Первое киевское княжение Юрия Долгорукого (1149 - 1150)

Первое киевское княжение Юрия Долгорукого (1149 - 1150)

Карпов А. Ю. 

"Всех нас старей отец твой" 

История военного противостояния Изяслава Мстиславича и Юрия Долгорукого напоминает сильно раскачивающиеся качели. Успех одной стороны неизбежно сменялся успехом другой, и чем выше возносился победитель, тем более крутым оказывалось его последующее падение. Причем амплитуда и частота колебаний постоянно росли. 

Непосредственным поводом для начала новой войны между дядей и племянником стало событие, можно сказать, частного порядка — ссора князя Изяслава Мстиславича с нашедшим у него пристанище сыном Юрия Долгорукого Ростиславом. По возвращении из суздальского похода Изяслав получил сведения о том, что Ростислав Юрьевич в его отсутствие злоумышлял против него: подговаривал киевлян и берендеев и готовился, если бы "Бог отцу его помог", захватить в Киеве весь "дом" князя Изяслава — его брата Владимира, жену и сына. "А пусти и к отцю, — убеждали Изяслава доброхоты, — то твои ворог. Держиши [его] на свою голову". 

Трудно сказать, был ли это наговор, или Ростислав действительно готовил в Киеве переворот в пользу отца. Суздальский летописец вполне определенно обвинял неких киевских мужей, которым "дьявол… вложи… в сердце" слова клеветы в адрес князя. Однако сам Ростислав позднее, уже прибыв в Суздаль, сообщал отцу, что "вся Русская земля" и "черные клобуки" готовы принять его в качестве князя — очень похоже, что осведомленность его в этом вопросе была не случайной: Ростислав по крайней мере прощупывал почву относительно возможного перехода киевлян и обитателей Поросья на сторону Юрия Долгорукого, а может быть, и в самом деле пытался поспособствовать этому переходу. 

Во всяком случае, Изяслав поверил обвинениям против своего двоюродного брата. В то время он пребывал на острове на Днепре, напротив киевского Выдубицкого Михайловского монастыря. Изяслав призвал Юрьевича к себе и стал выговаривать ему за неблагодарность: "Ты еси ко мне от отца пришел, оже отець тя приобидил… яз же тя приях в правду, яко достоиного брата своего, и волость ти есмь дал… Ты же еси, брате, удумал был тако: оже на мя Бог отцю твоему помогл, и тобе было, въехавши в Киев, брата моего яти, и сына моего, и жена моя, и дом мои взяти". Ростислав пытался оправдаться, отрицал всё ("ако ни в уме своем, ни на сердце ми того не было"), требовал разбирательства и "очной ставки" с клеветниками: "Пакы ли на мя кто молвить, князь ли которыи, а се я к нему; мужь ли которыи, в хрестьяных или в поганых, а ты мене стареи, а ты мя с ним и суди". Но все было тщетно. Изяслав от разбирательства отказался, побоявшись, что Ростислав хочет его попросту "заворожити", то есть рассорить, как с "хрестьяными" (русскими), так и с "погаными" ("черными клобуками"). "А ныне я того тобе не творю, — вынес он окончательное решение, — но поиди к своему отцю". 

Изгнание Ростислава Юрьевича из Киева обставлено было так, чтобы как можно сильнее унизить и оскорбить его. Князя посадили в тот же "насад" (ладью), в котором привезли на остров, и всего с четырьмя "отроками" (слугами) выслали в Суздаль. Оставшуюся дружину схватили и, оковав, бросили в заточение, а все имущество князя, включая оружие и коней, отобрали. 

Вернувшись к отцу, Ростислав "удари перед ним челом", раскаиваясь в прежних прегрешениях. Юрий простил его. Все случившееся в Киеве он воспринял как оскорбление, нанесенное ему лично: Изяслав, по его словам, "сором возложил" не только на его сына, но и на него самого. 

К тому же Ростислав заверил отца в том, что позиции Изяслава в Киеве и вокруг него не настолько прочны, как могло показаться. "Хощет тебе вся Руская земля и черныи клобукы, — заявил он. — …А поиди на нь". Это, вероятно, и стало решающим аргументом для суздальского князя. "Тако ли мне нету причастья (в другой летописи: "части". — А. К.) в земли Русстеи и моим детем?!" — патетически воскликнул он и стал собирать войско для похода на Киев (2). 

В межкняжеских войнах XII века — как, впрочем, в любых войнах вообще — очень большое значение имело идеологическое обоснование собственной правоты. Князь должен был уверить всех — и себя в первую очередь — в том, что он начинает войну во имя каких-то высших интересов, а не только ради собственной выгоды. Юрий хорошо понимал это. Как правнук Ярослава Мудрого, внук Всеволода и сын Владимира Мономаха — великих князей киевских, он, вне всяких сомнений, имел право на "часть", или "причастие", в "Русской земле", понимаемой в данном случае именно как Южная Русь, Поднепровье — политическое ядро Русского государства. Изгнание его сына Ростислава из Киева стало для него удобным поводом для того, чтобы заявить о попрании собственных законных прав на участие в общерусских делах, об ущемлении своей княжеской чести. 

Тем более что попранным оказалось и другое право Юрия — на "старейшинство" среди князей "Мономахова племени". И это Юрий тоже поставит в вину своему племяннику. А еще вспомнит о недавнем разорении собственного княжества. "Се, брате, на мя приходил, и землю повоевал, и старе[и]шиньство еси с мене снял" — с такими обвинениями он обратится к Изяславу, обосновывая правомерность своих действий. А как показывала практика беспрерывных русских междоусобиц, доказать свою "правду" означало уже наполовину одержать победу. Оставалось только подкрепить ее на поле брани. 

***

24 июля 1149 года (3), в день памяти святых и благоверных князей Бориса и Глеба (к тому же воскресенье — знаменательное совпадение!), князь Юрий Владимирович, "скупив силу свою [и] половци", выступил в поход, "надеяся на Богъ" и, очевидно, на заступничество святых братьев, своих "сродников" и небесных покровителей. Вместе с ним в поход выступили и его сыновья со своими полками — Ростислав, Андрей, Борис, Глеб. 

Юрий избрал прямой путь к Киеву — через Вятичскую землю. Черниговский князь Владимир Давыдович, первым узнавший об этом, немедленно поставил в известность киевского князя Изяслава Мстиславича: "Се Гюрги, стрыи твои, идеть на тя, а уже есть вшел в наше Вятиче. А мы есме к тобе хрест целовали с тобою быти, а являю ти, пристороваися". Изяслав, подтвердив Давыдовичам свое крестное целование, "нача доспевати", то есть собирать войско и готовиться к новой войне. Время для этого у него имелось, ибо Юрий двигался не спеша. 

Послы от братьев Давыдовичей и Изяслава Мстиславича отправились и к Святославу Ольговичу, бывшему союзнику Юрия Долгорукого. Однако тот не сразу дал ответ. Целую неделю послам пришлось ждать решения новгород-северского князя. По свидетельству летописца, Святослав даже изолировал прибывших к нему послов от внешнего мира — выставил "сторожу" у посольских обозов, "да бы к ним никто же не пришел", а сам в это время вел переговоры с Юрием. Святослава Ольговича интересовали два вопроса: насколько серьезны намерения суздальского князя, и не таит ли его наступление угрозы собственным владениям Святослава? "В правду ли идеши? — спрашивали его послы Юрия. — А тако же ми яви, ать не погубиши волости моея, ни мене в тяготу вложиши". Летопись сохранила дословный ответ Юрия: "Како хощю не в правду ити? Сыновець мои [И]зяслав, на мя пришед, волость мою повоевал и пожегл, и еще и сына моего выгнал из Руськои земли, и волости ему не дал, и сором на мя възложил. А любо сором сложю и земли своеи мьщю, любо честь свою налезу, пакы ли, а голову свою сложю". Эти слова стали известны не только Святославу Ольговичу, но и князьям Давыдовичам и Изяславу Мстиславичу. Они должны были задуматься о том, как действовать дальше. 

Между тем, ответ Юрия совершенно убедил Святослава Ольговича. Он безоговорочно поддержал своего бывшего союзника. Однако в переговорах с Изяславом Мстиславичем — что называется, для сохранения лица — все же попытался выговорить какие-то условия — едва ли выполнимые киевским князем: "А вороти ми товара брата моего, — требовал теперь Святослав от Изяслава, — …а я с тобою буду". Но Изяслав, уже знавший о переговорах Святослава с Юрием, правильно расценил его слова как прямое нарушение прежних договоренностей и разрыв мирных отношений. Он послал к Святославу новое посольство: "Брате, хрест еси честьныи целовал ко мне, ако со мною быти, а ворожду еси про Игоря отложил и товары его (то есть обещал не мстить за Игоря и не требовать возвращения его имущества. — А. К.). Ны[не] же, брате, сего ли дозрев то поминаеши, оже стрыи мои на мя ратью идеть?.. А ты еси уже хрестьное челование переступил, а я есмь бес тебе и на Волгу ходил, а це что ми было? А ныне абы со мною Бог был и хрестьная сила". 

Никакого впечатления на Святослава Ольговича эта тирада не произвела. Вместе со своими полками он поспешил присоединиться к Юрию Долгорукому, который расположился у села Ярышева (по всей вероятности, в Вятичской земле). 6 августа, в "Спасов день" (праздник Преображения Господня), князья встретились. "И ту Святослав позва и (Юрия. — А. К.) к собе на обед, и ту обедавше, разъехашася". 

Святослав приехал к Юрию в сопровождении жены, которая была на сносях. Рано утром следующего дня княгиня разрешилась от бремени дочерью, получившей в крещении имя Мария. Летописец особо отметил это событие, кажущееся совершенно неуместным в условиях начавшейся войны. Но жизнь есть жизнь. Военный поход, который для многих его участников мог стать последним, символическим образом начинался с появления на свет новой жизни.

Юрий продолжил путь 7 августа: "поиде… наперед с вое своими". На следующий день вслед за ним выступил и Святослав Ольгович. Союзники отправили послов к черниговским князьям Давыдовичам, предлагая им присоединиться и вместе воевать против Изяслава Мстиславича. "То нам ворог всим Изяслав, — говорил Святослав Ольгович, — брата нашего убил". Гибель Игоря оставалась для него незаживающей раной. Но Давыдовичи не решились преступать крестное целование, данное киевскому князю. Их ответ Юрию восхищает образностью и, очевидно, выстраданным желанием хотя бы на сей раз сдержать обещание: "…Целовала есве крест к Изяславу Мьстиславличю, с теми же хочеве быти, а душею не можеве играти (выделено мною. — А. К.)". Зато несколько позже к Юрию присоединился князь Святослав Всеволодович. Он также "не хотяше отступити от уя (дяди по матери. — А. К.) своего Изяслава, — замечает летописец, — но неволею еха строя своего (дяди по отцу. — А. К.) деля Святослава Олговича". Так определилась расстановка основных сил: с одной стороны, Юрий  со своими сыновьями и князья Ольговичи; с другой — Изяслав Мстиславич с братьями и сыновьями и князья Давыдовичи. 

Юрий действовал весьма осмотрительно и не торопясь, стараясь не оттолкнуть от себя возможных союзников. Он занял Вьяхань (в верховьях Сулы), затем подошел к Белой Веже (в верховьях Остра), где и остановился, "съжидаюче к собе половець". Такое расположение его войска — в Задесненье, в пределах Черниговской земли, но у самых границ Переяславского княжества — давало ему несомненные выгоды. Он мог угрожать как Чернигову, так и Переяславлю и Киеву. Недалеко, в устье Остра, находился Городец Остерский, жители которого по-прежнему хранили верность ему и его сыновьям. 

