за бороду, дергая ее вниз и этим заставляя кланяться ему: — Проси-прощенья — дурак! 

С каждым словом, и рассекая длинные надвое, он дергал бороду вниз, потом легким ударом в подбородок заставлял поднимать ее. 

— Ой, как стыдно, — он! — шептала Полина, хватая поручика за локоть. 

Яков не мог двигать правой рукою, но, крепко сжав зубы, отталкивал поручика левой: он мычал, по щекам его текли слезы унижения. 

— Не сметь меня касаться! — рявкнул поручик и, оттолкнув его, посадил в кресло, на револьвер. Тогда Яков, закрыв лицо руками, скрывая слезы, замер в полуобмороке, едва слыша, сквозь гул в голове, крики Полины: 

— Боже мой, как это неблагородно! И это вы, вы! Такой скандал! За что? 

— Идите к чёрту, барышня! — сказал поручик чугунным голосом. — Вот вам целковый за удовольствие, — эт-того достаточно! Я не выношу преувеличении, но вы самая обыкновенная... 

Растаптывая пол тяжелыми ударами ног, поручик, хлопнув дверью, исчез, оставив за собой тихий звон стекла висячей лампы и коротенький визг Полины. Яков встал на мягкие ноги, они сгибались, всё тело его дрожало, как озябшее; среди комнаты под лампой стояла Полина, рот у нее был открыт, она хрипела, глядя на грязненькую бумажку в руке своей. 

— Сволочь, — сказал Яков. — Зачем ты это сделала? А — говорила... Убить надо тебя... 

Женщина взглянула на него, бросила бумажку на пол и хрипло, с изумлением, протянула: 

— Ка-акой негодяй... 

Она опустилась в кресло, согнулась, схватив руками голову, а Яков, ударив ее кулаком по плечу, крикнул: 

— Пусти! Дай револьвер... 

Не шевелясь, она всё так же изумленно спросила: 

— Так ты меня любишь? 

— Ненавижу! 

— Врешь! Любишь теперь! 

Она прыгнула на него так быстро, что Яков не успел оттолкнуть ее, она обняла его за шею и, с яростной настойчивостью, обжигая кусающими поцелуями, горячо дыша в глаза, в рот ему, шептала: 

— Врешь, любишь, любишь. И я тоже — на! Ах ты, мягкий. Солененький мой... 

Солененький — ее любимое ласкательное словечко, она произносила его только в минуты исключительно сильного возбуждения, и оно всегда опьяняло Якова до какого-то сладостного и нежного зверства. Так случилось и в эту минуту; он мял, щипал, целовал ее и бормотал, задыхаясь: 

— Дрянь. Паскудница. Ведь знаешь... Через час он сидел на кушетке, она лежала на коленях у него; покачивая ее, он с удивлением думал: 

"Как быстро всё прошло!.." 

А она утомленно говорила: 

— Озлилась я, хотела бросить тебя. Ты всё хлопочешь о своих, хоронишь, а мне скучно. И я не знала: любишь ты меня? Теперь будешь крепче любить, ревновать будешь потому что. Когда есть ревность... 

— Уехать бы отсюда, — устало сказал Яков. 

— Да. В Париж. Я могу говорить по-французски. Огня они не зажгли, в комнате было темно и душно, на улице кричали запасные солдаты, бабы, хотя было поздно, за полночь. 

— Теперь за границу не уедешь, там-война, — вспомнил Яков. — Война, чёрт их возьми... Женщина снова заговорила о своем: 

— Без ревности только собаки любят. Ты посмотри: все драмы, романы — всё из ревности... Яков усмехнулся, вздрогнув: 

— Хорошо выстрелил револьвер, пуля могла в ногу мне попасть, а вот только на брюках дырочка. 

Полина сунула в дырочку палец и вдруг, всхлипнув, сказала с тихой, но лютой злобой: 

— Ах, жалко, что ты не успел выстрелить в него! В тугой бы, в резиновый живот ему! 

— Молчи! — сказал Яков, сильно тряхнув ее, но она продолжала, присвистывая сквозь зубы и всё так же люто: 

— Подлец! Как обругал меня! Какие вы все... Ничего вы не понимаете в женщине! 

И, вздернув распухшие губы, показывая крепко сжатые лисьи зубы, она дополнила: 

— Ведь если женщина изменила, это вовсе не значит, что она уже не любит! 

— Молчи, говорю! -крикнул Яков и тиснул ее так, что она застонала: 

— Ой, вот я чувствую, любишь! Яша, Солененький мой... 

Он ушел от нее на рассвете легкой походкой, чувствуя себя человеком, который в опасной игре выиграл нечто ценное. Тихий праздник в его душе усиливало еще и то, что когда он, уходя, попросил у Полины спрятанный ею револьвер, а она не захотела отдать его, Яков принужден был сказать, что без револьвера боится идти, и сообщил ей историю с Носковым. Его очень обрадовал испуг Полины, волнение ее убедило его, что он действительно дорог ей, любим ею. Ахая, всплескивая руками, она стала упрекать его: 

— Почему ты не сказал мне об этом? И тревожно размышляла: 

— Конечно, это очень интересно-сыщик! Вот, например, Шерлок Холмс, — ты читал? Но ведь у нас, наверное, и сыщики — тоже негодяи? 

— Конечно, — подтвердил Яков. 

Отдавая ему револьвер, она захотела проверить, хорошо ли он стреляет, и уговорила Якова выстрелить в открытую печку, для чего Якову пришлось лечь животом на пол; легла и она; Яков выстрелил, из печки на них сердито дунуло золой, а Полина, ахнув, откатилась в сторону, потом, подняв ладонь, тихо сказала:

— Смотри! 

В крашеной половице была маленькая, косо и глубоко идущая дырка. 

— Как подумаешь, что туда ушла смерть! — сказала Полина, вздыхая, нахмурив тонко вычерченные брови. 

И никогда еще Яков не видел ее такой милой, не чувствовал так близко к себе. Глаза ее смотрели по-детски удивленно, когда он рассказывал о Носкове, и ничего злого уже не было на ее остреньком лице подростка. 

"Не чувствует вины", — с удивлением подумал Яков, и это было приятно ему. 

Провожая его, она говорила, гладя бороду Якова: 

— Ах, Яша, Яша! Так вот как, значит! Мы-серьезно? Ах, боже мои... Но этот подлец! 

Сжала пальцы рук в один кулак и, потрясая им, негодуя, пожаловалась: 

— Господи, сколько подлецов! Но вдруг, схватив руку Якова, задумчиво нахмурилась, тихонько говоря: 

— Постой, постой! Тут есть одна барышня, ах, разумеется! 

Просияла и, перекрестив Якова, отпустила его: 

— Иди, Солененький! 

Утро было прохладное, росистое; вздыхал предрассветный ветер, зеленовато жемчужное небо дышало запахом яблоков. 

"Конечно, она это со зла наблудила, и надо жениться на ней, как только отец умрет", — великодушно думал он и тут же вспомнил смешные слова Серафима Утешителя: "Всякая девица-утопающая, за соломину хватается. Тут ее и лови!" 

