Левиафан

Левиафан

Автор: Акунин Б.

Б.Акунин. Левиафан 

0. Б.Акунин. Левиа 

"КРУТО СВАРЕННЫЙ СЮЖЕТ ДЕТЕКТИВА, МИЛЫЙ ГОЙ, ОЧАРОВАТЕЛЬНОЕ, УТЕШИТЛЬНОЕ ВРЕМЯДЕЙСТВИЯ, ОТЛИЧНАЯ СТИЛИЗАЦИЯ ТЕКСТА И ПРЕКРАСНОЕ ЗНАНИЕ РЕАЛИЙ". 

"ИНТЕЛЛИГЕНТНАЯ ПУБЛИКА ДАВНО УЖЕ ТОСКОВАЛА О КОМ-ТО ПОДОБНОМ. ОМЕРЗЕНИЕ, С КОИМ ОНА ОТВЕРГАЕТ ГРУБЫЕ ПОЛИЦЕЙСКИЕ ИСТОРИЙКИ,.. ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ ВОЗНАГРАЖДЕНО ПОЯВЛЕНИЕМ ЛЕГКОГО, НО ИЗЯЩНОГО И ПОБУЖДАЮЩЕГО К РАЗМЫШЛЕНИЯМ ПИСАТЕЛЯ. ЕСЛИ БЫ Б.АКУНИНА НЕ БЫЛО, ЕГО СТОИЛО БЫ ВЫДУМАТЬ!" 

"КРЕПКОЕ ЖАНРОВОЕ НАЧАЛО ПРОДУКТИВНО СОЧЕТАЕТСЯ С АВТОРСКИМ. ЭТО РАВНО ДАЛЕКО И ОТ СКУЧНЫХ МИЛИЦЕЙСКИХ РОМАНОВ, И ОТ НОВОРУССКОГО УГАРА. МОГУЧИЙ ВТОРОЙ ПЛАН. КРАСИВО, УМНО, СТИЛЬНО". 

"ТАКИЕ РАЗНЫЕ РОМАНЫ. НО ОТО ВСЕХ ВКУСНО ПАХНЕТ ВЕЛИКОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ. ВСЕ РАЗВИВАЮТСЯ ДИНАМИЧНО, ПО ЛУЧШИМ ЗАПАДНЫМ СТАНДАРТАМ. ВСЕ НА ОДНОМ ВЫСШЕМ УРОВНЕ ВЛАДЕНИЯ МАТЕРИАЛОМ, КАК ИСТОРИЧЕСКИМ, ТАК И ЛИТЕРАТУРНЫМ". 

"ЕДИНСТВЕННЫЙ ДЕТЕКТИВ, СОЧЕТАЮЩИЙ ОСТРОУМНУЮ ПАРАДОКСАЛЬНОСТЬ СЮЖЕТА С БЛЕСТЯЩЕЙ СТИЛИЗАТОРСКОЙ МАНЕРОЙ". 

"ГЛЯНЦЕВЫЕ РОМАНЫ Б.АКУНИНА МОГУТ ПРИМИРИТЬ С КОММЕРЧЕСКИМ ПИСЬМОМ ЛЮБИТЕЛЕЙ ИЗЯЩЕСТВА И СЛОВЕСНОСТИ". 

"ГЛЯНЦЕВАЯ СЛОВЕСНОСТЬ ОЧЕНЬ ВЫСОКОГО УРОВНЯ, ЮВЕЛИРНЫЙ СЮЖЕТ, ТОНЧАЙШАЯ СТИЛИЗАЦИЯ, БОГАТЫЙ КУЛЬТУРНЫЙ СЛОЙ, СИЛЬНЫЕ ЭМОЦИИ". 

"ЧИТАТЕЛЬ, ВЗЯВШИЙ В РУКИ ТРУД АКУНИНА, ДОЛЖЕН ЗНАТЬ НАПЕРЁД, ЧТО НИКАКИХ ДЕЛ ОН НЕ ПЕРЕДЕЛАЕТ, НИКАКИХ ТЕЛЕПРОГРАММ НЕ УВИДИТ И КО СНУ НЕ ОТПРАВИТСЯ РОВНО НА ТОТ ВРЕМЕННОЙ ОТРЕЗОК, ЧТО ПОТРЕБУЕТСЯ ЕМУ ДЛЯ ПРОЧТЕНИЯ ДЕТЕКТИВА ДО ПОСЛЕДНЕЙ СТРОКИ. БУДТО ЧЁРТ КАКОЙ СВИЛ ГНЕЗДО СВОЕ НА НЕУТОМИМОМ ПЕРЕ ПИСАТЕЛЯ И ЗАСТАВЛЯЕТ ЕГО ВЫПИСЫВАТЬ НЕЧТО ТАКОЕ, ЧТО И НЕ ВИДАНО НИКОГДА БЫЛО В ПРИРОДЕ. 

НАПИСАНО И ВПРЯМЬ ТАК, ДА ЕЩЕ ТАКИМ ЧИСТЫМ, ФИЛИГРАННЫМ РУССКИМ ЯЗЫКОМ, ЧТО ИЗГОТОВИТЕЛИ И ГОНИТЕЛИ МАКУЛАТУРНЫХ ВОЛН, КАКОВЫЕ САМОЗВАННО ДЕРЗАЮТ ИМЕНОВАТЬСЯ ПИСАТЕЛЯМИ, ДОЛЖНЫ ЛИБО ПОКОНЧИТЬ С СОБОЙ ПУТЕМ ВЫСТРЕЛИВАНИЯ ИЗ ПИСТОЛЕТА "ЛЕПАЖ" В ВИСОК, ЛИБО ЗАРЫДАТЬ, ОЧИСТИТЬСЯ И НАЧАТЬ ДРУГУЮ ЖИЗНЬ. 

ТРУД Б.АКУНИНА - ЖИВОЕ НАПОМИНАНИЕ О ТОМ, ЧТО НЕТ ВЫСОКИХ И НИЗКИХ ЖАНРОВ, А ЕСТЬ ХОРОШАЯ И ПЛОХАЯ ЛИТЕРАТУРА". 

Эхо Москвы 

Литературный проект Б.Акунина 

"Приключения Эраста Фандорина" 

Все жанры классического криминального романа в одной серии 

Издано: 

"Азазель" (1876) 

конспирологический детектив 

"Турецкий гамбит" (1877) 

шпионский детектив 

"Левиафан" (1878) 

герметичный детектив 

"Смерть Ахиллеса" (1882) 

детектив о наемном убийце 

"Особые поручения" (1886,1889) 

повесть о мошенниках и повесть о маньяке 

"Статский советник"(1891) 

политический детектив 

А потом: 

Великосветский детектив, декадентский детектив, этнографический детектив, мистический детектив, недетективный детектив прочая, и прочая... 

В изданиях Захарова с 1998 года 

1. Б.Акунин. Левиафан 

Роман 

ЗАХАРОВ -- АСТ 

Москва -- Назрань 2000 

Кое-что из черной папки 

комиссара Гоша 

Протокол осмотра места преступления, совершенного вечером 15 марта 1878 года в особняке лорда Литтлби на рю де Гренель (7 округ города Парижа) 

[Фрагмент] 

No1 - труп дворецкого Этьена Деларю 48 лет, 

No2 - труп экономки Лоры Бернар 54 лет, 

No3 - труп личного лакея хозяина Марселя Пру 28 лет, 

No4 - труп сына дворецкого Люка Деларю, 

No5 - труп горничной Арлетт Фош 19 лет, 

No6 - труп внучки экономки Анн-Мари Бернар 6 лет, 

No7 - труп охранника Жана Лессажа 42 лет, умершего в больнице Сен Лазар утром 16 марта, не приходя в сознание, 

No8 - труп охранника Патрика Труа-Бра 29 лет, 

No9 - труп привратника Жана Карпантье 40 лет. 

Тела, обозначенные под NoNo1-6, расположены в сидячих позах вокруг большого кухонного стола, причем NoNo1-3 застыли, уронив голову на скрещенные руки, No4 сложил под щекой ладони, No5 откинулась на спинку стула, а No6 сидит на коленях у No2. Лица у NoNo1-6 спокойные, без малейших признаков страха или страдания. В то же время NoNo7-9, как видно по схеме, лежат поодаль от стола. No7 держит в руке свисток, однако никто из соседей минувшим вечером свиста не слышал. У No8 и No9 на лицах застыло выражение ужаса или, во всяком случае, крайнего изумления (фотографические снимки будут представлены к завтрашнему утру). Следы борьбы отсутствуют. Повреждения на телах при беглом осмотре также не обнаружены. Причину смерти без вскрытия установить невозможно. По признакам трупного окоченения судебно-медицинский врач мэтр Берном установил, что смерть наступила в разное время, между 10 часами вечера (No6) и 6 часами утра, а No7, как уже было доложено, умер позднее, в больнице. Не дожидаясь результатов медицинской экспертизы, осмелюсь предположить, что все жертвы были подвергнуты воздействию сильнодействующего яда с быстрым усыпляющим эффектом, а время остановки сердца зависело то ли от полученной дозы яда, то ли от физической крепости каждого из отравленных. 

Входная дверь особняка прикрыта, но не заперта. Однако на окне оранжереи (пункт 8 на схеме 1) наличествуют явственные следы взлома: стекло разбито, под окном на узкой полоске разрыхленной земли виден неотчетливый след мужского ботинка с подошвой в 26 сантиметров, острым носком и подкованным каблуком (фотографические снимки будут представлены). Вероятно, преступник проник в дом через сад, причем уже после того, как слуги были отравлены и погрузились в сон - иначе они непременно услышали бы звон разбитого стекла. В то же время непонятно, зачем преступнику после того, как слуги были обезврежены, понадобилось лезть через сад - ведь он мог спокойно пройти внутрь дома из буфетной. Так или иначе, преступник поднялся из оранжереи на второй этаж, где расположены личные покои лорда Литтлби (см. схему 2). Как видно по схеме, в левой части второго этажа всего два помещения: зал, где размещена коллекция индийских раритетов, и непосредственно примыкающая к залу спальня хозяина. Тело лорда Литтлби обозначено на схеме 2 под Но 10 (см. также контурный рисунок). Лорд Литтлби одет в домашнюю куртку и суконные панталоны, правая ступня обмотана толстым слоем бинта. Судя по первичному осмотру тела, смерть наступила в результате необычайно сильного удара тяжелым продолговатым предметом в теменную область. Удар нанесен спереди. Ковер на несколько метров вокруг забрызган кровью и мозговым веществом. Забрызгана также разбитая стеклянная витрина, в которой, судя по табличке, прежде находилась статуэтка индийского бога Шивы (надпись на табличке: 

"Бангалор, 2-ая пол. XVII в., золото") Фоном для исчезнувшего изваяния служили расписные индийские платки, один из которых также отсутствует. 

Из отчета доктора Бернема о результатах патолого-анатомического исследования трупов, доставленных с рю де Гренель 

...Однако, если причина смерти лорда Литтлби (труп No10) ясна и необычным здесь можно счесть лишь силу удара, расколовшего черепную коробку на семь фрагментов, то с NoNo1-9 картина была менее очевидна и потребовала не только вскрытия, но и химико-лабораторного исследования. Задачу до некоторой степени облегчил тот факт, что Ж.Лесаж (No7) в момент первичного осмотра был еще жив, и по некоторым характерным признакам (булавочные зрачки, замедленное дыхание, холодная липкая кожа, покраснение губ и мочек) можно было предположить отравление морфием. К сожалению, вовремя первичного осмотра на месте преступления мы исходили из казавшейся очевидной версии перорального принятия яда и посему тщательно осмотрели только полость рта и глотку погибших. Когда ничего патологического найти не удалось, экспертиза зашла в тупик. Лишь при исследовании в морге у каждого из девяти покойников обнаружился едва заметный след инъекции на внутреннем сгибе левого локтя. Хоть это и выходит из сферы моей компетенции, позволю себе с достаточной долей уверенности предположить, что уколы сделаны лицом, имеющим немалый опыт процедур подобного рода. К такому выводу меня привели два обстоятельства: 

1) инъекции сделаны исключительно аккуратно, ни у кого из осматриваемых не осталось видимой глазу гематомы; 

2) нормальный срок впадения в состояние наркотического забытья составляет три минуты, а это значим, что все девять уколов были сделаны именно в данный интервал. Либо операторов было несколько (что маловероятно), либо один, но обладающий поистине поразительной сноровкой - даже если предположить, что он заранее приготовил по снаряженному шприцу на каждого. В самом деле, трудно представить, что человек в здравом рассудке подставит руку для укола, если на его глазах кто-то уже потерял сознание от этой процедуры. Мой ассистент мэтр Жоли, правда, считает, что все эти люди могли находиться в состоянии гипнотического транса, но за многолетнюю работу мне ни с чем похожим сталкиваться не приходилось. Обращаю также внимание г-на комиссара на то, что NoNo7-9 лежали на полу в позах, выражавших явное смятение. Полагаю, что эти трое получили инъекции последними (или же обладали повышенной сопротивляемостью) и перед тем, как потерять сознание, поняли, что с их товарищами происходит нечто подозрительное. Лабораторный анализ показал, что каждая из жертв получила дозу морфия, примерно втрое превышающую летальную. Судя по состоянию трупа девочки (No6), которая должна была скончаться первой, инъекции были сделаны между 9 и 10 часами вечера 15 марта. 

Десять жизней за золотого божка! 

Кошмарное злодеяние в фешенебельном квартале 

Сегодня, 16 марта, весь Париж только и говорит. что о леденящем кровь преступлении, нарушившем чинное спокойствие аристократичной рю де Гренель. Корреспондент "Ревю паризъен" поспешил на место трагедий и готов удовлетворить законное любопытство наших читателей. 

Итак, сегодня утром почтальон Жак Ле-Шьен, как обычно, в начале восьмого позвонил в дверь элегантного двухэтажного особняка, принадлежащего известному британскому коллекционеру лорду Литтлби. Когда привратник Карпантье, всегда лично принимающий почту для его сиятельства, не отворил, г-н Ле-Щьен удивился и, заметив, что входная дверь приоткрыта, вошел в прихожую. Минуту спустя 70-летний ветеран почтового ведомства с диким воплем выбежал обратно на улицу. Прибывшая по вызову полиция обнаружила в доме настоящее царство Аида - семеро слуг и двое детей (11-летний сын дворецкого и 6-летняя внучка экономки) - спали вечным сном. Прибывшая полиция поднялась на второй этаж и нашла там хозяина дома, лорда Литтлби. Он плавал в луже крови, убитый в том самом хранилище, где содержалась его прославленная коллекция восточных редкостей. 55-летний англичанин был хорошо известен в высшем обществе нашей столицы. Он слыл человеком эксцентричным и нелюдимым, однако ученые - археологи и востоковеды почитали лорда Литтлби истинным знатоком индийской истории. Неоднократные попытки дирекции Лувра выкупить у лорда отдельные экземпляры его пестрой коллекции отвергались с негодованием. Покойный особенно дорожил уникальной золотой статуэткой Шивы, которая оценивается знающими людьми по меньшей мере в полмиллиона франков. Человек мнительный и подозрительный, лорд Литтлби очень боялся грабителей, и в хранилище денно и нощно дежурили двое вооруженных охранников. 

Непонятно, почему охранники покинули свой пост и спустились на первый этаж. Непонятно, к какой неведомой силе прибег преступник, чтобы без малейшего сопротивления подчинить своей воле всех обитателей дома (полиция подозревает, что использован какой-то быстродействующий яд). Однако ясно, что самого хозяина злодей, застать дома не ожидал - его дьявольские расчеты были явно нарушены. Должно быть, именно этим следует объяснить звериную жестокость, с которой был умерщвлен почтенный коллекционер. Похоже, что летний сын дворецкого и 6-летняя внучка экономки) - спали вечным сном. Прибывшая полиция поднялась на второй этаж и нашла там хозяина дома, лорда Литтлби. Он плавал в луже крови, убитый в том самом хранилище, где содержалась его прославленная коллекция восточных редкостей. 55-летний англичанин был хорошо известен в высшем обществе нашей столицы. Он слыл человеком эксцентричным и нелюдимым, однако ученые-археологи и востоковеды почитали лорда Литтлби истинным знатоком индийской истории. Неоднократные попытки дирекции Лувра выкупить у лорда отдельные экземпляры его пестрой коллекции отвергались с негодованием. Покойный особенно дорожил уникальной золотой статуэткой Шивы, которая оценивается знающими людьми по меньшей мере в полмиллиона франков. Человек мнительный и подозрительный, лорд Литтлби очень боялся грабителей, и в хранилище денно и нощно дежурили двое вооруженных охранников. 

Непонятно, почему охранники покинули свой пост и спустились на первый этаж. Непонятно, к какой неведомой силе прибег преступник, чтобы без малейшего сопротивления подчинить своей воле всех обитателей дома (полиция подозревает, что использован какой-то быстродействующий яд). Однако ясно, что самого хозяина злодей, застать дома не ожидал - его дьявольские расчеты были явно нарушены. Должно быть, именно этим следует объяснить звериную жестокость, с которой был умерщвлен почтенный коллекционер. Похоже, что с места преступления убийца скрылся в панике. Во всяком случае, он прихватил только статуэтку да один из расписных индийских платков, выставленных в той же витрине. Платок, видимо, понадобился, чтобы завернуть золотого Шиву - иначе блеск изваяния мог бы привлечь внимание кого-то из поздних прохожих. Прочие ценности (а их в коллекции немало) остались нетронутыми. Ваш корреспондент установил, что лорд Литтлби вчера оказался дома случайно, по роковому стечению обстоятельств. Он должен был вечером уехать на воды, однако из-за внезапного приступа подагры остался дома -- себе на погибель. 