Один из эпизодов этого похода впоследствии дал повод к созданию благочестивой легенды, вошедшей в состав Киево-Печерского патерика. Половцы из рати Юрия Долгорукого, действовавшие вместе с его престарелым тысяцким Георгием Шимоновичем, напали на некое село, принадлежавшее киевскому Печерскому монастырю. Произошло кровопролитное сражение, и половцы бежали прочь. "И видехом град высок издалеча, — рассказывал позднее сам Георгий Шимонович в наставление своим детям, — и абие (быстро. — А. К.) идохом на нь, и никто же знааше, кий то есть град. Половци же бишася у него, и мнози язвени (ранены. — А. К.) быша, и бежахом от града того. Последи же уведахом, яко село есть Святыа Богородица обители Печерьскыя, града же николи же ту несть бывало". Смысл рассказа старого воеводы заключался в том, что село чудесным образом защитили святые основатели Печерского монастыря — преподобные Антоний и Феодосий: "везде бо молитва Антониева и Феодосиева заступаеть". Однако для нас не менее важно, что продвижение Юрьевых войск, оказывается, вовсе не было таким уж триумфальным; в отдельных населенных пунктах они терпели неудачу и теряли убитых и раненых. 

По словам летописца, Юрий ожидал "от Изяслава покорения". Не дождавшись, однако, никаких вестей от племянника, он двинулся к Переяславлю. ("Ту ти ему прити, — приводит его слова летописец, — да негли ту покорится".)По пути, у реки Супой — последнего серьезного водного рубежа перед Переяславлем, к нему и присоединились князь Святослав Всеволодович со своим полком, а также "многое множьство" диких половцев. Войска перешли Стряков, речку близ Переяславля, и остановились у Кудинова сельца. Эту очередную остановку Юрий, по всей видимости, использовал для того, чтобы вступить в тайные переговоры с переяславцами и переманить их на свою сторону. 

Тем временем Изяслав Мстиславич послал за помощью к братьям. Дождавшись подхода полков из Владимира-Волынского, он объявил о выступлении против Юрия. "Оже бы пришел толико с детьми, — оправдывался князь перед киевлянами, — то которая ему волость люба, ту же бы взял. Но оже на мя половци привел и ворогы моя Олговиче, то хочю ся бити". Насколько искренними были эти слова, сказать трудно. Изяслав действительно раздавал волости сыновьям Юрия, но вот самому суздальскому князю никогда и ничего в Южной Руси не предлагал и, кажется, предлагать не собирался. 

Киевляне и на этот раз не поддержали своего князя в борьбе с Мономаховым сыном. "Мирися, княже, мы не идем", — заявили они Изяславу. И тому лишь с большим трудом удалось добиться согласия киевского веча поддержать его хотя бы для видимости, чтобы заключать мир с Юрием с позиции силы: "Поидите со мною, ать ми ся добро с ними о[т] силы мирити". "И поидоша кияне по Изяславе". К киевскому князю присоединились черниговские войска во главе с Изяславом Давыдовичем. Родной брат Изяслава Мстиславича Владимир находился "в засаде" в Переяславле; туда же подошел и другой его брат Святополк (4) с "поршанами" — то есть "черными клобуками", обитателями Поросья. В Переяславле же, надо полагать, находился и сын Изяслава Мстислав. 

У Витичева, близ Киева, Изяслава нагнал Ростислав Смоленский "с силою многою". Братья переправились через Днепр и во главе огромного войска двинулись к Переяславлю. Юрий хотел было опередить их и приступить к городу "в борзе", еще до их прихода. Но не успел: когда его войска только переправлялись через Стряков, Мстиславичи уже подходили к Альте — реке, на которой располагался сам Переяславль. О намерениях дяди Изяслав узнал от одного половчина, захваченного в плен у Переяславля и тут же казненного. Получив важные для себя сведения, киевский князь пустил вперед "черных клобуков" и "молодь" — младшую дружину. Те устремились к Переяславлю, отбросили от города передовых "стрельцов" Юрия и преследовали их до самого расположения основных сил.

Придя к Переяславлю, Изяслав и Ростислав Мстиславичи расположились вдоль Трубежа. Юрий же, простояв три дня у Кудинова сельца на Стрякове, лишь на рассвете четвертого с основными силами подошел к городу. Миновав его, он "исполчился" по другую сторону Трубежа, между древними Змиевыми валами — эти земляные оборонительные сооружения располагались к востоку и юго-востоку от Переяславля и тянулись от самого Днепра; ближайший к Переяславлю вал назывался "большим", а внешний — "малым"; друг от друга они находились на расстоянии около 10 верст. Местоположение Юрьевой рати летописец определяет довольно точно: "ста же полкы своими об ону сторону Трубеша, за зверинцем, у рощения"; однако названные им ориентиры ничего не говорят нам. 

Полки простояли по обе стороны Трубежа до самого вечера. На ночь Изяслав и Ростислав отвели войска немного выше по течению Трубежа, а сами вошли в город. Юрий остался на месте. Той же ночью он прислал к племяннику посла с предложением мира. Юрий готов был пойти на компромисс, внешне вполне приемлемый и даже весьма почетный для Изяслава Мстиславича. "Се, брате, на мя приходил, и землю повоевал, и старе[и]шиньство еси с мене снял, — укорял он племянника. — Ныне же, брате и сыну, Рускыя деля земля и хрестьян деля не пролеиве крови хрестьяньскы. Но даи ми Переяславль, ать посажю сына своего у Переяславли, а ты седи, царствуя в Киеве. Не хощеши ли того створити, а за всим Бог". 

Речь Юрия примечательна во многих отношениях. Оказывается, он готов был уступить Киев племяннику, отказаться от принципа "старейшинства", в соответствии с которым, несомненно, имел больше прав на стольный город Руси, чем Изяслав. И причина, по которой он готов был пойти на это, более чем весома. Юрий обозначил ее сам: "Рускыя деля земля и хрестьян деля", то есть ради сохранения Русской земли и христианского рода он призывал не проливать христианской крови. Это, конечно, традиционная, этикетная формула отказа от войны, но мало кто из русских князей, произнося ее, не вкладывал в нее буквального смысла. И здесь, между прочим, есть повод вспомнить, что до августа 1149 года Юрий ни разу не становился инициатором новой междоусобной войны. Ни в 1132 году, когда он изгонял из Переяславля племянника Всеволода, но без применения силы; ни в 1140 году, когда готов был в союзе с Ростиславом Мстиславичем и новгородцами выступить в поход против киевского князя Всеволода Ольговича, однако так и не начал военных действий; ни зимой 1146/47 года, когда принял предложение Святослава Ольговича, но все же остался в своем княжестве. Даже когда Мстиславичи вторглись в его землю, он так и не двинулся им навстречу. Юрий, конечно же, совершал военные походы — например, в Новгородскую или Рязанскую земли, но, по понятиям того времени, это нельзя было назвать братоубийственной войной в полном смысле этого слова. Он либо мстил за нанесенную ему обиду, либо выполнял свой союзнический долг, как он его понимал, помогая тому или иному князю. 

Как и большинство князей того времени, Юрий отнюдь не был беспринципным властолюбцем, готовым на все ради достижения своей цели. И хотя на этот раз именно он становился виновником войны, он, по-видимому, не готов был переступить определенную черту, по собственной воле начать сражение, исходом которого могла стать гибель того или иного князя, его родича по крови и по служению Русской земле. Эту границу — едва ли уловимую для нас — русские князья того времени ощущали вполне отчетливо. Одно дело для них было разорить или сжечь тот или иной город, увести в полон челядь; и совсем другое — навести на себя обвинение в братоубийстве, уподобиться окаянному Святополку, князю-извергу и злодею, убийце святых братьев Бориса и Глеба. Юрий выражал готовность к миру, шел на серьезные уступки — и тем самым в глазах русского общества снимал с себя вину за готовящуюся пролиться кровь. 

Но в его речи, обращенной к племяннику, различимы еще два нюанса, также весьма значимые в представлениях того времени. Юрий именует Изяслава "царем", или "цесарем", — титулом, применимым только к византийским василевсам, но неофициально используемым и русскими князьями еще со времен Ярослава Мудрого. Слова о "царствовании" в Киеве, несомненно, должны были польстить самолюбию Изяслава Мстиславича. Но тут же Юрий демонстративно называл племянника не только "братом", как это было принято между князьями равными по своему статусу (независимо от возраста), но "братом и сыном". А это подчеркивало его действительное — так сказать, физическое — "старейшинство" по отношению к племяннику. 

Изяслав же, кажется, увидел в его предложении проявление слабости и нерешительности. Он отказался от переговоров: "того не улюби, ни посла того пусти". На следующий день, когда князь отстоял молебен в кафедральном соборе Архангела Михаила в Переяславле, епископ Евфимий попытался уговорить его. "Княже, умирися с стрыем своим, — умолял он его со слезами на глазах. — Много спасение примеши от Бога и землю свою избавиши от великия беды". Но Изяслав оставался непреклонен, "надеяся на множество вои", по замечанию летописца. "Добыл есми головою своею Киева и Переяславля", — отвечал он епископу, имея в виду, что не собирается отступаться от завоеванного с таким трудом и в честной борьбе.

Изяслава можно понять. Предложение Юрия только с виду казалось приемлемым для него. На самом деле оно таило в себе серьезную угрозу и разрушало всю ту политическую систему, которая была выстроена его дедом Мономахом, отцом Мстиславом и им самим. Утверждение в Переяславле Юрьева сына неизбежно привело бы к вытеснению Мстиславичей из Южной Руси. ("Я Киев и Переяславль достал головою моею, ныне же для чего дам сыну Юрьеву Переяславль и посажу врага подле боку моего", — передает смысл речи Изяслава Мстиславича В. Н. Татищев.) Заметим, что Юрий уже не собирался княжить в Переяславле сам, а намеревался передать город своему старшему сыну Ростиславу. А это значило, что Переяславль не соответствовал его теперешним амбициям, казался ему не вполне достойным его. Юрию нужен был Киев. И, следовательно, признание прав на Киев "моложшего" Изяслава Мстиславича могло быть с его стороны только временным. Что же касается сыновей и младших братьев Изяслава Мстиславича, то им предложенная Юрием политическая конструкция, по-видимому, вообще не оставляла места в Южной Руси. 

Итак, Изяслав не принял мирных предложений своего дяди. Но в глазах русского общества этот его отказ означал, что теперь уже на него могла быть возложена ответственность за пролитую впоследствии кровь. И если он надеялся на "множество вои", то Юрий мог надеяться еще и на Божью правду, на заступничество небесных сил, всегда помогающих правому. "Сиа убо ему глаголющу, надеяся на множество воинства своего, — с укоризной комментирует действия Изяслава Мстиславича позднейший московский летописец, — а помощь от Бога есть, егоже хощет смиряет, и егоже хощет высит, возставляет от земля нища, и от гноища воздвизает убога, посадит его с силными людми и на престоле славы наследствуя его; смиренным бо благодать дает Господь Бог, гордым же противляется". Ибо "не в силе Бог, но в правде", как всегда считали в средневековой Руси. 

***

Сражение у Переяславля произошло 23 августа, во вторник. Юрий со своими сыновьями и князьями Святославом Ольговичем и Святославом Всеволодовичем стоял за Янчиным сельцом. Изяслав же с братьями Ростиславом, Святополком и Владимиром, а также черниговским князем Изяславом Давыдовичем, сыном Мстиславом и племянником Владимиром Андреевичем расположился на противоположной стороне Трубежа. 