Тревожила мысль о хладнокровном поручике, он не похож на соломинку, он обозлился и, вероятно, будет делать пакости. Но поручика должны отправить на войну. И даже о Носкове Якову Артамонову думалось спокойнее, хотя он, подозрительно оглядываясь, чутко прислушивался и сжимал в кармане ручку револьвера, — чаще всего Носков ловил Якова именно в эти часы. 

Но прошло недели две, и страх пред охотником снова обнял Артамонова чадным дымом. В воскресенье, осматривая лес, купленный у Воропонова на сруб, Яков увидал Носкова, он пробирался сквозь чащу, увешанный капканами, с мешком за спиною. 

— Счастливая встреча для вас, — сказал он, подходя, сняв фуражку; носил он ее по-солдатски: с заломом верхнего круга на правую бровь и, снимая, брал не за козырек, а за верх. 

Не отвечая на его странное приветствие, в котором чувствовалась угроза, Яков сжал зубы и судорожно стиснул револьвер в кармане. Носков тоже молчал с минуту, расковыривал пальцем подкладку фуражки и не смотрел на Якова. 

— Ну? — спросил Артамонов; Носков поднял собачьи глаза и, приглаживая дыбом стоявшие, жесткие волосы, проговорил отчетливо: 

— Ваша любовь, то есть Пелагея Андреевна, познакомилась с дочерью попа Сладкопевцева, так вы ей скажите, чтобы она это бросила. 

— Почему? 

— Так уж... 

И, послушав звон колоколов в городе, охотник прибавил: 

— Даю совет от души, желая добра. А вы мне подарите рубликов... 

Он посмотрел в небо и сосчитал: 

— Тридцать пять... 

"Застрелить, собаку!" — думал Яков Артамонов, отсчитывая деньги. 

Охотник взял бумажки, повернулся на кривых ногах, звякнув железом капканов, и, не надев фуражку, полез в чащу, а Яков почувствовал, что человек этот стал еще более тяжко неприятен ему. 

— Носков! — негромко позвал он, а когда тот остановился, полускрытый лапами елок, Яков предложил ему: 

— Бросил бы ты это! 

— Зачем? — спросил Носков, высунув голову вперед, и Артамонову показалось, что а пустых глазах Носкова светится что-то боязливое или очень злое. 

— Опасное дело, — объяснил Яков. 

— Надо уметь, — сказал Носков, и глаза его погасли. — Для неумеющего — всё опасно. 

— Как хочешь. 

— Против своей пользы говорите. 

— Какая же тут польза, во вражде, — пробормотал Яков, жалея, что заговорил со шпионом. "Туда же, — рассуждает, идиот..." А Носков поучительно сказал: 

— Без этого — не живут. У всякого — своя вражда, своя нужда. До свидания! 

Он повернулся спиною к Якову и вломился в густую зелень елей. Послушав, как он шуршит колкими ветвями, как похрустывают сухие сучья, Яков быстро пошел на просеку, где его ждала лошадь, запряженная в дрожки, и погнал в город, к Полине. 

— Вот — подлец! — почти радостно удивилась Полина. — Уже узнал, что она приходит ко мне? Скажите, пожалуйста! 

— Зачем ты знакомишься с такими? — сердито упрекнул Яков, но она тоже сердито, дергая желтый газовый шарфик на груди своей, затараторила: 

— Во-первых-это надо для тебя же! А во-вторых-что же мне кошек, собак завести, Маврина? Я сижу одна, как в тюрьме, на улицу выйти не с кем. А она-интересная, она мне романы, журналы дает, политикой занимается, обо всем рассказывает. Я с ней в гимназии у Поповой училась, потом мы разругались... Тыкая его пальцем в плечо, она говорила всё более раздраженно: 

— Ты воображаешь, что легко жить тайной любовницей? Сладкопевцева говорит, что любовница, как резиновые галоши, — нужна, когда грязно, вот! У нее роман с вашим доктором, и они это не скрывают, а ты меня, прячешь, точно болячку, стыдишься, как будто я кривая или горбатая, а я — вовсе не урод... 

— Погоди, — сказал Яков, — женюсь! Серьезно говорю, хотя ты и свинья... 

— Еще вопрос, кто из нас свиноватее! — крикнула она и ребячливо расхохоталась, повторяя: — Свиноватее, виноватее, — запуталась! Солененький мой... Милый ты, не жадный! Другой бы-молчал; ведь тебе шпион этот полезен... 

Как всегда, Яков ушел от нее успокоенный, а через семь дней, рано утром табельщик Елагин, маленький, рябой, с кривым носом, сообщил, что на рассвете, когда ткачи ловили бреднем рыбу, ткач Мордвинов, пытаясь спасти тонувшего охотника Носкова, тоже едва не утоп и лег в больницу. Слушая гнусавый доклад, Яков сидел, вытянув ноги для того, чтоб глубже спрятать руки в карманы, руки у него дрожали. 

"Утопили", — думал он и, представляя себе добродушного Мордвинова, человека с мягким, бабьим лицом, не верил, чтоб этот человек мог убивать кого-то. 

"Счастливый случай", — думал он, облегченно вздыхая. Полина тоже согласилась, что это — счастливый случай. 

— Конечно, — лучше так, — сказала она серьезно нахмурясь, — потому что, если б как-нибудь иначе убивали его, — был бы шум. 

Но-пожалела: 

— Было бы интереснее поймать его, заставить раскаяться и — повесить или расстрелять. Ты читал... 

— Ерунду говоришь. Полька, — прервал ее Яков. Прошло несколько тихих дней, Яков съездил в Вор-город, возвратился, и Мирон, озабоченно морщась, сказал: 

— У нас еще какая-то грязная история; по предписанию из губернии Экке производит следствие о том, при каких условиях утонул этот охотник. Арестовал Мордвинова, Кирьякова, кочегара Кротова, шута горохового, — всех, кто ловил рыбу с охотником. У Мордвинова рожа поцарапана, ухо надорвано. В этом видят, кажется, нечто политическое... Не в надорванном ухе, конечно... 

Он остановился у рояля, раскачивая пенсне на пальце, глядя в угол прищуренными глазами. В измятой шведской куртке, в рыжеватых брюках и высоких, по колено, пыльных сапогах он был похож на машиниста; его костистые, гладко обритые щеки и подстриженные усы напоминали военного; малоподвижное лицо его почти не изменялось, что бы и как бы он ни говорил. 

— Идиотское время! — раздумчиво говорил он. — Вот, влопались в новую войну. Воюем, как всегда, для отвода глаз от собственной глупости: воевать с глупостью-не умеем, нет сил. А все наши задачи пока- внутри страны. В крестьянской земле рабочая партия мечтает о захвате власти. В рядах этой партии — купеческий сын Илья Артамонов, человек сословия, призванного совершить великое дело промышленной и технической европеизации страны. Нелепость на нелепости! Измена интересам сословия должна бы караться как уголовное преступление, в сущности — это государственная измена... Я понимаю какого-нибудь интеллигента, Горицветова, который ни с чем не связан, которому некуда девать себя, потому что он бездарен, нетрудоспособен и может только читать, говорить; я вообще нахожу, что революционная деятельность в России — единственное дело для бездарных людей... 

