Апрель

Апрель

Автор: Замятин Е.И.

На улице солнце. Дорога просохла. Вьется апрельская легкая пыль. И так сладко-больно глядеть на первую пыль, что может даже слеза застить глаз. А может, и так это - облако мимо летит, и никакой нету слезы, что, правда, за глупости такие! 

А больших - это, вот, да: больших Насте жалко, уж наверно не могут они понять, что за сласть - сидеть вот и на первую пыль глядеть. Настя, будь ее воля, день бы целехонек тут на окне просидела, да дела, нельзя: одеваться, в гимназию идти - книги - шляпа... А вчера он про шляпу сказал: 

- От вашей шляпы одни фикции болтаются: пора бы ее в печку. 

А ну ее, правда! И - шляпу под стол, золотую косу - через плечо, вниз по ступенькам, через две, через три. 

У ворот - липа, листьев нету еще, так только - дымка зеленая, повитая солнцем. А под липой - он стоит: чуть пробились усы, и любимое у него слово - фикция. Каждый день стоит тут и ждет. И каждый день воробьенком бьется сердце у Насти. Потому что ни разу еще не объяснялся он, и как знать - может, сегодня-то вот и... А тут еще вчера пари это Настя ему проиграла - за то, что спросили, а двойки он все-таки не получил. Мало ли, что он теперь может потребовать? 

Настю провожал всегда Коля до старых городских, от зеленого мха корявых ворот. Тут, прощаясь, Коля вспомнил случайно - совершенно случайно: 

- Ах, да, пари-то мое ведь? Во-от, чуть не забыл! Держит Настину руку, не отпускает, покраснел весь, голос чужой стал, басовитый - со страху: 

- Я могу... потребовать. Я ни при чем, вы сами зачем затеяли... 

Духу набрал - и головой в воду - ух! 

- ...И вот хочу вас теперь поцеловать, и вы должны, потому что пари, а то - подло. 

Нагнулся к Насте. Повторенный эхом - нежный, чуть слышный звук. И... Настя ни чуточки даже не осердилась. Ну, хотела же, правда - хотела, и увернуться тоже хотела, а вышло: не увернулась, а может быть, даже... Глаза Настя на минуточку малую закрыла, под ногами качнулось. Да, наверное, знаете, видели - вихорьки такие в апреле на улицах бывают: маленький, прозрачный закружился, и уж глядь - оторвался от земли - и к небу. Вот и Настя теперь летит так и не знает: где, когда, что... 

Глаза открыла - очень плохо все видно. И не понять: куда Коля девался и откуда взялась - стоит Алексевна перед Настей. 

- А-а, Настенька, здра-аствуй, милая, здравствуй! Что же это, с кавалерами-то уж на улице стала теперь целоваться? Вот оно ка-ак? Так-так-так. 

А сама все ближе подвигается, и видать уж волосы на подбородке у Алексевны - на бородавках - трясутся от радости. 

- Ах ты, б-бесстыдница, ах-ах-ах, а? Вот погоди: вот мамаше просвирочку заздравную отнесу, я ее - про дочку-то ее обрадую... 

...Что - говорить? Что толку просить? Алексевну-то? Старую девку-то эту? Да разве ее упросишь? 

В гимназии забудется все на минуту, закружится, пропадет в веселом весеннем шуме. Такое ведь за окном солнце. И вдруг - бледнее день, и клонится, вянет Настина голова. 

"Об этом - о самом моем... Об этом - будут вслух? О!" 

Звонок. Конец. Но домой нельзя еще идти: дождь. Столпились все внизу, в раздевальной, открыли окно в сад. 

Там - зеленое притихло все, испугалось: а ну-ка вдруг конец веселому маю, солнцу - конец? Нависло-потемнело. 

А Настя - о своем: 

"Как все быстро это вышло и просто. Должно быть, все ужасное - просто". 

Вдруг как запрыгают светлые капли, как засверкают. То-то потеха! Набросились на зеленое, шумят, шебаршат: буйную какую-то школу ребятенок выпустили на перемену - и они подняли веселый содом. 

И опять смотрит солнце - еще яснее: умылось. Апрельские слезы - недолги. 