Утром в день битвы Изяслав созвал своих бояр и старшую дружину "и нача думати с ними". Обсуждался единственный вопрос: переправляться ли с войском через Трубеж или оставаться на месте? Мнения на этот счет разделились. Одни советовали князю не торопиться, ожидая, что Юрий, не получив ответ на свои мирные предложения, уйдет сам: "Не езди по нем: отъяти перешел земли, а трудился, а сде пришед, не успел ничтоже, а то уже поворотися прочь, а на ночь отъидеть, а ты, княже, не езди по нем". Другие "понуживали" к более решительным действиям: "Поеди, княже, привел ти Бог, не упустим его прочь". Совет последних Изяславу оказался ближе; он "исполчил" войско и повелел переправляться через реку. Полки встали на лугах, напротив Кузнечьих ворот. 

Юрий стоял, не сходя с места. Согласно представлениям военных стратегов того времени, именно бездеятельность, пассивность (или, может быть, лучше сказать, выдержка?) чаще приносили победу, чем излишняя активность, наступательный порыв, стремление ускорить события. Несмотря на кажущуюся парадоксальность, логика здесь есть. Полководцы предпочитали полагаться на волю обстоятельств, действовать, "како Бог дасть", дожидаться, пока победа сама упадет им в руки, надеясь, что именно это обеспечит им поддержку свыше. Попытка же самому создать условия для активизации военных действий, резко изменить обстоятельства могла быть расценена как вмешательство в прерогативы Высшей силы, как проявление гордыни — одного из наиболее осуждаемых в средневековой Руси пороков. Так что пассивная тактика, избранная Юрием, была оправдана и вполне могла принести ему успех. Но и Изяслав не спешил начинать битву и сближаться с противником. Обе рати стояли на почтительном расстоянии друг от друга.

Около полудня от войска Юрия отделился некий перебежчик ("перескок"). За ним была устроена погоня. Выставленное Изяславом охранение переполошилось, решив, что сражение уже начинается. Изяслав Мстиславич двинул полки на исходные позиции. Так же поступил и Юрий с князьями Ольговичами. Они перешли через вал и остановились. 

Теперь обе рати стояли в виду друг друга. Основные силы по-прежнему бездействовали, только "стрельцы" (передовые цепи воинов, вооруженных луками) перестреливались с обеих сторон. К вечеру Юрий повернул свои полки и стал отступать "в товары", то есть к обозам, на ночевку. 

В этот момент Изяслав опять стал держать совет с союзными князьями. Он хотел преследовать Юрия, князья же отговаривали его: "Не езди по них, но пусти е в товары свои, уже ти есть верно". Однако киевский князь и на этот раз послушался не их, но других, не названных по имени советников, которые по-прежнему подстрекали его против Юрия: "Княже, бежати уже!" Именно их совет, как считал летописец, и стал причиной постигшей князя катастрофы. "Изяславу же то любо бысть, и поиде по них". 

Увидев, что противник наступает, Юрий со своими войсками развернулся и двинулся ему навстречу. С правого крыла он поставил дружины своих сыновей, а слева — обоих Святославов, Ольговича и Всеволодовича. Сам же расположился посередине. На заходе солнца (5) полки сошлись, "и бысть сеча зла межи ими". Основной удар Юрий наносил с правого крыла, и именно здесь ему сопутствовал успех. Противник на своем левом фланге не выдержал натиска суздальских дружин и союзных им половцев. Первыми побежали поршане, за ними Изяслав Давыдович с черниговцами и киевляне. Решающий момент в сражении наступил тогда, когда на сторону Юрия перешли переяславцы. "И бысть лесть в переяславцех, — пишет киевский летописец, — рекуче: "Гюрги нам князь и свои, того было нам искати и-далече"". По свидетельству новгородского летописца, переяславцы "седоша на щите", то есть сдались, "научением" самого Юрия — как видим, его тайные переговоры с ними принесли свои плоды. Видя же измену переяславцев, обратились в бегство и союзные Мстиславичам половцы. 

Сам Изяслав Мстиславич наступал на левое крыло Юрьева войска. Ему удалось смять и прорвать полк Святослава Ольговича и половину полка Юрия Долгорукого: "тако проеха сквозе них", по выражению летописца. Тогда-то Изяслав и увидел, что остальная часть его войска опрокинута и побеждена, что союзные ему половцы и "свои поганые" "вси побегли, и многы избиша, а другия ру[ка]ми изоимаша". Осознав безнадежность своего положения, Изяслав побежал и сам, причем большинство из тех, кто прорывался вместе с ним через полки Юрия, были либо перебиты, либо захвачены в плен. Только с двумя спутниками ("сам третии") он переправился через Днепр и укрылся в Каневе, откуда затем поспешил в Киев. 

Победа Юрия оказалась полной. Однако он по-прежнему не торопил события. Теперь, когда его цель была почти достигнута и до Киева, что называется, оставалось рукой подать, он не потерял головы, не устремился, забыв обо всем, к городу, так долго бывшему предметом его вожделений. Юрий стремился как можно торжественнее обставить свое восшествие на "златой" киевский стол, всеми своими действиями показывал, что все происходящее есть торжество справедливости и проявление не его личной, а Божьей воли, а он лишь подчиняется обстоятельствам. 

На утро следующего дня, 24 августа, он торжественно вступил в Переяславль. Это был и жест благодарности переяславцам, обеспечившим ему победу над Изяславом, и желание поклониться отеческим и дедовским святыням. Юрий вошел в город, "хваля и славя Бога… и поклонився Святому Михаилу, и пребысть у Переяславле три дни". 

Юрий явно предпочитал, чтобы ситуация в Киеве разрешилась сама собой и город сдался ему без боя. Так и произошло. Когда Изяслав и Ростислав Мстиславичи явились в Киев, они обратились к горожанам с вопросом: "Можете ли ся за наю бити?" Киевляне ответили отказом. Они по-прежнему благоволили Мстиславичам, но биться против Юрия не только не хотели, но уже и не могли: "Господина наю князя (двойственное число. — А. К.), не погубита нас до конца. Се ны отци наши, и братья наша, и сынови наши на полку они изоимани, а друзии избьени и оружие снято. А ныне ать не возмуть нас на полон. Поедита в свои волости, а вы ведаета, оже нам с Гюргем не ужити. Аже по сих днех кде узрим стягы ваю, ту мы готовы ваю есмы (то есть готовы перейти на вашу сторону. — А. К.)". Киевляне не стали лишний раз бередить Изяславу раны, напоминать о том совете, который они давали князю накануне сражения. Но и без того было ясно, что в потере Киева Изяслав должен был винить только самого себя, свое нежелание примириться с дядей с позиции силы, когда это было еще возможно. 

Братьям ничего не оставалось, как покинуть Киев. Ростислав отправился в Смоленск, а Изяслав — во Владимир-Волынский. В этом городе он княжил прежде, и теперь этот город должен был стать его главным оплотом для борьбы с Юрием. Отказываться от Киева Изяслав, конечно же, был не намерен. Тем более после того, как киевляне пообещали поддержать его в будущей войне. С собой Изяслав увез жену и детей, а кроме того — что особо отметил летописец, — митрополита Климента Смолятича. Последнему оставаться в Киеве при Юрии Долгоруком не было никакой возможности — в противном случае его ждало заточение в одном из монастырских "порубов".

***

Спустя три дня Юрий подошел к Киеву. Он остановился на лугах, напротив киевского Выдубицкого Михайловского монастыря, построенного еще его дедом Всеволодом Ярославичем. Казалось символичным, что первый поклон он отдал обители святого Михаила — общего покровителя всех потомков князя Всеволода. 

Вступление в Киев, по-видимому, было приурочено к 28 августа, воскресенью. "Гюрги же поеха у Киев, и множество народа вы[и]де противу ему с радостью великою, и седе на столе отца своего, хваля и славя Бога", — свидетельствует киевский летописец. Примечательно, что запись о начале княжения Юрия Долгорукого дает первый по времени образец пышной и велеречивой формулы вступления на киевский стол нового князя, которая затем будет часто встречаться в летописи: "Начало княжения в Киеве князя великаго Дюргя, сына Володимеря Мономаха, внука Всеволожа, правнука Ярославля, пращюра великаго Володимира, хрестившаго всю землю Рускую". 

Заняв киевский стол, Юрий должен был сразу же взяться за решение первоочередных задач: укрепить свое влияние в Киеве и ближних к Киеву городах, обезопасить себя от нападения со стороны Чернигова, вознаградить за помощь своего главного союзника Святослава Ольговича. 

Так, он сумел примириться с черниговским князем Владимиром Давыдовичем, который хотя и поддерживал Изяслава Мстиславича, но не принимал непосредственного участия в только что завершившейся войне. Владимир лично приехал в Киев и "поклонися" Юрию. На правах великого князя Юрий рассудил его спор со Святославом Ольговичем. Тот обвинял Давыдовичей в том, что они держат его "отчину", то есть часть земель, отобранных у него еще осенью 1146 года. В первую очередь, речь шла о так называемой "Сновской тысяче" — области по реке Сновь с городами Сновском (современный Седнев в Черниговской области) и Стародубом. Этими землями, равно как и Курском с Посемьем, по соглашению с Изяславом Мстиславичем владел брат Владимира Изяслав Давыдович. Юрий отобрал их у него и отдал своему союзнику. Отказ от Посемья, когда-то переданного самим Святославом Ольговичем сыновьям Юрия, стал платой за помощь, оказанную северским князем. Юрий уже не нуждался в этих территориях. Он мог предоставить своим сыновьям куда более значимые княжеские столы. Кроме того, Святослав Ольгович получил от Юрия Слуцк, Клецк и всю Дреговичскую область — важную часть Турово-Пинского княжества (территория нынешней Белоруссии). Чернигов же остался за Давыдовичами. "И тако ся уладивше и разъехашася". 

В ближайшие к Киеву города Юрий посадил на княжение своих сыновей: в Переяславль — Ростислава, в Вышгород — Андрея, в Белгород — Бориса, в Канев — Глеба. Названные города-крепости окружали Киев со всех сторон и служили надежной защитой на случай нападения со стороны Дикого поля, Смоленска, Чернигова или Волыни. Одного из своих младших сыновей, родившихся во втором браке, а именно Василька, Юрий оставил на княжении в Суздале. При нем находился и престарелый "дядька" самого Юрия, ростовский тысяцкий Георгий Шимонович — человек, которому новый киевский князь мог доверять, как никому другому. 

Так были очерчены границы новых владений Юрия Долгорукого. Конечно же, он не собирался возвращаться в Суздальскую землю. Киев и Киевская волость становились сферой его исключительных интересов. Но Юрий не мог не понимать, что борьба за Киев еще далеко не закончена, что Мстиславичи побеждены, но не разгромлены. В их руках находились Волынская земля, Смоленск и Новгород — богатейшие области Руси; их сторонники оставались и в самом Киеве. Задача борьбы с Мстиславичами вышла на первый план. 

Расстановка сил: угры и ляхи, князь Владимирко Галицкий и другие

По прибытии во Владимир князь Изяслав Мстиславич вступил в переговоры со своими иноземными родичами — правителям Угрии (Венгрии), Чехии и Польши. С этого времени можно говорить о том, что война между князьями окончательно выходит за рамки внутренней русской распри и становится частью общеевропейской политической истории. 

