Софокл (496—405 гг. до н. э.)

Софокл (496—405 гг. до н. э.)

Софокл был любимым драматургом V в. до н. э.; его трагедии даже двадцать раз занимали первое место. Писатель имел и общественные обязанности: он был избран стратегом, председателем коллегии казначеев, жрецом бога Асклепия. В молодости Софокл сам играл в своих драмах, но у него быстро ослабел голос, и после этого он на орхестру уже больше не выходил. Он написал около 120 трагедий, из которых сохранилось семь: "Аякс", "Антигона", "Трахинянки", "Филоктет", "Электра", "Царь Эдип", "Эдип в Колоне".

По всеобщему признанию, трагедии Софокла называются нормативными, потому что они изображают идеал, норму, человека, по Аристотелю, таким, каким он должен быть (Poet. 1060b). Его герои — это выражение идеи калокагатии, особенно популярной в V в. до н. э.

В трагедии "Антигона" сталкиваются Антигона, защищающая вечные обычаи человеческого рода, и владыка Креонт, издающий приказы по своему усмотрению. После того как во время поединка погибли оба сына Эдипа, Креонт приказывает похоронить Этеокла так, как подобает, а тело Полиника выбросить, потому что царевич напал на Фивы:

"...край свой и богов отчизны

Вернувшись из изгнанья, сжечь хотел

Дотла и братскою упиться кровью".

(199—202).

(Софокл. Антигона. / Античная драма. М., 1970. Здесь и далее пер. С. Шервинского и Н. Познякова).

Креонт уверен, что он рассуждает ясно и разумно: гражданин должен думать об интересах своего полиса: кто предан городу, тот будет почтен и живой, и мертвый (209—210), а враг и после смерти остается врагом (522). Для Креонта самое главное — порядок и дисциплина, анархия губит государства, граждане должны исполнять законы (661—680). "И все ж его ты преступить дерзнула?" — спрашивает он у Антигоны, осмелившейся нарушить его приказ и выполнить похоронные обряды у тела брата (449). Ответ Антигоны ломает логику утверждений Креонта: руководствуясь своим разумом, человек может придумать всяческие законоположения, не соответствующие вечным обычаям человеческого рода, данным богами. Антигона подчеркивает, что такие указания являются лишь временными приказами:

Не Зевс его мне объявил, не Правда,

Живущая с подземными богами

И людям предписавшая законы. 

Не знала я, что твой приказ всесилен

И что посмеет человек нарушить

Закон богов, не писаный, но прочный.

Ведь не вчера был создан тот закон, — 

Когда явился он, никто не знает.

(450—457).

Вечные законы Антигона осознает своим любящим сердцем. Она не умеет ненавидеть вместе с другими, она рождена вместе с другими любить (523). Она любила обоих братьев и уверена, что законы Аида одинаковы для них обоих. Креонт не может простить даже мертвого, он продолжает применять к нему те же самые критерии, что и к живому (516—525), считая, что поступает разумно.

Вообще в этой драме много раз встает вопрос, что есть разумно, а что — не разумно, много раз звучат слова "мудрость", "разум", "глупость". Безумную дерзость Антигоны Креонт, Исмена, хор считают глупой (47; 99; 220; 380; 561—562), а сама мужественная девушка уверена: "Коль я глупа, по-твоему, — пожалуй / Я в глупости глупцом обвинена" (471; 557). По мнению Гемона, отец ведет себя безумно, попирая божественные заветы и губя Антигону (755), а Креонт утверждает, что разума нет у Гемона (754). И Антигона, и Креонт — максималисты: оба не признают компромиссов и энергично добиваются своей цели [47, 139]. 