Дома. В передней - противные Алексевны калоши глубоченные и шугайка висит, рыжая. Значит... 

Мать вышла Насте навстречу - с низким поклоном: 

- Пожа-алуй, дочка дорогая, пожалуй, любезная! 

И начинается. Все, до последнего - и как же ее стыд не зазрит! - все рассказывает, подхихикивает Алексевна. Настя к стене прислонилась, руки - за спину. "Господи, помоги, Господи... А Коля - говорил, что не верит уже и что надо выйти из детских рамок. Нет, Господи, нет, помоги!" 

Мать зажигает новую папиросу: 

- Ну, что же, правду сказывает Алексевна-то? А? 

- Пра... правду,- сгорела вся Настя, но глаз не опустила. 

- Правду, а? Сознается, глаза еще пялит, а? Да если ты с этих пор... Что же из тебя выйдет-то? Господи-батюшки, наградил ты меня! 

Алексевна главой покивает, вздыхает, гладит бархатный свой ридикюлец: о-хо-хо-хо! 

- ...А этого, героя твоего - я его юбошничать отучу-у,- мать стучит мослаком по столу,- я его отучу-у! Нынче же вечером вот поеду - и директору реальному все расскажу. Попрут - так ему и надо: не юбошничай. 

Нет, вот оно когда - ужасное-то... Очень тихо Настя сказала: 

- Хорошо. Если ты, правда - директору, то я знаю, что сделаю... 

Что же: только посильней перевеситься за окно - и вся недолга. Небось тогда мать пожалеет, да уж... 

- Каково? Она ж еще смеет грозить? Пошла си-ю мину-ту в мою комнату, и чтоб шагу не смела. Удерет? Ну, не-ет, чтоб не удрала... Да ты, никак, Алексевнушка, уж уходишь? Ну, прощай, прощай, спасибо. В воскресенье-то, обедать, гляди, не забудь. 

...Чтобы не удрала дрянь-девчонка, отобрала мать у Насти чулки-башмаки и в комод их приперла. 

Одна осталась, села Настя на кровать, согнулась, тоненькая, в три погибели, спрятала слезы в подушку. 

"Как все ужасно, как все стыдно. Если правда - директору, так ведь это же... Ну, его хоть, по крайней мере, так - босого - не запрут. Вот ведь, не зря он говорил о неравноправии девочек с мужчинами... Вот, отсутствие демократического строя, неравноправие - вот теперь и сиди без чулок, позорно". 

Почему так обернулось - неизвестно, но только самое сейчас горькое Насте: без чулок, босиком. Ноги под платье запрятала, плачет и плачет, и конца-краю нет Настину горю... 

По белой занавеске ползет вверх любопытное солнце. Нашарило прогалок, пробралось внутрь. Золотым сиянием напитало розовое Настино ухо. Слезло - рядом с золотом волос легло на подушке на мокрой, досуха выпило Настины слезы. 

Настя поглубже засунула руки под подушку: там очень хорошо, прохладно. Улеглась поудобней. 

Ах, если бы она была красавица, бледная - и глаза бы... Колю, впрочем, любила бы все так же. А зато уж большим бы этим - уж им бы показа-а-ла! Глаза бы так вот сощурить: "Целовалась? Да, целовалась. Да, хочу вот - и буду, и все..." 

А потом бы уйти и жить с Колей. И с рабочими. И вот, вечером они собираются на заговор в нашей комнате. "А-а, вы, стало быть, его жена?" - "Да, я жена".- "Ну, значит, мы при вас можем..." И очень хорошо и весело. 

...А их еще больше. Схватили ее за руки - и через все комнаты. Только лампу у папы не разбили бы в кабинете. Трах, готово! Ну, вот, ну, вот! Господи, ведь говорила же! Вот и сиди в теми. 

- В теми. Посадили, так и есть - посадили в гимназический подвал. Вот, ведь всегда боялась мимо ходить. 

И теперь так далеко - голоса сверху: 

- Настюша! Настюшенька! 

"Это няня. Милая, няня, я тут, спаси же меня, я тут..." 

- Настюшенька-а! Да ты что же это? Наплакалась - да и заснула, милуша? 