Внук Владимира Мономаха и сын Мстислава Великого, Изяслав был связан родственными узами со многими дворами Европы. Напомним, что через свою бабку Гиду Харальдовну, мать Христину и сестер Мальмфрид и Ингибьёрг он находился в родстве или свойстве с большинством правящих родов Швеции, Дании и Норвегии. Его двоюродная бабка Евпраксия-Адельгейда Всеволодовна (ум. 1109) когда-то была замужем за германским королем и императором Священной Римской империи Генрихом IV (1056—1106; из Франконской династии). Двоюродная тетка, Евфимия Владимировна, недолгое время была супругой венгерского короля Коломана (Кальмана); изгнанная мужем и обвиненная в супружеской неверности, она уже на Руси родила сына Бориса — будущего претендента на венгерский престол. Родная сестра Изяслава еще в 1122 году стала женой византийского царевича — по всей вероятности, Алексея, сына и недолгое время соправителя императора Иоанна II Комнина. (Правда, вскоре после заключения брака ее супруг умер, и ей пришлось принять монашеский постриг; никакого значения для Мстиславичей этот брак не имел.) Иногда полагают, что сам Изяслав Мстиславич был женат на немецкой принцессе из рода Штауфенов — этот род стал правящим в Германии в 1138 году, когда на престол взошел король Конрад III (1138—1152). Однако брак этот, если и был заключен, то скорее всего в конце 20-х — начале 30-х годов XII века, когда киевским князем был отец Изяслава Мстислав. Позднее никаких особых контактов между Изяславом Мстиславичем и Штауфенами мы не обнаружим; более того, политические пристрастия сделали их противниками друг друга. 

После фактического распада Древнерусского государства на отдельные княжества для Изяслава Мстиславича как для волынского, переяславского, а затем и киевского князя наибольшее значение приобрели родственные связи с правителями стран Центральной и Восточной Европы — прежде всего, Польши, Венгрии и Чехии — соседей Руси. Эти связи стали особенно интенсивными во второй половине 30-х — 40-е годы XII века. 

На польском престоле с марта 1146 года сидел сват Изяслава Мстиславича князь Болеслав IV Кудрявый (ум. 1173). Еще в середине 1130-х годов он женился на племяннице Изяслава Верхуславе, дочери новгородского князя Всеволода Мстиславича. Болеслав получил верховную власть над Польшей в результате многолетней ожесточенной войны со своим старшим единокровным братом Владиславом II, причем последнего, как мы помним, также поддерживала русская родня, прежде всего князь Всеволод Ольгович. Несомненно, Болеслав Кудрявый, как и его младшие родные братья Мешко и Генрих, очень ценил союз с Мстиславичами. Поддержка Изяслава серьезно укрепляла его положение в Польше в условиях, когда нашедший приют в Германии Владислав не оставлял своих притязаний на Польшу. По-видимому, киевский князь оказывал и реальную военную помощь свату. По свидетельству немецких источников, в 1147 году "многочисленные вооруженные отряды" русских — как полагают, дружины Изяслава Мстиславича — участвовали в походе Болеслава IV на пруссов. (Позднее, уже в 1150-х годах, русско-польские династические связи станут еще более прочными: дочь Изяслава Мстиславича Евдоксия выйдет замуж за родного брата Болеслава IV Мешка, а сын Мстислав возьмет в жены их сестру Агнешку.) 

Около 1145—1146 года Изяслав Мстиславич породнился и с венгерским королевским семейством: его сестра Евфросиния стала женой юного венгерского короля Гезы II (1141—1162), которому к тому времени исполнилось всего пятнадцать или шестнадцать лет. Как считают исследователи, одной из целей этого брака было стремление матери Гезы, королевы Елены, и ее брата и опекуна короля, бана Белуша (серба по национальности), нейтрализовать "русского" претендента на венгерский престол Бориса Коломановича. И действительно, последнему не удастся получить никакой помощи на Руси, довольствуясь поддержкой в Германии и Византии.

Евфросиния Мстиславна оказалась женщиной умной и властной и на первых порах подчинила юного супруга своему влиянию. Венгерские войска постоянно участвовали в войнах Изяслава — и до 1149 года, и позднее. Так, еще зимой 1148 года, как мы помним, киевский князь с их помощью подверг разорению черниговские земли. Правда, для многих венгров тот поход закончился трагически: на обратном пути, во время переправы через какое-то озеро, из-за внезапно начавшейся оттепели под войском обломился лед, и некоторые из воинов утонули. (Связи Мстиславичей с венгерским домом также будут укрепляться с течением времени. Около 1150 года младший брат Изяслава Владимир женится на дочери всесильного бана Белуша.) 

Еще один правитель, с которым Изяслав находился в свойстве и к которому обратился за помощью, был чешский князь Владислав II (1140—1174). На некой родственнице этого князя — предположительно, двоюродной сестре — зимой 1143/44 года женился брат Изяслава Святополк, тогда княживший в Новгороде. Сватья сохраняли друг с другом добрые отношения, несмотря на то, что Владислав II считался противником новой венгерской родни Изяслава и оказывал помощь пресловутому Борису Коломановичу. Весной или в начале лета 1148 года Владислав лично побывал на Руси на обратном пути из Святой Земли (он принимал участие во Втором крестовом поход) и, по всей вероятности, провел в Киеве какие-то переговоры с Изяславом.

Теперь правители Венгрии, Польши и Чехии должны были помочь изгнанному киевскому князю в войне с Юрием Долгоруким. "Изяслав же пришед во Володимир, — рассказывает летописец, — поча ся слати в Угры к зятю своему королеве, и в Ляхы к свату своему Болеславу, и Межце (Мешке. — А. К.), и Индрихове (Индрику, то есть Генриху. — А. К.), и к ческому князю свату своему Володиславу, прося у них помочи: а быша всели на кони сами полку своими поити к Киеву". Если же сами они по какой-либо причине не смогут возглавить войска, просил Изяслав, то "полкы своя пустять любо с меншею братьею своею, или с воеводами своими". 

Готовность помочь русскому князю выразили все. Король Геза, правда, поставил свое участие в походе в зависимость от предстоящей войны с Византией: "Ратен есмь с царем, — предупреждал он Изяслава. — Яже буду порожен (свободен. — А. К.), а сам поиду, а пакы ли (то есть если буду занят. — А. К.), а полкы своя пущю". Польские же князья готовы были лично поддержать союзника: "Мы есмь у тебе близ, а одиного себе оставим стеречи земле своея, а два к тобе поедета". Также обещал явиться со своими полками чешский князь Владислав. 

Так сложилась мощная коалиция восточноевропейских держав, враждебных Юрию, — Венгрия, Польша, Чехия и Волынь, а также Смоленск и Новгород, где княжили брат и сын Изяслава Мстиславича. Получив согласие всех будущих участников похода на Киев — короля Гезы, князей Болеслава, Мешка и Генриха и чешского князя Владислава, Изяслав Мстиславич отправил к ним новые посольства "с дары великыми и с честью". Он просил сватьев "воссесть на коней", то есть выступить в путь, 25 декабря, на Рождество Христово. 

***

Что мог противопоставить этой коалиции Юрий Суздальский? Хотя он и был Мономашичем, но принадлежал к младшей ветви рода, происходящей от второго брака князя, и не мог похвастаться особой близостью к каким-либо правящим европейским домам. Его княжение в Суздале также не способствовало установлению династических связей на Западе. Скорее, Юрий с самого начала был сориентирован на контакты с южными и восточными соседями Руси. По своей первой супруге он был связан с половцами. Кем была его вторая супруга, мы не знаем. (О ее принадлежности к византийскому правящему роду Комнинов — о чем речь шла выше — можно говорить сугубо гипотетически.) Также ничего не известно об иноземных брачных союзах старших сыновей Юрия, если не считать указания поздних летописцев на то, что жена князя Андрея Боголюбского (вторая?) была родом из Волжской Болгарии. 

И тем не менее Юрий сумел на равных вступить в борьбу с племянником. Ему удалось найти союзника, который обладал не меньшими связями в восточноевропейском мире, чем Изяслав. Этим союзником стал галицкий князь Владимир (или Владимирко) Володаревич, имя которого уже упоминалось на страницах книги. 

Князь Владимирко, несомненно, принадлежит к числу наиболее ярких фигур раннего русского средневековья. Создатель единого Галицкого княжества, он вошел в историю как сильный и жестокий правитель, человек действия, но вместе с тем и как хитроумный и изворотливый политик, способный порой убедить оппонентов одной только силой своего красноречия, а порой и попросту подкупить их, не боящийся рядиться в самые разные обличья и примеривать на себя роль то миротворца, то страдальца, а то и пророка, вещающего от имени Бога. Летописец называет его "многоглаголивым" — согласимся, что этот исключительный в русской летописи и не слишком лестный эпитет ярко характеризует галицкого князя. А в другом месте Киевской летописи содержится восторженная оценка "доброго князя Владимира", который, оказывается, "братолюбием светяся, миролюбием величаяся, не хотя никому зла".

Сын перемышльского князя Володаря Ростиславича (представителя старшей ветви потомков Ярослава Мудрого), Владимирко впервые проявил себя в драматических событиях 1122 года, когда его отец был обманом захвачен в плен поляками. Тогда он вызволил отца из плена, уплатив за него какой-то немыслимый по размеру выкуп (не только поляки, но и современники-немцы поражались тому, сколько "золота и серебра, и всяких драгоценностей в вазах и одеждах, и разного рода богатств было привезено на колесницах и верблюдах в Польшу"). 

Вскоре, в 1124 году, Володарь умер, а еще раньше его в том же году умер его брат, князь-слепец Василько Теребовльский. Далеко не сразу Владимирку удалось объединить под своей властью оба удела — отца и дяди. Это случилось только в 1141 году, после смерти его последнего двоюродного брата Ивана Васильковича. Своим стольным городом Владимирко избрал ничем до того не примечательный Галич, ставший при нем одним из главных политических центров Руси. 

Ради сохранения власти Владимирку пришлось воевать и со своим родным братом Ростиславом (эта война имела место в 1126-м или 1127 году), и, позднее, с племянником Иваном Ростиславичем Берладником. Его боялись и не любили в Галиче — надо полагать, из-за крутого нрава, и однажды едва не выгнали из города. В начале 1145 года, когда он отправился на охоту, галичане пригласили в город его племянника Ивана Ростиславича и провозгласили его князем. Владимирко осаждал собственный город в течение трех недель. 18 февраля 1145 года Иван выступил из города и дал битву дяде, но потерпел поражение и вынужден был бежать к Дунаю, а оттуда "полем" к Киеву. Галичане же держались еще целую неделю, не желая сдаваться, и только 25 февраля, "в неделю маслопустную", то есть Прощеное воскресенье, "нужею" отворили город. Войдя в Галич, Владимирко, по свидетельству летописца, "многы люди исече, а иныя показни казнью злою". Именно после этого Иван Берладник окончательно превратился в князя-изгоя и злейшего врага как самого Владимирка, так впоследствии и его сына Ярослава.

С самого начала существования единого Галицкого княжества Владимирку приходилось воевать и с киевскими князьями — прежде всего, с Всеволодом Ольговичем, а также с Изяславом Мстиславичем, особенно когда тот княжил на Волыни. Более всего галицкий князь противился объединению в одних руках Киева и Волыни, справедливо усматривая в этом угрозу независимости своего княжества. Оказавшись вновь во Владимире-Волынском, Изяслав должен был иметь в виду враждебность Владимирка, который не намерен был терпеть у себя под боком столь могущественного соседа. 