Кощунственный размах и циничность массового убийства на рю де Гренель поражают воображение. Какое пренебрежение к человеческим жизням! Какая чудовищная жестокость! И ради чего - ради золотого истукана, который теперь и продать-то невозможно! При переплавке же Шива превратится в обычный двухкилограммовый слиток золота. Двести грамм желтого металла - вот цена, которую преступник дал. Каждой из десяти загубленных душ. О tempora, o mores! -- воскликнем мы вслед за Цицероном. 

Однако есть основания полагать, что неслыханное злодеяние не останется безнаказанным. Опытнейший из сыщиков парижской префектуры Гюстав Гош, которому поручено расследование, доверительно сообщил вашему корреспонденту, что полиция располагает некоей важной уликой. Комиссар абсолютно уверен, что возмездие будет скорым. На наш вопрос, не совершено ли преступление кем-либо из профессиональных грабителей, г-н Гош лукаво улыбнулся в свои седые усы и загадочно ответил: "Нет, сынок, тут ниточка тянется в хорошее общество". Больше? вашему покорному слуге не удалось вытянуть из него ни единого слова. 

Ж. дю Руа 

Вот это улов! 

Золотой Шива найден! "Преступление века" 

на рю де Гренель - дело рук сумасшедшего! 

Вчера, 17 марта, в шестом часу пополудни, 13-летний Пьер Б., удивший рыбу у Моста Инвалидов, так прочно зацепился крючком за дно, что был вынужден лезть в холодную воду. ("Что я, дурак, настоящий английский крючок бросать?" - сказал юный рыбак нашему репортеру.) Доблесть Пьера была вознаграждена: крючок зацепился не за какую-нибудь вульгарную корягу, а за увесистый предмет, наполовину ушедший в ил. Извлеченный из воды, предмет засиял неземным блеском, ослепив изумленного рыболова. Отец Пьера, отставной сержант и ветеран Седана, догадался, что это и есть знаменитый золотой Шива, из-за которого позавчера убили десять человек, и доставил находку в префектуру. 

Как это понимать? Преступник, не остановившийся перед хладнокровным и изощренным убийством стольких людей, почему-то не пожелал воспользоваться трофеем своей чудовищной предприимчивости! 

Следствие и публика поставлены в тупик. Публика, кажется, склонна считать, что в убийце запоздало пробудилась совесть, и он, ужаснувшись содеянного, бросил золотого истукана в реку. Многие даже полагают, что злодей и сам утопился где-нибудь неподалеку. Полиция же менее романтична и находит в непоследовательности действий преступника явные признаки безумия. 

Узнаем ли мы когда-нибудь истинную подоплеку этой кошмарной, непостижимой истории? 

АЛЬБОМ ПАРИЖСКИХ КРАСАВИЦ 

Серия из 20 фотографических карточек высылается наложенным платежом за 3 фр. 99 сант., включая стоимость пересылки. Уникальное предложение! Торопитесь - тираж ограничен. Париж, рю Койпель, типография "Пату и сын" 

2. * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОРТ-САИД - АДЕН * 

3. Комиссар Гош 

В Порт-Саиде на борт "Левиафана" поднялся новый пассажир, занявший номер восемнадцатый, последнюю вакантную каюту первого класса, и у Гюстава Гоша сразу улучшилось настроение. Новенький выглядел многообещающе: сдержанные и неторопливые движения, непроницаемое выражение красивого лица - на первый взгляд вроде бы совсем молодого, но когда объект снял котелок, неожиданно обнаружились виски с проседью. Любопытный экземпляр, решил комиссар. Сразу видно - с характером и, что называется, с прошлым. В общем, несомненный клиент папаши Гоша. 

Пассажир шел по трапу, помахивая портпледом, а потные грузчики волокли изрядный багаж: дорогие скрипучие чемоданы, добротные саквояжи свиной кожи, объемистые связки с книгами и даже складной велосипед (одно большое колесо, два маленьких и пук блестящих металлических трубок). Замыкали шествие двое бедолаг, тащивших внушительного вида гимнастические гири. 

Сердце Гоша, старой ищейки (так любил аттестовать себя сам комиссар), затрепетало от охотничьего азарта, когда у новенького не оказалось золотого значка - ни на шелковом лацкане щегольского летнего пальто, ни на пиджаке, ни на цепочке от часов. Теплее, совсем тепло, думал? Гош, зорко поглядывая нафранта из-под кустистых бровей и попыхивая, своей любимой глиняной трубочкой. И то сказать - с чего он взял, старый башмак, что душегуб сядет на пароход непременно в Саут - гемптоне? Преступление совершено 15 марта, а сегодня уже 1 апреля. Запросто можно было добраться до Порт-Саида, пока "Левиафан" огибал западный контур Европы. И вот вам пожалуйста, одно к одному: по типу явный клиент плюс билет первого класса плюс главное - без золотого кита. 

Проклятый значок с аббревиатурой пароходной компании "Джаспер-Арто партнершип" с некоторых пор начал сниться Гошу по ночам, и сны все были какие-то на редкость пакостные. Например, давешний. 

Комиссар катался с мадам Гош на лодочке в Булонском лесу. Светило солнышко, насвистывали птички. Вдруг из-за вершин деревьев выглянула гигантская золотистая морда с бессмысленными круглыми глазами, разинула пасть, в которой запросто поместилась бы Триумфальная арка, и стала всасывать в себя пруд. Гош, обливаясь потом, налег на весла. Между тем оказалось, что дело происходит вовсе и не в парке, а посреди безбрежного океана. Весла гнулись, как соломинки, мадам Гош больно тыкала зонтиком в спину, а огромная сияющая туша заслонила весь горизонт. Когда она выпустила фонтан в полнеба, комиссар проснулся и трясущейся рукой зашарил по столику - где там трубка и спички? 

Впервые золотого кита Гош увидел на рю де Гренель, когда осматривал бренные останки лорда Литтлби. Англичанин лежал, разинув рот в немом крике - фальшивая челюсть наполовину выскочила, выше лба кровавое суфле. Гош присел на корточки - показалось, что у трупа между пальцев посверкивает золотая искорка, и, разглядев, заурчал от удовольствия. Сама собой подвалила редкостная, прямо-таки небывалая удача, какая бывает только в криминальных романах. Покойник, умница, преподнес следствию важную улику - не на блюдечке, на ладошке. На, Гюстав, держи. И попробуй только упустить того, кто мне башку раздрызгал - лопнуть тебе тогда от стыда, старый ты пень. 

Золотая эмблема (правда, сначала Гош еще не знал, что это эмблема, - думал, брелок или булавочная заколка с монограммой владельца) могла принадлежать только убийце. На всякий случай комиссар, конечно, показал кита младшему лакею (вот кому повезло-то: 15 марта у парня был выходной, что и спасло ему жизнь), но лакей никогда раньше у лорда этой безделушки не видел. И слава Богу. 

Дальше завертелись маховики и закрутились шестеренки всего громоздкого полицейского механизма - министр и префект бросили на раскрытие "Преступления века" все лучшие силы. Уже к вечеру следующего дня Гош знал, что три буквы на золотом ките - не инициалы какого-нибудь запутавшегося в долгах прожигателя жизни, а обозначение только что созданного франко-британского судоходного консорциума. Кит же оказался эмблемой чудо-корабля "Левиафан", недавно спущенного со стапелей в Бристоле и готовящегося к своему первому рейсу в Индию. 

О гигантском пароходе газеты трубили уже не первый месяц. Теперь же выяснилось, что в канун первого плавания "Левиафана" Лондонский монетный двор отчеканил золотые и серебряные памятные значки: золотые для пассажиров первого класса и старших офицеров судна, серебряные - для пассажиров второго класса и субалтернов. Третий класс на роскошном корабле, где достижения современной техники сочетались с небывалым комфортом, не предусматривался вовсе. Компания гарантировала путешественникам полное обслуживание, так что брать с собой в плавание прислугу было необязательно. "Внимательные лакеи и тактичные горничные пароходства позаботятся о том, чтобы вы чувствовали себя на борту "Левиафана" как дома!" - гласила реклама, напечатанная в газетах всей Европы. Счастливцам, заказавшим каюту на первый рейс Саутгемптон - Калькутта, вместе с билетом вручали золотого или серебряного кита, в зависимости от класса. А заказать билет можно было в любом крупном европейском порту, от Лондона до Константинополя. 

Что ж, эмблема "Левиафана" - это хуже, чем инициалы владельца, но задача усложнилась ненамного, рассудил комиссар. Все золотые значки считанные. Надо просто дождаться 19 марта - именно на этот день назначено торжественное отплытие, - приехать в Саутгемптон, подняться на пароход и посмотреть, у кого из пассажиров первого класса нет золотого кита. Или (что вероятнее всего), кто из купивших за такие деньжищи билет не явился на борт. Он-то и будет клиент папаши Гоша. Проще картофельного супа. 

Уж на что Гош не любил путешествовать, а тут не удержался. Очень хотелось самолично раскрыть "Преступление века". Гладишь, наконец и дивизионного дадут. До пенсии всего три года. Одно дело по третьему разряду пенсион получать, и совсем другое - по второму. Разница в полторы тысячи франков в год, а полторы тысячи на дороге не валяются. 

В общем, сам напросился. Думал, прокатиться до Саутгемптона - ну, в худшем случае доплыть до Гавра, первой остановки, а там уж и жандармы на причале, и репортеры. Заголовок в "Ревю паризьен": "Преступление века" раскрыто: наша полиция на высоте". Или того лучше: "Старая ищейка Гош не подкачал". 

О-хо-хо. Первый неприятный сюрприз ждал комиссара в мореходной конторе, в Саутгемптоне. Выяснилось, что на чертовом пароходище целых сто кают первого класса и десять старших офицеров. Все билеты проданы. Сто тридцать две штуки. И на каждый выдано по золотому значку. Итого, сто сорок два подозреваемых, ничего себе? Но ведь эмблемы-то не окажется только у одного, успокаивал себя Гош. 

Утром 19 марта нахохлившийся от сырого ветра, замотанный в теплое кашне комиссар стоял возле трапа, рядом с капитаном мистером Джосайей Клиффом и первым лейтенантом мсье Шарлем Рйнье. Встречали пассажиров. Духовой оркестр попеременно играл английские и французские марши, на пирсе возбужденно галдела толпа, а Гош пыхтел все яростней, грызя ни в чем не повинную трубку. Увы - из-за холодной погоды все пассажиры были в плащах, пальто, шинелях, капотах. Поди-ка разбери, у кого есть значок, а у кого нет. Это был подарочек номер два. 

Все, кто должен был сесть на пароход в Саутгемптоне, оказались на месте, а сие означало, что, несмотря на потерю значка, преступник на пароход все-таки прибыл. Видно, считает полицейских полными идиотами. Или надеется затеряться среди такой уймы народа? А может, у него нет другого выхода? 

В общем, ясно было одно: прокатиться до Гавра придется. Гошу выделили резервную каюту, предназначенную для почетных гостей пароходства. 

Сразу после отплытия в гранд-салоне первого класса состоялся банкет, на который комиссар возлагал особые надежды, поскольку в приглашениях было указано: 

"Вход по предъявлении золотой эмблемы или билета первого класса". Ну кто ж станет носить в руке билет - куда как проще прицепить красивого золотого левиафанчика. 

На банкете Гош отвел душу - каждого взглядом обшарил. Иным дамам был вынужден в самое декольте носом тыкаться. Висит там что-то в ложбинке на золотой цепке - то ли кит, то ли просто кулон. Как не проверить? 

Все пили шампанское, угощались всякими вкусностями с серебряных подносов, танцевали, а Гош работал: вычеркивал из списка тех, у кого значок на месте. Больше всего мороки было с мужчинами. Многие, стервецы, прицепили кита к цепочке от часов, да и сунули в жилетный карман. Комиссару пришлось одиннадцать раз поинтересоваться, который нынче час. 

Неожиданность номер три: у всех офицеров значки были на месте, но зато безэмблемных пассажиров обнаружилось целых четверо, притом двое женского пола! Удар, раскроивший череп лорда Литтлби, словно скорлупу ореха, был такой мощи, что нанести его мог только мужчина, и не просто мужчина, а изрядный силач. С другой стороны" комиссару как опытнейшему специалисту по уголовным делам было отлична известно, что в состоянии аффекта либо истерического возбуждения самая слабая дамочка способна совершать истинные чудеса. Да что далеко за примерами ходить. В прошлом году модистка из Нейи, сущая пигалица, выкинула из окна, с четвертого этажа, неверного любовника - упитанного рантье вдвое толще ив полтора раза выше ее самой. Так что женщин, оказавшихся без значка, исключать из числа подозреваемых не следовало. Хотя где это видано, чтобы женщина, да еще дама из общества, умела с такой сноровкой делать уколы... 

Так или иначе, расследование на борту "Левиафана" обещало затянуться, и комиссар проявил свою всегдашнюю обстоятельность. Капитан Джосайя Клифф единственный из офицеров парохода был посвящен в тайну следствия и имел инструкцию от руководства компании оказывать французскому блюстителю закона всяческое содействие. Гош воспользовался этой привилегией самым бесцеремонным образом: потребовал, чтобы все интересующие его персоны были приписаны к одному и тому же салону. 

Тут необходимо пояснить, что из соображений приватности и уюта (в рекламе парохода говорилось: "Вы ощутите себя в атмосфере доброй старой английской усадьбы") особы, путешествующие первым классом, должны были столоваться не в огромном обеденном зале вместе с шестьюстами носителями демократичных серебряных китов, а были расписаны по комфортабельным "салонам", каждый из которых носил собственное название и имел вид великосветской гостиной: хрустальные светильники, мореный дуб и красное,дерево, бархатные стулья, ослепительное столовое серебро, напудренные официанты и расторопные стюарды. Комиссар Гош облюбовал для своих целей салон "Виндзор", расположенный на верхней палубе, прямо в носовой части: три стены из сплошных окон, превосходный обзор, даже в пасмурный день можно не зажигать ламп. Бархат здесь был золотисто-коричневого оттенка, а на льняных салфетках красовался виндзорский герб. 

Вокруг овального стола с прикрученными к полу ножками (это на случай сильной качки) стояло десять стульев с высокими резными спинками, украшенными всякими готическими финтифлюшками. Комиссару понравилось, что все будут сидеть за одним столом, и он велел стюарду расставить таблички с именами не просто так, а со стратегическим смыслом: четверых безэмблем-ных пристроил аккурат напротив себя, чтобы глаз с них, голубчиков, не спускать. Усадить во главу стола самого капитана, как планировал Гош, не получилось. Мистер Джосайя Клифф не пожелал (по его собственному выражению) "участвовать в этом балагане" и обосновался в салоне "Йорк", где столовались новый вице-король Индии с супругой и двое генералов Индийской армии. "Йорк" располагался в престижной кормовой части, на максимальном удалений от зачумленного "Виндзора", где воцарился первый помощник Шарль Ренье. Он сразу пришелся комиссару не по душе: лицо загорелое, обожженное ветрами, а говорит сладенько, черные волосы блестят от бриллиантина, усишки нафабрены в две закорючки. Шут гороховый, а не моряк. 

За двенадцать дней, миновавшие с момента отплытия, комиссар успел хорошенько приглядеться к соседям по салону, обучился светским манерам (то есть не курить во время трапезы и не собирать подливу коркой хлеба), более или менее усвоил сложную географию плавучего города, притерпелся к качке - а к цели так и не приблизился. 

Ситуация была такая. 

Поначалу первым по степени подозрительности числился сэр Реджинальд Мйлфорд-Стоукс. Тощий, рыжий, с растрепанными бакенбардами. На вид лет двадцать восемь - тридцать. Ведет себя странно: то таращит зеленые глазищи куда-то вдаль и на вопросы не отвечает, то вдруг оживится и понесет ни к селу ни к городу про остров Таити, про коралловые рифы, про изумрудные лагуны и хижины с крышами из пальмовых листьев. Явный психопат. Зачем баронету, отпрыску богатого семейства, ехать на край света, в какую-то Океанию? Чего он там не видал? Вопрос об отсутствующем значке - между прочим, заданный дважды - чертов аристократ проигнорировал. Смотрел сквозь комиссара, а если и взглянет, то словно на муху какую. Сноб поганый. Еще в Гавре (стояли четыре часа) Гош сбегал на телеграф, отбил запрос в Скотланд-Ярд: мол, что за Милфорд-Сто-укс такой, не замечен ли в буйстве, не баловался ли изучением медицины. Ответ пришел перед самым отплытием. Оказалось, ничего интересного, да и странности объяснились. Но золотого кита у него все-таки нет, а значит, из списка клиентов рыжего вычеркивать рано. 

Второй - мсье Гинтаро Аоно, "японский дворянин" (так написано в пассажирском регистре). Азиат как азиат: невысокий, сухонький, не поймешь какого возраста, с жидкими усиками, колючие глазки в щелочку. За столом в основном помалкивает. На вопрос о занятиях, смутившись, пробормотал: "офицер императорской армии". На вопрос о значке смутился еще больше, обжег комиссара ненавидящим взглядом и, извинившись, выскочил за дверь. Даже суп не доел. Подозрительно? Еще бы! Вообще же дикарь дикарем. В салоне обмахивается ярким бумажным веером, будто педераст из развеселых притонов за рю Риволи. По палубе разгуливает в деревянных шлепанцах, хлопчатом халате и вовсе без панталонов. Гюстав Гош, конечно, за свободу, равенство и братство, но все-таки не следовало такую макаку в первый класс пускать. 

Теперь женщины. 