Якову казалось, что брат говорит, видя пред собою полную комнату людей, он всё более прищуривал глаза и наконец совсем закрыл их. Яков перестал слушать его речь, думая о своем: чем кончится следствие о смерти Носкова, как это заденет его, Якова? 

Вошла беременная, похожая на комод, жена Мирона, осмотрела его и сказала усталым голосом: 

— Поди, переоденься! 

Мирон покорно взбросил пенсне на нос и ушел. Через месяц приблизительно всех арестованных выпустили; Мирон строго, не допускающим возражений голосом, сказал Якову: 

— Рассчитай всех. 

Яков давно уже, незаметно для себя, привык подчиняться сухой команде брата, это было даже удобно, снимало ответственность за дела на фабрике, но он все-таки сказал: 

— Кочегара надо бы оставить. 

— Почему? 

— Веселый. Давно работает. Развлекает людей. 

— Да? Ну, пожалуй, оставим. 

И, облизнув губы, Мирон сказал: 

— Шуты действительно полезны. 

Некоторое время Якову казалось, что в общем всё идет хорошо, война притиснула людей, все стали задумчивее, тише. Но он привык испытывать неприятности, предчувствовал, что не все они кончились для него, и смутно ждал новых. Ждать пришлось не очень долго, в городе снова явился Нестеренко под руку с высокой дамой, похожей на Веру Попову; встретив на улице Якова, он, еще издали, посмотрел сквозь него, а подойдя, поздоровавшись, спросил: 

— Можете зайти ко мне через час? Я-у тестя. Знаете — жена моя умирает. Так что я вас попрошу: не звоните с парадного, это обеспокоит больную, вы — через двор. До свидания! 

Час был тяжел и неестественно длинен, и когда Яков Артамонов устало сел на стул в комнате, заставленной книжными шкафами, Нестеренко тихо и прислушиваясь к чему-то сказал: 

— Ну-с, приятеля нашего укокали. Это несомненно, хотя и не доказано. Сделано ловко, можно похвалить. Теперь вот что: дама вашего сердца, Пелагея Назарова, знакома с девицей Сладкопевцевой, на днях арестованной в Воргороде. Знакома? 

— Не знаю, — сказал Яков и сразу весь вспотел, а жандарм поднес руку свою к носу и, рассматривая ногти, сказал очень спокойно: 

— Знаете. 

— Кажется — знакома. 

— Вот именно. 

"Что ему надо?" -соображал Яков, исподлобья рассматривая серое, в красных жилках, плоское лицо с широким носом, мутные глаза, из которых как будто капала тяжкая скука и текли остренькие струйки винного запаха. 

— Я говорю с вами не официально, а как знакомый, который желает вам добра и которому не чужды ваши деловые интересы, — слышал Яков сиповатый голос. — Тут, видите ли, какая штука, дорогой мой... стрелок! — Жандарм усмехнулся, помолчал и объяснил: 

— Я говорю — стрелок, потому что мне известен еще один случай неудачного пользования вами огнестрельным оружием. Да, так вот, видите ли: девиц" Сладкопевцева знакома с Назаровой, дамой вашего сердца. Теперь-сообразите: род деятельности охотника Носкова никому, кроме вас и меня, не мог быть известен. Я-исключаюсь из этой цепи знакомств. Носков был не глуп, хотя — вял и... 

Нестеренко, вздохнув, посмотрел под стол: 

— Ничто не вечно. Остаетесь — вы... 

Якову Артамонову казалось, что изо рта офицера тянутся не слова, но тонкие, невидимые петельки, они захлестывают ему шею и душат так крепко, что холодеет в груди, останавливается сердце и всё вокруг, качаясь, воет, как зимняя вьюга. А Нестеренко говорил с медленностью-явно нарочитой: 

— Я думаю, я почти уверен, что вами была допущена некоторая неосторожность в словах, да? Вспомните-ка! 

— Нет, — тихо сказал Яков, опасаясь, как бы голос не выдал его. 

— Так ли? — спросил офицер, размахнув усы красными пальцами. 

— Нет, — повторил Яков, качая головою. 

— Странно. Очень странно. Однако — поправимо. Вот что-с: Носкова нужно заменить таким же человеком, полезным для вас. К вам явится некто Минаев, вы наймете его, да? 

— Хорошо, — сказал Яков. 

— Вот и всё. Кончено. Будьте осторожны, прошу вас! Никаким дамам — ни-ни! Ни слова. Понимаете? 

"Он говорит как с мальчишкой, с дураком", — подумал Яков. 

Потом жандарм говорил о близости осеннего перелета птиц, о войне и болезни жены, о том, что за женою теперь ухаживает его сестра. 

— Но — надо готовиться к худшему, — сказал Нестеренко и, взяв себя за усы, приподнял их к толстым мочкам ушей, приподнялась и верхняя губа его, обнажив желтые косточки. 

"Бежать, — думал Яков. — Запутает он меня. Уехать". 

"Чёрт вас всех возьми, — думал он, идя берегом Оки. — На что вы мне нужны? На что?" 

Мелкий дождь, предвестник осени, лениво кропил землю, желтая вода реки покрылась рябью; в воздухе, 

теплом до тошноты, было что-то еще более углублявшее уныние Якова Артамонова. Неужели нельзя жить спокойно, просто, без всех этих ненужных, бессмысленных тревог? 

Но, как обоз в зимнюю метель, двигались один за другим месяцы, тяжело и обильно нагруженные необычно тревожным. 

Пришел с войны один из Морозовых, Захар, с георгиевским крестом на груди, с лысой, в красных язвах, обгоревшей головою; ухо у него было оторвано, на месте правой брови — красный рубец, под ним прятался какой-то раздавленный, мертвый глаз, а другой глаз смотрел строго и внимательно. Он сейчас же сдружился с кочегаром Кротовым, и хромой ученик Серафима Утешителя запел, заиграл: 

Эх, ветер дует, дождь идет, 

Я лежу в окопе. 

Помогаю, идиет, 

Воевать Европе! 

Яков спросил Морозова: 

— Что, Захар, плохо воюем? 

— Хорошо-то нечем, — ответил ткач. Голос у него был дерзко лающий, в словах слышалось отчаянное бесстыдство песенок кочегара. 

— Хозяина нет у нас, Яков Петрович, — говорил он в лицо хозяину. — Хозяйствуют жулики. 

Этот человек и Васька кочегар стали как-то особенно заметны, точно фонари, зажженные во тьме осенней ночи. Когда веселый Татьянин муж нарядился в штаны с широкой, до смешного, мотней и такого же цвета, как гнилая Захарова шинель, кочегар посмотрел на него и запел: 

Вот так брючки для растяп! 

