В прекрасном и яростном мире

В прекрасном и яростном мире

Автор: Платонов А.П.

В Толубеевском депо лучшим паровозным машинистом считался Александр 

Васильевич Мальцев. 

Ему было лет тридцать, но он уже имел квалификацию машиниста первого 

класса и давно водил скорые поезда. Когда в наше депо прибыл первый мощный 

пассажирский паровоз серии "ИС", то на эту машину назначили работать 

Мальцева, что было вполне разумно и правильно. Помощником у Мальцева 

работал пожилой человек из деповских слесарей по имени Федор Петрович 

Драбанов, но он вскоре выдержал экзамен на машиниста и ушел работать на 

другую машину, а я был, вместо Драбанова, определен работать в бригаду 

Мальцева помощником; до того я тоже работал помощником механика, но только 

на старой, маломощной машине. 

Я был доволен своим назначением. Машина "ИС", единственная тогда на 

нашем тяговом участке, одним своим видом вызывала у меня чувство 

воодушевления; я мог подолгу глядеть на нее, и особая растроганная радость 

пробуждалась во мне - столь же прекрасная, как в детстве при первом чтении 

стихов Пушкина. Кроме того, я желал поработать в бригаде первоклассного 

механика, чтобы научиться у него искусству вождения тяжелых скоростных 

поездов. 

Александр Васильевич принял мое назначение в его бригаду спокойно и 

равнодушно; ему было, видимо, все равно, кто у него будет состоять в 

помощниках. 

Перед поездкой я, как обычно, проверил все узлы машины, испытал все 

ее обслуживающие и вспомогательные механизмы и успокоился, считая машину 

готовой к поездке. Александр Васильевич видел мою работу, он следил за 

ней, но после меня собственными руками снова проверил состояние машины, 

точно он не доверял мне. 

Так повторялось и впоследствии, и я уже привык к тому, что Александр 

Васильевич постоянно вмешивался в мои обязанности, хотя и огорчался 

молчаливо. Но обыкновенно, как только мы были в ходу, я забывал про свое 

огорчение. Отвлекаясь вниманием от приборов, следящих за состоянием 

бегущего паровоза, от наблюдения за работой левой машины и пути впереди, я 

посматривал на Мальцева. Он вел состав с отважной уверенностью великого 

мастера, с сосредоточенностью вдохновенного артиста, вобравшего весь 

внешний мир в свое внутреннее переживание и поэтому властвующего над ним. 

Глаза Александра Васильевича глядели вперед отвлеченно, как пустые, но я 

знал, что он видел ими всю дорогу впереди и всю природу, несущуюся нам 

навстречу, - даже воробей, сметенный с балластного откоса ветром 

вонзающейся в пространство машины, даже этот воробей привлекал взор 

Мальцева, и он поворачивал на мгновение голову вслед за воробьем: что с 

ним станется после нас, куда он полетел. 

По нашей вине мы никогда не опаздывали; напротив, часто нас 

задерживали на промежуточных станциях, которые мы должны проследовать с 

ходу, потому что мы шли с нагоном времени и нас посредством задержек 

обратно вводили в график. 

Обычно мы работали молча; лишь изредка Александр Васильевич, не 

оборачиваясь в мою сторону, стучал ключом по котлу, желая, чтобы я обратил 

свое внимание на какой-нибудь непорядок в режиме работы машины, или 

подготавливая меня к резкому изменению этого режима, чтобы я был бдителен. 

Я всегда понимал безмолвные указания своего старшего товарища и работал с 

полным усердием, однако механик по-прежнему относился ко мне, равно и к 

смазчику-кочегару, отчужденно и постоянно проверял на стоянках 

пресс-масленки, затяжку болтов в дышловых узлах, опробовал буксы на 

ведущих осях и прочее. Если я только что осмотрел и смазал какую-либо 

рабочую трущуюся часть, то Мальцев вслед за мной снова ее осматривал и 

смазывал, точно не считая мою работу действительной. 

- Я, Александр Васильевич, этот крейцкопф уже проверил, - сказал я 

ему однажды, когда он стал проверять эту деталь после меня. 