Мадам Рената Клебер. Молоденькая. Пожалуй, едва за двадцать. Жена швейцарского банковского служащего. Едет к мужу в Калькутту. Красавицей не назовешь - остроносенькая, подвижная, говорливая. С первой же минуты знакомства сообщила о своей беременности. Этому обстоятельству подчинены все ее мысли и чувства. Мила, непосредственна, но совершенно несносна. За двенадцать дней успела досмерти надоесть комиссару болтовней о своем драгоценном здоровье, вышиванием чепчиков и прочей подобной ерундой. Настоящий живот на ножках, хотя срок беременности поканебольшой, и собственно живот только-только обозначился. Разумеется, Гош улучил момент и спросил, где эмблема. Швейцарка захлопала ясными глазенками, пожаловалась, что вечно все теряет. Что ж, это очень даже могло быть. К Ренате Клебер комиссар относился со смесью раздражения и покровительственности, всерьез же за клиентку не держал.

Вот ко второй даме, мисс Клариссе Стамп, бывалый сыщик приглядывался куда как заинтересованней. Тут что-то, кажется, было нечисто. Вроде бы англичанка и англичанка, ничего особенного: скучные белесые волосы, не первой молодости, манеры тихие, чинные, но в водянистых глазах нет-нет да и промелькнет этакая чертовщинка. Знаем, видели таких. Кто в тихом омуте-то водится? Опять же примечательные детальки. Так, ерунда, кто другой и внимания бы не обратил, но, у старого пса Гоша глаз цепкий. Платья и костюмы у мисс Стамп дорогие, новехонькие, по последней парижской моде, сумочка из черепахи (видел такую в витрине на Елисейских полях - триста пятьдесят франков), а записную книжечку достала - старая, дешевенькая, из простой писчебумажной лавки. Раз сидела на палубе в шальке (ветрено было), так у мадам Гош точь-в-точь такая же, из собачьей шерсти. Теплая, но не для английской леди. И что любопытно: новые вещи у этой Клариссы Стамп все сплошь дорогие, а старые плохонькие и самого низкого качества. Неувязочка. Как-то перед файф-о-клоком Гош у нее спросил: "А что это вы, сударыня, золотого кита ни разу не наденете? Не нравится? По-моему, шикарная вещица". Что вы думаете? Залилась краской почище "японского дворянина" и говорит: мол, надевала уже, вы просто не видели. Врет. Уж Гош бы заметил. Была у комиссара одна тонкая мыслишка, но тут требовалось подгадать психологически верный момент. Вот и посмотрим, как она отреагирует, эта Кларисса. 

Раз уж мест за столом десять, а безэмблемных набралось четверо, решил Гош дополнить комплект за счет прочих субъектов, хоть я со значками, а тоже по-своему примечательных. Чтоб расширить круг поиска - места-то все равно остаются. 

Перво-наперво потребовал от капитана, чтобы к "Виндзору" приписали главного корабельного врача мсье Труффо. Джосайя Клифф поворчал, но уступил. Зачем Гошу понадобился главный врач - понятно: единственный на "Левиафане" медик, укольных дел мастер, которому по статусу положен золотой значок^ Доктор оказался низеньким, полненьким итальянцем с оливковой кожей и лобастой лысой головой, которую венчал жидковатый зачес. Просто не хватало воображения представить этого комичного субъекта в роли беспощадного убийцы. Вместе с врачом пришлось выделить место его супруге. Доктор всего две недели как женился и решил совместить полезное с приятным, то есть службу с медовым месяцем. Стул, занятый новоиспеченной мадам Труффо, пропадал зря. Постная, неулыбчивая англичанка, избранница пароходного эскулапа, казалась вдвое старше своих двадцати пяти лет и нагоняла на Гоша смертельную тоску, как впрочем, и большинство ее соотечественниц. Он сразу окрестил ее "овцой" за белые ресницы и блеющий голос. Впрочем, рот она раскрывала редко, поскольку французского не знала, а разговоры в салоне, слава Богу, в основном велись именно на этом благородном наречии. Значка у мадам Труффо вообще никакого не было, но это и естественно - она и не офицер, и не пассажир. 

Еще комиссар усмотрел в регистре некоего индолога-археолога Энтони Ф.Свитчайлда и решил, что индолог ему в самый раз сгодится. Ведь покойник Литтлби тоже был чем-то в этом роде. Мистер Свитчайлд, долговязый штырь в круглых очках и с козлиной бороденкой, в первый же ужин сам завел разговор об Индии. После трапезы Гош отвел профессора в сторонку и осторожно повернул беседу к коллекции лорда Литтлби. Индолог-археолог пренебрежительно обозвал покойника дилетантом, а его коллекцию кунсткамерой, собранной безо всякого научного подхода. Мол, единственная настоящая ценность там - золотой Шива. Хорошо, что Шива отыскался сам по себе, потому что французская полиция, как известно, умеет только взятки брать. От этого вопиюще несправедливого замечания Гош сердито закашлялся, но Свитчайлд лишь посоветовал ему поменьше курить. Далее ученый снисходительно заметил, что Литтлби, пожалуй, обзавелся неплохим собранием расписных тканей и платков, среди которых попадаются крайне любопытные экземпляры, но это скорее из области туземных ремесел и прикладного искусства. Недурен и сандаловый ларец XVI века из Лахора с резьбой на сюжет из "Махабхараты" - и дальше завел такую бодягу, что комиссар вскоре заклевал носом. 

Последнего соседа Гош подобрал, что называется, на глазок, В буквальном смысле. Дело в том, что недавно комиссару довелось прочесть одну занятную книженцию, переведенную с итальянского. Некий Чезаре Ломброзо, профессор судебной медицины из итальянского города Турина, разработал целую криминалистическую теорию, согласно которой прирожденные преступники не виноваты в своем антиобщественном поведении. По эволюционной теории доктора Дарвина, человечество проходит в своем развитии определенные этапы, постепенно приближаясь к совершенству. Преступник же - эволюционный брак, случайное возвращение на предшествующую ступень развития. Поэтому распознать потенциального убийцу и грабителя очень просто: он похож на обезьяну, от которой все мы и произошли. Комиссар долго размышлял над прочитанным. С одной стороны, среди пестрой череды убийц и грабителей, с которыми ему пришлось иметь дело за тридцать пять лет полицейской службы, далеко не все походили на горилл, попадались такие ангелочки, что взглянешь - слеза умиления прошибает. С другой стороны, обезьяноподобных тоже хватало. Да и в Адама с Евой старый Гош, убежденный антиклерикал, не верил. Теория Дарвина выглядела поосновательней. А тут среди пассажиров первого класса попался ему на глаза один фрукт - прямо с картинки "Характерный тип убийцы": низкий лоб, выпирающие надбровные дуги, маленькие глазки, приплюснутый нос, скошенный подбородок. Вот комиссар и попросил поместить этого самого Этьена Буало, чайного торговца, в "Виндзор". Оказался милейшим человеком - весельчак, отец одиннадцати детей и убежденный филантроп. 

В общем, получалось, что и в Порт-Саиде, следующем порте после Гавра, плавание папаши Гоша не закончится. Расследование затягивалось. При этом многолетнее чутье подсказывало комиссару, что он тянет пустышку, нет среди всей этой публики настоящего фигуранта. Вырисовывалась тошнотворная перспектива плыть по всему чертову маршруту Порт-Саид - Аден - Бомбей - Калькутта, а в Калькутте повеситься на первой же пальме. Не возвращаться же побитой собакой в Париж! Коллеги поднимут на смех, начальство станет тыкать в нос поездочкой в первом классе за казенный счет. Не турнули бы на пенсию раньше срока... 

В Порт-Саиде Гош скрепя сердце разорился на дополнительные рубашки, поскольку плавание выходило длинным, запасся египетским табачком и от нечего делать прокатился за два франка на извозчике вдоль знаменитой гавани. Ничего особенного. Ну, здоровенный маяк, ну два длиннющих мола. Городишко производил странноватое впечатление - и не Азия, и не Европа. Посмотришь на резиденцию генерал-губернатора Суэцкого канала - вроде Европа. На центральных улицах сплошь европейские лица, разгуливают дамы под белыми зонтиками, топают пузом вперед богатенькие господа в панамах и соломенных канотье. А свернула коляска в туземный квартал - там зловоние, мухи, гниющие отбросы, чумазые арабские гамены клянчат мелочь. И зачем только богатые бездельники ездят в путешествия? Везде одинаково: одни жиреют от обжорства, другие пухнут от голода. 

Устав от пессимистических наблюдений и жары, комиссар вернулся на корабль понурый. А тут такая удача - новый клиент. И похоже, перспективный. 

Комиссар наведался к капитану, навел справки. Итак, имя - Эраст П.Фандорин, российский подданный. Возраст российский подданный почему-то не указал. Род занятий - дипломат. Прибыл из Константинополя, следует в Калькутту, оттуда в Японию, к месту службы. Из Константинополя? Ага, должно быть, участвовал в мирных переговорах, которыми завершилась недавняя русско-турецкая война. Гош аккуратно переписал все данные на листок, прибрал в заветную коленкоровую папочку, где хранились все материалы по делу. С папкой он не расставался никогда - листал, перечитывал протоколы и газетные вырезки, а в минуту задумчивости рисовал на полях рыбок и домики. Это прорывалось заветное, из глубины сердца. Вот станет он дивизионным комиссаром, заработает приличную пенсию, и купят они с мадам Гош хорошенький домик где-нибудь в Нормандии. Будет отставной парижский флик рыбу удить да собственный сидр гнать. Плохо ли? Эх, к пенсии капиталец бы-хотя бы тысяч двадцать... 

Пришлось еще раз наведаться в порт, благо пароход ждал очереди на вход в Суэцкий канал, и отбить телеграммку в префектуру: не известен ли Парижу русский дипломат Э.П.Фандорин, не пересекал ли в недавнее время границ Французской республики? 

Ответ пришел скоро, через два с половиной часа. Выяснилось, что пересекал, родной, и даже дважды. Первый раз летом 1876 года (ну это ладно), а второй раз в декабре 1877-го, то есть три месяца назад. Прибыл из Лондона, зарегистрирован паспортно - таможенным контролем в Па-де-Кале. Сколько пробыл во Франции, неизвестно. Вполне возможно, что 15 марта еще обретался в Париже. Мог и на рю де Гренель заглянуть со шприцем в руке-чем черт не шутит? 

Стало быть, нужно освобождать местечко за столом. Лучше всего было бы, конечно, избавиться от докторши, но не покушаться же на священный институт брака. Малость подумав, Гош решил сплавить в другой салон чайного торговца - как не оправдавшего теоретических надежд и наименее перспективного. Пускай стюард его пересадит. Мол, есть местечко в салоне с господами поважнее или с дамочками посмазяивей. На то он и стюард, чтобы подобные вещи устраивать. 

Появление в салоне нового персонажа вызвало маленькую сенсацию - за время пути все уже успели изрядно друг другу поднадоесть, а тут свежий господин, и такой импозантный. Про бедного мсье Буало, представителя промежуточной ступени эволюции, никто даже не спросил. Комиссар отметил, что больше всех оживилась мисс Кларисса Стамп, старая дева: понесла что-то про художников, про театр, про литературу. Гош и сам любил на досуге посидеть в кресле с хорошей книжкой, всем авторам предпочитал Виктора Гюго - оно и жизненно, и возвышенно, и слезу прошибает. Да и дремлется на славу. Однако про русских писателей с шелестящими именами он, разумеется, и слыхом не слыхивал, так что принять участие в беседе не мог. Только зря старалась английская селедка, больно молод для нее мсье Fandorine. 

Рената Клебер тоже не бездействовала - предприняла попытку зачислить новенького в штат своих клевретов, которых она безжалостно гоняла то за шалью, то за зонтиком, то за стаканом воды. Через пять минут после начала ужина мадам Клебер уже посвятила русского во все перипетии своего деликатного состояния, пожаловалась на мигрень и попросила сходить за доктором Труф-фо, который нынче что-то задерживался. Однако дипломат, кажется, сразу раскусил, с кем имеет дело, и вежливо посетовал, что не знает доктора в лицо. Поручение помчался исполнять услужливый лейтенант Ренье, самая преданная из нянек беременной банкирши. 

Первое впечатление от Эраста Фандорина было такое: немногословен, сдержан, вежлив. На вкус Гоша слишком уж лощеный. Крахмальный воротничок торчит будто алебастровый, в шелковом галстуке жемчужная булавка, в петлице (фу ты - ну ты) алая гвоздика. Гладкий проборчик волосок к волоску, холеные ногти, тонкие черные усы словно углем нарисованы. 

По усам о мужчине можно заключить многое. Если такие, как у Гоша - моржовые, свисающие по углам рта, - значит, человек основательный, знающий себе цену, не вертопрах, на мишуру такого не возьмешь. Если подкрученные кверху, да еще с заостренными концами, - это юбочник и бонвиван. Сросшиеся с бакенбардами - честолюбец, мечтает быть генералом, сенатором или банкиром. Ну, а когда такие, как у мсье Фандорина, - это от романтического представления о собственной персоне. 

Что еще можно было сказать про русского? По-французски говорит прилично. Характерная деталь - слегка заикается. Значка как не было, так и нет. Больше всего интереса дипломат проявил к японцу, задавал ему всякие скучные вопросы про Японию, но самурай отвечал настороженно, словно ожидал подвоха. Дело в том, что новенький не объяснил обществу, куда и зачем едет - просто назвал свое имя и сказал, что русский. Комиссару же любознательность русского была понятна - ему в Японии жить. Гош представил страну, где все поголовно такие, как мсье Лоно, все живут в кукольных домиках с загнутыми крышами и чуть что выпускают себе потроха. М-да, русскому не позавидуешь. 

После ужина, когда Фандорин сел в сторонке выкурить сигару, комиссар пристроился в соседнем кресле и задымил трубкой. Ранее Гош представился новому знакомому парижским рантье, из любопытства совершающим путешествие на Восток (такая была у него легенда). Теперь же повел разговор к делу, но издалека, осторожненько так. Повертел у себя на лацкане золотого кита (того самого, с рю Гренель), сказал как бы между прочим, для завязки беседы: 

- Красивая штучка. Не находите? Русский покосился на лацкан, промолчал. 

- Чистое золото. Шик! - похвалил Гош. Снова выжидательное молчание, но вполне учтивое. Просто ждет человек, что последует дальше. Голубые глаза смотрят внимательно. Кожа у дипломата хороша - чистый персик. Румянец прямо как у девушки. Но не маменькин сынок, это сразу видно. Комиссар решил сменить тактику. 

- Много путешествуете? Неопределенное пожатие плечами. 

- Вы ведь, кажется, до дипломатической части? 

Фандорин вежливо наклонил голову, вынул из кармана длинную сигару, отрезал серебряным ножиком кончик. 

- И во Франции бывать приходилось? Опять утвердительный наклон головы. Собеседник из мсье русского неважнецкий, подумал Гош, но отступать не собирался. 

- Я больше всего люблю Париж ранней весной, в марте, - мечтательно произнес сыщик. - Лучшее время года! 

Он зорко взглянул на своего визави и внутренне подобрался - что скажет? 

Фандорин кивнул дважды. Непонятно: то ли просто принял к сведению, то ли согласен. Начиная раздражаться, Гош враждебно насупил брови. 

- Так вам значок не нравится? 

Трубка зашипела и погасла. 

Русский коротко вздохнул, сунул руку в жилетный карман, двумя пальцами достал золотого кита и наконец соизволил разомкнуть уста: 

- Я вижу, сударь, вас интересует мой з-значок? Вот он, извольте. Не ношу, потому что не желаю быть похожим на дворника с бляхой, хоть бы и з-золотой. Это раз. На рантье, мсье Гош, вы непохожи - слишком взглядом рыскаете. Да и зачем парижскому рантье таскать с собой казенную папку? Это два. Раз вам известен мой род занятий, стало быть, имеете д-доступ к судовым документам. Полагаю, что вы детектив. Это три. Теперь четыре. Если вам нужно у меня что-то выяснить, не ходите вокруг да около, а спрашивайте напрямую. 

Вот и поговори с таким. 

Пришлось выкручиваться. Гош доверительно шепнул не в меру проницательному дипломату, что является штатным корабельным детективом, призваингй! заботиться о безопасности пассажиров - но негласно и со всей возможной деликатностью, дабы не оскорблять чувств изысканной публики. Неизвестно, поверяя ли Фандорин, однако расспрашивать ни о чем не стая. 

Нет худа без добра. Теперь у комиссара появился если не единомышленник, то но крайней мере собеседник, к тому же отличавшийся удивительной наблюдательностью и на редкость осведомленный в криминологии. 

Они частенько сиживали вдвоем на палубе, поглядывали на пологий берег канала, курили (Гош трубку, русский сигару) и беседовали на разные любопытные темы. Например - о сверхсовременных методах идентификации и уличения преступников. 

- Парижская полиция строит свою работу по последнему слову науки, - похвастал раз Гош. - Там в префектуре есть специальная служба идентификации, которой заведует молодой гений. Альфонс Бертильон. Он разработал целую систему регистрации преступных элементов. 

- Я встречался с доктором Бертильоном во время моего последнего п-парижского визита, - неожиданно сказал Фандорин. - Он рассказал мне о своем антропометрическом методе. Бертильонаж - остроумная теория, очень остроумная. Вы уже начали п-применять ее на практике? Каковы результаты? 

- Пока никаких, - пожал плечами комиссар. - Сначала нужно подвергнуть бертильонажу всех рецидивистов, а это займет годы. У Альфонса в отделе настоящий бедлам: приводят арестантов в кандалах, обмеряют их со всех сторон, как лошадей на ярмарке, расписывают данные на карточки. Зато скоро работка у полиции будет не бей лежачего. Допустим, находишь на месте кражи со взломом отпечаток левой руки. Замеряешь, идешь в картотеку. Ага, средний палец длиной 89 миллиметров, ищи в секции No 3. А там зарегистрированы семнадцать взломщиков с пальцем соответствующей длины. Дальше -сущие пустяки: проверь, кто из них гдебыл в день кражи и хватай того, у кого нет алиби. 

- Значит, преступники делятся на секции по д-длине среднего пальца? - с живейшим интересом спросил русский. 