Но, главное, Владимирко Галицкий имел свои счеты с венграми и поляками. Как и его отец, он был врагом польской правящей династии Пястов и в течение почти всей своей жизни не переставал мстить за отцовское унижение. Средневековые польские источники полны рассказов о свирепости и коварстве правителя Галича, о его всегдашней готовности к пролитию крови. Владимирко воевал с поляками и при жизни отца, и сразу же после его смерти. В феврале 1135 года в союзе с венграми он взял и подверг жесточайшему разорению польский город Вислицу (на реке Нида, в Малой Польше). "Львами с окровавленными клыками" называет воинов Владимирка польский хронист Винцентий Кадлубек; ярость самого галицкого князя, по его словам, "не только не насытилась, но еще более распалилась от такого обилия кровавых убийств". Польский хронист рассказывает и о том, как "отблагодарил" Владимирко некоего изменника-паннонца (венгра), который помог ему овладеть Вислицей: вначале он оказал ему всевозможные милости, а затем, внезапно, "дабы нежданное копье поразило глубже", повелел схватить его, лишить зрения, вырвать язык и под конец оскопить, чтобы, как он выразился, "у вероломного чудовища" не родилось "чудовище еще более пагубное". Но в то же время Владимирко поддерживал постоянные контакты с Польшей, принимал у себя беглецов из польских земель. В общем, в глазах поляков он был хотя и злодеем, но, если так можно выразиться, "своим". 

Галицкий князь имел давние и прочные связи и с Венгерской землей. По некоторым сведениям, его матерью была венгерка, а сам он был женат тоже на венгерке, чуть ли не на дочери короля Стефана II (1114—1131). Однако его отношения с правителями этой страны были весьма неустойчивыми: он то действовал заодно с ними, то воевал против них. Так, полагают, что он оказывал поддержку претенденту на венгерский престол Борису Коломановичу. С другой стороны, сам Владимирко позднее напоминал королю Гезе о том, что вместе с его отцом, слепым королем Белой II (1131—1141), немало воевал против поляков: "…отець твои бяше слеп, а яз отцю твоему досыти послужил своим копием и своими полкы за его обиду и с ляхы ся есмь за нь бил". В 1144 году уже венгры помогали галицкому князю в его войне с Всеволодом Ольговичем и другими князьями (в число которых, между прочим, входил и Изяслав Мстиславич), причем венгерское войско привел в Галич не кто иной, как бан Белуш, дядя Гезы II и фактический правитель Венгрии. 

Вскоре, однако, галицко-венгерский союз распался. Со времени женитьбы короля Гезы на сестре князя Изяслава Мстиславича венгры начинают помогать уже Изяславу, а их отношения с Галичем делаются враждебными. Вероятно, это было связано не только с происками самого Изяслава и его энергичной сестры, королевы Евфросинии, но и с резким обострением венгерско-византийских отношений. 

Дело в том, что узы родства (или, точнее свойствá) связывали Владимирка Володаревича еще с одним могущественным соседом Руси — византийским императором Мануилом I Комнином (1143—1180). Сестра галицкого князя, не названная по имени "дщи Володарева", еще в 1104 году была выдана замуж за одного из сыновей императора Алексея Комнина (ум. 1118) — по всей видимости, Исаака, родного дяди Мануила I. В отличие от брака Мономаховой внучки с сыном императора Иоанна Комнина, этот альянс оказался продолжительным и способствовал установлению прочного галицко-византийского союза. (Известно, например, что сын Исаака Комнина Андроник — будущий император — станет близким другом галицкого князя Ярослава Владимировича и именно в Галиче найдет приют, когда вынужден будет бежать из Византии.) Сам Владимирко считался одним из наиболее верных союзников императора Мануила. Византийский историк Иоанн Киннам называет его даже вассалом ("подданным союзником"; в оригинале: "ύπόσπονδος") ромеев; исследователи предположительно делают из этого вывод, что галицкий князь формально признавал Мануила своим сюзереном. 

Но именно в царствование короля Гезы и императора Мануила Византийская империя и Венгерское королевство вступают в затяжную войну друг с другом, которая будет продолжаться с переменным успехом без малого два десятилетия и в конце концов завершится победой Империи в 1167 году. Главной причиной этой войны стала борьба обеих держав за преобладание в сербских землях. Не последнюю роль сыграло также стремление императора Мануила распространить свое влияние на саму Венгрию. Мечтавший о восстановлении Византийской империи на западе в старых границах, Мануил сам был по матери наполовину венгром и как внук короля Ласло Святого принадлежал к правящему в Венгрии роду Арпадовичей. Это обстоятельство способствовало его притязаниям на верховную власть над Венгерским королевством. 

Рубеж 40—50-х годов XII века ознаменовался в истории Европы образованием двух больших коалиций. В одну вошли обе Империи — германская Штауфенов и византийская Комнинов, весьма неожиданным образом оказавшиеся союзниками друг друга. Им противостояли их общие враги: помимо Венгрии, это были норманнский герцог Сицилии Роже и германские Вельфы — извечные противники Штауфенов, а также стоявший за ними французский король Людовик VII Святой. Враждовавшие между собой русские князья оказались в противоположных лагерях: Изяслав Мстиславич и его союзники — на стороне венгров; князь Владимирко Галицкий, равно как и Юрий Долгорукий, — в числе союзников Византии. 

Мы не знаем точно, когда был заключен союз между Юрием Долгоруким и Владимирком Галицким. Объективные основания для этого появились еще в конце 1130-х — начале 1140-х годов, когда оба князя оказались единственными, кто категорически не признавал над собой власть киевского князя Всеволода Ольговича. Одинаково враждебны были они и сменившему Всеволода на киевском престоле Изяславу Мстиславичу. Однако первое упоминание в источниках о союзнических отношениях между князьями относится к началу 1150 года. Очевидно, только заняв киевский стол, Юрий получил возможность действовать согласованно с Владимирком. У них имелся общий враг — бежавший на Волынь князь Изяслав Мстиславич, а ведь не секрет, что именно наличие общего врага во все времена является наиболее прочной основой любого военно-политического союза. Кроме того, став киевским князем, Юрий смог пойти на территориальные уступки Владимирку, пообещав ему несколько городов на западе Киевской земли. И действительно, впоследствии он передаст своему галицкому союзник у такую важную крепость, как Бужск, а также города на Горыни — Шумск, Тихомль, Выгошев и Гнойницу. 

Скрепить этот союз, как обычно, должен был династический брак: дочь Юрия Долгорукого Ольга была сосватана за сына Владимирка Галицкого Ярослава. Свадьбу сыграли в 1150 году, и так Юрий стал сватом галицкого князя. Одновременно он выдал еще одну свою дочь — за князя Олега, сына другого своего союзника, Святослава Ольговича.

***

Так определилась расстановка сил в новой войне, в которой Мстиславичи могли опереться на поддержку венгров, поляков и чехов, а Юрий — прежде всего, на военную мощь галицкого князя и авторитет Византии. 

Впрочем, это была лишь самая общая схема. В каждой из названных группировок имелись свои противоречия. Поляки и венгры, например, имели немало причин для взаимной вражды. Но к концу 40-х годов XII века Болеслав Кудрявый и его братья были заинтересованы в союзе с Гезой, поскольку более всего опасались притязаний на верховную власть в Польше своего старшего единокровного брата Владислава Изгнанника, который обосновался в Германии и нашел себе покровителя в лице короля Конрада III. Конрад же поддерживал и венгерского изгнанника Бориса Коломановича, а тот, как мы знаем, был главным врагом Гезы. В свою очередь, чешский князь Владислав II, напротив, считался союзником Конрада, с которым особенно сблизился во время Второго крестового похода. Однако и он выразил готовность поддержать Изяслава (правда, реальной помощи русскому князю, кажется, так и не оказал). 

Изяслав попытался склонить на свою сторону и дядю Вячеслава Владимировича, который княжил в Пересопнице — городе, находившемся примерно на середине пути между Киевом и Владимиром-Волынским. Он отправил к нему послание, призывая объединиться против Юрия и обещая отдать в случае победы киевский стол: "Ты ми буди в отца место, поиди, сяди же в Киеве. А с Гюргем не могу жити". Однако тут же, словно забыв о только что объявленном "старейшинстве" дяди, угрожал в случае отказа сжечь его город: "…Не хочеши ли мене в любовь прияти, ни Киеву поидеши седеть, а хочю волость твою пожечи". 

Эти угрозы напугали Вячеслава. Из возможного союзника Изяслава он сделался его противником и в свою очередь отправил гонцов к брату Юрию. Впрочем, впоследствии Вячеслав еще не раз будет менять свою позицию и переходить то на одну, то на другую сторону. 

Свои проблемы возникали и в отношениях между Юрием и Владимирком. Одна из них была связана с тем, что к 1149 году в лагере Юрия оказался злейший враг галицкого князя — его племянник Иван Ростиславич Берладник. 

Биография этого князя-изгоя и авантюриста исключительна для древней Руси. Свое прозвище он получил из-за того, что на какое-то время обосновался в Нижнем Подунавье, в районе реки Берлад (Бырлад, ныне на территории Румынии). Как пишут современные исследователи, здесь существовали "поселения вольных людей, беглецов из Руси, предшественников позднейшего русского и украинского казачества, занимавшихся пиратством и называвшихся берладниками". Этими-то людьми и предводительствовал князь в те времена, когда ему приходилось бегством спасаться из русских княжеств. Враждовавший с галицкими князьями — сначала с Владимирком, а затем с его сыном Ярославом, он будет нападать на торговые корабли галичан и "пакостить" галицким рыболовам, а около 1158 года захватит и разграбит город Олешье — важный торговый форпост русских в устье Днепра. 

Приключения Ивана Берладника на Руси и за ее пределами могли бы послужить сюжетом для авантюрного романа в духе Стивенсона или Рафаэля Сабатини. Став князем-изгоем, он переходил от князя к князю, легко брался за любые поручения, но с такой же легкостью покидал своего покровителя, если тот почему-либо не устраивал его, причем не считал для себя зазорным прихватить чужое добро, то есть попросту ограбить недавнего благодетеля. Так, покинув Святослава Ольговича, он перешел к его врагу Ростиславу Мстиславичу Смоленскому, а от того — к Юрию Суздальскому. 

Отправляясь в поход на Киев, Юрий оставил Ивана Ростиславича в Суздальской земле. Он поручил ему весьма щекотливую миссию: тревожить Новгород и не давать новгородским "данщикам" (сборщикам дани) собирать дань на подвластной им территории. Один из эпизодов этой деятельности князя-кондотьера стал нам известен из сообщения Новгородской Первой летописи: в том же 1149 году "идоша даньници новгородьстии в мале, и учюв Гюрги, оже в мале шли, и посла князя Берладьскаго с вои, и бивъшеся мало негде". Новгородцы укрылись на некоем острове; Берладник же со своим отрядом, встав напротив, "начаша город чинити в лодьях", то есть сооружать подвижное укрепление из лодок, способное защитить нападавших от стрел оборонявшихся. Новгородцы продержались два дня, а на третий, поняв, что штурм неизбежен, сами напали на суздальское воинство и нанесли ему значительный урон: "И бишася, и много леже обоих, нъ суждальць бещисла". 

Активная политическая деятельность Берладника, пусть даже и в отдаленном Суздальском "залесье", не могла не тревожить галицкого князя Владимирка. Нам неизвестны подробности его переговоров с Юрием о будущем союзе. Но очень может быть, что судьба князя-изгоя, по-прежнему претендовавшего на галицкий стол, особо обсуждалась ими. Так или иначе, но Иван Берладник вскоре будет схвачен Юрием Долгоруким и брошен в оковах в темницу. Когда точно это случилось, мы не знаем. Но знаем, что Иван пребывал в Суздале "в великои нужи" до 1156/57 года, то есть почти до самой смерти Юрия Долгорукого. Надо полагать, что Юрий с готовностью пожертвовал им ради сохранения добрых отношений со своим куда более могущественным союзником. И это при том, что, по словам церковных иерархов, схватив Берладника, Юрий нарушил клятву, скрепленную крестным целованием. 