- А я сам хочу, - улыбнувшись, ответил Мальцев, и в улыбке его была 

грусть, поразившая меня. 

Позже я понял значение его грусти и причину его постоянного 

равнодушия к нам. Он чувствовал свое превосходство перед нами, потому что 

понимал машину точнее, чем мы, и он не верил, что я или кто другой может 

научиться тайне его таланта, тайне видеть одновременно и попутного 

воробья, и сигнал впереди, ощущая в тот же момент путь, вес состава и 

усилие машины. Мальцев понимал, конечно, что в усердии, в старательности 

мы даже можем его превозмочь, но не представлял, чтобы мы больше его 

любили паровоз и лучше его водили поезда, - лучше, он думал, было нельзя. 

И Мальцеву поэтому было грустно с нами; он скучал от своего таланта, как 

от одиночества, не зная, как нам высказать его, чтобы мы поняли. 

И мы, правда, не могли понять его умения. Я попросил однажды 

разрешить повести мне состав самостоятельно; Александр Васильевич позволил 

мне проехать километров сорок и сел на место помощника. Я повел состав, и 

через двадцать километров уже имел четыре минуты опоздания, а выходы с 

затяжных подъемов преодолевал со скоростью не более тридцати километров в 

час. После меня машину повел Мальцев; он брал подъемы со скоростью 

пятидесяти километров, и на кривых у него не забрасывало машину, как у 

меня, и он вскоре нагнал упущенное мною время.

2

Около года я работал помощником у Мальцева, с августа по июль, и 5 

июля Мальцев совершил свою последнюю поездку в качестве машиниста 

курьерского поезда... 

Мы взяли состав в восемьдесят пассажирских осей, опоздавший до нас в 

пути на четыре часа. Диспетчер вышел к паровозу и специально попросил 

Александра Васильевича сократить, сколь возможно, опоздание поезда, свести 

это опоздание хотя бы к трем часам, иначе ему трудно будет выдать порожняк 

на соседнюю дорогу. Мальцев пообещал ему нагнать время, и мы тронулись 

вперед. 

Было восемь часов пополудни, но летний день еще длился, и солнце 

сияло с торжественной утренней силой. Александр Васильевич потребовал от 

меня держать все время давление пара в котле лишь на пол-атмосферы ниже 

предельного. 

Через полчаса мы вышли в степь, на спокойный мягкий профиль. Мальцев 

довел скорость хода до девяноста километров и ниже не сдавал, наоборот - 

на горизонталях и малых уклонах доводил скорость до ста километров. На 

подъемах я форсировал топку до предельной возможности и заставлял кочегара 

вручную загружать шуровку, в помощь стоккерной машине, ибо пар у меня 

садился. 

Мальцев гнал машину вперед, отведя регулятор на всю дугу и отдав 

реверс на полную отсечку. Мы теперь шли навстречу мощной туче, появившейся 

из-за горизонта. С нашей стороны тучу освещало солнце, а изнутри ее рвали 

свирепые, раздраженные молнии, и мы видели, как мечи молний вертикально 

вонзались в безмолвную дальнюю землю, и мы бешено мчались к той дальней 

земле, словно спеша на ее защиту. Александра Васильевича, видимо, увлекло 

это зрелище: он далеко высунулся в окно, глядя вперед, и глаза его, 

привыкшие к дыму, к огню и пространству, блестели сейчас воодушевлением. 

Он понимал, что работа и мощность нашей машины могла идти в сравнение с 

работой грозы, и, может быть, гордился этой мыслью. 

Вскоре мы заметили пыльный вихрь, несшийся по степи нам навстречу. 

Значит, и грозовую тучу несла буря нам в лоб. Свет потемнел вокруг нас; 

сухая земля и степной песок засвистели и заскрежетали по железному телу 

паровоза; видимости не стало, и я пустил турбодинамо для освещения и 

включил лобовой прожектор впереди паровоза. Нам теперь трудно было дышать 

от горячего пыльного вихря, забивавшегося в кабину и удвоенного в своей 

силе встречным движением машины, от топочных газов и раннего сумрака, 

обступившего нас. Паровоз с воем пробивался вперед, в смутный, душный мрак 

- в щель света, создаваемую лобовым прожектором. Скорость упала до 

шестидесяти километров; мы работали и смотрели вперед, как в сновидении. 

