«Я так не хотела в землю с любимой моей земли…»

«Я так не хотела в землю с любимой моей земли…» 

Наталья Боровская 

О бьющей в глаза неповторимости Марины Цветаевой говорили много и многие. Но при всей очевидности этого справедливы и слова Б.Пастернака о себе и о Марине: « Мы были людьми, мы – эпохи». 

Между каждым «да» и «нет», которые, как эхо, отвечают друг другу в творчестве Марины, всегда бесконечное многообразие оттенков. Но о чем бы она ни говорила, практически все оттенки можно найти в атмосфере времени, которой она дышала и которую так гениально выразила. Ее органически диалектическое мышление перекликалось с достаточно популярной в то время в России гегелевской философией. 

Начало XX века – ожидание грядущей войны и революции, разочарование, неудовлетворенность, пессимизм. Р.Роллан пишет в 1910 году Рихарду Штраусу: «В современном европейском обществе теперь царит безудержный дух декаденства и самоубийства». 

Известно, что неудачная попытка самоубийства была и у 17-летней Цветаевой. 

«Ах, какая усталость под вечер, 

Недовольство собою, и миром, и всем…» 

или 

«Заснуть, забыться бы с отрадной думой, 

Что жизнь мне грезится, и это – сон», - 

пишет юная Марина. 

С другой стороны, мироощущением времени была и героика революционной борьбы. Старшая сестра Валерия приносила в дом запрещенную литературу, был арестован домашний учитель, в гимназии открыто обсуждались произведения Писарева, Белинского и других революционных демократов. 

Свершившуюся впоследствии революцию Марина не приняла, но в юности стихия борьбы, жажда добра, справедливости, воли, готовность отдать за это жизнь отзывались в крови «бешеным мятежом»: 

Вы не поймете, как пылает 

Отвагой бранной грудь бойца, 

Как свято отрок умирает, 

Девизу верный до конца. 

В семье Цветаевых очень любили творчество Н.А.Некрасова и вслух читали его стихотворение на смерть Писарева: 

Не рыдай так безумно над ним - 

Хорошо умереть молодым. 

В первом сборнике Цветаевой «Вечерний альбом» есть стихотворение «Молитва», с которого, собственно, и начинается неповторимость Цветаевой-поэта. 

Христос и Бог! Я жажду чуда. 

Теперь, сейчас, в начале дня, 

О, дай мне умереть, покуда 

Вся жизнь как книга для меня. 

Ты мудрый, ты не скажешь строго: 

«Терпи, еще не кончен срок». 

Ты сам мне подал слишком много – 

Я жажду сразу всех дорог. 

Хочу всего… 

И заканчивается словами: 

Ты дал мне детство лучше сказки 

И дай мне смерть в семнадцать лет! 

Смерть как протест против уродливости бытия, как уход от безысходности и отчаяния – этот мотив появится позже: в творчестве Марины Цветаевой, уже перемолотой жерновами жизни: 

«… В бедламе нелюдей 

Отказываюсь – жить…», - 

напишет она в стихотворении о Чехии, оккупированной немцами. 

А в 1926 году, потрясенная смертью духовно очень близкого ей немецкого поэта Р.М.Рильке, она скажет об этом по-другому: 

Если ты, такое око, - смерклось, 

Значит, жизнь не жизнь есть, смерть не смерть есть, 

Значит – тмится, допойму при встрече – 

Нет ни жизни, нет ни смерти, - третье… 

Третье – это мир душ, в котором – она верила – они встретятся, и где она сможет быть самой собой, что недоступно на этой земле. 

В этом стихотворении «Новогоднее», смерть для нее – разговор с Вечностью, а мир душ – понятие скорее космологическое, чем теологическое (заметим, что неоплатонизм в России широко исповедовали уже символисты в конце XIX века). 

С позиции Вечности жизнь для Марины несоизмеримо меньшее, чем смерть. В Вечности любовь и смерть – одно и то же. 

А в стихах первых сборников тема смерти, в основном, звучит в трех аспектах: 

1) как тема гибели героя: «Служить свободе – наш девиз и кончить как герои…»; 

2) как успокоение у Бога. Смерть в семье Цветаевых, вообще говоря, была чем-то домашним: в расцвете красоты и молодости ушли из жизни близкие родственники Надя и Сережа Иловайские ( «…Ты ушел. Ты мудрый был, Сережа./ В мире грусть. У Бога грусти нет…»), ребенком – Катя Пешкова (с семьей Пешковых Цветаевы дружили), рано умерла мать («…А теперь она уснула кротко/ Там, в саду, где Бог и облака…»), а портреты умерших молодыми первой жены отца и бабушки по матери постоянно напоминали о смерти. 

3) Но самый выразительный оттенок тема смерти обретает, когда Марина говорит о ней как о высшем выражении жизни, как об оборотной стороне любви. Глубина чувствования, сила переживаний, любовь к жизни, восторг перед нею, восторг, который хочется остановить навсегда, приводит к чувству смерти, потому что остановить этот восторг можно только двумя способами: или умереть, или излиться в творчестве. 

Но и это вполне было в духе времени. Как не вспомнить замечательный романс С.В.Рахманинова на слова Г.Галиной: «Как мне больно», где есть такие строки: 

Хоть бы старость пришла поскорей, 

Хоть бы иней в кудрях заблестел, 

Чтоб не пел для меня соловей, 

Чтобы лес для меня не шумел, 

Чтобы песнь не рвалась из души…- 

В стихотворении «Молитва» по сути речь идет о том же. 

Несмотря на призыв смерти, живая жизнь ярко и выразительно бьется в стихах Марины - и юношеских, и зрелых. Она – вся движение, изменение: «Мне дело – измена…» И это – тоже был ветер времени. Она и призывает смерть, и противостоит ей: 

Я вечности не приемлю. 

Зачем меня погребли? – 

Я так не хотела в землю 

С любимой моей земли. 

И все же 31 августа 1941 года Марина добровольно ушла из жизни. Все сошлось на острие мгновения в этот день: любимые – муж, дочь, сестра – в тюрьме, в ссылке; отсутствие работы, денег, конфликты с сыном – подростком, жаждущим самоутверждения. Одаренный и не по годам развитый мальчик не хотел уезжать из Москвы, где имел круг друзей, и 1 сентября должен был пойти в захолустную школу осенне-слякотной Елабуги. 

В письме Татьяне Кваниной в 1940 году Марина пишет: «…моя надоба от другого, Таня, его надоба во мне, моя нужность (и, если можно, необходимость)…» В сложившейся ситуации ее уход был жертвоприношением: она не могла дать сыну ничего; в посмертном письме – просьба к другим позаботиться о сыне – она знала, что так и будет. 

Но был еще один важнейший момент. «Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет…», - пишет Марина в статье «Искусство при свете совести». Лидия Чуковская вспоминает, как в 1941 году Марина сказала ей, что уже давно не пишет стихи. Духовная смерть наступила раньше физической и ее подтолкнула.