Приключения Ивана Берладника на этом не закончатся. После долгих лет заточения он обретет свободу и еще сыграет в жизни Юрия Долгорукого важную роль. Однако об этом позже. 

Еще одним князем, попавшим в окружение Юрия, стал его тезка Юрий Ярославич, сын бывшего волынского князя Ярослава Святополчича, политического противника Владимира Мономаха. На какое-то время он также оказался изгоем. Летописец называет его "советником" Юрия Долгорукого и приписывает ему не слишком завидную роль разжигателя вражды между князьями. Юрий Ярославич постоянно будет противиться заключению мира между Юрием Долгоруким и Изяславом Мстиславичем. В какой-то степени его можно понять: его отец сам княжил во Владимире-Волынском, и он, не имея удела в Русской земле, выступал в поход к этому городу с особыми чувствами. 

Однако Юрий Долгорукий вовсе не собирался передавать Владимир-Волынский своему тезке. Как выяснилось, он не забыл об обещании, данном им брату, князю Андрею Владимировичу Доброму. Юрий целовал крест на том, что будет заботиться о его сыне Владимире и по возможности наделит того волостью. Волынь, где княжил когда-то Андрей Владимирович, и была предназначена племяннику. Правда, забегая вперед, скажем, что реализовать этот план Юрию так и не удастся. 

Уход Юрия Долгорукого из Суздаля привел к потере для него Рязанской земли. Кажется, именно так следует понимать известие поздней Никоновской летописи о том, что в том же 1149 году "прииде из Рязани в Киев к великому князю Юрью Владимеричю князь Игорь Давыдовичь". Надо полагать, речь идет о сыне бывшего союзника Юрия Долгорукого, рязанского князя Давыда Святославича (если в текст летописи не вкралась ошибка и не имеется в виду преемник Давыда на рязанском престоле князь Игорь Святославич, как думают некоторые исследователи). Его бегство из Рязани могло объясняться только возвращением в город прежнего рязанского князя Ростислава Ярославича. Так в число противников Юрия Долгорукого вошла Рязань. 

Поход на Волынь

О намерениях Изяслава Мстиславича Юрию сообщил его брат Вячеслав. "Се угри уже идуть, — писал он из Пересопницы, — а лядьсции князи вселе уже на коне, а Изяслав ти уже доспеваеть". 

Эти сведения были точны. Как и просил Изяслав Мстиславич, его союзники "полезоша на кони" на Рождество Христово, 25 декабря 1149 года. Король Геза направил на помощь шурину 10-тысячное войско, а сам пообещал сдерживать Владимирка Галицкого, не давать ему возможности "двигнути", то есть выступить на помощь Юрию. При этом король объявил, что при необходимости, если войска "иструдятся", пришлет еще воинов или даже сам выступит в поход: "Се ти пущаю полкы своя… а ты ся прави с ким ти обида есть; аче ти ся полки иструдять, а яз силнеиши пущю другыя, пакы ли, а сам всяду на коне". Болеслав Польский выступил в поход сам "с многою силою". Вместе с ним шел и его брат Генрих, князь Сандомирский; другой их брат, Мешко, остался в Польше "стеречи земли своея" от враждебных Польше прусских племен. В войске князя Изяслава Мстиславича оказались и какие-то немцы — скорее всего, наемники, нанятые или им самим, или, по его просьбе, его союзниками. Об участии в походе чешских полков князя Владислава II Ипатьевская летопись — основной наш источник — не сообщает: по-видимому, Владислав хотя и обещал прийти, но по какой-то причине не пришел. 

Когда поляки и венгры прибыли во Владимир-Волынский, Изяслав пригласил их к себе на обед. "И тако обедавше, — свидетельствует летописец, — быша весели, великою честью учестив е и даръми многыми дарова е". Иноземцы привнесли с собой новые обычаи, не знакомые русским. В Луцке польский князь Болеслав совершил обряд посвящения в рыцари молодых волынских дружинников Изяслава: "пасаше (то есть опоясал. — А. К.)… сыны боярьскы мечем многы". Еще позднее, уже в Киеве, венгры устроят рыцарский турнир и конные ристалища, на которые русские будут смотреть с некоторым удивлением, не вполне понимая их смысл и предназначение. 

Изяслав и его окружение охотно принимали чужие правила игры. Не только потому, что им важно было "учестить" союзников (то есть оказать им надлежащие почести). Тесть и сват европейских монархов, Изяслав и себя вел, как подобает европейскому монарху, кажется, стараясь дистанцироваться от принятой на Руси "византийской" модели верховной власти. Для Юрия же это, по-видимому, было неприемлемо. Так, выбрав себе разных союзников, Изяслав Мстиславич и Юрий Долгорукий выбрали и разные линии поведения, в какой-то степени предвосхитив то различие в исторических путях, на которые впоследствии, столетие спустя, встанут их далекие потомки — галицко-волынский князь Даниил Романович Галицкий (прямой правнук Изяслава Мстиславича) и новгородский и владимиро-суздальский князь Александр Ярославич Невский (правнук Юрия Долгорукого)… 

Юрий, конечно же, не собирался ждать, пока Изяслав нападет на него. Он предпочел наступательную тактику, тем более, что об этом его просил брат Вячеслав, более всего опасавшийся наступления племянника. В уже цитированном письме брату Вячеслав взывал о помощи: "…Любо даи Изяславу, чего ти хочеть; пакы ли (то есть: если же нет. — А. К.), а поиди полкы своими ко мне, заступи же волость мою… Ныне же, брате, поеди; видеве оба по месту, что на[м] Бог дасть: любо добро, любо зло. Пакы ли, брате, не поедеши на мя, не жалуи, аже моеи волости пожене быти". Для Юрия союз с братом был как нельзя кстати. Начиная с этого времени он будет выказывать Вячеславу всяческие почести, подчеркивать его "старейшинство" и даже поведет речь о его вокняжении в Киеве. 

В первой половине января 1150 года Юрий выступил в поход на Волынь. С ним шли "дикие" половцы — его теперешние постоянные союзники. Гонцы Юрия заранее были отправлены в Галич — просить о подмоге Владимирка Володаревича. 

Две рати двигались навстречу друг другу. Изяслав с венграми и поляками прибыл в Луцк — город на реке Стырь (притоке Припяти) — и провел здесь три дня. В это время полки старших Юрьевичей, Ростислава и Андрея, вступили в Пересопницу — город Вячеслава Владимировича. Вслед за ними в Пересопницу вошли и Юрий с основными силами, а затем и галицкая помощь. Сам Владимирко выступил из Галича и остановился недалеко от Шумска — города, находящегося на пограничье Киевской, Галицкой и Волынской земель (ныне райцентр Тернопольской области Украины). Отсюда он мог угрожать и Луцку, и Владимиру-Волынскому. Король Геза своего обещания не сдержал — запереть Владимирка в Галиче не сумел. 

Все эти передвижения сильно обеспокоили Изяслава Мстиславича, а еще больше — его венгерских и польских союзников, которые слишком хорошо знали силу Владимирка. "И убояшеся ляхове и угры", — замечает по этому поводу летописец. Посовещавшись, союзники все же выступили из Луцка и продвинулись еще немного на восток, остановившись у городка Чемерина, на реке Олыче, притоке Горыни. 

Казалось, сражения не избежать. Однако в ход войны вмешались внешние обстоятельства. Польские князья Болеслав и Генрих получили известие от своего брата Мешка о вторжении в их землю прусов и объявили Изяславу, что должны покинуть его и вернуться в Польшу. Угроза со стороны прусских и ятвяжских племен в середине XII века и в самом деле серьезно осложняла жизнь польским князьям. Но трудно сказать наверняка, действительно ли обстановка в Польше требовала немедленного присутствия там всех польских князей, или же Болеслав Кудрявый воспользовался письмом брата только как поводом для того, чтобы избежать войны с грозным противником — войны с неясным исходом и, в общем-то, за чуждые ему интересы. Автор Суздальской летописи вкладывает в уста иноземным союзникам Изяслава слова, исполненные страхом и явным нежеланием продолжать войну: "Не вси ся есмы совкупили ныне (то есть не все мы собрались ныне. — А. К.); а бы ны како створити мир". Для продолжения войны, по их мнению, требовалось присутствие всех без исключения сил — в том числе и тех, которые оставались в Венгрии и Польше. 

Изяслава Мстиславича, разумеется, не обрадовало известие об уходе союзной рати. Но поделать ничего он не мог. Единственное, что ему удалось, так это попросить своих иноземных союзников выступить посредниками при заключении мира с Юрием. Польские князья и венгерские воеводы согласились направить своих послов к братьям Владимировичам — Вячеславу и Юрию. (Заметим, что в очень подробном рассказе летописи, восходящем к официальным, протокольным записям о переговорах между князьями, имя Вячеслава постоянно называется первым.) 

"Вы нам есте в отца место, — заявляли польские и венгерские послы от имени своих правителей, — а се ныне заратилася есте [с] своим братом и сыном Изяславом. А мы есмы по Бозе все крестьяне, одна братия собе, а нам подобает всим быти с себе (то есть быть заодно. — А. К.). А мы межи вами того хочем, абы Бог дал, вы быста уладилася с своим братом и сыном Изяславом…" Далее следовали конкретные условия, на которых должен был заключаться мир. Киев оставался у Юрия и Вячеслава, которым самим предстояло решить, кто чем будет владеть, а за Изяславом сохранялась Волынь: "…А быста вы седела в Киеве (двойственное число. — А. К.), сама ся ведаюча, кому вама приходить, а Изяславу осе его Володимир готов, а се его Луческ (Луцк. — А. К.), а што его городов, ать седить в том…" Однако отдельно — конечно же, по инициативе Изяслава — был поставлен вопрос о новгородской дани, которую Юрий так и не вернул еще с 1146 года: "…ать онамо к Новугороду Великому, ать взворотить Гюрги дани их вси". Забегая вперед, скажем, что именно по этому пункту дяде и племяннику не удастся договориться. 

Современному читателю могут показаться неожиданными слова польских и венгерских послов о единстве христианского мира ("А мы есмы по Бозе все крестьяне, одна братия собе"). И действительно, христианская Церковь уже столетие была разделена между католиками ("латинянами", как их именовали на Руси) и православными ("схизматиками", по терминологии католического Запада). Однако далеко не всеми ни в православном, ни в католическом мире это разделение воспринималось как безусловное и бесповоротное. Напомним, что ко времени описываемых событий только-только завершился — и завершился явной неудачей! — Второй крестовый поход (1147—1149), организованный французским королем Людовиком VII и императором Конрадом III. Составной частью этого крестового похода было наступление немецких и польских феодалов на языческие племена Поморья и Прибалтики — полабских и поморских славян, прусов и ятвягов (так называемый крестовый поход против славян 1147 года). И для поляков, и для немцев русские были скорее возможными союзниками, нежели противниками в деле насильственного обращения в христианство язычников. Как мы уже говорили, многочисленные русские отряды в 1147 году участвовали в походе Болеслава IV на прусов. Комментируя этот факт, немецкий хронист, автор так называемых Магдебургских анналов, посчитал необходимым специально заметить, что русские, "хотя и меньше, чем католики, однако отмечены именем христиан". 