Так кто же прав и на чьей стороне истина? Во времена Софокла были распространены мысли его современника Протагора об относительности истины. Сочинений самого Протагора не сохранилось. Платон так рассказывает об этом софисте: "Так вот, он говорит.., что-де какой мне кажется каждая вещь, такова она для меня и есть" (Plat. Theaet. 152a; Платон. Сочинения в трех томах. Т. 2., М., 1970. Пер. Т. В. Васильевой). Трагедия Софокла "Антигона" противоречит такому положению, утверждая, что истина — это вечные, данные богами обычаи. Прежде всего эту мысль высказываетхор. В первом стасиме хор размышляет над возможностями человека и его местом в мире, говоря, что много в мире удивительных вещей, но самое удивительное — человек, так как он умен и находчив: пускается в плавание по морям, приручил животных, придумал возделывать землю, создал государство, с помощью лекарств лечится от болезней, изготовил для себя самые разные вещи, только перед Аидом человек остается бессильным (322—366). Однако хор отмечает, что разум может вести человека и к добру, и к злу (367). Что хорошо и что плохо, хору ясно: достоин прославления граждан человек, почитающий законы богов и правду, скрепленную клятвами (369), но у очага полиса нет места безнравственному человеку, нарушителю священнго долга (370—375). Осознавая общие принципы морали, хор, к сожалению, энергично их не защищает, а иногда даже немного теряется. Когда прибежавший стражник сообщает, что кто-то похоронил Полиника, хору приходит в голову мысль, что это поступок, вдохновленный богами (278—279), но когда приводят и осуждают Антигону, хор, боясь Креонта, ее не защищает. В то время, когда Креонт не слышит, хор плачет вместе с Антигоной, которую ведут на смерть, и утешает ее, что она умирает в почете и славе (817—818), однако одновременно обнаруживает и двусмысленность своей позиции:

Чтить мертвых — дело благочестья,

Но власть стоящего у власти

Переступать нельзя.

(872—874).

Человек, даже случайно нашедший труп, был обязан его похоронить (Ael. V 14; Scholia in Soph. trag., Lipsiae, 1888, 230—231). После битвы при Марафоне греки собрали и похоронили трупы своих врагов персов. Выигравший битву при Фермопилах персидский царь Ксеркс приказал разрубить и выбросить тело геройски погибшего спартанского царя Леонида. Когда через год греки разбили персов при Платеях, один воин предложил вождю спартанцев Павсанию отомстить персам, не похоронив их верховного полководца. Павсаний ответил, что такой совет его унижает, потому что так поступают только варвары (Hdt. IX 78—79).

Здесь хор выражает сложность конфликта трагедии: для греков классического периода было несомненно ясно, что поругание тела — это грех, а с другой стороны, несоблюдение указаний власти ведет к анархии и разрухе. Человек, даже случайно нашедший труп, был обязан его похоронить (Ael. V 14; Scholia in Soph. trag., Lipsiae, 1888, 230—231). После битвы при Марафоне греки собрали и похоронили трупы своих врагов персов. Выигравший битву при Фермопилах персидский царь Ксеркс приказал разрубить и выбросить тело геройски погибшего спартанского царя Леонида. Когда через год греки разбили персов при Платеях, один воин предложил вождю спартанцев Павсанию отомстить персам, не похоронив их верховного полководца. Павсаний ответил, что такой совет его унижает, потому что так поступают только варвары (Hdt. IX 78—79).Слова вдохновленного богом предсказателя Тиресия помогают хору осознать, что земные властители могут ошибаться. Он начинает уговаривать Креонта отпустить Антигону и похоронить Полиника (1091—1114). Трагедия заканчивается песнью хора, предупреждающей:

И гневить божество недозволено.

(1349).

Истина не относительна, она — ясна, вечна, прочна и неизменна, она — истина данных богами жизненных законов, — как бы полемизируя с софистами, утверждает эта драма Софокла. Защищая это положение, погибает Антигона. Трагедия подчеркивает мужество юной девушки, особенно заметное рядом с трусливой и слабой Исменой, уверяющей сестру, что они, женщины, не одержат верха:

Мы женщинами рождены, и нам

С мужчинами не спорить, — помни это.

(61—62).

Креонт несколько раз повторяет, что Антигона — женщина (следовательно, не права) и нельзя, чтобы победила ее правда (525; 680; 740; 746). Софокл, как видим, защиту священной вечной истины взваливает на плечи девушки и показывает, что та девушка может быть и смела, и сильна. Писатель подчеркивает отвагу Антигоны, выявляя ее трагическое одиночество. В начале драмы ее не поддерживает Исмена, она ничего не знает о попытке Гемона переубедить отца, хор, похвалив ее, все же ее и упрекает. Ей было бы намного легче умереть, услышав из чьих-либо уст, что она абсолютно права, что ее поступок — безупречен. Теперь же одна-одинешенька, одетая в черные одежды, стоит Антигона перед царем, обвиняющим и обрекающим ее на смерть.