Сразу видно разницу: 

Одни — голову растят, 

А другие — задницу! 

К удивлению Якова, зять не обиделся на эту насмешку, а захохотал, явно поощряя кочегара на дальнейшее словесное озорство. Рабочие тоже смеялись, и особенно хохотала фабрика, когда Захар Морозов привел на двор мохнатого кутенка, с пушистым, геройски загнутым на спину хвостом, на конце хвоста, привязан мочалом, болтался беленький георгиевский крест. Мирон не стерпел этого озорства, Захара арестовала полиция, а кутенок очутился у Тихона Вялова. 

По улицам города ходили хромые, слепые, безрукие и всячески изломанные люди в солдатских шинелях, и всё вокруг окрашивалось в гнойный цвет их одежды. Изломанных, испорченных солдат водили на прогулки городские дамы, дамами командовала худая, тонкая, похожая на метлу. Вера Попова, она привлекла к этому делу и Полину, но та, потряхивая головою, кричала, жаловалась: 

— Ой, нет, я не могу! Это безобразие! Ты посмотри, Яша, они все молодые, здоровые и все изувечены, и такой запах от них-не могу! Послушай-уедем! 

— Куда? — уныло спрашивал Яков, видя, что его женщина становится всё более раздражительной, страшно много курит и дышит горькой гарью. Да и вообще все женщины в городе, а на фабрике особенно, становились злее, ворчали, фыркали, жаловались на дороговизну жизни, мужья их, посвистывая, требовали увеличения заработной платы, а работали всё хуже; поселок вечерами шумел и рычал по-новому громко и сердито. 

Среди рабочих мелькал солидный слесарь Минаев, человек лет тридцати, черный и носатый, как еврей. Яков боязливо сторонился его, стараясь не встречаться со взглядом слесаря, который смотрел на всех люден темными глазами так, как будто он забыл о чем-то и не может вспомнить. 

Грязным обломком плавал по двору отец, едва передвигая больные ноги. Теперь на его широких плечах висела дорожная лисья шуба с вытертым мехом, он останавливал людей, строго спрашивая: 

— Куда идешь? 

А когда ему отвечали, махал рукою, бормотал: 

— Ну, ступай. Бездельники. Клопы, моей кровью живете! 

Его лиловатое, раздутое лицо брезгливо дрожало, нижняя губа отваливалась; за отца было стыдно пред людями. Сестра Татьяна целые дни шуршала газетами, тоже чем-то испуганная до того, что у нее уши всегда были красные. Мирон птицей летал в губернию, в Москву и Петербург, возвратясь, топал широкими каблуками американских ботинок и злорадно рассказывал о пьяном, распутном мужике, пиявкой присосавшемся к царю. 

— В живого такого мужика — не верю! — упрямо говорила полуслепая Ольга, сидя рядом со снохой на диване, где возился и кричал ее двухлетний сын Платон, — Это нарочно выдумано, для примера... 

— Это — замечательно! — возглашал веселый Татьянин муж. — Это — изумительно! Деревня — мстит! Ага? 

Он радостно потирал жирненькие руки свои, обросшие рыжей шерстью. Он один уверенно ждал какого-то праздника. 

— Боже мой! — с досадой восклицала Татьяна. — Что тебя радует? Не понимаю! 

Удивленно открыв рот, Митя каркал: 

— Ка-ак? Ты-не понимаешь? Так-пойми же! За всё, что она претерпела, деревня-мстит! В лице этого мужика она выработала в себе разрушающий яд... 

- Позвольте! — морщась, сказал Мирон.-Еще недавно вы говорили иное... 

Но Митя почти исступленно, захлебываясь словами, говорил проникновенным шёпотом: 

— Это — символ, а не просто — мужик! Три года тому назад они праздновали трехсотлетний юбилей своей власти и вот... 

— Чепуха, — резко сказал Мирон, доктор Яковлев, как всегда, усмехался, а Яков Артамонов думал, что если эти речи станут известны жандарму Нестеренке... 

— Зачем вы всё это говорите? — спрашивал он. — Какой толк? 

И уговаривал: 

— Перестаньте! 

Он замечал, что и Мирон необыкновенно рассеян, встревожен, это особенно расстраивало Якова. В конце концов из всех людей только одни Митя оставался таким же, каким был, так же вертелся волчком, брызгал шуточками и по вечерам, играя на гитаре, пел: 

Жена моя в гробу... 

Но Татьяне уже не нравились его песенки. 

— Фу, как это надоело! — говорила она и шла к детям. 

Митя ловко умел успокаивать рабочих; он посоветовал Мирону закупить в деревнях муки, круп, гороха, картофеля и продавать рабочим по своей цене, начисляя только провоз и утечку. Рабочим это понравилось, а Якову стало ясно, что фабрика верит веселому человеку больше, чем Мирону, и Яков видел, что Мирон всё чаще ссорится с Татьяниным мужем... 

— Вы хотите держать нос по ветру? — четко, не скрывая злобы, спрашивает Мирон, а Митя, улыбаясь, отвечает: 

— Воля народа... право народа... 

— Я спрашиваю: кто же, собственно, вы? — кричит Мирон. 

— Будет вам орать, — ворчит Артамонов старший, но Яков видит в тусклых глазах отца искорки удовольствия, старику приятно видеть, как ссорятся зять и племянник, он усмехается, когда слышит раздраженный визг Татьяны, усмехается, когда мать робко просит: 

— Налей мне, Таня, еще чашечку... 

Всё новое было тревожно и выскакивало как-то вдруг, без связи с предыдущим. Вдруг совершенно ослепшая тетка Ольга простудилась и через двое суток умерла, а через несколько дней после ее смерти город и фабрику точно громом оглушило: царь отказался от престола. 

— Что ж теперь — республика будет? — спросил Яков брата, радостно воткнувшего нос в газету. 

— Республика, конечно! — ответил Мирон, склонясь над столом; он упирался ладонями в распластанный лист газеты так, что бумага натянулась и вдруг лопнула с треском. Якову это показалось дурным предзнаменованием, а Мирон разогнулся, лицо у него было необыкновенное, и он сказал не свойственным ему голосом, крикливо, но ласково: 

— Начнется выздоровление, обновление России — вот что, брат! 

И размахнул руками, как бы желая обнять Якова, но тотчас -одну руку опустил, а другую, подержав протянутой, поднял, поправил пенсне, снова протянул руку, стал похож на семафор и заявил, что завтра же вечером едет в Москву. 

Митя тоже размахивал руками, точно озябший извозчик, он кричал: 

— Теперь всё пойдет отлично; теперь народ скажет, наконец, свое мощное слово, давно назревшее в душе его! 