Вдруг крупная капля ударила по ветровому стеклу - и сразу высохла, 

испитая жарким ветром. Затем мгновенный синий свет вспыхнул у моих ресниц 

и проник в меня до самого содрогнушегося сердца; я схватился за кран 

инжектора, но боль в сердце уже отошла от меня, и я сразу поглядел в 

сторону Мальцева - он смотрел вперед и вел машину, не изменившись в лице. 

- Что это было? - спросил я у кочегара. 

- Молния, - сказал он. - Хотела в нас попасть, да маленько 

промахнулась. 

Мальцев расслышал наши слова. 

- Какая молния? - спросил он громко. 

- Сейчас была, - произнес кочегар. 

- Я не видел, - сказал Мальцев и снова обратился лицом наружу. 

- Не видел! - удивился кочегар. - Я думал - котел взорвался, во как 

засветило, а он не видел. 

Я тоже усомнился, что это была молния. 

- А гром где? - спросил я. 

- Гром мы проехали, - объяснил кочегар. - Гром всегда после бьет. 

Пока он вдарил, пока воздух расшатал, пока туда-сюда, мы уже прочь его 

пролетели. Пассажиры, может, слыхали, - они сзади. 

Далее мы вошли в ливень, но скоро миновали его и выехали в утихшую, 

темную степь, над которой неподвижно покоились смирные, изработавшиеся 

тучи. 

Потемнело вовсе, и наступила спокойная ночь. Мы ощущали запах сырой 

земли, благоухание трав и хлебов, напитанных дождем и грозой, и неслись 

вперед, нагоняя время. 

Я заметил, что Мальцев стал хуже вести машину - на кривых нас 

забрасывало, скорость доходила то до ста с лишним километров, то снижалась 

до сорока. Я решил, что Александр Васильевич, наверно, очень уморился, и 

поэтому ничего не сказал ему, хотя мне было очень трудно держать в 

наилучшем режиме работу топки и котла при таком поведении механика. Однако 

через полчаса мы должны остановиться для набора воды, и там, на остановке, 

Александр Васильевич поест и немного отдохнет. Мы уже нагнали сорок минут, 

а до конца нашего тягового участка мы нагоним еще не менее часа. 

Все же я обеспокоился усталостью Мальцева и стал сам внимательно 

глядеть вперед - на путь и на сигналы. С моей стороны, над левой машиной, 

горела на весу электрическая лампа, освещая машущий, дышловой механизм. Я 

хорошо видел напряженную, уверенную работу левой машины, но затем лампа 

над нею припотухла и стала гореть бедно, как одна свечка. Я обернулся в 

кабину. Там тоже все лампы горели теперь в четверть накала, еле освещая 

приборы. Странно, что Александр Васильевич не постучал мне ключом в этот 

момент, чтобы указать на такой непорядок. Ясно было, что турбодинамо не 

давала расчетных оборотов и напряжение упало. Я стал регулировать 

турбодинамо через паропровод и долго возился с этим устройством, но 

напряжение не поднималось. 

В это время туманное облако красного света прошло по циферблатам 

приборов и потолку кабины. Я выглянул наружу. 

Впереди, во тьме, близко или далеко - нельзя было установить, красная 

полоса света колебалась поперек нашего пути. Я не понимал, что это было, 

но понял, что надо делать. 

- Александр Васильевич! - крикнул я и дал три гудка остановки. 

Раздались взрывы петард под бандажами наших колес. Я бросился к 

Мальцеву; он обернул ко мне свое лицо и поглядел на меня пустыми покойными 

глазами. Стрелка на циферблате тахометра показывала скорость в шестьдесят 

километров. 

- Мальцев! - закричал я. - Мы петарды давим! - и протянул руку к 

управлению. 

- Прочь! - воскликнул Мальцев, и глаза его засияли, отражая свет 

тусклой лампы над тахометром. 