В его руках сила и власть, поэтому труднее заметить, что и он тоже трагически одинок. Его одиночество еще страшнее: одиночество Антигоны мнимое, ведь на ее стороне Гемон, Тиресий, хор, только она этого не знает, а Креонт знает, что никто не одобряет его решений и поступков. Креонт не только нападает на других, но и сам постоянно подвергается нападению, пока в конце, потерпев поражение, он не вынужден признать, что не был разумен (1339), что был и есть ничто (1325). Таким образом, эту драму можно считать трагедией не только Антигоны, но и Креонта. Однако роль Креонта, видимо, не представлялась Софоклу значительной или трудной, поскольку властителя играл не протагонист и не второй, а третий актер (Demosth. XIX 247). Хотя Креонт много говорит (он произносит более, чем треть всего текста [45, 74]), его слова произносить не трудно, потому что он весьма односторонний и недалекий защитник, а также последовательный исполнитель своих приказов, которые, как ему кажется, проповедуют и охраняют порядок. Однако Гемон предупреждает отца, что пренебрежение мнением граждан, негибкость, неспособность признать свои ошибки — признаки тирании, не имеющей перспективы (734—739).

В старости вернувшись к тому же самому мифу, Софокл в трагедии "Тиран Эдип", или, как принято переводить, "Царь Эдип", показывает, что могут быть и другие тираны. Эдип в этой трагедии — прекрасный правитель и идеальный гражданин: он все время думает об интересах полиса, живет во благо государства. Когда начался мор, он больше, чем другие фиванцы, мучается и страдает, потому что он беспокоится не только за свою жизнь, но и за всех (60—64). Пришедший к Эдипу просить о помощи жрец Зевса узнает, что Эдип уже позаботился послать Креонта в Дельфы спросить Аполлона, как избавиться от напасти. Когда же прорицатель Тиресий сказал, что разгадка Эдипом загадки сфинкса была началом гибели его самого, Эдип не колеблясь ответил: "Я город спас, о прочем не забочусь" (443). Жители Фив благодарны Эдипу за победу над сфинксом, почитают его за заботу о делах города, спешат к нему, когда приходит новое несчастье. "С бессмертными тебя я не равняю, — / Как и они, прибегшие к тебе, — / Но первым человеком в бедах жизни / Считаю и в общении с богами", — говорит жрец Зевса, пришедший вместе с народом к Эдипу (34). Таким образом, Эдип считает себя и считается другими счастливым человеком. К сожалению, в трагедии все тотчас переворачивается вверх ногами, счастье Эдипа заканчивается, и в конце драмы хор предупреждает:

Значит, смертным надо помнить о последнем нашем дне,

И назвать счастливым можно, очевидно, лишь того, 

Кто достиг предела жизни, в ней несчастий не познав.

(1528—1530).

Софокл здесь повторяет популярную в V в. до н. э. мысль, которая легла в основу легенды о мудреце Солоне (Hdt. I 30—86). Он сказал царю Лидии Крезу, что о счастье человека нельзя судить до тех пор, пока жизнь этого человека не закончится, потому что в одно мгновение его счастье может разбиться. Софокл не подчеркивает того, что причина такого изменения — судьба [43, 18—29; 45, 204—205], хотя этот миф очень удобен для пропаганды мысли, что от судьбы не убежишь: исполняются предсказания, данные Аполлоном и Лаю, и Эдипу. На вопрос, почему Эдип стал несчастным, трагедия Софокла отвечает: потому, что он человек. Простой смертный, пусть даже такой умный и могущественный, как Эдип, не может предвидеть последствий своих поступков, не знает результата своих действий. Хотя в прологе жрец говорит, что удача и счастье сопровождают решения опытного мужа (44), драма показывает ошибочность такого убеждения. Эдип все время стремится к знанию. Услышав, что Полиб и Меропа не его родители, справшивает об этом у них прямо. Когда же они успокаивают его, что такие слова — это клевета злых людей, он не унимается, а тайно отправляется в Дельфы спросить Аполлона (778—793). Оракул предсказывает страшное будущее, но эта весть ничего не значит для Эдипа, не направляет его на правильный путь, потому что знание бесконечно, потому что знание человека всегда ограничено, частично, оно ошибочно, посколько опирается на земной опыт. Истинное знание — это знание бога и прорицателя Тиресия, находящегося под покровительством бога. Только бог всезнающ, а люди, хотя и узнают все больше (как Эдип), хотя исследуют, осматривают, слепы (греч. "теория" — учение, исследование, познание, восходит к глаголу "теастаи"— видеть; таким образом, знание есть видение). [16, 77].