Мирон уже не спорил с ним, задумчиво улыбаясь, он облизывал губы; а Яков видел, что так и есть: всё пошло отлично, все обрадовались, Митя с крыльца рассказывал рабочим, собравшимся на дворе, о том, что делалось в Петербурге, рабочие кричали ура, потом, схватив Митю за руки, за ноги, стали подбрасывать в воздух. Митя сжался в комок, в большой мяч, и взлетал очень высоко, а Мирон, когда его тоже стали качать, как-то разламывался в воздухе, казалось, что у него отрываются и руки и ноги. Митю окружила толпа старых рабочих, и огромный, жилистый ткач Герасим Воинов кричал в лицо ему: 

— Митрий Павлов, ты — удобный человек, удобный, — понял? Ребята — уру ему! 

Кричали ура, а кочегар Васька, приплясывая, блестя лысоватым черепом, орал, точно пьяный: 

Эх, — далеко люди сидели 

От царева трона! 

Подошли да поглядели - 

На троне — ворона! 

— Делай, Вася! — поощряли его. 

Якова тоже хотели качать, но он убежал и спрятался в доме, будучи уверен, что рабочие, подбросив его вверх, — не подхватят на руки, и тогда он расшибется о землю. А вечером, сидя в конторе, он услыхал на дворе под окном голос Тихона: 

— Зачем отнял кутенка? Ты продай его мне, Я из него хорошую собаку сделаю. 

— Э, старик, разве теперь время собак воспитывать? -ответил Захар Морозов. 

— А ты чего делаешь? Продай, возьми целковый, ну? 

— Отстань. 

Яков, выглянув из окна, сказал: 

— Царь-то, Тихон, а? 

— Да, — отозвался старик и, посмотрев за угол дома, тихонько свистнул. 

— Свергли царя-то! 

Тихон наклонился, подтягивая голенище сапога, и сказал в землю: 

— Разыгрались. Вот оно, Антонове слово: потеряла кибитка колесо!.. 

Выпрямился и пошел за угол дома, покрикивая негромко: 

— Тулун, Тулун... 

Хороводом пошли крикливо веселые недели; Мирон, Татьяна, доктор да и все люди стали ласковее друг с другом; из города явились какие-то незнакомые и увезли с собою слесаря Минаева. Потом пришла весна, солнечная и жаркая. 

— Послушай, Солененький, — говорила Полина, — я все-таки не понимаю, как же это? Царь отказался царствовать, солдат всех перебили, изувечили; полицию разогнали, командуют какие-то штатские, — как же теперь жить? Всякий чёрт будет делать всё что хочет, и, конечно, Житейкин не даст мне покоя. И он и все другие, кто ухаживал за мной и кому я отказала. Я не хочу, не могу теперь, когда все заодно, жить здесь, я должна жить там, где меня никто не знает! И потом: ведь уж если это сделано-революция и свобода, — то, конечно, для того, чтоб каждый жил, как ему нравится! 

Полина говорила всё настойчивее, все многословней, Яков чувствовал в ее речах нечто неоспоримое и успокаивал: 

— Подожди немного, утрясется это, тогда... Но он уже не верил, что волнение вокруг успокоится, он видел, что с каждым днем на фабрике шум вскипает гуще, становится грозней. Человек, который привык бояться, всегда найдет причину для страха; Якова стал пугать жареный череп Захара Морозова, — Захар ходил царьком, рабочие следовали за ним, как бараны за овчаркой, Митя летал вокруг него ручной сорокой. В самом деле, Морозов приобрел сходство с большой собакой, которая выучилась ходить на задних лапах; сожженная кожа на голове его, должно быть, полопалась, он иногда обертывал голову, как чалмой, купальным, мохнатым полотенцем Татьяны, которое дал ему Митя; огромная голова, придавив Захара, сделала его ниже ростом; шагал он важно, как толстый помощник исправника Экке, большие пальцы держал за поясом отрепанных солдатских штанов и, пошевеливая остальными пальцами, как рыба плавниками, покрикивал: 

— Товарищи-порядок! 

Он судил троих парней за кражу полотна; громко, так что было слышно на всем дворе, он спрашивал воров: 

— Вы понимаете, у кого украли? И сам же отвечал: 

— Вы украли у себя, у всех нас! Разве можно теперь воровать, сукины дети? 

Он приказал высечь воров, и двое рабочих с удовольствием отхлестали их прутьями ветлы, а Васька кочегар исступленно пел, приплясывая: 

Вот как нынче насекомых секут! 

Вот какой у нас праведный судья... 

Сорвался, забормотал что-то, разводя руками, и вдруг крикнул: 

Спаси, господи, люди твоя!, 

Митя закричал: 

— Браво-о! 

Митя бегал в сереньких брючках, в кожаной фуражке, сдвинутой на затылок, на рыжем лице его блестел пот, а в глазах сияла хмельная, зеленоватая радость. Вчера ночью он крепко поссорился с женою; Яков слышал, как из окна их комнаты в сад летел сначала громкий шёпот, а потом несдерживаемый крик Татьяны: 

— Вы-клоун! Вы-бесчестный человек! Ваши убеждения? У нищих-нет убеждений. Ложь! Месяц тому назад эти твои убеждения... Довольно! Завтра я уезжаю в город, к сестре... Да, дети со мной... 

Это не удивило Якова, он давно уже видел, что рыженький Митя становится всё более противным человеком, но Яков был удивлен и даже несколько гордился тем, что он первый подметил ненадежность рыженького. А теперь даже мать, еще недавно любившая Митю, как она любила петухов, ворчала: 

— Что уж это, какой он стал несогласный, будто жиденок! Вот, корми их... Митя кричал: 

— Всё-превосходно! Жизнь-красавица, умница! Но басни о возможности мирного сожительства волков с баранами — это надо забыть, Татьяна Петровна! С этим — опоздали! 

Мирон озлобленно и сухо спросил его: 

— А что вы скажете завтра? 

— Что жизнь подскажет! Да! Ну-с, дальше? Жена и Мирон ходили около Мити так осторожно, точно он был выпачкан сажей. А через несколько дней. Митя переехал в город, захватив с собою имущество свое: три больших связки книг и корзину с бельем. 

Всюду Яков наблюдал бестолковую, пожарную суету, все люди дымились дымом явной глупости, и ничто не обещало близкого конца этим сумасшедшим дням. 

— Ну, — сказал он Полине, — я решил: едем! Сначала — в Москву, а там — подумаем... 

— Наконец-то! — обрадовалась женщина, обнимая, целуя его. 

Июльский вечер, наполнив сад красноватым сумраком, дышал в окна тяжким запахом земли, размоченной дождем, нагретой солнцем. Было хорошо, но грустно. 

Сняв со своей шеи горячие, влажные руки Полины, Яков задумчиво сказал: 

— Прикрой грудь... Вообще — оденься! Надо — серьезно. 

Она соскочила на пол с колен его, в два прыжка подбежала к постели, окуталась халатом и деловито села рядом с ним. 

— Видишь ли, — заговорил Яков, растирая ладонью бороду по щеке так, что волоса скрипели. — Надо подумать, поискать такое место, государство, где спокойно. Где ничего не надо понимать и думать о чужих делах не надо. Вот! 

— Конечно, — сказала Полина. 

— Всё надо делать осторожно. Мирон говорит: поезда набиты беглыми солдатами. Надо прибедниться... 