Он мгновенно дал экстренное торможение и перевел реверс назад. 

Меня прижало к котлу, я слышал, как выли бандажи колес, стругавшие 

рельсы. 

- Мальцев! - сказал я. - Надо краны цилиндров открыть, машину 

сломаем. 

- Не надо! Не сломаем! - ответил Мальцев. 

Мы остановились. Я закачал инжектором воду в котел и выглянул наружу. 

Впереди нас, метрах в десяти, стоял на нашей линии паровоз, тендером в 

нашу сторону. На тендере находился человек; в руках у него была длинная 

кочерга, раскаленная на конце до красного цвета; ею и махал он, желая 

остановить курьерский поезд. Паровоз этот был толкачом товарного состава, 

остановившегося на перегоне. 

Значит, пока я налаживал турбодинамо и не глядел вперед, мы прошли 

желтый светофор, а затем и красный и, вероятно, не один предупреждающий 

сигнал путевых обходчиков. Но отчего эти сигналы не заметил Мальцев? 

- Костя! - позвал меня Александр Васильевич. 

Я подошел к нему. 

- Костя! Что там впереди нас? 

Я объяснил ему. 

- Костя... Дальше ты поведешь машину, я ослеп. 

На другой день я привел обратный состав на свою станцию и сдал 

паровоз в депо, потому что у него на двух скатах слегка сместились 

бандажи. Доложив начальнику депо о происшествии, я повел Мальцева под руку 

к месту его жительства; сам Мальцев был в тяжком удручении и не пошел к 

начальнику депо. 

Мы еще не дошли до того дома на заросшей травою улице, в котором жил 

Мальцев, как он попросил меня оставить его одного. 

- Нельзя, - ответил я. - Вы, Александр Васильевич, слепой человек. 

Он посмотрел на меня ясными, думающими глазами. 

- Теперь я вижу, ступай домой... Я вижу все - вон жена вышла 

встретить меня. 

У ворот дома, где жил Мальцев, действительно стояла в ожидании 

женщина, жена Александра Васильевича, и ее открытые черные волосы блестели 

на солнце. 

- А у нее голова покрытая или безо всего? - спросил я. 

- Без, - ответил Мальцев. - Кто слепой - ты или я? 

- Ну, раз видишь, то смотри, - решил я и отошел от Мальцева.

3

Мальцева отдали под суд, и началось следствие. Меня вызвал 

следователь и спросил, что я думаю о происшествии с курьерским поездом. Я 

ответил, что думал, - что Мальцев не виноват. 

- Он ослеп от близкого разряда, от удара молнии, - сказал я 

следователю. - Он был контужен, и нервы, которые управляют зрением, были у 

него повреждены... Я не знаю, как это нужно сказать точно. 

- Я вас понимаю, - произнес следователь, - вы говорите точно. Это все 

возможно, но не достоверно. Ведь сам Мальцев показал, что он молнии не 

видел. 

- А я ее видел, и смазчик ее тоже видел. 

- Значит, молния ударила ближе к вам, чем к Мальцеву, - рассуждал 

следователь. - Почему же вы и смазчик не контужены, не ослепли, а машинист 

Мальцев получил контузию зрительных нервов и ослеп? Как вы думаете? 

Я стал в тупик, а затем задумался. 

- Молнию Мальцев увидеть не мог, - сказал я. 

Следователь удивленно слушал меня. 

- Он увидеть ее не мог. Он ослеп мгновенно - от удара 

электромагнитной волны, которая идет впереди света молнии. Свет молнии 

есть последствие разряда, а не причина молнии. Мальцев был уже слепой, 

когда молния засветилась, а слепой не мог увидеть света. 

- Интересно, - улыбнулся следователь. - Я бы прекратил дело Мальцева, 

если бы он и сейчас был слепым. Но вы же знаете, теперь он видит так же, 

как мы с вами. 

- Видит, - подтвердил я. 

- Был ли он слепым, - продолжал следователь, - когда на огромной 

скорости вел курьерский поезд в хвост товарному поезду? 

- Был, - подтвердил я. 