Гош снисходительно усмехнулся в усы: 

- Там целая система, мой юный друг. Бертильон делит всех людей на три группы - по длине черепа. Каждая из трех групп. Затем на три подгруппы - по ширине черепа. Стало быть, подгрупп всего девять. Подгруппа, в свою очередь, делится на три секции - по размеру среднего пальца левой руки. Секций двадцать семь. Но это еще не все. В секции три пакета - по размеру правого уха. Сколько получается пакетов? Правильно, восемьдесят один. Дальнейшая классификация учитывает рост, длину рук, высоту в сидячем положении, размер стопы, длину локтевого сустава. Всего 19.683 категории! Преступник, подвергшийся полному бертильонажу и попавший в нашу картотеку, никогда уже не сможет уйти от правосудия. Раньше-то им было раздолье - назвался при аресте вымышленным именем и не отвечаешь за все, что раньше натворил. 

- Это замечательно, - задумчиво произнес дипломат, - однако бертильонаж очень мало помогает при изобличении конкретного п-преступления, особенно если человек ранее не арестовывался. 

Гош развел руками: 

- Ну, это проблема, которую науке не решить. Пока есть преступники, без нас, профессиональных ищеек, все равно не обойдешься. 

- Приходилось ли вам с-слышать об отпечатках пальцев? - спросил Фандорин и показал комиссару узкую, но весьма крепкую кисть руки с отполированными ногтями и бриллиантовым перстнем. 

С завистью взглянув на кольцо (годовое комиссарское жалованье, не меньше), Гош ухмыльнулся: 

- Какое-нибудь цыганское гадание по ладошке? 

- Вовсе нет. Еще с д-древних времен известно, что рельеф папиллярных линий на подушечках пальцев у каждого человека уникален. В Китае рабочий-кули скрепляет контракт о найме отпечатком большого пальца, обмакнутого в т-тушь. 

- Ну, если бы каждый убийца был настолько любезен, что специально обмакивал бы палец в тушь и оставлял на месте преступления отпечаток... - Комиссар добродушно рассмеялся. 

Однако дипломат, кажется, не был расположен шутить. 

- Мсье корабельный д-детектив, да будет вам известно, что современная наука достоверно установила: отпечаток остается при соприкосновении пальца с любой сухой твердой поверхностью. Если преступник хоть мельком дотронулся до двери, до орудия убийства, до оконного стекла, он оставил след, при помощи к-которого злодея можно изобличить. 

Гош хотел было сыронизировать, что во Франции двадцать тысяч преступников, а у них двести тысяч пальцев, ослепнешь в лупу смотреть, но запнулся. Вспомнилась расколоченная витрина в особняке на рю де Гре-нель. На разбитом стекле осталось множество отпечатков пальцев. Однако никому и в голову не пришло их скопировать - осколки отправились в мусор. 

Ишь до чего прогресс дошел! Ведь это что получается? Все преступления совершаются руками, так? А руки-то, оказывается, умеют доносить не хуже платных осведомителей! Да если у всех бандюг и ворюг пальчики срисовать, они ж не посмеют своими грязными лапами ни за какое черное дело браться! Тут и преступности конец. 

От таких перспектив просто голова шла кругом. 

4. Реджинальд Милфорд-Стоукс 

2 апреля 1878 года 

18 часов 34 и 1/2 минуты по Гринвичу 

Моя драгоценная Эмили, 

Сегодня вошли в Суэцкий канал. Во вчерашнем письме я подробно описал Вам историю и топографию Порт-Саида, теперь же не могу удержаться, чтобы не сообщить некоторые любопытные и поучительные сведения о Великом Канале, грандиознейшем творении человеческих рук, который отметит в следующем году свое десятилетие. Известно ли Вам, моя обожаемая женушка, что нынешний канал является уже четвертым по счету, а первый был прорыт еще в XIV веке до Рождества Христова в правление великого фараона Рамзеса? Когда Египет пришел в упадок, ветры пустыни занесли русло песком, но при персидском царе Дарий, за 500 лет до Христа, рабы вырыли новый канал, стоивший 120000 человеческих жизней. Геродот пишет, что плавание по нему занимало четыре дня и две встречные триремы проходили друг мимо друга свободно, не касаясь веслами. Несколько кораблей из разбитого флота Клеопатры скрылись этим путем в Красное море и тем самым спаслись от гнева грозного Октавиана. 

После распада Римской империи время и песок снова отделили Атлантический океан от Индийского стомильной зыбучей стеной, но стоило на этих бесплодных землях образоваться сильному государству последователей пророка Магомета, и люди снова взялись за мотыги и кирки. Я плыву вдоль этих мертвых солончаков и бескрайних барханов, не уставая восхищаться тупым мужеством и муравьиной кропотливостью человеческого племени, ведущего нескончаемую, обреченную на неминуемое поражение борьбу с всемогущим Хроносом. Двести лет по арабскому каналу ходили суда, груженные хлебом, а потом земля стерла со своего чела жалкую морщинку, и пустыня погрузилась в тысячелетний сон. 

Отцом нового Суэца, к сожалению, стал не британец, а француз Лессепс, представитель нации, к которой, милая Эмили, я отношусь с глубочайшим и вполне оправданным презрением. Этот пронырливый дипломат уговорил египетского наместника выдать фирман на создание "Универсальной компании Суэцкого морского канала". Компания получила право 99-летней аренды будущей водной магистрали, а египетскому правительству причиталось всего 15% чистого дохода! И эти мерзкие французы еще смеют называть нас, британцев, грабителями отсталых народов! По крайней мере, мы завоевываем свои привилегии шпагой, а не заключаем грязных сделок с алчными туземными чинушами. 

Ежедневно 1600 верблюдов доставляли рабочим, рывшим Великий Канал, питьевую воду, но бедняги все равно мерли тысячами от жажды, зноя и заразных болезней. Наш "Левиафан" плывет прямо по трупам, я так и вижу, как из-под песка скалятся желтыми зубами голые, безглазые черепа. Понадобилось десять лет и пятнадцать миллионов фунтов стерлингов, чтобы завершить эту грандиозную стройку. Зато теперь корабль идет из Англии в Индию почти вдвое короче, чем прежде. Каких-то 25 дней, и прибываешь в Бомбей. Невероятно! И какой размах! Глубина канала превышает 100 футов, так что даже наш исполинский ковчег плывет безбоязненно, не рискуя сесть на мель. 

Сегодня за обедом меня разобрал неудержимый смех, я подавился корочкой хлеба, закашлялся и все не мог успокоиться. Жалкий фат Ренье (я писал Вам о нем, это первый лейтенант "Левиафана") с фальшивым участием спросил, в чем причта моего веселья, а я зашелся хохотом еще пуще. Не мог же я сказать ему, какая мысль меня так рассмешила. Строили канал французы, а плоды достались нам, англичанам. Три года назад правительство ее величества выкупило у египетского хедива контрольный пакет акций, и теперь на Суэце хозяйничаем мы, британцы. А между прочим, акция канала, которую некогда продавали за 15 фунтов, ныне стоит ЗООО! Каково? Ну как тут не посмеяться? 

Впрочем я, верно, утомил Вас этими скучными подробностями. Не взыщите, моя дорогая Эмили, - у меня нет другого досуга кроме писания длинных писем. Когда я скриплю пером по веленевой бумаге, мне кажется, что Вы рядом и я веду с Вами неспешную беседу. Знаете, от жаркого климата я стал чувствовать себя гораздо лучше. Я теперь не помню кошмаров, которые снятся мне по ночам. Но они никуда не делись - утром, когда я просыпаюсь, наволочка мокра от слез, а бывает, что и изгрызана зубами. 

Ну да это пустяки. Каждый новый день, каждая миля пути приближают меня к новой жизни. Там, под ласковым солнцем экватора, эта ужасная разлука, переворачивающая мне всю душу, наконец закончится. О, скорей бы уж! Так не терпится вновь увидеть Ваш лучистый, нежный взгляд, мой милый друг. 

Чем бы еще Вас развлечь? Да вот хоть бы описанием нашего "Левиафана" - тема более чем достойная. В прежних письмах я слишком много писал о своих чувствах и снах и еще не изобразил Вам во всех красках сей триумф британской инженерной мысли. 

"Левиафан" - крупнейший из пассажирских судов во всей мировой истории, за исключением только колоссального "Грейт-Истерна", вот уже двадцать лет бороздящего воды Атлантики. Жюль Берн, описавший "Грейт-Истерн" в книге "Плавучий город", не видел нашего "Левиафана" - иначе он переименовал бы старичка "Г.-И." в "плавучую деревню". Тот всего лишь прокладывает по океанскому дну телеграфные кабели, "Левиафан" же может перевезти тысячу человек и еще 10 000 тонн груза впридачу. Длина этого огнедышащего монстра превышает 600 футов, ширина достигает 80-ти. Известно ли Вам, милая Эмили, как строится корабль? Сначала его разбивают на плазе, то есть вычерчивают в особом строении, прямо на гладко выструганном полу, чертеж судна в натуральную величину. Чертеж "Левиафана" был такого размера, что пришлось строить балаган размером с Букингемский дворец! 

Чудо-пароход имеет две паровых машины, два мощных колеса по бортам и еще гигантский винт на корме. Шесть мачт, уходящих в самое небо, оснащены полным парусным вооружением, и при попутном ветре, да еще на полном машинном ходу корабль развивает скорость в 16 узлов! На пароходе использованы все новейшие достижения судостроительной промышленности. Средь них - двойной металлический корпус, который спасет судно даже при ударе о скалу; специальные боковые кили, уменьшающие качку; полное электрическое освещение; водонепроницаемые отсеки; огромные холодильники для отработанного пара - да всего не перечислишь. Весь опыт многовековой работы изобретательного и неугомонного человеческого ума сконцентрирован в этом гордом корабле, безбоязненно рассекающем морские волны. Вчера я, по своему давнему обыкновению, открыл Священное Писание на первой попавшейся странице и был потрясен - в глаза мне бросились строки о Левиафане, грозном морском чудовище из Книги Иова. Я затрепетал, внезапно поняв, что речь там идет вовсе не о морском змее, как считали древние, и не о кашалоте, как утверждают нынешние рационалисты - нет, в Библии явно говорится о том самом "Левиафане", который взялся доставить меня из мрака и ужаса к счастью и свету. Судите сами: "Он кипятит пучину, как котел, и море претворяет в кипящую мазь; оставляет за собою светящуюся стезю; бездна кажется сединою. Нет на земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гордости". Паровой котел, кипящая мазь - то есть мазут, светящаяся стезя - след за кормой. Ведь это же очевидно! 

И мне стало страшно, милая Эмили. В этих строках содержится некое грозное предостережение - то ли персонально мне, то ли пассажирам "Левиафана", то ли всему человечеству. Ведь гордость с точки зрения Библии - это плохо? И если Человек с его техническими игрушками "на все высокое смотрит смело", не чревато ли это какими-нибудь катастрофическими последствиями? Не слишком ли мы возгордились своим резвым умом и проворными руками? Куда несет всех нас царь гордости? Что ждет нас впереди? 

И открыл я молитвенник, чтобы помолиться - впервые за долгое-долгое время. Вдруг читаю: "В мыслях у них, что домы их вечны, и что жилища их род в род, и земли сваи называют они своими именами. Но человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают. Этот путь их есть безумие их, хотя последующие за ними одобряют мнение их". 

Но когда, охваченный мистическим чувством, я дрожащей рукой открыл Книгу в третий раз, мой воспаленный взгляд уперся в скучное место из Чисел, где с бухгалтерской дотошностью перечисляются жертвоприношения колен Йзраилевых. И я успокоился, позвонил в серебряный звонок и велел стюарду принести мне горячего шоколада. 

Комфорт, царящий в той части судна, которая отведена для приличной публики, поражает воображение. В этом отношении "Левиафан" уж воистину не имеет себе равных. В прошлое канули времена, когда путешествующие в Индию или Китай ютились в тесных, темных каморках друг у друга на голове. Вы знаете, любимая женушка, как остро развита во мне клаустрофобия, но на "Левиафане" я ощущаю себя, словно на просторной набережной Темзы. Здесь есть все необходимое для борьбы со скукой: и танцевальный зал, и музыкальный салон для концертов классической музыки, и недурная библиотека. Каюта первого класса не уступит убранством номеру лучшего лондонского отеля. Таких кают на корабле сто. Кроме того 250 кают второго класса на 600 мест (туда я не заглядывал - не выношу убожества), и, говорят, еще есть поместительные грузовые трюмы. Одной только обслуги, не считая матросов и офицеров. на "Левиафане" больше 200 человек - стюарды, повара, лакеи, музыканты, горничные. Представляете, я совершенно не жалею, что не взял с собой Джере-ми. Бездельник вечно совал нос не в свои дела, а тут ровно в одиннадцать приходит горничная, делает уборку и выполняет все мои поручения. Это удобно и разумно. При желании можно звонком вызвать лакея, чтобы подал одеться, но я почитаю это излишним - одеваюсь и раздеваюсь сам. В мое отсутствие прислуге входить в каюту строжайше запрещено, а, выходя, я закрепляю на двери волосок. Опасаюсь шпионов. Поверьте мне, милая Эмили, это не корабль, а настоящий город, и всякой швали тут довольно. 

Сведения про пароход в основном почерпнуты мной из объяснений лейтенанта Ренье, большого патриота своего судна. Впрочем, человек он несимпатичный и находится у меня на серьезном подозрении. Изо всех сил изображает джентльмена, но меня не проведешь - я дурную породу носом чувствую. Желая произвести приятное впечатление, этот субъект пригласил меня к себе в каюту. Я заглянул - не столько из любопытства, сколько из желания оценить степень угрозы, которую может представлять сей чумазый господин (о его внешности см. мое письмо от 20 марта). Обстановка скудная, что еще больше бросается в глаза из-за безвкусных притязаний на бонтонность (китайские вазы, индийские куритель ницы, дрянной морской пейзажик на стене и проч.). На столе среди карт и навигационных приборов - большой фотографический портрет женщины в черном. Надпись по-французски: "Семь футов под килем, милый! Франсуаза Б." Я спросил, не жена ли. Выяснилось-мать. Трогательно, но подозрений не снимает. Я по-прежнему намерен самостоятельно производить замеры курса каждые три часа, хоть из-за этого мне дважды приходится вставать ночью. Конечно, пока мы плывем по Суэцкому каналу, это вроде бы и излишне, но не хочу терять навыков обращения с секстантом.

Представителю французской полиции 

Г-ну комиссару Гюставу Гошу 

19 апреля 1878 г., 6.15 утра 

На борту "Левиафана" 

Я, Шарль Ренье, делаю нижеследующее признание по доброй воле и безо всякого принуждения, единственно из желания облегчить свою совесть и объяснить мотивы, побудившие меня на совершение тяжких преступлений. 

Судьба всегда обходилась со мной жестоко... 

- Ну, эту песню я слышал тысячу раз, - прокомментировал комиссар, прерывая чтение. - Еще ни один убийца, грабитель или там растлитель малолетних не сказал на суде, что судьба осыпала его своими дарами, а он, сукин сын, оказался их недостоин. Ладно, едем дальше. 

Судьба всегда обходилась со мной жестоко, а если обласкала на заре жизни, то лишь затем, чтобы потом побольнее ужалить. Ранние мои годы прошли в неописуемой роскоши. Я был единственным сыном и наследником баснословно богатого раджи, человека очень доброго, постигшего премудрость и Востока, и Запада. До девяти лет я не знал, что такое злоба, страх, обида, неисполненное желание. Мать тосковала в чужой стране и все время проводила со мной, рассказывая мне о прекрасной Франции и веселом Париже, где она выросла. Отец впервые увидел ее в клубе "Багатель", где она была первой танцовщицей, и влюбился без ума. Франсуаза Ренье (такова девичья фамилия моей матери - я взял то же имя, когда получал французское подданство) не устояла перед соблазнами, которые сулил ей брак с восточным владыкой, и стала его женой. Но замужество не принесло ей счастья, хотя она искренне почитала моего отца и сохранила ему верность до сего дня. 

Когда Индию захлестнула волна кровавого мятежа, мой отец почувствовал опасность и отправил жену и сына во Францию. Раджа знал, что англичане давно зарятся на его за"Текущая". ветный ларец и непременно устроят какую-нибудь подлость, чтобы завладеть сокровищами Брахмапура. 

Первое время мы с матерью жили в Париже очень богато - в собственном особняке, окруженные многочисленными слугами. Я учился в привилегированном лицее. вместе с детьми коронованных особ и миллионеров. Но потом все переменилось, и я сполна испил чашу нужды и унижений. 

Никогда не забуду тот черный день, когда мать в слезах сообщила мне, что у меня больше нет ни отца, ни титула, ни родины. Лишь год спустя через британское посольство в Париже мне передали единственное наследство, завешанное отцом: томик Корана. К тому времени мать уже крестила меня и я ходил к мессе, однако я поклялся себе, что выучусь читать по-арабски и непременно прочту записи, сделанные на полях Священной Книги рукою отца. Много лет спустя я осуществил свое намерение, но об этом я напишу позже. 

- Терпение, терпение, - сказал Гош, лукаво улыбнувшись. - До этого мы еще дойдем. Пока идет лирика. 

Из особняка мы съехали сразу же после получения горестного известия. Сначала в дорогой отель, потом в гостиницу попроще, потом в меблированные комнаты. Слуг становилось все меньше, и в конце концов мы остались вдвоем. Мать никогда не была практичной - нив годы своей бурной юности, ни позднее. Драгоценностей, которые она захватила с собой в Европу, хватило на два-три года, после чего мы впали в настоящую нужду. Я ходил в обычную школу, где меня били и звали "черномазым". Такая жизнь научила меня скрытности и злопамятности. Я вел тайный дневник, в который записывал имена своих обидчиков, чтобы отомстить каждому из них, когда подвернется удобный случай. И рано или поздно случай непременно подворачивался. Одного из врагов своего несчастного отрочества я повстречал в Нью-Йорке много лет спустя. Он не узнал меня - к тому времени я сменил фамилию и стал совсем непохож на тощего затравленного "индюшку", как дразнили меня в школе. Я подстерег старого знакомца вечером, когда он пьяный возвращался из кабака. Я представился ему своим прежним именем и оборвал его удивленный возглас ударом складного ножа в правый глаз - этому приему я научился в притонах Александрии. Признаюсь в этом убийстве, потому что оно вряд ли отяготит мою участь еще более. 