— Только ты возьми с собой побольше денег. 

— Ну да, разумеется. Я уеду так, чтоб мои не знали-куда. Я будто в Воргород поеду, — понимаешь? 

— А-зачем скрывать? — удивленно и недоверчиво спросила Полина. 

Он не знал-зачем; эта мысль только что явилась у него, но он чувствовал, что это-хорошая мысль. 

— Ну, знаешь — отец, Мирон, расспросы... Это всё -не нужно. Деньги — в Москве, денег я могу достать много, хороших... 

— Только-скорее! — просила Полина. — Ты видишь: жить-нельзя. Всё дорого, и ничего нет. И, наверное, будут грабить, потому что — как жить? 

Оглянувшись на дверь, она шептала: 

— Вот кухарка была добрая, а теперь стала дерзкая и — всегда точно пьяная. Она может зарезать меня во сне, почему же не зарезать, если всё так спуталось? Вчера слышу-перешептывается с кем-то. "Боже мой! — думаю. — вот!" Но приотворила тихонько дверь, а она стоит на коленках и — рычит! Ужас! 

— Подожди, — остановил Яков быстрый поток ее тревожного шёпота. — Сначала уеду я... 

— Нет, — громко сказала она, ударив кулачком своим по колену. — Сначала — я! Ты дашь мне денег и... 

— Что ж ты — не веришь мне? — обиженно и сердито спросил мужчина и получил твердо сказанный ответ: 

— Не верю. Я-честная, я говорю прямо: нет! Разве можно теперь верить, когда все и царю изменили и всему изменяют? Ты — кому веришь? 

Она говорила убедительно, и еще более убедительно говорила грудь ее из складок распахнувшегося халата. Яков Артамонов уступил ей; решили, что она завтра же начнет собираться, поедет в Воргород и там подождет его. 

На другой же день Яков стал жаловаться на боли в желудке, в голове, это было весьма правдоподобно; за последние месяцы он сильно похудел, стал вялым, рассеянным, радужные глаза его потускнели. И через восемь дней он ехал по дороге от города на станцию; тихо ехал по краю избитого шоссе с вывороченным булыжником, торчавшим среди глубоких выбоин, в них засохла грязь, вздутая горбом, исчерченная трещинами. Сзади его оставалась такая же разбитая, развороченная жизнь, а впереди из мягкой ямы в центре дымных туч белесым пятном просвечивало мертвенькое солнце. 

Через месяц Мирон Артамонов, приехав из Москвы, сказал Татьяне, наклонив голову, разглядывая ладонь свою: 

— Должен сообщить тебе нечто печальное: в Москве ко мне явилась эта пошлая девица, с которой жил Яков, и сказала, что какие-то люди — гм, какие теперь люди? — избили его и выбросили из вагона... 

— Нет! — крикнула Татьяна, попробовав встать со стула. 

— На ходу поезда. Через двое суток он скончался и похоронен ею на сельском кладбище около станции Петушки. 

Татьяна молча прижала платок к своим глазам, ее острые плечи задрожали, черное платье как-то потекло с них, как будто эта женщина, тощая, с длинной шеей, стала таять. 

Мирон поправил пенсне, хрустнул пальцами, потирая руки, послушал звон одинокого колокола, благовест ко всенощной, затем, шагая по комнате, сказал: 

— Что же плакать? Между нами-он был совершенно бесполезный человек. И — неприлично глуп, прости! Разумеется — жалко. Да. 

— Боже мой, — сказала Татьяна, мигая покрасневшими веками, и, помуслив палец, пригладила брови. 

— Эта бойкая девица, — говорил Мирон, сунув руки в карманы, — весьма неискусно притворяется печальной вдовой, но одета настолько шикарно, что — ясно: она обобрала Якова. Она говорит, что писала нам сюда. 

Татьяна отрицательно мотнула головою. 

— Нет? Я так и знал. Я полагаю, что отцу и матери не нужно говорить об этом, пусть думают, что Яков жив. Так? 

— Да, это лучше, — согласилась Татьяна. 

— Впрочем, дядя, кажется, ничего уже не понимает, но мать утопила бы себя в слезах... Покачав головою, Татьяна сказала: 

— Скоро мы все погибнем. 

— Возможно, если останемся здесь. Но я немедля отправляю жену и детей прочь отсюда. Советую и тебе убраться, не дожидаясь, когда Захар Морозов... Итак: мы старикам ничего не скажем. Ну, извини меня, еду домой, жена нездорова... 

Длинной рукою своей он встряхнул руку сестры и ушел, сказав: 

— Невероятно трудно ездить теперь, дороги — в ужаснейшем состоянии! 

Артамонов старший жил в полусне, медленно погружаясь в Сон, всё более глубокий. Ночь и большую часть дня он лежал в постели, остальное время сидел в кресле против окна; за окном голубая пустота, иногда ее замазывали облака; в зеркале отражался толстый старик с надутым лицом, заплывшими глазами, клочковатой серой бородою. Артамонов смотрел на свое лицо и думал: 

"Хорош комар". 

Приходила жена, наклонялась над ним, тормошила и хныкала: 

— Уехать надо, лечиться надо... 

— Уйди, — лениво говорил Артамонов, — Уйди, лошадь. Надоела. Дай покою.

И, оставаясь один, прислушивался, как празднично шумят люди на дворе, в саду, везде. А фабрика- молчит. 

Привычный собеседник, обманутый человек, оживлявший Артамонова уколами своих мыслишек, — исчез, умер. И хорошо сделал, — думать- старику было трудно, не хотелось, да он давно уже понял, что и бесполезно думать, потому что понять ничего нельзя. Куда исчезли все: Яков, Татьяна, зять? 

Иногда он спрашивал жену: 

— Илья-воротился? 

— Нет. 

— Нет еще? 

— Нет. 

— А — Яков? 

— И Яков. 

— Так. Гуляют. А дело Мирошка сосет. 

— Ты не думай про это, — советовала Наталья. 

— Уйди. 

Она уходила в угол и сидела там, глядя тусклыми глазами на бывшего человека, с которым истратила всю свою жизнь. У нее тряслась голова, руки двигались неверно, как вывихнутые, она похудела, оплыла, как сальная свеча. 

Изредка, но всё чаще, Петра Артамонова будила непонятная суета в доме: являлись какие-то чужие люди, он присматривался к ним, стараясь понять их шумный бред, слышал вопли жены: 

— Господи, да-что же это? За что? Ведь это- хозяин, хозяева мы! Ну, дайте я увезу его, ему лечиться надо, в город надо ему! Да — позвольте же увезти-то... 

"Спрятать хочет. А — чего прятать? — сообразил Артамонов. — Дура. Весь век свой дурой жила. Яков — в нее родился. И-все. А Илья— в меня. Вот он воротится -он наведет порядок..." 

Шел дождь, падал снег, трещал мороз, выла и посвистывала метель. 