Следователь внимательно посмотрел на меня. 

- Почему же он не передал управление паровозом вам или, по крайней 

мере, не приказал вам остановить состав? 

- Не знаю, - сказал я. 

- Вот видите, - говорил следователь. - Взрослый сознательный человек 

управляет паровозом курьерского поезда, везет на верную гибель сотни 

людей, случайно избегает катастрофы, а потом оправдывается тем, что он был 

слеп. Что это такое? 

- Но ведь он и сам бы погиб! - говорю я. 

- Вероятно. Однако меня больше интересует жизнь сотен людей, чем 

жизнь одного человека. Может быть, у него были свои причины погибнуть. 

- Не было, - сказал я. 

Следователь стал равнодушен; он уже заскучал от меня, как от глупца. 

- Вы все знаете, кроме главного, - в медленном размышлении сказал он. 

- Вы можете идти. 

От следователя я пошел на квартиру Мальцева. 

- Александр Васильевич, - сказал я ему, - почему вы не позвали меня 

на помощь, когда ослепли? 

- А я видел, - ответил он. - Зачем ты нужен мне был? 

- Что вы видели? 

- Все: линию, сигналы, пшеницу в степи, работу правой машины - я все 

видел... 

Я озадачился. 

- А как же так у вас вышло? Вы проехали все предупреждения, вы шли 

прямо в хвост другому составу... 

Бывший механик первого класса грустно задумался и тихо ответил мне, 

как самому себе: 

- Я привык видеть свет, и я думал, что вижу его, а я видел его тогда 

только в своем уме, в воображении. На самом деле я был слепой, но я этого 

не знал. Я и в петарды не поверил, хотя и услышал их: я подумал, что 

ослышался. А когда ты дал гудки остановки и закричал мне, я видел впереди 

зеленый сигнал, я сразу не догадался. 

Теперь я понял Мальцева, но не знал, почему он не скажет о том 

следователю - о том, что после того, как он ослеп, он еще долго видел мир 

в своем воображении и верил в его действительность. И я спросил об этом 

Александра Васильевича. 

- А я ему говорил, - ответил Мальцев. 

- А он что? 

- "Это, говорит, ваше воображение было; может, вы и сейчас 

воображаете что-нибудь, я не знаю. Мне, говорит, нужно установить факты, а 

не ваше воображение или мнительность. Ваше воображение - было оно или нет 

- я проверить не могу, оно было лишь у вас в голове; это ваши слова, а 

крушение, которое чуть-чуть не произошло, - это действие". 

- Он прав, - сказал я. 

- Прав, я сам знаю, - согласился машинист. - И я тоже прав, а не 

виноват. Что же теперь будет? 

- В тюрьме сидеть будешь, - сообщил я ему.

4

Мальцева посадили в тюрьму. Я по-прежнему ездил помощником, но только 

уже с другим машинистом - осторожным стариком, тормозившим состав еще за 

километр до желтого светофора, а когда мы подъезжали к нему, то сигнал 

переделывался на зеленый, и старик опять начинал волочить состав вперед. 

Это была не работа: я скучал по Мальцеву. 

Зимою я был в областном городе и посетил своего брата, студента, 

жившего в университетском общежитии. Брат сказал мне среди беседы, что у 

них, в университете, есть в физической лаборатории установка Тесла для 

получения искусственной молнии. Мне пришло в голову некоторое соображение, 

неуверенное и еще не ясное для меня самого. 

Возвратившись домой, я обдумал свою догадку относительно установки 

Тесла и решил, что моя мысль правильна. Я написал письмо следователю, 

ведшему в свое время дело Мальцева, с просьбой испытать заключенного 

Мальцева на подверженность его действию электрических разрядов. В случае, 

если будет доказана подверженность психики Мальцева либо его зрительных 

органов действию близких внезапных электрических разрядов, то дело 

Мальцева надо пересмотреть. Я указал следователю, где находится установка 

Тесла и как нужно произвести опыт над человеком. 

Следователь долго не отвечал мне, но потом сообщил, что областной 

прокурор согласился произвести предложенную мною экспертизу в 

университетской физической лаборатории. 