- Это уж точно, - подтвердил Бульдог. - Тут уж все равно - трупом больше, трупом меньше. 

Когда мне было тринадцать лет, мы переехали из Парижа в Марсель, потому что там дешевле жить и потому что у матери там были родственники. Шестнадцати лет, совершив проступок, о котором мне не хочется вспоминать, я сбежал из дому и завербовался юнгой на шхуну. Два года плавал по Средиземноморью. 

Это был тяжелый, но полезный опыт. Я стал сильным, безжалостным и гибким. Впоследствии это позволило мне стать первым из курсантов марсельской Эколь Маритим. Я окончил училище с медалью и с тех пор плавал на самых лучших кораблях французского торгового флота. Когда в конце прошлого года был объявлен конкурс на должность первого лейтенанта суперпарохода "Левиафан", мой послужной список и отличные рекомендации обеспечили мне победу. Но к тому времени у меня уже появилась Цель. 

Гош взял второй лист и предупредил: 

- Вот оно начинается, самое интересное. 

В детстве меня учили арабскому, но учителя были слишком снисходительны к наследному принцу и научился я немногому. Позднее, когда мы с матерью оказались во Франции, уроки вовсе прекратились, и я быстро забыл то немногое, что знал. Долгие годы Коран с отцовскими пометками казался мне волшебной книгой, в магической вязи которой простому смертному ни за что не разобраться. Как потом благодарил я судьбу за то, что не попросил какого-нибудь знатока арабского прочесть письмена на полях! Нет, я во что бы то ни стало должен был проникнуть в эту тайну сам. Я вновь занялся арабским, когда плавал в Магриб и Левант. Понемногу Коран начинал разговаривать со мной голосом моего отца. Но прошли долгие годы, прежде чем рукописные заметки - цветистые изречения мудрецов, обрывки стихов и житейские советы любящего отца сыну - намекнули мне, что заключают в себе некий шифр. Если прочесть записи в определенной последовательности, они обретали смысл точной и подробной инструкции, но понять это мог только тот, кто изучил пометки наизусть, много думал над ними и запечатлел их в памяти своего сердца. Дольше всего бился я над строчкой из неведомого мне стихотворения: 

Платок, отцовской кровью обагренный, 

Посланец смерти принесет тебе. 

Лишь год назад, читая мемуары одного английского генерала, похвалявшегося своими "подвигами" во время Великого восстания (мой интерес к этой теме вполне понятен), я прочел о предсмертном даре брахмапурского раджи своему маленькому сыну. Оказывается, Коран был завернут в платок! У меня словно пелена упала с глаз. Несколько месяцев спустя лорд Литтлби выставил свою коллекцию в Лувре. Я был самым прилежным из посетителей этой выставки. Когда я, наконец, увидел платок моего отца, мне открылось значение строчек: 

И формою своей остроконечной 

Подобен он рисунку и горе. 

А также: 

Но райской птицы глаз бездонный 

Способен в тайну заглянуть. 

Надо ли объяснять, что все годы изгнания я только и грезил, что глиняным ларцом, в котором таилось все богатство мира? Сколько раз я видел во сне, как откидывается землистая крышка, и я вновь, как в далеком детстве, вижу неземное сияние, разливающееся по вселенной. 

Сокровище по праву принадлежит мне, я - законный наследник! Англичане обокрали меня, но не сумели воспользоваться плодами своего вероломства. Гнусный стервятник Литтлби, кичащийся ворованными "раритетами", по сути дела был обычным скупщиком краденого. Я не испытывал ни малейших сомнений в своей правоте и боялся только одного - что не справлюсь с поставленной задачей. 

Я и в самом деле совершил ряд непростительных, страшных ошибок. Первая - смерть слуг и особенно бедных детей. Я, конечно же, не хотел убивать этих ни в чем не повинных людей. Как вы правильно догадались, я прикинулся медиком и ввел им раствор опия. Я хотел всего лишь усыпить их, но по неопытности и из боязни, что снотворное не подействует, неправильно рассчитал дозу. 

Второе потрясение ждало меня наверху. Когда я разбил стекло витрины и дрожащими от благоговения руками прижал к лицу отцовский платок, одна из дверей вдруг открылась it. хромая, вышел хозяин дома. По имевшимся у меня сведениям. лорд должен был находиться в отъезде, а тут вдруг он предстал передо мной, да еще с пистолетом в руке'. У меня не было выбора. Я схватил статуэтку Шивы и со всей силы ударил лорда по голове. Он не упал навзничь, а повалился вперед, обхватив меня руками и забрызгав мою одежду кровью. Под белым халатом на мне был парадный мундир - морские темно-синие рейтузы с красным кантом очень похожи на брюки муниципальной медицинской службы. Я был так горд своей хитростью, но в конечном итоге она-то меня и погубила. В предсмертной судороге несчастный содрал с моей груди, из-под распахнувшегося халата, эмблему "Левиафана". Я заметил пропажу, лишь вернувшись на пароход. Сумел раздобыть замену, однако роковой след был оставлен. 

Я не помню, как выбрался из дома. Через дверь уходить не решился, перелез через ограду сада. Пришел в себя на берегу Сены. В одной руке окровавленная статуэтка, в другой пистолет - сам не знаю, зачем я подобрал его. Содрогнувшись от омерзения, я швырнул и то, и другое в воду. Платок лежал в кармане кителя, под белым халатом, и согревал мне сердце. 

А на следующий день я узнал из газет, что стал убийцей не только лорда Литтлби, но и еще девяти человек. Свои переживания по этому поводу я опускаю. 

- Да уж, - кивнул комиссар. - И без того чересчур чувствительно. Будто перед присяжными выступает. Мол, судите сами, господа, мог ли я поступить иначе? Вы на моем месте сделали бы то же самое. Тьфу? - И продолжил чтение. 

Платок сводил меня с ума. Волшебная птица с пустотой вместо глаза возымела надо мной странную власть. Я действовал словно не сам по себе, а повинуясь тихому голосу, который отныне вел и направлял меня. 

- Ну, это он на предмет психической невменяемости удочку закидывает, - понимающе усмехнулся Бульдог. - Знаем эти штучки, слыхали. 

Когда мы плыли по Суэцу, платок исчез из моего секретера. Я почувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Мне и в голову не пришло, что платок украден. К тому времени я был уже до такой степени во власти мистического чувства, что платок представлялся мне живым и одухотворенным существом. Оно сочло меня недостойным и покинуло меня. Я был безутешен и если не наложил на себя руки, то лишь в надежде, что платок сжалится надо мной и вернется. Огромного труда стоило мне скрывать от вас и сослуживцев свое отчаяние. 

А потом, накануне прибытия в Аден, произошло чудо! Я вбежал в каюту мадам Клебер, услыхав ее испуганный крик, и вдруг увидел нивесть откуда взявшегося негра, на шее которого был повязан мой исчезнувший платок. Теперь-то мне ясно, что дикарь за пару дней до того побывал в моей каюте и просто прихватил с собой яркий кусок ткани, но в ту минуту я испытал ни с чем не сравнимый священный ужас. Словно сам черный ангел Тьмы явился из преисподней, чтобы вернуть мне мое сокровище! 

В завязавшейся схватке я убил чернокожего и, воспользовавшись полуобморочным состоянием мадам Клебер, незаметно снял с мертвеца платок. С тех пор я все время носил его на груди, не расставаясь с ним ни на миг. 

Убийство профессора Свитчайлда я совершил вполне хладнокровно, с восхитившей меня самого расчетливостью. Свою сверхъестественную предусмотрительность и быстроту реакции я всецело отношу на счет магического влияния платка. По первым же сумбурным словам Свитчайлда я понял, что он докопался до тайны платка и вышел на след сына раджи - на мой след. Нужно было заставить профессора замолчать, и я сделал это. Платок был доволен мной - я почувствовал это по тому, как нагрелась шелковая ткань, лаская мое измученное сердце. 

Но устранив Свитчайлда, я всего лишь добился отсрочки. Вы, комиссар, обложили меня со всех сторон. До прибытия в Калькутту вы и в особенности ваш проницательный помошник Фандорин... 

Гош недовольно хмыкнул и покосился на русского: 

- Поздравляю, мсье. Удостоились комплимента от убийцы. Спасибо хоть, что записал вас в мои помощники, а не меня в ваши. 

Можно себе представить, с каким удовольствием Бульдог зачеркнул бы эту строчку, чтобы она не попала на глаза парижскому начальству. Но из песни слова не выкинешь. Рената взглянула на русского. Тот потянул острый кончик уса и жестом попросил полицейского продолжать. 

...помощник Фандорин непременно исключили бы одного за другим всех подозреваемых, и тогда остался бы только я. Одной - единственной телеграммы в отдел натурализации министерства внутренних дел было бы довольно, чтобы установить, какую фамилию теперь носит сын раджи Багдассара. Да и из регистров Эколь Маритим видно, что поступал я под одной фамилией, а выпускался уже под другой. 

И я понял, что пустой глаз райской птицы - это не путь к земному блаженству, а дорога в вечное Ничто. Я принял решение уйти в бездну, но не как жалкий неудачник, а как великий раджа. Мои благородные предки никогда не умирали в одиночку. Вслед за ними на погребальный костер восходили их слуги, жены и наложницы. Я не жил властелином, но зато умру, как подобает истинному владыке - так я решил. И возьму с собой в последнее путешествие не рабов и прислужниц, а цвет европейского общества. Траурной колесницей мне будет исполинский корабль, чудо европейского технического прогресса! Размах и величие этого плана захватили меня. Ведь это еще грандиозней, чем обладание несметным богатством! 

- Тут он врет, - отрезал Гош. - Нас-то потопить он хотел, а для себя лодку приготовил. 

Комиссар взял последний листок - точнее половину листка. 

Трюк, который я провернул с капитаном Клиффом, был подл - это я признаю. В свое частичное оправдание могу сказать, что не ожидал такого печального исхода. Я отношусь к Клиффу с искренним уважением. Мне ведь хотелось не только завладеть "Левиафаном", но и сохранить жизнь славному старику. Ну, помучился бы он какое-то время, тревожась за дочь, а потом выяснилось бы, что с ней все в порядке. Увы, злой рок преследует меня во всем. Мог ли я предположить, что капитана хватит удар? Проклятый платок, это он во всем виноват! 

В день, когда "Левиафан" покинул бомбейский порт, я сжег пестрый шелковый треугольник. Я сжег мосты. 

- Как сжег! - ахнула Кларисса Стамп. - Так платка больше нет? 

Рената впилась взглядом в Бульдога. Тот равнодушно пожал плечами и сказал: 

- И слава Богу, что нет. Ну их, сокровища, к черту - так я вам скажу, дамы и господа. Целее будем. 

Скажите, Сенека какой выискался. Рената сосредоточенно потерла подбородок. 

Вам трудно в это поверить? Что ж, в доказательство своей искренности я расскажу, в чем секрет платка. Теперь нет нужды это скрывать. 

Комиссар прервался и хитро посмотрел на русского. 

- Сколько мне помнится, мсье, вы минувшей ночью хвастались, что разгадали эту тайну. Поделитесь-ка с нами своей догадкой, а мы проверим, такой ли вы проницательный, как кажется покойнику. 

Фандорин нисколько не смутился. 

- Это д-довольно просто, - сказал он небрежно. Рисуется, подумала Рената, но все равно хорош. Неужто правда догадался? 

- Итак, что нам известно о платке? Он т-треугольный, причем одна сторона ровная, а две другие несколько извилисты. Это раз. Изображена на платке птица, у которой вместо г-глаза дырка. Это два. Вы, конечно, помните и описание брахмапурского дворца, в частности его верхнего яруса: гряда гор на горизонте, ее зеркальное отражение на фресках. Это т-три. 

- Ну, помним, и что с того? - спросил Псих. 

- Но как же, сэр Реджинальд, - деланно удивился русский. - Ведь мы с вами в-видели рисунок Свитчайл-да! Там было все необходимое для разгадки: треугольный платок, зигзагообразная линия, слово "дворец". 

Он вынул из кармана носовой платок, сложил его по диагонали - получился треугольник. 

- Платок является к-ключом, с помощью которого обозначено место, где спрятан клад. Форма платка соответствует контуру одной из гор, изображенных на фресках. Нужно всего лишь приложить верхний угол п-платка к вершине этой горы. Вот так. - Он положил треугольник на стол и обвел его пальцем. - И тогда глаз птицы Калавинки обозначит ту т-точку, где следует искать. Разумеется, не на рисованной, а на настоящей горе. Там должна быть какая-нибудь пещера или что-то в этом роде. Комиссар, я прав или ошибаюсь? 

Все обернулись к Гошу. Тот надул свои брыли, сдвинул кустистые брови и стал совсем похож на старого, угрюмого бульдога. 

- Не знаю, как вы это проделываете, - буркнул он. - Я прочел письмо еще там, в карцере, и ни на секунду не выпускал его из рук... Ладно, слушайте. 

Во дворце моего отца есть четыре зала, где проводились официальные церемонии: в Северном - зимние, в Южном - летние, В Восточном - весенние и в Западном - осенние. Если вы помните, об этом рассказывал покойный Свитчайлд. Там, действительно, есть настенная роспись, изображающая горный ландшафт, вид на который открывается через высокие, от пола до потолка окна. Прошло много лет, но стоит мне зажмуриться, и я вижу перед собой этот пейзаж. Я много путешествовал и многое видел, но в мире нет зрелища прекрасней! Отец зарыл ларец под большим бурым камнем, расположенным на одной из гор. Какой из множества горных пиков имеется в виду, можно узнать, поочередно приложив платок к изображениям гор на фресках. Та, чей силуэт идеально совпадет с тканью, и хранит сокровище. Место, где следует искать камень, обозначено пустым глазом райской птицы. Конечно, даже человеку, знающему, в каком секторе нужно искать, понадобились бы долгие часы, а то и дни, чтобы обнаружить камень - ведь зона поиска охватывала бы сотни метров. Но путаницы возникнуть не может. В горах много бурых валунов, но на обозначенной части склона такой всего один. "Соринкой в глазу бурый камень, один среди серых камней", - гласит запись в Коране. Сколько раз я представлял себе, как разобью на заветной горе палатку и не спета, с замиранием сердца, буду бродить по обозначенному склону в поисках этой "соринки". Но судьба распорядилась иначе. 

Что ж, видно, изумрудам, сапфирам, рубинам и алмазам суждено лежать там до тех пор, пока землетрясение не столкнет валун вниз. Даже если это произойдет через сто тысяч лет, с драгоценными камнями ничего не случится - они вечные. 

А со мной покончено. Проклятый платок забрал все мои силы и весь мой разум. Жизнь утратила смысл. Я раздавлен, я сошел с ума. 

- И тут он совершенно прав, - заключил комиссар, откладывая половинку листка. - Все, на этом письмо обрывается. 

- Что ж, Ренье-сан поступи? правирьно, - сказал японец. - Он недостойно жир, но достойно умер. За это ему многое простится, и в средуюсем рождении он поручит новый сянс исправить свои прегресения. 

- Не знаю, как насчет следующего рождения, - Бульдог аккуратно сложил листки и убрал в черную папку, - а мое расследование, слава Богу, закончено. Отдохну немножко в Калькутте, и назад, в Париж. Дело закрыто. 

И тут русский дипломат преподнес Ренате сюрприз. 

- То есть как з-закрыто? - громко спросил он. - Вы опять торопитесь, комиссар. - И обернулся к Ренате, наставив на нее два стальных дула своих холодных голубых глаз. - А разве мадам Клебер нам ничего не расскажет? 

18. Кларисса Стамп 

Этот вопрос застал врасплох всех. Впрочем нет, не всех - Кларисса с удивлением поняла, что будущая мать нисколько не растерялась. Она, правда, едва заметно побледнела и на миг закусила пухлую нижнюю губу, но ответила уверенно, громко и почти без паузы: 

- Вы правы, мсье, мне есть что рассказать. Но только не вам, а представителю закона. 

Она беспомощно взглянула на комиссара и с мольбой произнесла: 

- Ради Бога, сударь, я бы хотела сделать свое признание наедине. 

Похоже, события приняли для Гоша совершенно неожиданный оборот. Сыщик захлопал глазами, подозрительно посмотрел на Фандорина и, важно выпятив двойной подбородок, прогудел: 

- Ладно, идем ко мне в каюту, коли вам так приспичило. 

У Клариссы создалось ощущение, что полицейский понятия не имел, в чем именно собирается признаваться ему мадам Клебер. 

Что ж, комиссара трудно было в этом винить - Кларисса и сама не поспевала за стремительным ходом событий. 

Едва за Гошем и его спутницей закрылась дверь, Кларисса вопросительно взглянула на Фандорина, который один, кажется, точно знал, что именно происходит. Впервые за день она посмела посмотреть на него вот так, прямо, а не искоса и не из-под опущенных ресниц. 

Никогда еще она не видела Эраста (да-да, про себя можно и по имени) таким обескураженным. Его лоб был наморщен, в глазах застыла тревога, пальцы нервно барабанили по столу. Неужто даже этот уверенный, обладающий молниеносной реакцией человек утратил контроль над развитием событий? Минувшей ночью Кларисса уже видела его смущенным, но не более мгновения. Тогда он быстро пришел в себя. 

А было так. 