Из этого состояния полуяви-полусна Артамонова вытряхнуло острое ощущение голода. Он увидал себя в саду, в беседке; сквозь ее стекла и между мокрых ветвей просвечивало красноватое, странно близкое небо, казалось, что оно висит тут же, за деревьями, и до него можно дотронуться рукою. 

— Есть хочу, — сказал Артамонов; ему не ответили. Синеватая сырая мгла наполняла сад; перед беседкой стояли, положив головы на шеи друг другу, две лошади, серая и темная; на скамье за ними сидел человек в белой рубахе, распутывая большую связку веревок. 

— Наталья, — слышишь? Есть давай... 

Прежде, когда он, очнувшись от забытья, звал жену, она тотчас являлась, она всегда была где-то близко, а сегодня — нет ее. 

"Неужто? — подумал Артамонов, и в голове его стало яснее. — Или — захворала?" 

Он приподнял голову, у двери в баню сквозь кусты что-то блестело, потом оказалось, что это ружье со штыком за спиною зеленоватого солдата, неразличимого в кустах. На дворе кто-то кричал: 

— Вы что, товарищи, — шутите? Разве так лошадей держат? Так-свиней не держат! А почему сено не убрано и намокло? А в баню, под замок — хочешь? 

Человек в белой рубахе сбросил веревки с колен на землю и встал, сказав негромко в сторону солдата: 

— Явился еси, с небеси, чёрт его унеси. 

— Командиров стало больше прежнего, — ответил солдат. 

— И кто их, дьяволов, назначает? 

— Сами себя. Теперь, браток, всё само собой делается, как в старухиной сказке. 

Человек подошел к лошадям, взял их за гривы, — Артамонов старший крикнул как мог громко: 

— Эй, позови жену! 

— Молчи, старик, — ответили ему. — Ишь ты, жену захотел... 

Лошади ушли. Артамонов провел ладонью по лицу, по бороде, холодными пальцами пощупал ухо, осмотрелся. Он лежал у глухой незастекленной стены беседки, под яблоней, на которой красные яблоки висели гроздьями, как рябина; лежать было жестко; он покрыт своей изношенной лисьей шубой, и на нем толстый зимний пиджак. Но-не жарко. Нельзя понять-зачем он тут? Может быть — в доме предпраздничная уборка? Какой же праздник? Зачем лошади в саду и солдат у бани? И кто это орет на дворе: "Вы, товарищ, — бестолковый мальчишка! Чего? Люди устали? Уставать-рано! Без дураков..."? 

Кричали далеко, но крик оглушал, вызывая шум в голове. И ног как будто нет; от колен не двигаются ноги. Яблоню на стене писал маляр Ванька Лукин, вор; он потом обокрал церковь и помер, сидя в тюрьме. 

В беседку вошел кто-то очень широкий, в мохнатой шапке; он внес холодную тень и густой запах дегтя. 

— Это-Тихон? 

— А как же... 

Ворчливый ответ Тихона тоже оглушил. Старый дворник развел руками, точно поплыл над скрипучим полом. 

— Кто это орет? 

— Захарка Морозов. 

— А-солдат к чему тут? 

— Война. 

Помолчав, Артамонов спросил: 

— И сюда враг дошел? 

— Это-против тебя война, Петр Ильич... Хозяин строго сказал: 

— Ты, старый дурак, не шути, я тебе не товарищ! Он услыхал спокойный ответ: 

— Последняя война, больше не хотят. И теперь — все товарищи. А для дурака я действительно стар. 

Было ясно, что Тихон издевается. Вот он бесцеремонно сел в ногах хозяина, не сняв шапку. На дворе сиповато, сорванным голосом, командуют: 

— И чтобы после восьми часов на улицах — никаких фигур! 

— Где жена? — спросил Артамонов. 

— Ушла хлеба искать. 

-Как это-искать? 

— А как же? Хлеб-не кирпич, на земле не валяется. 

Сумрак в саду становился всё гуще, синее; около бани зевнул, завыл солдат, он стал совсем невидим, только штык блестел, как рыба в воде. О многом хотелось спросить Тихона, но Артамонов молчал; всё равно у Тихона ничего не поймешь. К тому же и вопросы как-то прыгали, путались, не давая понять, который из них важнее. И очень хотелось есть. 

Тихон заворчал: 

— Дурак, а правду понял раньше всех. Вот оно, как повернулось. Я говорил: всем каторга! И-пришло. Смахнули, как пыль тряпицей. Как стружку смели. Так-то, Петр Ильич. Да. Чёрт строгал, а ты — помогал. А-к чему всё? Грешили, грешили, — счета нет грехам! Я всё смотрел: диво! Когда конец? Вот наступил на вас конец. Отлилось вам свинцом всё это... Потеряла кибитка колесо... 

"Бредит", — сообразил Артамонов, но все-таки спросил: 

— Зачем я тут? 

— Выгнали из дома. 

— Мирон? 

— Всех. 

— А... Яков? 

— Его давно нет. 

— Где Илья? 

— Слышно-с этими. Надо быть, потому ты и жив, что он — с ними, а то... 

"Бредит, — уверенно решил Петр Артамонов и замолчал, думая: — Выжил из ума, старичишко. Так и надо было ждать". 

Мелкие, тускленькие звезды высыпались в небо; 

раньше как будто не было таких звезд. И не было их так много. 

Тихон снял шапку и, тиская ее в руках, снова заворчал: 

— Отрыгнулась вам вся хитрая глупость ваша. Нищим — легче. 

Вдруг, иным голосом, он спросил: 

— Помнишь мальчишку-то, конторщикова-то? 

— Ну? Так-что? 

Петр Артамонов не мог понять: испугал или только удивил его этот неожиданный вопрос? Но он тотчас понял, как только Тихон сказал: 

— Убил ты его, как Захар кутенка. А на что убил? Артамонову стало ясно: Тихон наконец все-таки донес на него, и вот он, больной, арестован. Но это не очень испугало его, а скорей возмутило нечеловеческой глупостью. Он оперся локтями, приподнял голову, заговорил тихо, с укором и насмешкой, чувствуя на языке какую-то горечь и сухость во рту: 

— Это ты — врешь! И — для каждого проступка есть срок, давность! А ты — все сроки пропустил. Да! И — сошел с ума. И — забыл, что сам видел, сам сказал тогда... 

— А — что я сказал? — перебил его старик.-Я, конешно, не видел, ну — я понял! Сказал, чтоб поглядеть: что ты будешь делать? Я-лжу сказал, а ты-рад, схватился за лжу. Я глядел-глядел, ждал-ждал... И все вы — такие. Алексей Ильич научил тестя своего, пьяницу, трактир Барского поджечь, а твой отец догадался об этом, устроил, что убили пьяницу до смерти. Никита Ильич знал это, он тоже до всего доходил умом. Ему бы молчать, а он, со зла на тебя, мне сказал. Я говорю: "Ты монах, тебе всё это забыть надо, а я — буду помнить". Запугали вы его делами вашими. Послали его в петлю, а после в монастырь: молись за нас! А ему за вас и молиться страшно было — не смел! И оттого — бога лишился... 