Через несколько дней следователь вызвал меня повесткой. Я пришел к 

нему взволнованный, заранее уверенный в счастливом решении дела Мальцева. 

Следователь поздоровался со мной, но долго молчал, медленно читая 

какую-то бумагу печальными глазами; я терял надежду. 

- Вы подвели своего друга, - сказал затем следователь. 

- А что? Приговор остается прежний? 

- Нет. Мы освободим Мальцева. Приказ уже дан, - может быть, Мальцев 

уже дома. 

- Благодарю вас. - Я встал на ноги перед следователем. 

- А мы вас благодарить не будем. Вы дали плохой совет: Мальцев опять 

слепой... 

Я сел на стул в усталости, во мне мгновенно сгорела душа, и я захотел 

пить. 

- Эксперты без предупреждения, в темноте, провели Мальцева под 

установкой Тесла, - говорил мне следователь. - Включен был ток, произошла 

молния, и раздался резкий удар. Мальцев прошел спокойно, но теперь он 

снова не видит света - это установлено объективным путем, 

судебно-медицинской экспертизой. 

Следователь попил воды и добавил: 

- Сейчас он опять видит мир только в одном своем воображении... Вы 

его товарищ, помогите ему. 

- Может быть, к нему опять вернется зрение, - высказал я надежду, - 

как было тогда, после паровоза... 

Следователь подумал. 

- Едва ли... Тогда была первая травма, теперь вторая. Рана нанесена 

по раненому месту. 

И, не сдерживаясь более, следователь встал и в волнении начал ходить 

по комнате. 

- Это я виноват... Зачем я послушался вас и, как глупарь, настоял на 

экспертизе! Я рисковал человеком, а он не вынес риска. 

- Вы не виноваты, вы ничем не рисковали, - утешил я следователя. - 

Что лучше - свободный слепой человек или зрячий, но невинно заключенный? 

- Я не знал, что мне придется доказать невиновность человека 

посредством его несчастья, - сказал следователь. - Это слишком дорогая 

цена. 

- Вы следователь, - объяснил я ему. - Вы должны знать про человека 

все, и даже то, чего он сам про себя не знает... 

- Я вас понимаю, вы правы, - тихо произнес следователь. 

- Вы не волнуйтесь, товарищ следователь... Тут действовали факты 

внутри человека, а вы искали их только снаружи. Но вы сумели понять свой 

недостаток и поступили с Мальцевым как человек благородный. Я вас уважаю. 

- Я вас тоже, - сознался следователь. - Знаете, из вас мог бы выйти 

помощник следователя... 

- Спасибо, но я занят: я помощник машиниста на курьерском паровозе. 

Я ушел. Я не был другом Мальцева, и он ко мне всегда относился без 

внимания и заботы. Но я хотел защитить его от горя судьбы, я был ожесточен 

против роковых сил, случайно и равнодушно уничтожающих человека; я 

почувствовал тайный, неуловимый расчет этих сил - в том, что они губили 

именно Мальцева, а, скажем, не меня. Я понимал, что в природе не 

существует такого расчета в нашем человеческом, математическом смысле, но 

я видел, что происходят факты, доказывающие существование враждебных, для 

человеческой жизни гибельных обстоятельств, и эти гибельные силы сокрушают 

избранных, возвышенных людей. Я решил не сдаваться, потому что чувствовал 

в себе нечто такое, чего не могло быть во внешних силах природы и в нашей 

судьбе, - я чувствовал свою особенность человека. И я пришел в ожесточение 

и решил воспротивиться, сам еще не зная, как это нужно сделать.

5

На следующее лето я сдал экзамен на звание машиниста и стал ездить 

самостоятельно на паровозе серии "СУ", работая на пассажирском местном 

сообщении. И почти всегда, когда я подавал паровоз под состав, стоявший у 

станционной платформы, я видел Мальцева, сидевшего на крашеной скамейке. 

Облокотившись рукою на трость, поставленную между ног, он обращал в 

сторону паровоза свое страстное, чуткое лицо с опустевшими слепыми 

глазами, и жадно дышал запахом гари и смазочного масла и внимательно 

слушал ритмичную работу паровоздушного насоса. Утешить его мне было нечем, 

и я уезжал, а он оставался. 