После бомбейской катастрофы она три дня просидела в своей каюте. Горничной сказалась нездоровой, ела у себя, а прогуляться выходила только под покровом ночи, как какая-нибудь воровка. 

Со здоровьем все было в порядке, но как показаться на глаза свидетелям ее позора, а особенно ему? Подлец Гош выставил ее на всеобщее осмеяние, унизил, облил грязью. А хуже всего, что его даже нельзя уличить во лжи - все правда, от первого до последнего слова. Да, сразу же после вступления в права наследства помчалась в Париж, о котором столько слышала, столько читала. Как мотылек на огонь. И опалила крылышки. Достаточно того, что эта постыдная история лишила ее последних крох самоуважения, так теперь еще все знают: мисс Стамп - блудница, доверчивая идиотка, презренная жертва профессионального жиголо! 

Два раза справиться о здоровье наведывалась миссис Труффо. Разумеется, хотела насладиться зрелищем клариссиного унижения: притворно охала, сетовала на жару, а у самой бесцветные глазки так и светились торжеством - мол, что, милочка, кто из нас настоящая леди? 

Зашел японец, сказал, что у них принято "наносить визит соборезнования", если кто-то хворает. Предлагал врачебные услуги. Смотрел участливо. 

Наконец, постучался и Фандорин. С ним Кларисса разговаривала резко и двери не открыла - сослалась на мигрень. 

Ничего, говорила себе она, уныло поедая бифштекс в полном одиночестве. Перетерпеть девять дней до Калькутты. Подумаешь - девять дней просидеть взаперти. Сущая ерунда, если провела в заточении без малого четверть века. Здесь ведь лучше, чем в тетушкином доме. Одна, в комфортабельной каюте, с хорошими книгами. 

А в Калькутте тихонечко соскользнуть на берег и тогда-то уж, действительно, открыть новую, незапятнанную страницу. 

Но на третий день к вечеру стали одолевать мысли совсем иного рода. О, как прав был Бард, написавший: 

Есть сладость обретения свободы, 

Когда утратишь все, чем дорожил! 

Выходило, что и в самом деле терять нечего. Поздно вечером (уж миновала полночь) Кларисса решительно привела в порядок прическу, чуть припудрила лицо, надела так шедшее ей парижское платье цвета слоновой кости и вышла в коридор. Качка бросала ее от стены к стене. 

Стараясь ни о чем не думать, она остановилась у двери каюты 18, поднятая рука замерла - но на мгновение, всего на одно мгновение - и Кларисса постучала. 

Эраст открыл почти сразу. Он был в синем венгерском халате со шнурами, в широком вырезе белела сорочка. 

- Мне нужно с вами поговорить, - безапелляционно заявила Кларисса, даже забыв поздороваться. 

- Д-добрый вечер, мисс Стамп, - быстро сказал он. - Что-нибудь случилось? 

И, не дождавшись ответа, попросил: 

- Прошу вас минуту обождать. Я п-переоденусь. Впустил он ее, уже одетый в сюртук, с безупречно повязанным галстуком. Жестом пригласил садиться. 

Кларисса села и, глядя ему в глаза, произнесла следующее: 

- Только не перебивайте меня. Если я собьюсь, это будет еще ужасней... Я знаю, я намного старше вас. Сколько вам лет? Двадцать пять? Меньше? Неважно. Я ведь не прошу вас жениться на мне. Но вы мне нравитесь. Я в вас влюблена. Все мое воспитание было направлено на то, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не говорить мужчине этих слов, но мне сейчас все равно. Я не хочу больше терять времени. Я и так потратила впустую лучшие годы жизни. Я увядаю, так и не познав цветения. Если я вам хоть немного нравлюсь, скажите мне об этом. Если нет - тоже скажите. После того стыда, который я пережила, вряд ли мне может быть намного горше. И знайте: мое парижское... приключение было кошмаром, но я о нем не жалею. Лучше кошмар, чем та сонная одурь, в которой я провела всю свою жизнь. Ну же, отвечайте мне, не молчите! 

Господи, неужели она могла сказать такое вслух? Пожалуй, тут есть чем гордиться. 

В первый миг Фандорин опешил, даже неромантично захлопал длинными ресницами. Потом заговорил - медленно, заикаясь гораздо больше обычного: 

- Мисс Стамп... К-кларисса... Вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Я в-восхищаюсь вами. И з-завидую. 

- Завидуете? Но чему? - поразилась она. 

- Вашей смелости. Т-тому, что вы не б-боитесь получить отказ и п-показаться смешной, З-знаете, я ведь в сущности очень робкий и неуверенный в себе человек. 

- Вы? - еще больше изумилась Кларисса. 

- Да. Я очень б-боюсь двух вещей: попасть в смешное или нелепое п-положение и... ослабить свою оборону. Нет, она решительно его не понимала. 

- Какую оборону? 

- Видите ли, я рано узнал, что т-такое утрата, и сильно испугался - наверно, на всю жизнь. Пока я один, моя оборона против судьбы к-крепка, я ничего и никого не б-боюсь. Человеку моего склада лучше всего быть одному. 

- Я уже сказала вам, мистер Фандорин, - строго ответила на это Кларисса, - что вовсе не претендую ни на место в вашей жизни, ни даже на место в вашем сердце. И тем более не покушаюсь на вашу "оборону". 

Она замолчала, потому что все слова уже были сказаны. 

И надо же было случиться, чтобы в эту самую секунду в дверь забарабанили. Из коридора донесся возбужденный голос Милфорд-Стоукса: 

- Мистер Фандорин, сэр! Вы не спите? Откройте! Скорей! Тут заговор! 

- Оставайтесь здесь, - шепнул Эраст. - Я скоро вернусь. 

Он вышел в коридор. Кларисса услышала приглушенные голоса, но слов разобрать не могла. 

Минут через пять Фандорин вернулся. Он вынул из выдвижного ящика и сунул в карман какой-то маленький, но тяжелый предмет, зачем-то захватил элегантную трость и озабоченно сказал: 

- Немного побудьте здесь и возвращайтесь к себе. Кажется, дело идет к финалу. 

Так вот какой финал он имел в виду... Потом, уже вернувшись в свою каюту, Кларисса слышала, как по коридору грохотали шаги, звучали взволнованные голоса, но ей, конечно, и в голову не могло придти, что над самыми мачтами гордого "Левиафана" витала смерть. 

- В чем хочет признаться мадам Клебер? - нервно спросил доктор Труффо. - Мсье Фандорин, объясните нам, что происходит. Она-то здесь причем? 

Но Фандорин молчал и только хмурился все тревожней. Покачиваясь под мерным натиском бортовой волны, "Левиафан" на всех парах шел на север, рассекая мутные после шторма воды Полкского пролива. Вдали зеленела полоса цейлонского берега. Утро было пасмурным, но душным. Через открытые окна наветренной стороны салон время от времени обдавало жарким, гниловатым воздухом, но поток не находил выхода и обессиленно сникал, едва шевельнув шторы. 

- Кажется, я д-допустил ошибку, - пробормотал Эраст, сделав шаг к двери. - Я все время на шаг, на полшага отстаю от... 

Когда грянул первый выстрел, Кларисса не поняла, что это такое - треск и треск. Мало ли что может трещать на корабле, плывущем по неспокойному морю? Но сразу же треснуло еще раз. 

- Стреляют из револьвера! - воскликнул сэр Реджинальд. - Но где? 

- Это в каюте комиссара! - быстро сказал Фандорин и бросился к двери. 

Все ринулись следом. 

Грохнуло в третий раз, а когда до каюты Гоша оставалось каких-нибудь двадцать шагов - ив четвертый. 

- Оставайтесь здесь! - крикнул Эраст, не оборачиваясь, и выхватил из заднего кармана маленький револьвер. 

Остальные замедлили шаг, но Клариссе было совсем нестрашно, она не собиралась отставать от Эраста. 

Он толкнул дверь каюты и выставил вперед руку с револьвером. Кларисса приподнялась на цыпочки и заглянула ему через плечо. 

Опрокинутый стул - вот первое, что она заметила. Затем увидела комиссара Гоша. Он лежал навзничь по ту сторону круглого полированного стола, занимавшего центральную часть комнаты. Кларисса изогнула шею, чтобы получше рассмотреть лежащего, и передернулась: лицо Гоша было чудовищно искажено, а посреди лба пузырилась темная кровь, двумя струйками стекая на пол. 

В противоположном углу вжалась в стену Рената Клебер. Она была смертельно бледна, истерически всхлипывала, зубы выбивали дробь. В руке у нее подрагивал большой черный револьвер с дымящимся дулом. 

- А-а! У-у! - взвыла мадам Клебер и трясущимся пальцем показала на мертвое тело. - Я... я убила его! 

- Я догадался, - сухо произнес Фандорин. Не отводя наставленного револьвера, он быстро приблизился и ловким движением выхватил у швейцарки оружие. Она и не думала сопротивляться. 

- Доктор Труффо! - крикнул Эраст, следя за каждым движением Ренаты. - Идите сюда! 

Коротышка врач с боязливым любопытством заглянул в затянутую пороховым дымом каюту. 

- Осмотрите тело, - сказал Фандорин. Причитая вполголоса по-итальянски, Труффо опустился на колени возле мертвого Гоша. 

- Летальное ранение в голову, - доложил он. - Мгновенная смерть. Но это еще не все... Правый локоть прострелен. И вот здесь, левое запястье. Всего три раны. 

- Ищите лучше. Б-было четыре выстрела. 

- Больше нет. Видимо, одна из пуль прошла мимо. Хотя нет, постойте! Вот она - в правом колене! 

- Я все расскажу, - пролепетала Рената, содрогаясь от рыданий, - только уведите меня из этой ужасной комнаты! 

Фандорин спрятал маленький револьвер в карман, большой положил на стол. 

- Что ж, идемте. Доктор, сообщите о случившемся вахтенному начальнику, пусть выставит у двери часового. И присоединяйтесь к нам. Кроме нас вести расследование больше некому. 

- Какой злосчастный рейс! -- ахал Труффо, семеня по коридору. - Бедный "Левиафан"! 

В "Виндзоре" расположились так: мадам Клебер села за стол лицом к двери, остальные, не сговариваясь, разместились с противоположной стороны. Лишь Фандорин занял стул рядом с убийцей. 

- Господа, не смотрите на меня так, - жалобно произнесла мадам Клебер. - Я убила его, но я ни в чем не виновата. Я все-все вам расскажу, и вы увидите... Но ради Бога, дайте мне воды. 

Сердобольный японец налил ей лимонаду - после завтрака со стола еще не убирали. 

- Так что же произошло? - спросила Кларисса. 

- Translate everything she says. - строго проинструктировала миссис Труффо вовремя вернувшегося мужа. - Everything - word for word.* 

* Переводите все, что она говорит, слово в слово. (Англ.)

Доктор кивнул, вытирая платком вспотевшую от быстрой ходьбы лысину. 

- Ничего не бойтесь, сударыня. Говорите всю правду, - подбодрил Ренату сэр Реджинальд. - Этот господин не джентльмен, он не умеет обращаться с дамами, но я гарантирую вам самое уважительное отношение. 

Эти слова сопровождались взглядом в сторону Фандорина - взглядом, исполненным такой жгучей ненависти, что Кларисса обмерла. Что такое могло произойти между Эрастом и Милфорд-Стоуксом со вчерашнего дня? Откуда эта враждебность? 

- Спасибо, милый Реджинальд, - всхлипнула Рената. Она долго пила лимонад, шмыгая носом и подвывая. Потом обвела своих визави умоляющим взглядом и начала: 

- Гош никакой не блюститель закона! Он преступник, сумасшедший! Тут все посходили с ума из-за этого мерзкого платка! Даже комиссар полиции! 

- Вы сказали, что хотите сделать ему какое-то признание, - неприязненно напомнила Кларисса. - Какое? 

- Да, я утаила одно обстоятельство... Существенное обстоятельство. Я непременно во всем призналась бы, но сначала я хотела уличить комиссара. 

- Уличить? Но в чем? - участливо спросил сэр Реджинальд. 

Мадам Клебер перестала плакать и торжественно объявила: 

- Ренье не покончил с собой. Его убил комиссар Гош! - И, видя, как потрясены слушатели этим сообщением, зачастила. - Это же очевидно! Попробуйте с разбегу разбить себе голову об угол в комнатке размером в шесть квадратных метров! Это просто невозможно. Если б Шарль решил убить себя, он снял бы галстук, привязал его к вентиляционной решетке и спрыгнул бы со стула. Нет, его убил Гош! Ударил по голове чем-нибудь тяжелым, а потом инсценировал самоубийство - уже мертвого ударил головой об угол. 

- Но зачем комиссару понадобилось убивать Ренье? - скептически покачала головой Кларисса. Мадам Клебер несла явную галиматью. 

- Я же говорю, он совсем свихнулся от жадности! Во всем виноват платок! То ли Гош разозлился на Шарля за то, что тот сжег платок, то ли не поверил ему - не знаю. Но Гош убил его, это ясно. И когда я прямо, в глаза заявила об этом комиссару, он и не подумал отпираться. Он выхватил свой пистолет, принялся размахивать им, угрожать. Говорил, что если я не буду держать язык за зубами, то отправлюсь вслед за Ренье... - Рената снова захлюпала носом, и - о чудо из чудес! - баронет протянул ей свой платок. 

Что за таинственное превращение, ведь он всегда сторонился Ренаты? 

- ...Ну вот, а потом он положил пистолет на стол и стал трясти меня за плечи. Мне было так страшно, так страшно! Я сама не помню, как оттолкнула его и схватила со стола оружие. Это было ужасно! Я бегала от него вокруг стола, а он за мной гонялся. Я оборачивалась и жала на крючок - не помню, сколько раз. Наконец, он упал... А потом вошел господин Фандорин. 

И Рената разрыдалась в голос. Милфорд-Стоукс осторожно гладил ее по плечу - словно дотрагивался до гремучей змеи. 

В тишине раздался гулкие хлопки. От неожиданности Кларисса вздрогнула. 

- Браво! - Фандорин насмешливо улыбался и хлопал в ладоши. - Б-браво, мадам Клебер. Вы великая актриса. 

- Как вы смеете! - захлебнулся от возмущения сэр Реджинальд, но Эраст остановил его жестом. 

- Сядьте и слушайте. Я расскажу вам, как было дело. - Фандорин был абсолютно спокоен и, кажется, ничуть не сомневался в своей правоте. - Мадам Клебер не т-только выдающаяся актриса, но вообще особа незаурядная и талантливая - во всех отношениях. С размахом, с фантазией. К сожалению, главное ее дарование лежит в сфере криминальной. Вы соучастница целой череды убийств, мадам. Точнее, не соучастница, а вдохновительница, г-главное действующее лицо. Это Ренье был вашим соучастником. 

- Ну вот, - жалобно воззвала Рената к сэру Реджинальду. - И этот свихнулся. А был такой тихий, спокойный . 

- Самое п-поразительное в вас - нечеловеческая быстрота реакции, - как ни в чем не бывало продолжил Эраст. - Вы никогда не защищаетесь - вы наносите удар п-первой, госпожа Санфон. Ведь вы позволите называть вас настоящим именем? 

- Санфон?! Мари Санфон?! Та самая!? - воскликнул доктор Труффо. 

Кларисса поймала себя на том, что сидит с открытым ртом, а Милфорд-Стоукс поспешно отдернул руку от ренатиного плеча. Сама же Рената смотрела на Фандорина с состраданием. 

- Да, п-перед вами международная авантюристка Мари Санфон, легендарная, гениальная и безжалостная. Ее стиль - масштабность, изобретательность, д-дерзость. Еще - отсутствие улик и свидетелей. И, the last but not the least*, - полное пренебрежение к человеческой жизни. Показания Шарля Ренье, к которым мы еще вернемся, содержат п-правду пополам с ложью. Я не знаю, сударыня, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с этим человеком, но не вызывают сомнения две вещи. Ренье искренне любил вас и пытался отвести от вас подозрение вплоть до самой последней минуты своей жизни. И второе: именно вы побудили сына Изумрудного Раджи заняться поисками наследства - иначе вряд ли он стал бы ждать с-столько лет. Вы познакомились с лордом Литтлби, раздобыли все необходимые сведения и разработали п-план. Очевидно, поначалу вы рассчитывали выманить платок хитростью, п-прибегнув к обольщению - ведь лорд не подозревал о значении этого куска ткани. Однако вскоре вы убедились, что задача невыполнима: Литтлби был просто помешан на своей коллекции и ни за что не согласился бы расстаться ни с одним экспонатом. Выкрасть платок тоже не представлялось возможным - возле витрин постоянно дежурили вооруженные охранники. И вы решили д-действовать наверняка - с минимальным риском и, как вы любите, не оставляя следов. Скажите, вы знали, что лорд в тот роковой вечер никуда не поехал и остался дома? Уверен, что знали. Вам нужно было повязать Ренье пролитой к-кровью. Ведь слуг убивал не он - это сделали вы. 

* Последнее по перечислению, но отнюдь не последнее по важности. (Англ.) 

- Невозможно! - вскинул ладонь доктор Труффо. - Чтобы женщина, не имеющая медицинского образования и большого навыка, сделала девять уколов за три минуты? Исключено. 

- Во-первых, можно было заранее п-подготовить девять снаряженных шприцов. А во-вторых... - Эраст изящным жестом взял из вазы яблоко и отрезал от него кусочек. - Это у господина Ренье не было опыта обращения со шприцем, зато у Мари Санфон такой опыт есть. Не забывайте, что она воспитывалась в обители винсентианок, серых сестер. Известно, что этот орден ставит своей целью оказание медицинской помощи беднякам, и винсентианок с раннего возраста готовят к служению в госпиталях, лепрозориях и богадельнях. Все эти монашки - высококвалифицированные сестры милосердия, а юная Мари, помнится, была одной из лучших. 