Казалось, Тихон может говорить до конца всех дней. Говорил он тихо, раздумчиво и как будто беззлобно. Он стал почти невидим в густой, жаркой тьме позднего вечера. Его шершавая речь, напоминая ночной шорох тараканов, не пугала Артамонова, но давила своей тяжестью, изумляя до немоты. Он всё более убеждался, что этот непонятный человек сошел с ума. Вот он длительно вздохнул, как бы свалив с плеч своих тяжесть, и продолжал всё так же однотонно раскапывать прошлое, ненужное: 

— Веры вы, Артамоновы, и меня лишили. Никита Ильич сбил меня из-за вас, сам обезбожел и меня... Ни бога, ни чёрта нет у вас. Образа в доме держите для обмана.. А что у вас есть? Нельзя понять. Будто и есть что-то. Обманщики. Обманом жили. Теперь — всё видно: раздели вас... 

С трудом пошевелив тело свое, Артамонов сбросил на пол страшно тяжелые ноги, но кожа подошв не почувствовала пола, и старику показалось, что ноги отделились, ушли от него, а он повис в воздухе. Это-испугало его, он схватился руками за плечо Тихона. 

— Куда? — спросил дворник, грубо стряхнув его руки. — Не тронь. Силы у тебя нет, не задушишь. У отца твоего — была сила, — хвастовством изошла. Веры, говорю, лишили вы меня; не знаю, как теперь и умереть мне. Загляделся на вас, беси... 

Артамонов всё сильнее хотел есть, и его очень пугали ноги. 

"Неужто-умираю? Мне еще семидесяти пяти нет. Господи..." 

Он снова попробовал лечь, но не хватило сил поднять ноги. Тогда он приказал Тихону: 

— Помоги, подними ноги мои! 

Положив на скамью мертвые ноги бывшего хозяина, Тихон сплюнул, снова сел, тыкая рукою в шапку, в руке его что-то блестело. Артамонов присмотрелся: это игла, Тихон в темноте ушивал шапку, утверждая этим свое безумие. Над ним мелькала серая ночная бабочка. В саду, в воздухе вытянулись три полосы желтого света, и чей-то голос далеко, но внятно сказал: 

— Назад, товарищи, оборота нет и не будет для нас... 

Тихон заглушил этот голос: 

— Тоже и отец твой; он брата моего убил. 

— Врешь, — невольно сказал Артамонов, но тотчас спросил: — Когда? 

— Вот те и когда... 

— Что ты всё врешь, безумный? — вдруг возмутился Артамонов, ощущая, как голод сосет и сушит его. — Что тебе надо? Совесть мне ты, судья? Зачем ты молчал тридцать лет с лишком? 

— Вот и молчал. Значит -думал! 

— Злобу копил? Эх... Ну, ступай, донеси полиции. 

— Полиции — нет. 

— Скажи — вот, он меня всю жизнь поил, кормил — судите его! Так ведь донес уж! Чего же надо, ну? Прижми, припугни меня, — денег требуй, ну? 

— Денег у тебя нет. Ничего у тебя нет. И — не было. А на судей мне-наплевать. Я-сам себе судья. 

— Так чем ты грозишь, бредовой человек? Но Тихон, как будто не грозил, Артамонов смутно чувствовал это. Тихон ворчал: 

— Конец всем Каинам. За что брата убили? 

— Врешь про брата! 

Старики начали говорить быстрее, перебивая друг Друга. 

— Я — вру? Я с ним был тогда... 

— С кем? 

— С братом. Я убежал, когда отец твой кокнул его. Это его кровью истек отец-то. Для чего кровь-то? 

— Опоздал ты... 

— Ну, вот-опрокинули вас, свалили, остался ты беззащитный, а я, как был, в стороне... 

— Безумным остался... 

Артамонов чувствовал, что бывший землекоп загоняет его в угол, в яму, где всё неразличимо, непонятно и страшно. Он настойчиво твердил: 

— Опоздал ты. Брата-врешь-не было у тебя, у таких, как ты, — ничего не бывает... 

— Совесть бывает. 

— Ты сам сбил мне с толку сына, Илью! 

— Это вы, Артамоновы, сбили меня с толку, Никита Ильич разбередил! 

— А он говорил-ты его! 

— Мне сколько раз убить хотелось отца-то твоего. Я его чуть лопатой по голове не хряснул... Вы-хитрые... 

— Ты сам... 

— Серафима завели. Он тоже мутил меня: никого не обижает, а живет неправедно. Как это так? Везде- хитрости... 

— Кто идет? К-куда? — сердито, громко крикнули во тьме. — Сказано вам, гадам, — после восьми не двигаться? 

Тихон встал, подошел к двери и вывалился из нее во тьму. Артамонов, раздавленный волнением, голодом, усталостью, видел, как сквозь три полосы масленого света в саду промелькнуло широкое, черное. Он закрыл глаза, ожидая теперь чего-то окончательно страшного. 

— Достала? -спросил Тихон кого-то. 

— Вот — всё! 

Это-голос жены. Где была она, зачем она оставила его с этим стариком? 

Артамонов открыл глаза, приподнялся на локтях, глядя в дверь, заткнутую двумя черными фигурами. Внезапно ему вспомнилось, что он всю жизнь думал о том, кто виноват пред ним, по чьей вине жизнь его была так тяжело запутана, насыщена каким-то обманом. И вот сейчас всё это стало ясно. 

Жена подошла к нему, наклонилась, зашептала: 

— Ну, слава тебе, господи... 

— Вот, Тихон, кто виноват во всем! — решительно сказал Артамонов и облегченно вздохнул. — Она жадничала, она меня настраивала, да! 

Он с торжеством зарычал: 

— Из-за нее и брат Никита пропал. Ты сам знаешь, да... 

Артамонов задохнулся. Было странно видеть, что жена не обиделась, не испугалась, не заплакала. Она гладила трясущейся рукою волосы на голове его и тревожно, но ласково шептала: 

— Тихонько, не кричи, тут — злые все... 

— Есть давай... 

Жена сунула в руку его огурец и тяжелый кусок хлеба; огурец был теплый, а хлеб прилип к пальцам, как тесто. 

Артамонов изумился: 

— Это-что? Мне? Всё? 

— Тише, Христа ради, — шептала Наталья, — ведь — нет ничего! И солдатики тоже... 

— Это ты мне-за всё? За весь страх, за всю жизнь? 

Он, взвешивая хлеб на руке, бормотал и догадывался, что случилось что-то невыносимо, смертельно оскорбительное, в чем даже и она, Наталья, не виновата. 

Он швырнул хлеб к двери, сказав глухо, но твердо: 

— Не хочу. 

Тихон поднял хлеб, заворчал, подул на него, Наталья снова стала совать кусок в руку мужа, пришептывая: 

— Кушай, кушай, не сердись... 

Оттолкнув ее руку, Артамонов крепко закрыл глаза и сквозь зубы повторил с лютой яростью: 

— Не хочу. Прочь.