Тогда же, в середине — второй половине 40-х годов XII века, на Русь обратил особое внимание главный вдохновитель и инициатор Второго крестового похода, знаменитый проповедник и беспощадный борец с язычеством аббат Бернард Клервоский. Но это был интерес несколько иного рода. В Польше всерьез обсуждали возможность посещения им русских земель с целью "исправления" "нечестивых обычаев и обрядов" русских. До нашего времени дошло адресованное святому Бернарду письмо краковского епископа Матвея и "комеса" Петра (вероятно, знаменитого палатина Петра Властовича, оставившего заметный след и в русской истории) об "обращении русских", которое предположительно датируется временем около 1147 года. Авторов письма отличает нетерпимое отношение к религии "народа русского", который, "заблуждениями различными и порочностью еретической от порога обращения своего пропитанный, Христа лишь по имени признает, а по сути в глубине души отрицает". Но показательно, что, обвиняя русских в многочисленных отступлениях от истинной веры, епископ Матвей и "комес" Петр подчеркивали, что русские "не желают… быть единообразными" не только с латинской, но и с греческой церковью. Несомненно, это было заблуждение (возможно, навеянное конфликтом с Константинополем непризнанного киевского митрополита Климента Смолятича) — но заблуждение, как будто дающее основания надеяться на возможность союза (унии) Русской церкви с латинской. 

На Руси также уживались два взгляда на "латинство" западных соседей — венгров, поляков, чехов или немцев. Далеко не всегда в них видели исключительно отступников от истинного христианства. Правда, среди иерархов Русской церкви в XI—XII веках и позднее широкое распространение получили полемические антилатинские сочинения, пронизанные религиозной нетерпимостью и обвиняющие латинян в откровенной ереси (авторами таких сочинений были, например, преподобный Феодосий Печерский (6), киевские митрополиты греки Ефрем, Георгий и Никифор). Но реальная политика русских князей, которым приходилось постоянно общаться с правителями европейских стран, заключать с ними династические союзы, обмениваться посольствами, строилась, по всей видимости, на других основаниях. Латиняне рассматривались все же как несомненные христиане, хотя и с известными оговорками. Такой взгляд был свойствен и духовным лицам. Приведем только два примера, извлеченные из памятников древнерусской литературы и разделенные более чем столетием. Один из русских книжников второй половины XI века, переводчик греческой "Истории иудейской войны" Иосифа Флавия (предположительно, он работал в 70—80-е годы XI века), осуждая латинян за недостойное поведение — главным образом, за "мздоимание", — все же подчеркивал: "Но обаче иноплеменници суть, а наше учение прикасается им". А писавший в конце XII века киевский летописец, один из авторов Ипатьевской летописи, рассказывая о неудаче Третьего крестового похода (1189—1192) и о гибели императора Фридриха I Барбароссы (1190), не сомневался в том, что павшие во время этого похода немецкие рыцари непременно будут причтены к лику святых мучеников за веру: "Сии же немци, яко мученици святии, прольяша кровь свою за Христа со цесари своими, о сих бо Господь Бог нашь знамения прояви… и причте я ко избраньному Своему стаду в лик мученицкыи…" 

Должно было пройти немало времени, чтобы пропасть между православными и католиками сделалась непреодолимой. Это случится только в XIII веке, когда у русских появится опыт более тесного общения с латинским Западом, включивший в себя и господство венгров и поляков в Галицкой Руси в начале XIII века, и попытку первой церковной унии в Галиче в 1214 году, и наступление шведских и немецких рыцарей на Новгород в 1240 и 1242 годах. Окончательно же русские и их западные соседи начнут воспринимать друг друга как иноверцев только после установления ордынского ига на Руси, к середине столетия. Это надо обязательно иметь в виду, когда мы говорим об участии польских и венгерских войск в русской междоусобице. Перенесение на XII век позднейших представлений о религиозной нетерпимости в отношениях между Западом и Востоком было бы неоправданной модернизацией. 

***

Вернемся, однако, к переговорам между Юрием и Изяславом. Получив предложение о мире через венгерских и польских послов, Юрий дал ответ от своего собственного имени и от имени своего брата Вячеслава. В принципе, — по крайней мере на словах — он не возражал против предложенных условий и благодарил иноземных правителей за посреднические услуги. Но прежде, чем продолжать переговоры, Юрий потребовал незамедлительного удаления венгров и поляков из русских пределов: "Бог помози зятю нашеми королеви, и брату нашему Болеславу, и сынови нашему Индрихове, оже межи нами добра хочете. Но обаче оже ны ся велите мирити, то не стоите на нашеи земли, а жизни нашея, ни сел наших не губите. Но ать Изяслав поидеть в свои Володимир, а вы в свою землю поидите, а ве ся [с] своим братом и сыном Изяславом сами ведаимы". Обратим внимание на то, насколько точен летописец в передаче всех нюансов в именовании адресатов Юрьева послания: Болеслав Кудрявый, верховный правитель Польши, был для Юрия "братом"; его младший брат Генрих — "сыном"; король Геза — "зятем" (очевидно, "общим" зятем для всех русских князей, родичей его подлинного шурина Изяслава), а племянник Изяслав Мстиславич, как и прежде, — "братом и сыном". Но еще замечательнее другое: совершенно в соответствии со старым принципом "родового сюзеренитета" Волынская земля — волость Изяслава Мстиславича — объявлялась "нашей", то есть общим достоянием всех князей "Мономахова племени". 

Поляки и венгры с видимой охотой согласились на требование Юрия: и те, и другие поспешили домой. "Изяслав же иде Володимирю (то есть во Владимир-Волынский. — А. К.), а угре в Угры, а ляхове в Ляхы, — свидетельствует летописец, — и тако ся начаша ладити". И венгры, и поляки действительно должны были торопиться домой, где их ждали совсем другие проблемы. Венгрия все более втягивалась в военный конфликт с Византией из-за Сербии; польские же князья готовились к переговорам в Мерзебурге с императором Конрадом III. Их старшему брату и врагу Владиславу Изгнаннику удалось заручиться поддержкой не только германского императора, но и папы Евгения III: в январе того же 1150 года папский легат Гвидо извещал императора Конрада об интердикте (церковном запрещении), наложенном на Болеслава Кудрявого за неповиновение папе. 

Несомненно, уход венгерских и польских войск стал большим успехом Юрия и серьезно ослабил позиции Изяслава. Тут-то и выяснилось, что готовность Юрия к уступкам была большей частью мнимой. Мира так и не получилось. Юрий и Вячеслав, с одной стороны, и Изяслав — с другой, вновь начали обмениваться между собой послами, но камнем преткновения оказался вопрос о новгородских данях: "Изяслав же хотяше всих дании к Новугороду новгородцкых, акоже есть и переже было, и тако не уладишася, и не послуша его Дюрги". Ни один из князей уступать не собирался. Их непреклонность в этом, казалось бы, не самом главном вопросе удивляет — но только на первый взгляд. Речь шла не просто о соотношении сил на севере Руси, хотя и это имело принципиальное значение и могло обеспечить необходимый перевес в борьбе за Киев и за главенствующее положение во всей Руси. И даже не просто о денежных суммах, необходимых для продолжения войны. Изяслав всеми силами старался сохранить за собой хотя бы часть великокняжеской юрисдикции, касающейся Новгорода, где по-прежнему княжил его сын. Юрий же ни в коем случае не хотел допустить этого. К тому же очень похоже, что он использовал разногласия по поводу "новгородских даней" еще и как повод для того, чтобы сорвать переговоры и возобновить военные действия. 

Во всяком случае, когда Вячеслав попытался выступить миротворцем ("нудящю брата на мир", по выражению автора Лаврентьевской летописи), Юрий не внял его уговорам. Он предпочел прислушаться к советам своего тезки Юрия Ярославича, решительного противника заключения мира. "И не да дании (Юрий. — А. К.), а Изяслав их не отступи". 

Срыв переговоров привел к возобновлению войны. Причем в условиях, весьма благоприятствовавших Юрию. "И тако створи Дюрги, оже уже ляхове воротишася и угре, и рече: "Выжену (изгоню. — А. К.) Изяслава, а волость его всю переиму"". Захват Волыни — волости Изяслава — открыто объявлялся целью нового похода. 

Вместе со всеми своими сыновьями и братом Вячеславом (который хотя и пытался перечить Юрию, но во всем вынужден был подчиняться ему) Юрий двинулся к Луцку. Впереди, как и раньше, действовали старшие Юрьевичи — Ростислав и Андрей — с летучими половецкими отрядами во главе с воеводой Жирославом. Изяслав же Мстиславич оставил в Луцке своего брата Владимира. 

Начало этого нового похода едва не обернулось конфузом. Когда Ростислав и Андрей по пути к Луцку остановились у Муравицы — какого-то пункта на востоке Галичины, внезапно ночью случился "пополох зол". Половцы с воеводой Жирославом бежали. Ростислав шел сзади, Андрей же находился впереди. После бегства половецкой дружины Андрей остался с немногими людьми. О причине "пополоха" никто не знал, и с минуты на минуту ожидали нападения основных сил Изяслава. Ростислав Юрьевич требовал от брата, чтобы тот отступил вместе со всеми, опасаясь "сорома", то есть того, что брат попадет в плен, однако Андрей отказался: "не послуша его, но стерпе пополох тои". Так он и прождал до рассвета, "и похвали Бога, укреплешаго и, и еха к брату своему и половецьским князем". 

Будущий реформатор Северо-Восточной Руси, князь Андрей Юрьевич Боголюбский в молодые годы отличался какой-то безудержной отвагой. Не раз и не два оказывался он буквально на волосок от смерти, рисковал жизнью — иногда бездумно, иногда оправданно, с точки зрения тогдашних представлений о княжеской чести. Эпизод у Муравицы — лишь один из многих в ходе войн Юрия Долгорукого, в которых Андрей проявлял чудеса храбрости. 

Продолжать путь к Луцку князья все же не решились и отступили немного назад, к городу Дубну, где и остановились, поджидая отца. Но тот следовал к Луцку своим путем. Получилось так, что Юрий с основным войском опередил их: когда братья наконец приблизились к Луцку — а это случилось 8 февраля 1150 года, на память святого мученика Феодора Стратилата, — они увидели у города отцовские стяги. 

Оказалось, что сражение уже началось: пешцы Владимира Мстиславича выступили из города и начали перестреливаться с наступающим противником. В этот момент Андрей Юрьевич вновь явил пример личной храбрости. Он замыслил с ходу ударить по лучанам ("ткнути на пешие"), однако его братья — Ростислав, Борис и Мстислав — не поняли его замысла и не поддержали его. По словам летописца, их ввело в заблуждение то, что Андрей "не възволоче", то есть не развернул, свой стяг; Андрей, пишет автор летописи, "не величался", выезжая "на ратный чин", "но похвалы ищючи от единого Бога". Так, "пособием Божием, и силою хрестьною, и молитвою деда своего (Мономаха. — А. К.) въеха переже всих в противныя, и дружина его по нем ехаша, изломи Андреи копие свое в супротивне своем". Противник, не выдержав стремительного удара, бежал в город "по гребли" (оборонительному валу). Андрей один, оторвавшись от дружины, устремился за ним и оказался в окружении врагов. Из всей дружины его порыв поддержали только двое "менших детьских" (младших дружинников), бросившихся к нему на выручку. Во время этой лихой схватки конь Андрея был ранен двумя копьями, третье воткнулось в переднюю луку седла. "А с города, яко дождь, камение метаху на нь (на Андрея. — А. К.), един же от немчичь (немецких наемников, служивших Изяславу Мстиславичу. — А. К.), ведев и, хоте просунути рогатиною, но Бог сблюде". Князь Андрей уже готовился проститься с жизнью, однако сумел спастись; правда, один из "детских", защищая его, погиб. "И вынзе мечь свои, — пишет о князе Андрее летописец, — и призва на помочь собе святаго мученика Федора (память которого отмечалась в тот день. — А. К.), и по вере его избави Бог и святыи Феодор без вреда". Израненный же конь, который вынес князя из схватки, умер. "Жалуя комоньства его", Андрей повелел похоронить его на высоком берегу Стыри. 