Милая няня - обнять бы: спасла от страшного сна. Но за нянькой - мать. Всю ужасную свою жизнь вспомнила Настя, от няньки отвернулась. 

- И вовсе не спала, оставь, пожалуйста. 

Нянька на столик у кровати поставила тарелки: обед. Такое уж положенье - наказанным холодный обед. 

- Ешь,- говорит мать,- нечего фордыбачить-то. 

- Напрасно беспокоились. И не подумаю. 

- Ну, была бы честь предложена. Катерина, уноси. 

Сокрушенно качая головой, нянька уносит тарелки обратно. 

А есть - Насте хочется до того, что... Ну, хоть бы хлеба корочку! Настя кричит вдогонку: 

- Постой, постой-ка, вот что...- проглотила слюну, еле-еле одолела себя, но одолела.- Нет, я не то, не хочу. Я... да, врт что: принеси мне книги, нянька, в ремнях которые, ну, да - в передней. 

Ведь вот еще дело-то какое: вызвалась завтра Настя поправляться по истории, завтра последний день. А какая уж тебе тут учеба, когда одно в голове: поедет мать - и скажет директору, поедет - и скажет. И тогда... 

Перевертывает Настя страницу. А что, бишь, это было - о чем на той-то? Как будто и не читала. Только всего и вспоминается: внизу страницы, в уголку, треугольник нарисован, в треугольнике - глаза и рот, и приделаны удивительные усы. 

Мать сидит тут же в кресле, с закрытыми глазами. Вот вынула синий флакон, нюхает, морщится. 

"Мигрень, ага? Так тебе и надо, так и надо! Это за то, что..." 

И вдруг роняет Настя книгу - снизу звонко кличет голос: 

- Настя, вы тут, а? Идите - в крокет играть. Тишь. Слышит Настя - бьет сердце в набат. Не шевельнется. 

- Да идите же! Ну, чего, в самом деле, не притворятесь, я же видал вас в окне. 

Колыхнул занавеску ветер вечерний. Нет, нет, не надо туда, не глядеть... Ухватилась Настя в книге за чужое, колючее какое-то, слово. Верцингеторикс, Верцингеторикс. Десять, двадцать, сорок Верцингеториксов. А снизу: 

- Вы даже говорить не хотите? Ну, я в последний раз... 

"Коля, милый, да хочу же. Коля, хочу!" - кричит Настя неслышно. И опять: Верцингеторикс, Верцингеторикс, Верцингеторикс. 

Еще минуту - еще минуту глядит Коля снизу в окно. А-а... Она молчит? Значит, все это и что утром нынче было, все - фикция? Ну, хорошо же, ну хорошо! 

Хохочет Коля нарочно громко и идет к красному колу, к Варюше. Очень уж курбастенькая она, Варюша,- тумбочка, правда. Все равно, пусть. 

- Будем, Варюша, с вами играть. Не вечно же быть врагами. Да и кроме того, от ненависти ведь один только шаг до... 

Заливается на верхах курбастенькая Варюша, смеется Коля. Играют. Все - слышно - все до капельки слышно наверху. 

"Ему все равно, ему весело. Верцингеторикс, Верцингеторикс. Все кончено, все". 

Солнце ушло. Небо - пустое, конца нет пустоте. Темно веет ветер закатный. 

Перед уходом - мать зажгла лампу: кончен день. Но не радует Настю и материн уход: ведь кончен же апрельский светлый день, кончен! 

И страшнее всего: сейчас велит лошадь запречь, поедет мать к директору реальному... Ну как же теперь, как? 

- Ко-оля, Ко-оля! 

Никого на дворе. В потухающее небо врезана черная, голая еще ветка. И такая печаль от ветки этой, что хочется Насте... 

Но справа из-за угла - веселый визг. Да, это она, курбастая, а за нею... А за нею - вдогонку - Коля. Ой, зачем же он, зачем он? 

Догнал, ухватил - и туда, под темный навес - и... Под навесом темно. 

Чуть-чуть вот нажмет еще Настя зубы - и кажется, хрупнут, и рот будет полон жемчужных крох. 

"Теперь надо... теперь уж пора, все равно". 