- В самом деле, я забыл. Вы правы - доктор покаянно склонил голову. - Но продолжайте. Больше я вас перебивать не буду. 

- Итак, Париж, рю де Гренель, вечер 15 марта. В особняк лорда Литтлби приходят д-двое: молодой смуглый врач и сестра милосердия в опущенном на глаза сером монашеском капюшоне. Врач предъявляет б-бумагу с печатью мэрии, требует немедленно собрать всех, кто есть в доме. Вероятно, говорит, что время позднее, а работы еще много. Уколы делает монашка - ловко, быстро, безболезненно. Впоследствии патологоанатом не обнаружит в местах инъекции ни одной г-гематомы. Мари Санфон не забыла уроки своей богоугодной юности. Дальнейшее ясно, посему п-подробности опускаю: слуги засыпают, преступники поднимаются на второй этаж, короткая схватка Ренье с хозяином. Убийцы не заметили, что в руке лорда остался золотой значок "Левиафана". Впоследствии вам, сударыня, пришлось отдать соучастнику свою эмблему - вам легче было отвести от себя подозрения, чем первому помощнику капитана. И еще, п-полагаю, в себе вы были уверены больше, чем в нем. 

Кларисса, до сей минуты зачарованно смотревшая на Эраста, мельком взглянула на Ренату. Та слушала внимательно, на лице застыло удивленно - обиженное выражение. Если это и была Мари Санфон, она пока ничем себя не выдала. 

- Подозревать вас обоих я начал с того д-дня. когда на вас якобы напал бедный африканец, - доверительно сообщил Ренате рассказчик и откусил кусочек яблока белыми, ровными зубами. - Тут. конечно, виноват Ренье - запаниковал, погорячился. Вы бы придумали что-нибудь похитрее. Я восстановлю цепь событий, а вы меня п-поправьте, если ошибусь в деталях. Хорошо? 

Рената сокрушенно покачала головой и подперла рукой круглую щеку. 

- Ренье проводил вас до каюты - вам было, о чем поговорить, ведь в показаниях вашего сообщника говорится, что незадолго перед тем платок т-таинственным образом исчез. Вы вошли к себе, увидели огромного негра, рывшегося в ваших вещах, и в первую минуту, должно быть, испугались - если вам вообще ведомо чувство страха. Но в следующую секунду ваше сердце затрепетало от радости - вы увидели на шее д-дикаря заветный платок. Все объяснилось: шаря в каюте Ренье, беглый раб польстился на пестрый кусок материи и решил украсить им свою мощную шею. На ваш крик вбежал Ренье, тоже увидел платок и, не совладав с собой, выхватил кортик... Пришлось вам изобретать историю с мифическим нападением - ложиться на пол, взваливать на себя т-тяжелое, еще горячее тело убитого. Наверное, это было не очень приятно, да? 

- Позвольте, но это чистейшей воды домыслы! - запальчиво возразил сэр Реджинальд. - Конечно же, негр напал на мадам Клебер, это очевидно! Вы опять фантазируете, мсье русский дипломат! 

- Ничуть, - кротко ответил Эраст, глядя на баронета не то с печалью, не то с жалостью. - Я ведь г-говорил, что мне доводилось видеть рабов народности нданга и раньше, в турецком плену. Знаете, почему они ценятся на Востоке так дорого? Потому что, обладая б-большой силой и выносливостью, они отличаются мягким, незлобивым нравом и абсолютно не склонны к агрессии. Это племя землепашцев, а не охотников, оно никогда ни с кем не воевало. Нданга никак не мог наброситься на мадам Клебер, даже с перепугу. Вот и мсье Аоно удивился т-тому, что на вашей нежной шее не осталось синяков от пальцев дикаря. Не странно ли? 

Рената задумчиво склонила голову, словно и сама была удивлена таким казусом. 

- Теперь вспомним убийство профессора Свитчайл-да. Едва стало ясно, что индолог близок к разгадке, как вы, сударыня, попросили его не торопиться, рассказывать подробно и с самого начала, а тем временем послали своего сообщника якобы за шалью, на самом же деле - подготовить убийство. Напарник понял вас без слов. 

- Неправда! - звонко воскликнула Рената. - Господа, вы все свидетели! Ренье вызвался сам! Помните? Ну, мсье Милфорд-Стоукс. ведь я говорю правду! Сначала я попросила вас, помните? 

- Верно, - подтвердил сэр Реджинальд. - Так оно и было. 

- Т-трюк для глупцов, - махнул фруктовым ножиком Фандорин. - Вы отлично знали, сударыня, что баронет вас терпеть не может и никогда ваших прихотей не исполняет. Вы провели операцию, как всегда, ловко, но на сей раз, увы, недостаточно чисто. Свалить вину на мсье Аоно вам не удалось, хоть вы и были б-близки к цели. - Тут Эраст скромно потупился, давая слушателям возможность вспомнить, кто именно разрушил цепочку улик против японца. 

Он не чужд тщеславия, подумала Кларисса, однако эта черта показалась ей удивительно милой и, вот ведь странно, лишь прибавила молодому человеку привлекательности. Разрешить парадокс, как обычно, помогла поэзия: 

И даже слабость милого созданья 

В глазах любви достойна обожанья. 

Ах, мистер дипломат, плохо вы знаете англичанок. Полагаю, что в Калькутте вам придется сделать продолжительную остановку. 

Фандорин выдержал паузу и, не подозревая о том, что он -- "милое созданье" и что к месту службы он попадет позднее, чем предполагал, продолжил: 

- Теперь ваше положение стало по-настоящему угрожающим. Ренье д-достаточно красноречиво изложил это в своем письме. И тогда вы принимаете страшное, но по-своему гениальное решение: потопить корабль вместе с дотошным полицейским комиссаром, свидетелями и еще тысячей человек впридачу. Что для вас жизнь т-тысячи людей, если они мешают вам стать самой богатой женщиной в мире? Хуже того - если они ставят под угрозу вашу жизнь и свободу. 

Кларисса посмотрела на Ренату с суеверным ужасом. Неужели эта молодая особа, немного стервозная, но в общем, вполне заурядная, способна на такое чудовищное злодеяние? Не может быть! Однако не верить Эрасту невозможно. Он так убедителен и так красив! 

По щеке Ренаты скатилась огромная, с целую фасолину слеза. В глазах застыла немая мольба: за что вы так меня мучаете? Разве я вам что-нибудь сделала? Рука мученицы скользнула к животу, лицо исказилось страданием. 

- Не стоит падать в обморок, - хладнокровно посоветовал Фандорин. - Лучшее средство для п-приведения в чувство - массаж пощечинами по лицу. И не притворяйтесь слабой и беспомощной. Доктор Труффо и доктор Аоно считают, что вы здоровее б-буйвола. Сядьте, сэр Реджинальд! - Голос Эраста зазвенел сталью. - Вы еще успеете заступиться за вашу прекрасную даму. После, когда я закончу... Между прочим, дамы и господа, именно сэра Реджинальда все мы должны благодарить за спасение наших жизней. Если б не его... необычная привычка каждые три часа определять координаты корабля, сегодняшний завтрак состоялся бы не здесь, а на д-дне моря. Причем завтракали бы нами. 

- "Где Полоний? - резко засмеялся баронет. - На ужине, да на таком, где не он ужинает, а его ужинают". Смешно. 

Кларисса поежилась. В борт корабля ударила волна поосновательней, и на столе задребезжала посуда, а громоздкий Биг-Бен снова качнулся туда-сюда. 

- Люди д-для вас - статисты, сударыня, а статистов вы никогда не жалели. Особенно, если речь идет о пятидесяти миллионах фунтов. Устоять трудно. Бедный Гош, например, дрогнул. Как неуклюже совершил убийство наш мастер сыска! Вы, к-конечно, правы - злосчастный Ренье не покончил с собой. Я бы и сам это сообразил, но ваша наступательная тактика на время выбила меня из седла. Чего стоит одно "прощальное п-письмо"! Тон явно не предсмертный - Ренье еще надеется выиграть время, сойти за сумасшедшего. Главным же образом он полагается на вас, госпожа Санфон, он привык всецело вам д-доверяться. Гош преспокойно обрезал третью страницу в месте, которое, по его мнению, больше всего подходило для концовки. Как неуклюже! Наш комиссар совсем помешался на б-брахмапурском сокровище. Еще бы - ведь это его жалование за триста тысяч лет! - Фандорин грустно усмехнулся. - Помните, с какой завистью рассказывал Гош про садовника, выгодно продавшего банкиру свою беспорочную репутацию? 

- Но зачем быро убивать господина Ренье? - спросил японец. - Ведь праток соззен. 

- Ренье очень хотел, чтобы комиссар в это поверил, и для вящей убедительности даже выдал тайну платка. Но Гош не поверил. - Фандорин сделал паузу и тихо добавил. - И был прав. 

В салоне воцарилась мертвенная тишина. Кларисса только что вдохнула, а выдохнуть забыла. Не сразу даже поняла, отчего вдруг такая тяжесть в груди, и спохватилась - выдохнула. 

- То есть платок цел? - осторожно, словно боясь спугнуть редкую птицу, спросил доктор. - Где же он? 

- Этот лоскут т-тонкого шелка за утро сменил трех хозяев. Сначала он был у арестованного Ренье. Комиссар не поверил письму, обыскал пленника и нашел у него п-платок. Именно тогда, ошалев от идущего в руки богатства, он и совершил убийство. Не выдержал искушения. Как удачно складывалось: в письме сказано, что платок сожжен, убийца во всем признался, пароход идет в Калькутту, а оттуда рукой подать до Брахмапура! И Гош пошел ва-банк. Ударил ни о чем не подозревавшего арестанта чем-то тяжелым по голове, наскоро изобразил с-самоубийство и отправился сюда, в салон - ждать, когда часовой обнаружит труп. Но затем в игру вступила госпожа Санфон и переиграла нас обоих - и полицейского, и меня. Вы поразительная женщина, сударыня! - обратился Эраст к Ренате. - Я ожидал, что вы станете оправдываться и валить все на своего сообщника, благо он мертв. Ведь это было бы т-так просто! Но нет, вы поступили по-другому. По поведению комиссара вы догадались, что платок у него, и думали не об обороне, о нет! Вы хотели вернуть ключ к сокровищу, и вы его вернули! 

- Почему я должна выслушивать весь этот вздор! - со слезами в голосе воскликнула Рената. - Вы, мсье, никто! Вы просто иностранец! Я требую, чтобы моим делом занимался кто-нибудь из старших офицеров парохода! 

Внезапно маленький доктор приосанился, пригладил зачес на оливковой лысине и внушительно сказал: 

- Старший офицер парохода здесь, мадам. Считайте, что этот допрос санкционирован командованием судна. Продолжайте, мсье Фандорин. Вы сказали, что эта женщина сумела отнять у комиссара платок? 

- Я уверен в этом. Не знаю, как ей удалось завладеть револьвером Гоша. Должно быть, бедняга совсем ее не опасался. Так или иначе, она взяла комиссара на мушку и потребовала, чтобы он немедленно вернул ей п-платок. Когда старик заартачился, она прострелила ему сначала одну руку, потом другую, потом колено. Она пытала его! Где вы так научились стрелять, мадам? Четыре пули, и все точно а цель. Извините, но т-трудно поверить, что Гош бегал за вами вокруг стола на простреленной ноге и с изувеченными руками. После третьего выстрела, не выдержав боли, он отдал вам платок, и вы добили несчастного, всадив ему заряд точнехонько в середину лба. 

- Oh my God!* - таков был комментарий миссис Труффо. 

* О Боже? (Англ.) 

Клариссу же сейчас больше занимало другое: 

- Так платок у нее? 

- Да - кивнул Эраст. 

- Чушь! Ерунда! Вы все сумасшедшие! - истерически расхохоталась Рената (или Мари Санфон?). - О Господи, какая нелепица! 

- Это регко выяснить, - сказал японец. - Госпожу Кребер надо обыскать. Есри праток у нее, то все правда. Есри пратка у нее нет, то господин Фандорин осибся. В таких сручаях у нас в Японии разрезают дзивот. 

- Никогда в моем присутствии мужские руки не посмеют обыскивать даму! - заявил сэр Реджинальд и с угрожающим видом поднялся. 

- А женские? - спросила Кларисса. - Эту особу обыщем мы с мадам Труффо. 

- Oh yes, it would take no time at ail,* - охотно согласилась докторша. 

* О да, зто займет совсем немного времени. (Англ.) 

- Делайте со мной, что хотите, - жертвенно сложила ладони Рената. - Но потом вам будет стыдно... 

Мужчины вышли за дверь, а миссис Труффо с невероятной ловкостью обшарила задержанную. Оглянулась на Клариссу, покачала головой. 

Клариссе стало страшно - за бедного Эраста. Неужто он ошибся? 

- Платок очень тонкий, - сказал она. - Дайте я сама поищу. 

Ощупывать тело другой женщины было странно и стыдно, но Кларисса закусила губу и тщательно осмотрела каждый шов, каждую складку, каждую оборку на нижнем белье. Платка не было. 

- Вам придется раздеться, - решительно заявила она. Это было ужасно, но еще ужаснее было представить, что платок так и не обнаружится. Какой удар для Эраста! Он не перенесет! 

Рената покорно подняла руки, чтобы легче было снять с нее платье, и робко попросила: 

- Ради всего святого, мадемуазель Стамп, не повредите моему ребенку. 

Стиснув зубы, Кларисса принялась расстегивать ей платье. На третьей пуговице в дверь постучали, и раздался веселый голос Эраста: 

- Медам, заканчивайте обыск! Мы можем войти? 

- Да-да, входите! - крикнула Кларисса, быстро застегнув пуговицы. 

Мужчины выглядели загадочно. Они молча встали у стола и Эраст движением фокусника выложил на скатерть треугольный кусок ткани, переливающийся всеми цветами радуги. 

- Платок! - вскрикнула Рената. 

- Где вы его нашли? - спросила Кларисса, чувствуя, что вконец запуталась. 

- Пока вы обыскивали г-госпожу Санфон, мы тоже не теряли времени, - с довольным видом объяснил Фандорин. - Мне пришло в г-голову, что эта предусмотрительная особа могла спрятать изобличающую улику в каюте комиссара. Времени у нее было всего несколько секунд, и далеко засунуть п-платок она не смогла. И в самом деле, платок нашелся быстро. Она скомкала его и сунула под край ковра. Так что можете полюбоваться на знаменитую птицу Калавинку. 

Кларисса подошла к столу и вместе с остальными зачарованно уставилась на лоскут ткани, погубивший столько человеческих жизней. 

Формой платок напоминал равнобедренный треугольник. На глаз каждая из его сторон была вряд ли больше 20 дюймов. Рисунок поражал своей варварской пестротой: на фоне разноцветных деревьев и плодов распростерла крылья острогрудая полуженщина-полуптица, похожая на античных сирен. Ее лицо было повернуто в профиль, длинные изогнутые ресницы обрамляли маленькую дыру глаза, тщательно обшитую тончайшей золотой нитью. Кларисса подумала, что в жизни не видела ничего прекрасней. 

- Да, это несомненно тот самый платок, - сказал сэр Реджинальд. - Но доказывает ли ваша находка виновность мадам Клебер? 

- А саквояж? - мягко произнес Фандорин. - Вы помните саквояж, к-который мы с вами вчера обнаружили в капитанском катере? Среди прочих вещей я разглядел там плащ, который мы не раз видели наброшенным на плечи мадам Клебер. Саквояж присовокуплен к прочим вещественным доказательствам. Наверняка в нем найдутся и другие вещи, принадлежащие нашей д-доброй знакомой. 

- Что вы на это скажете, сударыня? - обратился доктор к Ренате. 

- Правду, - ответила она, и в ту же секунду ее лицо изменилось до неузнаваемости. 

19. Реджинальд Милфорд-Стоукс 

...и в лице произошла поразившая меня перемена. Беззащитная, слабая, раздавленная ударом судьбы овечка словно по мановению волшебной палочки превратилась в волчицу. Плечи расправились, подбородок приподнялся, глаза зажглись опасным огнем, а ноздри затрепетали, будто перед нами была хищница - нет, не волчица, а кошачьей породы, пантера или львица, учуявшая запах свежей крови. Я поневоле отшатнулся. О, в моей защите здесь больше не нуждались! 

Преображенная миссис Клебер бросила на Фандорина взгляд, исполненный такой испепеляющей ненависти, что даже этот непробиваемый господин, и тот вздрогнул. 

Отлично понимаю чувства этой странной женщины. Я и сам совершенно изменил свое отношение к подлому русскому. Это страшный человек, злобный безумец, обладающий уродливой, извращенной фантазией. Как я мог относиться к нему с доверием и уважением? Невероятно! 

Просто не знаю, как Вам об этом написать, милая Эмили. Перо дрожит в руке от негодования... Сначала хотел утаить от Вас, но все же напишу, иначе Вам трудно будет понять, отчего мое отношение к Фандорину претерпело такую метаморфозу. 

Вчера ночью после всех волнений и потрясений, которые я описал Вам выше, у нас с Фандориным состоялся престранный разговор, повергший меня в ярость и горестное недоумение. Русский подошел ко мне, поблагодарил за спасение корабля и с фальшивым участием, заикаясь на каждом слове, стал нести невообразимую, чудовищную чушь. Он сказал буквально следующее - я запомнил слово в слово: "Я знаю о вашем горе, сэр Реджинальд. Комиссар Гош давно уже мне все рассказал. Это, конечно, не мое дело, и я долго не решался заговорить с вами об этом, но я вижу, как вы страдаете и не могу оставаться безучастным. Я смею говорить вам все это только потому, что сам перенес такое же горе. Мне, как и вам, тоже угрожала потеря рассудка. Я сохранил разум и даже заострил его, но заплатил за это изрядным куском сердца. Поверьте, в вашем положении другого пути нет. Не уходите от истины, какой бы страшной она ни была, не прячьтесь за иллюзию. И, главное, не казните себя. Вы не виноваты в том, что кони понесли, что ваша беременная жена выпала из коляски и разбилась. Это испытание, тяжкий экзамен, который устроила вам судьба. Я не знаю, зачем и кому нужно подвергать человека подобной жестокой проверке, но знаю одно: испытание необходимо выдержать. Иначе конец, распад души". 