Шло лето; я работал на паровозе и часто видел Александра Васильевича 

- не только на вокзальной платформе, но встречал его и на улице, когда он 

медленно шел, ощупывая дорогу тростью. Он осунулся и постарел за последнее 

время; жил он в достатке - ему определили пенсию, жена его работала, детей 

у них не было, но тоска, безжизненная участь снедали Александра 

Васильевича, и тело его худело от постоянного горя. Я с ним иногда 

разговаривал, но видел, что ему скучно было беседовать о пустяках и 

довольствоваться моим любезным утешением, что и слепой - это тоже вполне 

полноправный, полноценный человек. 

- Прочь! - говорил он, выслушав мои доброжелательные слова. 

Но я тоже был сердитый человек, и, когда, по обычаю, он однажды велел 

уходить мне прочь, я сказал ему: 

- Завтра в десять тридцать я поведу состав. Если будешь сидеть тихо, 

я возьму тебя в машину. 

Мальцев согласился. 

- Ладно. Я буду смирным. Дай мне там в руки что-нибудь, - дай реверс 

подержать: я крутить его не буду. 

- Крутить его ты не будешь! - подтвердил я. - Если покрутишь, я тебе 

дам в руки кусок угля и больше сроду не возьму на паровоз. 

Слепой промолчал; он настолько хотел снова побыть на паровозе, что 

смирился передо мной. 

На другой день я пригласил его с крашеной скамейки на паровоз и сошел 

к нему навстречу, чтобы помочь ему подняться в кабину. 

Когда мы тронулись вперед, я посадил Александра Васильевича на свое 

место машиниста, я положил одну его руку на реверс и другую на тормозной 

автомат и поверх его рук положил свои руки. Я водил своими руками, как 

надо, и его руки тоже работали. Мальцев сидел молчаливо и слушался меня, 

наслаждаясь движением машины, ветром в лицо и работой. Он сосредоточился, 

забыл свое горе слепца, и кроткая радость осветила изможденное лицо этого 

человека, для которого ощущение машины было блаженством. 

В обратный конец мы ехали подобным же способом: Мальцев сидел на 

месте механика, а я стоял, склонившись, возле него и держал свои руки на 

его руках. Мальцев уже приноровился работать таким образом настолько, что 

мне было достаточно легкого нажима на его руку, и он с точностью ощущал 

мое требование. Прежний, совершенный мастер машины стремился превозмочь в 

себе недостаток зрения и чувствовать мир другими средствами, чтобы 

работать и оправдать свою жизнь. 

На спокойных участках я вовсе отходил от Мальцева и смотрел вперед со 

стороны помощника. 

Мы уже были на подходе к Толубееву; наш очередной рейс благополучно 

заканчивался, и шли мы вовремя. Но на последнем перегоне нам светил 

навстречу желтый светофор. Я не стал преждевременно сокращать ход и шел на 

светофор с открытым паром. Мальцев сидел спокойно, держа левую руку на 

реверсе; я смотрел на своего учителя с тайным ожиданием... 

- Закрой пар! - сказал мне Мальцев. 

Я промолчал, волнуясь всем сердцем. 

Тогда Мальцев встал с места, протянул руку к регулятору и закрыл пар. 

- Я вижу желтый свет, - сказал он и повел рукоятку тормоза на себя. 

- А может быть, ты опять только воображаешь, что видишь свет! - 

сказал я Мальцеву. 

Он повернул ко мне свое лицо и заплакал. Я подошел к нему и поцеловал 

его в ответ: 

- Веди машину до конца, Александр Васильевич: ты видишь теперь весь 

свет! 

Он довел машину до Толубеева без моей помощи. После работы я пошел 

вместе с Мальцевым к нему на квартиру, и мы вместе с ним просидели весь 

вечер и всю ночь. 

Я боялся оставить его одного, как родного сына, без защиты против 

действия внезапных и враждебных сил нашего прекрасного и яростного мира.