Этот подвиг князя Андрея был оценен современниками, почему и попал в летопись. "Отець же его Дюрги, стрыи Вячеслав и братия его вся радовахуся, видевше жива, и мужи отьни (отцовская дружина. — А. К.) похвалу ему даша велику, зане мужьскы створи паче бывших всих ту", — пишет летописец.

Началась осада Луцка, которая продолжалась три недели: "стоящим же им около города, и не дадущим ни воды почерети", — свидетельствует летописец. Всего же войска простояли у города почти полтора месяца — 6 недель (очевидно, включая то время, в течение которого шли переговоры о мире). Отрезанные от воды лучане вместе со своим князем Владимиром Мстиславичем терпели крайнюю нужду. Однако именно их стойкость не дала возможности Юрию завершить поход победой и, можно сказать, спасла Изяслава Мстиславича. 

Сам Изяслав, собрав войска, намеревался было выступить к Луцку на помощь брату, однако этого ему не позволил сделать князь Владимирко Галицкий. Он со своими полками вступил на территорию Волынского княжества и встал "на Полоной" — "межи Володимером (Волынским. — А. К.) и Луческом". При этом галицкий князь не начинал военных действий, не разорял чужой волости и вообще вел себя подчеркнуто миролюбиво, лишь преграждая путь Изяславу к Луцку ("розъеха е", по выражению летописца). Именно в связи с этими событиями автор Киевской летописи и дал восторженный отзыв о "добром князе Владимирке", который "братолюбием светяся": "не хотя никому зла", он именно "того деля межи ими ста, хотя е уладити". 

Изяславу Мстиславичу так и не удалось прорваться к Луцку. Пришлось обращаться к Владимирку — теперь уже его прося о посредничестве в переговорах с Юрием. "Уведи мя в любовь к строеви моему и своему свату Дюргеви, — с такими словами Изяслав послал к галицкому князю. — Яз в всем виноват перед Богом и пред ним". 

Итак, Изяслав Мстиславич признавал себя виноватым перед дядей. Показательно, однако, что от "новгородских даней" он так и не отказался!

Владимирко охотно взял на себя роль миротворца и обратился к свату, "молящюся о Изяславе". Очевидно, полная победа Юрия и его утверждение на Волыни не входили в планы галицкого князя, который по-прежнему противился объединению Киева и Волыни в одних руках. Но Юрий на мир согласился не сразу. По летописи, его враждебность к племяннику разжигали все тот же злой "советник" Юрий Ярославич и старший сын Ростислав. Последний, очевидно, не мог простить Изяславу Мстиславичу обиду, которую тот нанес ему в Киеве, и превратился в его наиболее непримиримого врага. 

На счастье Изяслава, на его защиту встал другой сын Юрия Долгорукого Андрей. Его и в молодости отличали не только безрассудная отвага, но и миролюбие — качества, редко уживающиеся друг с другом. "Сущю бо ему милостиву на свои род, паче же на крестьяны", — пишет об Андрее летописец. Андрей стал уговаривать отца не слушать Юрия Ярославича: "Примири сыновца к собе, не губи отцины своея". А далее повторил формулу, к которой всегда прибегали князья, желая остановить войну: "Мир стоит до рати, а рать до мира". Любопытно, что в речи Андрея (текст которой в летописи, к сожалению, дошел до нас не полностью, но с существенными пропусками) были повторены те слова библейского псалма, которые когда-то цитировал князь Владимир Всеволодович Мономах в своем знаменитом письме Олегу Черниговскому: "Отце господине, помяни слово писаное: "Се коль добро [и коль красно], еже жити братие вкупе!" (ср.: Пс. 132, 1)". Возможно, Андрей ссылался не на одну только Псалтирь царя Давида, но и на письмо своего великого деда. 

Свой голос в пользу мирного разрешения конфликта присоединил и Владимирко Галицкий, направлявший в те дни послания как Изяславу, так и Юрию с Вячеславом. Князья словно соревновались друг с другом в красноречии, находя все более и более убедительные аргументы и все более и более яркие цитаты. "Бог поставил нас волостели в месть злодеем и в добродетель благочестивым, — назидательно писал Владимирко Юрию и Вячеславу. — То како можем молитися к Създавшему нас?! Отце нашь остави нам прегрешения наша, якоже мы оставляем прегрешения наша. Сыновец ваю Изяслав (в тексте ошибочно: Святослав. — А. К.), акы от ваю рожен, перед вами не творится прав, но кланяеться и милости ваю хочеть. Аз же не прост есмь, не прост ходатаи межи вами! Ангела Бог не сослеть (то есть не пришлет с небес. — А. К.), а пророка в наше дни нетуть, ни апостола". (В "Истории" В. Н. Татищева окончание речи Владимирка звучит так: "…Ангела бо Бог не пошлет, пророков и апостолов во дни наши нет, но учение их с нами; того должны мы слушать и закон хранить, не думая о себе неподсудным быть Богу".) Очевидно, именно пророком, возвещающим истину, и ощущал себя сам Владимирко. 

Особенно сильное впечатление это письмо произвело на Вячеслава Владимировича. "Незлобивый сердцем", он "послуша брата своего и свата Володимира, прием в сердци слова его, потъкнуся к ряду и к любви", то есть склонился к заключению мира. Впрочем, последующая речь Вячеслава к брату показывает, что это его стремление диктовалось не одним только братолюбием, но и опасением за судьбу собственной волости, слишком близко расположенной к владениям племянника. "Брате, мирися! — требовал Вячеслав от Юрия. — Хочеши ли не уладивъся поити прочь, то ты ся прочь, а Изяслав мою волость пожьжеть". 

Юрий также не мог не прислушаться к словам свата. Союз с Владимирком был основным условием успешного продолжения его войны с племянником, и если галицкий князь настоятельно требовал мириться, то приходилось подчиняться. К тому же приближалась весна с ее всегдашней распутицей, никак не способствовавшей ведению боевых действий. 

Судя по показаниям летописца, переговоры между князьями начались в конце февраля, спустя три недели после установления осады, — вероятно, с началом Великого поста (27 февраля), и продолжались еще три недели — до 20-х чисел марта. Тогда и был заключен мир. По условиям этого мира, Киев оставался за Юрием, а Владимир-Волынский — за Изяславом; Юрий возвращал своему племяннику и "все дани" новгородские, на чем тот так отчаянно настаивал. "И тако уладившеся, разъехашася, и целова крест, и весне приспевши, мир створиша".

Юрий и Вячеслав вернулись в Пересопницу. Туда же к дядьям приехал и Изяслав Мстиславич. В Пересопнице переговоры продолжились: теперь князья обсуждали более конкретные вопросы, и в частности условия возвращения пленников и добычи, захваченных Юрием в битве у Переяславля в августе предыдущего года. Решено было добычу и челядь вернуть прежним владельцам — в том случае, если они опознают свое. Изяслав Мстиславич должен был прислать в Киев своих тиунов для того, чтобы отобрать принадлежавшее ему добро среди трофеев, захваченных в битве ("своего деля товара и своих деля стад, его же бе отшел"); соответственно, и бояре бывшего киевского князя должны были поехать сами или прислать своих тиунов с той же целью. После этого Изяслав вернулся во Владимир-Волынский, а Юрий с Вячеславом отправились в Киев. 

***

Рассказывая о событиях этого времени, автор поздней Никоновской летописи сообщает о нападении половцев на Торческ — город на реке Рось, населенный торками. Половцы захватили город, "и власти и села повоеваша и пожгоша". 

Обитатели Поросья — торки, берендеи, печенеги и другие "свои поганые" — издавна были союзниками переяславских и киевских князей. Последние предоствили им значительную автономию и по возможности старались не вмешиваться в их дела. Как раз в том же 1150 году в землях "черных клобуков" побывал арабский путешественник и дипломат Абу Хамид ал-Гарнати, направлявшийся из Волжской Болгарии через Русь в Венгрию. "И прибыл я в город страны славян (вероятно, Торческ? — А. К.)… А в нем тысячи "магрибинцев", по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджнак (печенегов. — А. К.)". 

"Черные клобуки" были врагами половцев. Половецкий набег 1150 года — если, конечно, сведения о нем Никоновской летописи точны — оказался совсем некстати для нового киевского князя. То, что он не сумел защитить торков от их всегдашних врагов, очень скоро будет поставлено ему в вину. По сведениям (или догадке?) В. Н. Татищева, именно это станет причиной вражды к Юрию обитателей Поросья. "Юрий, по некоей клевете гневаяся на черных клобуков, якобы они Изяславу доброхотствуют, — читаем в "Истории Российской", — в помочь им войск не послал, за что они, вельми оскорбясь, послали тайно ко Изяславу говорить, чтоб, собрав войско, шел ко Киеву, а они обесчались ему по крайней возможности не токмо сами помогать, но и других к тому склонять". Юрий рассорился и с берендеями — ближайшими родичами торков: "слыша в берендеях недовольство и великое на себя роптание, — продолжает историк XVIII века, — начал их бояться, також и черниговским не верил, ведая, что они Изяславу тайно приятели, и боялся, чтоб сии, согласясь, его Киева не лишили".

Так "черные клобуки" стали еще одними противниками Юрия. До тех пор, пока он сохранял мир с Изяславом Мстиславичем, это было не так уж страшно для него. Но в том-то и дело, что условия заключенного в Пересопнице мира не устраивали ни самого Юрия, ни его брата Вячеслава, ни тем более их племянника Изяслава, отнюдь не смирившегося с потерей Киева. 

Примечания

1. Настоящая статья представляет собой фрагмент из книги: Карпов А. Ю. Юрий Долгорукий. М., 2006 (серия ЖЗЛ). 

2. В Ипатьевской летописи слова Юрия переданы чуть иначе: "Тако ли мне части нету в Рускои земли и моим детем?!"

3. Львовская летопись называет другую дату — 24 июня. Ее иногда считают более точной, чем та, что названа авторами Лаврентьевской и Ипатьевской летописей.

4. Во всех списках Ипатьевской летописи, а также в Лаврентьевской, Радзивиловской и Академической в связи с этими событиями упоминается брат Изяслава Ярополк Мстиславич. Однако более такой сын Мстислава Великого в источниках не упоминается. Я склоняюсь к тому, чтобы принять поправку А. Ф. Бычкова, предлагавшего читать (в тексте издаваемой им Лаврентьевской летописи) вместо "Ярополк": "Святополк". 

5. Так в Лаврентьевской летописи: "яко солнцю заходящю". В Ипатьевской (возможно, ошибочно?) наоборот: "яко солнцю въсходящю". 

6. Впрочем, в литературе было высказано предположение, что Послание св. Феодосия князю Изяславу "о вере христианской и о латынской" (равно как и соседствующее с ним в рукописях Посание князю Изяславу "о неделе") принадлежит печерскому игумену Феодосию II Греку и адресовано князю Изяславу Мстсилавичу. Если принять это предположение, то Послание можно было бы прямо связать с активной польской и венгерской политикой Изяслава Мстиславича, его "заигрываниями" с латинским миром. Однако в тексте Послания Феодосий прямо называется "святым", а предшествующее ему Послание "о неделе" именует его адресата Изяслава Ярославичем.