Икар Монгольфье Райт

Икар Монгольфье Райт

Автор: Брэдбери Р.

Икар Монгольфье Райт 

Он лежал в постели, а ветер задувал в окно, касался ушей и полуоткрытых губ и что-то нашептывал ему во сне. Казалось, это ветер времени повеял из Дельфийских пещер, чтобы сказать ему все, что должно быть сказано про вчера, сегодня и завтра. Где-то в глубине его существа порой звучали голоса – один, два или десять, а быть может, это говорил весь род людской, но слова, что срывались с его губ, были одни и те же: 

– Смотрите, смотрите, мы победили! 

Ибо во сне он, они, сразу многие вдруг устремлялись ввысь и летели. Теплое, ласковое воздушное море простиралось под ним, и он плыл, удивляясь и не веря. 

– Смотрите, смотрите! Победа! 

Но он вовсе не просил весь мир дивиться ему; он только жадно, всем существом смотрел, впивал, вдыхал, осязал этот воздух, и ветер, и восходящую Луну. Совсем один он плыл в небесах. Земля уже не сковывала его своей тяжестью. 

"Но постойте, – думал он, – подождите! 

Сегодня – что же это за ночь? 

Разумеется, это канун. Завтра впервые полетит ракета на Луну. За стенами этой комнаты, среди прокаленной Солнцем пустыни, в сотне шагов отсюда меня ждет ракета. Полно, так ли? Есть ли там ракета?" 

"Постой-ка! – подумал он и передернулся и, плотно сомкнув веки, обливаясь потом, обернулся к стене и яростно зашептал. – Надо наверняка! Прежде всего кто ты такой?" "Кто я? – подумал он. – Как мое имя?" Джедедия Прентис, родился в 1938-м, окончил колледж в 1959-м, право управлять ракетой получил в 1965-м. Джедедия Прентис… Джедедия Прентис… 

Ветер подхватил его имя и унес прочь! С воплем спящий пытался его удержать. 

Потом он затих и стал ждать, пока ветер вернет ему имя. Ждал долго, но была тишина, тысячу раз гулко ударило сердце – и тогда лишь он ощутил в воздухе какое-то движение. 

Небо раскрылось, точно нежный голубой цветок. Вдали Эгейское море покачивало белые опахала пены над пурпурными волнами прибоя. 

В шорохе волн, набегающих на берег, он расслышал свое имя. 

Икар. 

И снова шепотом, легким, как дыхание: 

Икар. 

Кто-то потряс его за плечо – это отец звал его, хотел вырвать из ночи. А он, еще мальчишка, лежал свернувшись лицом к окну, за окном виднелся берег внизу и бездонное небо, и первый утренний ветерок пошевелил скрепленные янтарным воском золотые перья, что лежали возле его детской постели. Золотые крылья словно ожили в руках отца, и, когда сын взглянул на эти крылья и потом за окно, на утес, он ощутил, что и у него самого на плечах, трепеща, прорастают первые перышки. 

– Как ветер, отец? 

– Мне хватит, но для тебя слишком слаб. 

– Не тревожься, отец. Сейчас крылья кажутся неуклюжими, но от моих костей перья станут крепче, от моей крови оживет воск. 

– И от моей крови тоже, и от моих костей, не забудь: каждый человек отдает детям свою плоть, а они должны обращаться с нею бережно и разумно. Обещай не подниматься слишком высоко, Икар. Жар Солнца может растопить твои крылья, сын, но их может погубить и твое пылкое сердце. Будь осторожен! 

И они вынесли великолепные золотые крылья навстречу утру, и крылья зашуршали, зашептали его имя, а быть может, иное, – чье-то имя взлетело, завертелось, поплыло в воздухе, словно перышко. 

Монгольфье. 

Его ладони касались жгучего каната, яркой простеганной ткани, каждая ниточка нагрелась и обжигала, как лето. Он подбрасывал охапки шерсти и соломы в жарко дышащее пламя. 

Монгольфье. 

Он поднял глаза – высоко над головой вздувалась, и покачивалась на ветру, и взмывала, точно подхваченная волнами океана. огромная серебристая груша, наполнялась мерцающим током разогретого воздуха, восходившего над костром. Безмолвно, подобная дремлющему божеству, склонилась над полями Франции эта легкая оболочка, и все расправляется, ширится, полнясь раскаленным воздухом, и уже скоро вырвется на волю. И с нею вознесется в голубые тихие просторы его мысль и мысль его брата и поплывет, безмолвная, безмятежная, среди облачных просторов, в которых спят еще неприрученные молнии. Там, в пучинах, не отмеченных ни на одной карте, в бездне, куда не донесется ни птичья песня, ни человеческий крик, этот шар обретет покой. Быть может, в этом плавании он, Монгольфье, и с ним все люди услышат непостижимое дыхание Бога и торжественную поступь вечности. 

Он вздохнул, пошевелился, и зашевелилась толпа, на которую пала тень нагретого аэростата. 

– Все готово, все хорошо. 

Хорошо. Его губы дрогнули во сне. Хорошо. Шелест, шорох, трепет, взлет. Хорошо. 

Из отцовских ладоней игрушка рванулась к потолку, закружилась, подхваченная вихрем, который сама же подняла, и повисла в воздухе, и они с братом не сводят с нее глаз, а она трепещет над головой, и шуршит, и шелестит, и шепчет их имена. 

Райт. 