Истинному знанию глаза не нужны. Прорицатель Тиресий слеп, но он видит истину, Тиресий, "который дружен с правдой, как никто" (299), а зрячий Эдип ее не видит, следовательно, он слеп. "Хоть зорок ты, а бед своих не видишь", — говорит ему Тиресий (413). В трагедии много раз звучат слова "слепой", "зрячий", "видеть" (84; 299; 302; 324; 348; 371; 374; 375; 389; 411—412; 419; 454; 528; 532; 690; 747). В конце драмы Эдип выкалывает себе глаза, наказывая себя за доверие к информации, которую дает главный орган опыта и исследования. Это указывает на определенное его прозрение. Он хотел бы быть еще и глухим (1386—1389). До этого Эдип насмехался над слепотой Тиресия, думая, что незрячий не может знать истины и несет вздор. "В тебе угас и слух, и взор, и разум", — говорит он прорицателю (371).

Иокасте тоже кажется, что все знахари и прорицатели говорят неправду. Она думает, что прорицание, данное Лаю, не исполнилось, а когда становится известным, что Полиб умер не своей смертью, царица уверена, что не исполнятся и предсказанные Эдипу вещи. Однако, упорно отрицая справедливость предсказаний, Иокаста первой понимает, что она была не права (1060—1061). Истина божественного знания иногда может озарить и сознание простого, маленького человека. Так случилось с Эдипом, когда он разгадал загадку сфинкса. Однако человек не должен терять голову из-за проблеска милости бога. У отгадавшего загадку Эдипа закружилась голова, он забыл о предсказании и не подумал, что человек, убитый им на перекрестке, мог быть его отцом, а царица годится ему в матери, он начал слишком доверять своему разуму и гордиться им (390—398; 441; 549), начал думать, что он сын Судьбы (1080). Видя это, хор поет: "Гордыней порожден тиран" (873).

Софокл показывает, что идеальный правитель Эдип имеет и черты единовластного тирана. Когда Аполлон дал совет избавиться от убийцы Лая, Эдипу приходит в голову логичный, но характерный для тирана вопрос: кому выгодно убить Лая? Он сам себе отвечает: собирающемуся занять трон заговорщику. Совершить это тогда ему помешал сфинкс, однако заговор может быть опасен и для него, нынешнего властителя. Он начинает подозревать Креонта и даже Тиресия. Такая подозрительность роднит Эдипа с Креонтом "Антигоны", которому везде мерещится заговор. Аристотель (Polit. V 1313b) впоследствии укажет, что подозрительность — одна из черт тирана. Эта черта характера Эдипа показывает, что он не мудрец, каким себя представляет, а только простой человечишко, некогда богом одаренный проблеском света мудрости.

Неизвестно, было ли уже известно к тому времени знаменитое положение Сократа "Я знаю, что я ничего не знаю", но мысль трагедии Софокла "Царь Эдип" похожа: знание человека ограниченно, частично, несовершенно. С другой стороны, Софокл подчеркивает что для человека истинное знание не есть удовольствие и счастье. Первые слова вышедшего на орхестру Тересия таковы: "Увы! Как страшно знать, когда от знанья / Нет пользы нам!" (316). В конце трагедии мы видим, что знание приносит Эдипу физические и моральные страдания. Не даром Тиресий в начале драмы старается оградить Эдипа от этого знания (316—375). То же самое позднее делает и осознавшая правду Иокаста (1056—1072).

Из обзора этих двух трагедий Софокла видно, что драматург решает конфликт иначе, нежели Эсхил. Здесь нет никаких компромиссов: столкнувшийся с противоположной силой нормативный герой побеждает. Если он гибнет, все равно побеждают его принципы, его правда. В "Антигоне" побеждает правда Антигоны. В трагедии "Царь Эдип" Эдип борется со своим незнанием и одолевает его, переходя, по словам М. Хайдеггера [11, 81], от иллюзорного знания к истине своего бытия. В начале трагедии он не знает, почему в Фивах начался мор. Когда Креонт приносит ответ Дельфийского оракула, что причина напасти — пребывание в городе убийцы Лая, Эдип старается узнать, кто убил Лая, и начинает упорно углубляться в тайну своего рождения. В конце трагедии он узнает, чей он сын, отец, муж, осознает свои возможности, а также найстойчивость в достижении цели.

Хоры трагедий Софокла прозвучали в середине V в. до н. э., во времена наивысшего расцвета Афин, когда общественным идеалом стал гармоничный челосек. Понятие калокагатии в то время утратило сословный оттенок, уже не было идеалом только аристократов, стало целью воспитания, образования и развития всех афинян. Такого человека, доблестного и красивого, совершенного физически и духовно, живущего честно и честно умирающего, никогда не отказывающегося от своих принципов и всегда побеждающего, и выодит Софокл в своих произведениях, выражая тем самым твердую веру в справедливый мировой порядок и победу истины.