Глянула Настя вниз. Так близко белеют плиты. Страшно, в-в-в... И жаль. Чего? Себя? Или ясной весны? 

Все равно. Это надо. Ну, подождать, пока стемнеет. И еще сказать сначала ему, предупредить, что мать... 

И тихим, сломленным голосом Настя зовет: 

- Коля! 

Не сразу, нарочно-лениво, подходит он к окну. 

- Вы? Ах, вы, Настя? Я задержал вас, простите, мы... мы играем. 

Крепче держится Настя за подоконник. 

- Я ничего, Коля - я только... Ведь мать сейчас поедет... Она хотела сказать вашему директору про сегодняшнее утро. 

И теплится Настя: "Вот, услышит он сейчас: утро - и вспомнит, и все будет..." 

- Сегодняшнее утро? Вот пустяки-то! - Коля смеется. "Пустяки? Господи, это пустяки!" 

- А ваша мать с мопсом уехала, я видал. Ни к какому, значит, не к директору, а кататься. С мопсом-то - к директору? Хо! 

Настя задернула занавеску. Стыд-стыд - стыд! И хуже всего, что мать - с мопсом... 

Но смиряет себя: теперь, как перед причастием, надо простить. И его тоже. Потом - подождать, пока совсем стемнеет... 

И стоя за занавеской - Настя шепчет: 

- Милый Коля, я тебя прощаю. Господи, помоги простить, помоги все простить! 

Драгоценная, прозрачная, спускается ночь за окном, тонкая, гнется, тонкая - без теней, без шепота листьев. Нежно-зеленая трава затуманивается грустью, чуть-чуть лиловеет. Страшно деревьям шевельнуться: не поцарапать бы голою веткой прозрачное небо. В сумраке улицы где-то мальчишки кричат звонкими голосами, доигрывают в бабки на просохшей за день дорожке, приглядываются к чуть видным, белым на земле и звенят битками. На минуту замолкли - и совсем тихо, прозрачно. 

И останавливаются на улице двое идущих под руку. Неведомо, кто они: в апрельскую ночь мало ли бродит околдованных? Останавливаются двое неведомых: сил нету дальше идти - так хорошо. Смотрят на белые, далекой зарей чуть алеющие дома с раскрытыми окнами. Сил нет: садятся наземь, проводят по траве ненароком - и вот мокрые руки - в апрельской росе. Так хорошо приложить к горячим щекам... 

Неясно и нежно зовет мальчика ночь. Выходит из дому,- там зажгли уж огни. Вдыхает отраву апрельских рос. Минутку стоит так, пьянея. Протирает застланные странным туманом глаза, бежит к Настиному окну, спотыкается, протягивает вверх руки и зовет, ему кажется - один он и слышит: 

- Настя! Настя же! 

Настя вздрагивает, поднимается с подушки. 

- Настя. Вот, я стану на колени, хочешь? Я стал. Только не молчи, не молчи. Ведь я тебя лю-люблю... А то, что я сделал. 

Снова жить - бросилась Настя к окну. Хлынула теплая волна слез, затопила. 

- Мама меня... И вы - и вы - еще... А мне завтра попра... поправляться... 

И катятся между пальцев - катятся драгоценным жемчугом слезы, падают вниз. 

- Настя! Милая! Вот, ведь я знаю, знаю же, если бы я был с тобой, ты бы простила, ведь я бы тебя, ведь я бы... не знаю что! 

Где-то сзади открыли окно, глядят и смеются. Ну и пусть, ничего сейчас не стыдно, все для Коли - фикция, и не встанет он с белеющих каменных плит. 

Со слезами Настя мешает смех, вся нагибается из окна вниз, протягивает руки: 

- Милый мой... Нет, не достану, не могу тебя достать! 

Секунду молчит. Увидела: наклонились сверху над ней неяркие, весенние звезды. Обрадовалась, вспомнила: 

- Коля, а ты знаешь? Ведь я хотела за тебя броситься вниз, вот сюда. Теперь бы уж бросилась. Звезды, погляди... 

Из открытого напротив окна - смеются. Ах, пусть смеются: они не понимают, большие, не могут, бедные, понять. 

1912