И шепот: ветер, небеса, облака, просторы, крылья, полет. 

– Уилбур? Орвил? Постой, как же так? 

Он вздыхает во сне. 

Игрушечный геликоптер жужжит, ударяется в потолок – шумящий крылами орел, ворон, воробей, малиновка, ястреб. Шелестящий крылами орел, шелестящий крылами ворон, и наконец слетает к ним в руки ветер, дохнувший из лета, что еще не настало, – в последний раз трепещет и замирает шелестящий крылами ястреб. 

Во сне он улыбался. 

Он устремился в Эгейское небо, далеко внизу остались облака. 

Он чувствовал, как, точно пьяный, покачивается огромный аэростат, готовый отдаться во власть ветра. 

Он ощущал шуршанье песков – они спасут его, упади он, неумелый птенец, на мягкие дюны Атлантического побережья. Планки и распорки легкого каркаса звенели точно струны арфы, и его тоже захватила эта мелодия. 

За стенами комнаты, чувствует он, по каленой глади пустыни скользит готовая к пуску ракета, огненные крылья еще сложены, она еще сдерживает свое огненное дыхание, но скоро ее голосом заговорят три миллиарда людей. Скоро он проснется и неторопливо направится к ракете. 

И станет на краю утеса. 

Станет в прохладной тени нагретого аэростата. 

Станет на берегу, под вихрем песка, что стучит по ястребиным крыльям "Китти Хок". 

И натянет на мальчишеские плечи и руки, до самых кончиков пальцев, золотые крылья, скрепленные золотым воском. 

В последний раз коснется тонкой, прочно сшитой оболочки, – в ней заключено дыхание людей, жаркий вздох изумления и испуга, с нею вознесутся в небо их мечты. 

Искрой он пробудит к жизни бензиновый мотор. 

И, стоя над бездной, даст отцу руку на счастье – да будут послушны ему в полете гибкие крылья! 

А потом взмахнет руками и прыгнет. 

Перережет веревки и даст свободу огромному аэростату. 

Запустит мотор, поднимет аэроплан в воздух. 

И, нажав кнопку, воспламенит горючее ракеты. 

И все вместе, прыжком, рывком, стремительно возносясь, плавно скользя, разрывая, взрезая, пронизывая воздух, обратив лицо к Солнцу, к Луне и звездам, они понесутся над Атлантикой и Средиземным морем, над полями, пустынями, селениями и городами; в безмолвии газа, в шелесте перьев, в звоне и дрожи туго обтянутого тканью легкого каркаса, в грохоте, напоминающем извержение вулкана, в приглушенном торопливом рокоте; порыв, миг потрясения, колебания, а потом – все выше, упрямо, неодолимо, вольно, чудесно, и каждый засмеется и во весь голос крикнет свое имя. Или другие имена – тех, кто еще не родился, или тех, что давно умерли, тех, кого подхватил и унес ветер, пьянящий, как вино, или соленый морской ветер, или безмолвный ветер, плененный в аэростате, или ветер, рожденный химическим пламенем. И каждый чувствует, как прорастают из плоти крылья, и раскрываются за плечами, и шумят, сверкая ярким опереньем. И каждый оставляет за собою эхо полета, и отзвук, подхваченный всеми ветрами, опять и опять обегает земной шар, и в иные времена его услышат их сыновья и сыновья сыновей, во сне внемля тревожному полуночному небу. 

Ввысь и еще ввысь, выше, выше! Весенний разлив, летний поток, нескончаемая река крыльев! 

Негромко прозвенел звонок. 

– Сейчас, – прошептал он, – сейчас я проснусь. Еще минуту… 

Эгейское море за окном скользнуло прочь; пески Атлантического побережья, равнины Франции обернулись пустыней Нью-Мехико. В комнате, возле его детской постели, не всколыхнулись перья, скрепленные золотым воском. За окном не качается наполненная жарким ветром серебристая груша, не позванивает на ветру машина– бабочка с тугими перепончатыми крыльями. Там, за окном, только ракета – мечта, готовая воспламениться, – ждет одного прикосновения его руки, чтобы взлететь. 

В последний миг сна кто-то спросил его имя. 

Он ответил спокойно то, что слышал все эти часы, начиная с полуночи: 

– Икар Монгольфье Райт. 

Он повторил это медленно, внятно – пусть тот, кто спросил, запомнит порядок, и не перепутает, и запишет все до последней неправдоподобной буквы. 

– Икар Монгольфье Райт. 

Родился – за девятьсот лет до Рождества Христова. Начальную школу окончил в Париже в 1783-м. Средняя школа, колледж – "Китти Хок", 1903-й. Окончил курс Земли, переведен на Луну с Божьей помощью сего дня I августа 1970-го. Умер и похоронен, если посчастливится, на Марсе, в лето 1999-е нашей эры. Вот теперь можно и проснуться. 

Немногие минуты спустя он шагал через пустынное летное поле и вдруг услышал – кто-то зовет, окликает опять и опять. 

Он не мог понять, был ли кто-то позади или никого там не было. Один ли голос звал или многие голоса, молодые или старые, вблизи или издалека, нарастал ли зов или стихал, шептал или громко повторял все три его славных новых имени – этого он тоже не знал. И не оглянулся. 

Ибо поднимался ветер – и он дал ветру набрать силу, и подхватить его, и пронести дальше, через пустыню, до самой ракеты, что ждала его там, впереди.