Я даже не сразу понял, что имеет в виду этот мерзавец. Потом до меня дошло! Он вообразил, что вы, моя драгоценная Эмили, погибли? Это вы, беременная, выпали из коляски и расшиблись насмерть? Если бы я не был так возмущен, я расхохотался бы свихнувшемуся дипломату в лицо! Говорить такое - и как раз тогда, когда Вы с нетерпением ждете меня под лазоревым небом райских островов! С каждым часом я все ближе к Вам, моя нежная Эмили. Теперь уже никто и ничто меня не остановит. 

Только - странное дело - я никак не могу вспомнить, почему и как Вы оказались на Таити, да еще одна, без меня? Уж, верно, были на то какие-нибудь веские основания. Неважно. Мы встретимся, и Вы, милый друг, мне все объясните. 

Однако возвращаюсь к своему рассказу. 

Поднявшись в полный рост, который вдруг оказался не таким уж маленьким (поразительно, как много здесь зависит от осанки и посадки головы), миссис Клебер сказала следующее - обращалась она преимущественно к Фандорину: 

"Все, что вы здесь наплели, - полнейший вздор. Ни одного доказательства, ни одной прямой улики. Сплошь предположения и ни на чем не основанные догадки. Да, мое подлинное имя - Мари Санфон, но ни один суд мира еще не мог предъявить мне обвинения. Да, на меня часто клеветали, против меня плели козни многочисленные враги, не раз на меня ополчалась сама судьба, но у меня крепкие нервы, и сломить Мари Санфон непросто. Я виновна только в одном - что без памяти полюбила преступника и безумца. Мы тайно обвенчались, я ношу под сердцем его ребенка. Это он, Шарль, настаивал на сохранении нашего брака в тайне. Если мой проступок является преступлением - что ж, я готова предстать перед судом присяжных, но можете быть уверены, мсье доморощенный сыщик, что опытный адвокат развеет все ваши химеры, как дым. Что, собственно, вы можете мне предъявить? То, что в юности я жила в монастыре серых сестер и облегчала муки страждущих? Да, мне случалось делать уколы, ну и что с того? Из-за душевных терзаний, вызванных навязанной мне конспирацией, из-за трудно протекающей беременности я пристрастилась к морфию, но теперь я нашла в себе силы избавиться от этой пагубной привычки. Мой тайный, но, учтите, вполне законный муж настоял, чтобы я отправилась в плавание под вымышленной фамилией. Так появился мифический швейцарский банкир Клебер. Меня очень мучил этот обман, но могла ли я отказать любимому? Я ведь не подозревала о его второй жизни, о его пагубной страсти, наконец, о его безумных планах! 

Шарль сказал, что ему как первому помощнику капитана не пристало брать с собой в плавание супругу, однако пережить разлуку со мной он не в силах и волнуется за здоровье нашего дорогого ребенка, поэтому будет лучше, если я отправлюсь в рейс под вымышленным именем. Что же здесь преступного, спрошу я вас? 

Я видела, что Шарль не в себе, что его одолевают какие-то неведомые мне страсти, но мне, конечно, и в страшном сне не могло привидеться, что это он совершил то кошмарное преступление на рю де Гренель! И я понятия не имела, что он - сын индийского раджи. Для меня шок, что мой будущий ребенок, оказывается, на четверть индиец. Бедный малютка, сын безумца. У меня не вызывает сомнений, что Шарль в последние дни был просто невменяем. Разве мог психически нормальный человек предпринять попытку погубить корабль? Это поступок явно больного человека. Разумеется, я знать не знала об этом бредовом плане!" 

Тут Фандорин перебил ее и с, гнусной усмешечкой спросил: "А ваш плащ, заботливо уложенный в саквояж ?" 

Миссис Клебер - нет, мисс Санфон - то есть, мадам Ренье... Или мадам Багдассар? Я не знаю, как правильно ее называть. Хорошо, пусть остается миссис Клебер - так привычней. Итак, она ответила инквизитору с большим достоинством: "Видимо, муж подготовил все к бегству и собирался разбудить меня в последнюю минуту". 

Фандорин не унимался. "Но ведь вы не спали, - сказал он с высокомерной миной. - Мы проходили по коридору и видели вас. Вы были полностью одеты и даже с шалью на плечах". 

"Да, непонятная тревога лишила меня сна, - ответила миссис Клебер. - Видно, сердце почувствовало неладное... Странный озноб не давал мне согреться, и я набросила шаль. Это преступление?" 

Я был рад видеть, что добровольный прокурор стушевался. А обвиняемая со спокойной уверенностью продолжила: "То, что я якобы пытала другого безумца, мсье Гоша, - это уж вообще за гранью правдоподобия. Я сказала вам правду. Старый болван свихнулся от алчности и угрожал мне смертью. Сама не знаю, как мне удалось все четыре выстрела направить в цель. Но это чистейшая случайность. Должно быть, само Провидение направляло мою руку. Нет, сударь, здесь у вас тоже ничего не выйдет". 

От самодовольства Фандорина не осталось и следа. "Позвольте, - заволновался он. - Но ведь мы нашли платок! Это вы спрятали его под ковер!" 

"Еще одно бездоказательное утверждение, - отрезала миссис Клебер. - Платок, конечно же, спрятал Гош, похитив его у моего бедного мужа. И, несмотря на все ваши мерзкие инсинуации, я благодарна вам, сударь, что вы вернули мне мою собственность". 

С этими словами она спокойно поднялась, подошла к столу и взяла платок! 

"Я - законная супруга законного наследника Изумрудного Раджи, - объявила эта поразительная женщина. - У меня имеется свидетельство о браке. В моем чреве - внук Багдассара. Да, мой покойный муж совершил ряд тяжких преступлений, но какое это имеет отношение ко мне и к нашему наследству ?" 

Тут вскочила мисс Стамп и попыталась выхватить платок у миссис Клебер. 

"Владения и имущество брахмапурского раджи конфискованы британским правительством! - весьма решительно заявила моя соотечественница, и не признать ее правоту было невозможно. - Это означает, что сокровище принадлежит ее величеству королеве Виктории!" 

"Минутку! - вскочил наш добрейший доктор Труффо. - Хоть я и итальянец по рождению, но я гражданин Франции и представляю здесь ее интересы! Сокровища раджи являлись личным достоянием семьи и брахмапурскому княжеству не принадлежали, а стало быть, их конфискация незаконна! Шарль Ренье стал французским гражданином по собственной доброй воле. Он совершил тягчайшее преступление на территории своей страны. Подобное злодеяние, к тому же содеянное в корыстных целях, по законам Французской республики карается отчуждением личного имущества преступника в пользу государства. Отдайте платок, медом! Он принадлежит Франции". И тоже весьма воинственно ухватился за край платка. 

Возникла потовая ситуация, и коварный Фандорин ею воспользовался. С византийской хитростью, присущей его нации, он громко сказал: "Это серьезный вопрос, требующий разбирательства. Позвольте мне как представителю нейтральной державы временно изъять платок, чтобы вы не разорвали его на части. Я положу его вот сюда, пусть он будет на некотором отдалении от конфликтующих сторон". 

С этими словами он забрал платок и отнес его к боковому столику, расположенному у подветренного борта, где окна были закрыты. Позднее вы поймете, любимая Эмили, почему я излагаю вам эти подробности.

Итак, платок, яблоко раздора, пестрым треугольником лежал на боковом столике и переливался золотыми искорками. Фандорин стоял спиной к платку, изображая не то почетный караул, не то охрану. Все мы, остальные, сбились в кучку у обеденного стола. Прибавьте к этому шелест занавесок по наветренному борту, пасмурный свет хмурого дня и неравномерное покачивание пола под ногами. Вот экспозиция финальной сцены. 

"Никто не посмеет отобрать у внука раджи Багдассара то, что принадлежит ему по праву! - подбоченясь, заявила миссис Клебер. - Я бельгийская подданная, и судебное разбирательство будет происходить в Брюсселе. Мне достаточно пообещать, что четверть наследства будет передана на нужды бельгийской благотворительности, и присяжные решат вопрос в мою пользу. Четверть наследства - это одиннадцать миллиардов бельгийских франков, пятилетний доход всего Бельгийского королевства!" 

Мисс Стамп рассмеялась ей в лицо: "Вы недооцениваете Британию, милочка. Неужто вы думаете, что вашей жалкой Бельгии позволят решать судьбу пятидесяти миллионов фунтов? Да на такие деньги мы построим сотню могучих броненосцев и втрое укрепим наш флот, и без того первый в мире! Мы наведем порядок на всей планете?" 

Умная женщина мисс Стамп. Действительно, цивилизация только выиграла бы, если бы такая фантастическая сумма обогатила нашу казну. Ведь Британия - самая передовая и свободная из стран земного шара. Все народы только выиграли бы, если б стали жить по британскому образцу. 

Но мистер Труффо придерживался иного мнения. "Эти полтора миллиарда французских франков позволят Франции не только оправиться от трагических последствий войны с Германией, но и создать самую современную, самую оснащенную армию во всей Европе. Вы, англичане, никогда не были европейцами. Вы островитяне! Интересы Европы вам чужды и непонятны. Мсье де Перье, до недавнего времени второй помощник капитана, а ныне временный командир "Левиафана", не допустит, чтобы платок попал к англичанам. Я немедленно приведу сюда господина де Перье, и он поместит платок в сейф капитанской каюты!" 

Затем все заговорили в голос, пытаясь друг друга перекричать, и развоевавшийся доктор даже посмел толкнуть меня в грудь, а миссис Клебер лягнула мисс Стамп в щиколотку. 

Тогда Фандорин взял со стола тарелку и с грохотом расколотил ее об пол. Все потрясение уставились на него, а хитрый византиец сказал: "Так мы нашей проблемы не решим. Вы чересчур разгорячились, дамы и господа. Предлагаю проветрить салон - что-то стало душновато". 

Он подошел к окнам подветренного борта и стал открывать их одно за другим. Когда Фандорин распахнул раму окна, расположенного над боковым столиком, где лежал платок, произошло неожиданное: подхваченная сквозняком, легчайшая ткань колыхнулась, затрепыхалась и вдруг взлетела в воздух. Под всеобщий вопль шелковый треугольник проплыл над палубой, два раза качнулся над бортовыми перилами - словно помахал нам на прощанье - и, плавно снижаясь, понесся вдаль. Все завороженно провожали взглядом этот неспешный полет, пока он не завершился где-то среди ленивых беловерхих волн. 

"Как я неловок, - произнес Фандорин в наступившем гробовом молчании. - Сколько денег утонуло! Теперь ни Британия, ни Франция не смогут диктовать миру свою волю. Какое несчастье для цивилизации. А ведь это целых полмиллиарда рублей. Хватило бы, чтобы Россия выплатила весь свой внешний д-долг". 

А дальше произошло вот что. 

Миссис Клебер издала диковинный свистяще-шипящий звук, от которого у меня по коже пробежали мурашки, схватила со стола фруктовый нож и с неописуемым проворством кинулась на русского. Неожиданная атака застала его врасплох. Тупое серебряное лезвие рассекло воздух и вонзилось Фандорину чуть ниже ключицы, но. кажется, неглубоко. Белая сорочка дипломата окрасилась кровью. Первая моя мысль была: Бог все-таки есть и Он карает негодяев. Опешив, подлый византиец шарахнулся в сторону, но разъяренная фурия не удовлетворилась нанесенным ущербом и. ухватив рукоятку покрепче, вновь занесла руку для удара. 

И здесь всех удивил наш японец, не принимавший участия в дискуссии и вообще до сего момента державшийся незаметно. Он подскочил вверх чуть ли не до потолка, истошно и гортанно вскричал по-орлиному и, еще не коснувшись пола, ударил миссис Клебер носком ботинка по запястью! Этакого трюка мне не доводилось видеть и в итальянском цирке! 

Фруктовый нож отлетел в сторону, японец приземлился на корточки, а миссис Клебер с перекощенным лицом попятилась назад, держась левой рукой за ушибленное запястье. 

Однако она и не подумала отступиться от своего кровожадного намерения! Ударившись спиной о напольные часы (я писал вам об этом монстре), она вдруг согнулась пополам и приподняла подол платья. Уж на что я был ошеломлен быстрой сменой событий, но это было чересчур! Я увидел (простите, милая Эмили, что пишу об этом) лодыжку, обтянутую черным шелковым чулком, оборку розовых панталон, а в следующий миг миссис Клебер снова распрямилась, и в ее левой руке оказался невесть откуда взявшийся пистолет. Он был двуствольный, очень маленький, с перламутровой отделкой. 

Я не смею повторить Вам слово в слово, что именно сказала эта особа Фандорину, да Вы наверняка и не знаете подобных выражений. Общий же смысл речи очень энергичной и экспрессивной, сводился к тому, что "поганый извращенец" (я употребляю эвфемизм, ибо миссис Клебер выразилась более грубо) заплатит за свой подлый фокус жизнью. "Но сначала я обезврежу эту ядовитую желтую гадину!" - крикнула будущая мать и, сделав шаг вперед, выстрелила в мистера Аоно. Тот упал навзничь и глухо застонал. 

Миссис Клебер шагнула еще раз и направила свой пистолетик прямо в лицо Фандорину. "Я, действительно, стреляю без промаха, - процедила она. - И влеплю тебе свинец прямо между хорошеньких глазок". 

Русский стоял, зажав ладонью расплывающееся по рубашке красное пятно. Не могу сказать, чтобы он трясся от страха, но был бледен. 

Корабль качнуло сильней обычного - в борт ударила большая волна, и я увидел, как уродливая махина Биг-Бена кренится, кренится и... обрушивается прямо на миссис Клебер? Глухой удар твердого дерева о затылок, и эта неугомонная женщина рухнула ничком на пол, придавленная тяжестью дубовой башни. 

Все бросились к мистеру Аоно, лежавшему с простреленной грудью. Он был в сознании и все силился встать, но доктор Труффо присел рядом на корточки и насильно уложил раненого, обхватив его за плечи. Разрезав одежду, врач осмотрел входное отверстие и нахмурился. 

"Нисего, - тихо произнес японец сквозь стиснутые зубы. - Регкое задето совсем тють-тють". 

"А пуля? - встревоженно спросил Труффо. - Вы ее чувствуете, коллега? Где она?" 

"Мне казется, пуря застряра в правой ропатке, - ответил мистер Аоно и с восхитившим меня хладнокровием прибавил. - Ревая низняя доря. Вам придется дорбить кость со спины. Это осень трудно. Просу меня извинить за такое неудобство". 

Тут Фандорин произнес загадочную фразу. Склонившись к раненому, он тихо сказал: "Ну вот. Аоно-сан, ваша мечта и сбылась - теперь вы мой ондзин. Бесплатные уроки японского, к сожалению, отменяются". 

Однако мистер Аоно эту тарабарщину, кажется, отлично понял и раздвинул побелевшие губы в слабой улыбке. 

Когда матросы унесли перебинтованного японского джентльмена на носилках, доктор занялся миссис Клебер. 

К изрядному нашему удивлению выяснилось, что деревянная колода не проломила ей череп, а лишь набила шишку. Мы кое-как вынули оглушенную преступницу из-под лондонской достопримечательности и перенесли в кресло. 

"Боюсь, плод не выживет после такого шока, - вздохнула миссис Труффо. - А ведь бедный малютка не виноват в прегрешениях своей матери". 

"Ничего с малюткой не случится, - уверил ее супруг. - Эта... особь обладает такой живучестью, что наверняка родит здорового ребенка, причем легко и в срок". 

Фандорин присовокупил с покоробившим меня цинизмом: "Есть основания надеяться, что роды произойдут в тюремном лазарете". 

"Страшно подумать, что родится из этого чрева", - содрогнувшись, произнесла мисс Стамп. 

"Во всяком случае, беременность спасет ее от гильотины", - заметил доктор. 

"Или от виселицы", - усмехнулась мисс Стамп, напомнив нам об ожесточенной дискуссии, некогда развернувшейся между комиссаром Гошем и инспектором Джексоном. 

"Максимум того, что ей грозит - небольшой тюремный срок за покушение на убийство господина Аоно, - кисло молвил Фандорин. - Да и то найдутся смягчающие обстоятельства: аффект, потрясение, та же беременность. Больше ничего доказать не удастся - она блестяще нам это продемонстрировала. Уверяю вас, очень скоро Мари Санфон снова окажется на свободе". 

Странно, но никто из нас не говорил о платке, словно его и не было вовсе, словно вслед за ярким шелковым лоскутом ветер унес в небытие не только сто британских броненосцев и французский revanche, но и болезненный дурман, окутывавший умы и души. 

Фандорин остановился возле поверженного Биг-Бена, которому теперь был прямой путь на свалку: стекло разбито, механизм испорчен, дубовая панель треснула сверху донизу. 

"Славные часы, - сказал русский, лишний раз подтвердив тот общеизвестный факт, что славяне начисто лишены художественного вкуса. - Непременно починю их и возьму с собой". 

"Левиафан" мощно загудел, должно быть, приветствуя встречное судно, и я стал думать о том, что скоро, очень скоро, через каких-нибудь две-три недели, я прибуду на Таити и мы снова встретимся, моя обожаемая женушка. Это единственное, что имеет значение и смысл. Все остальное - пар, туман, химера. 

Мы будем вместе и будем счастливы - там, на райском острове, где всегда сияет солнце. 

В ожидании этого радостного дня, 

Остаюсь нежно любящий Вас