Интернет

Интернет

Он в этом деле собаку съел 

Русская поговорка 

Bye, bye, bye, Doggy, Первый мой сынок- 

Русская песенка 

Собаке собачья смерть 

Из актуального 

Образ собаки для русской души и русской культуры представляет особый смысл.

Я окончательно убедился в этом, когда однажды глубокой ночью по необходимости пространственно-временной асимметрии, мне позвонил коллега из Бразилии и по телефону стал надиктовывать свой Email адрес (разговор проходил по-русски). Мое полусонное включение в принимаемую информацию истончилось на втором слове, когда Альберто произнес таинственное слово "аробо". Непонимание усугубилось к концу процесса, когда я так и не дождался ключевого термина "собака". К утру сообразил, что таинственное "аробо" и было эквивалентом нашей родной "собаки". В общем, осенило меня, "собака" эта существует, как и все русское, в некой иной реальности, которую сегодня, кажется, модно называть виртуальной.

А на днях вдруг вижу рекламную информацию по телевизору: в Питере начинают издавать новую газету под названием СПб.Собака.Ру, причем на месте родной Email-овской "собаки" нарисован вполне симпатичный песик.

На фоне семейных дог-телешоу, страшных рассказов об озверевших, рвущих простой люд собаках и их всегда правых хозяевах умилительно выглядят в нашей современности контрасты между мимолетными ликами хозяев и их подопечных. Кто Господин? Кто Раб? "Дай, Друг, на счастье лапу мне-"? Если уж собака (лучше на поводке) брызжет слюной на прохожего, милая хозяйка только что лишена крылышек и ласковым пришепетыванием над своим озверевшим любимцем как бы успокаивает того, кто еще секунду назад звучал гордо. Знакомая картинка? Обратный вариант не лучше. Добрый Бобик почему-то плохо компенсирует собаку-хозяина. В общем, актуальность темы для современного гипер-кибер-киллер-поп-пространства сомнений не вызывает.

Извинимся теперь перед теми уважаемыми собаковладельцами, кто не обнаружил в наших инсинуациях собственного портрета, и пойдем дальше.

Ироничность и подвижность современной культурной ситуации диктует необходимость новых моделей описания. Существование разноплановых философских парадигм - от виртуального искусства пропаганды до изысков постмодернистического общения - делают очевидными вещи, хорошо апробированные в иных типах дискурса. Гиперпространство и гипертекст, несмотря на все предупреждения философствующей публики, все больше внедряется в объективные планы бытия. Религиозный дискурс с его заботой о душе, к примеру, давно предсказывал крушение основ культуры от зла виртуализации мира (на примере телеэкрана). А постмодерн обратил это предупреждение в истину, гипертрофировал и освоил ее. При этом наперекор той же истине, утонул в гиперпространствах виртуальности, и вот размножаются и размножаются тексты о текстах позабывшие первоисточник или же просто не знающие такового. Еще ни один из честны?х постмодернистов не признался, что его размышления вырастают из "эдиповости" религиозной проповеди. Цитации умножаются на автоцитации, ерничанье по поводу Интернета дополняется его глубокомысленным признанием ("верую, ибо интернетово"), а главное - наполнением. Как заметил один из исследователей, авторское самолюбие сегодня очень легко реализуется в Интернете, причем часто важным является не содержание домашних страничек, а "крутизна" и "навороты" их внешнего исполнения. Интернет становится символом не только "новорусскости", но и - случай, кажется, уникальный в новейшей истории - "интернациональности". Или, по-другому: на смену Папиным сказкам о богоизбранном и богочеловеческом приходит виртуальная реальность "интернетоизбранности". Вот такая вот "забота о себе". А ведь на этих конструкциях вырастают целые оранжереи дискурсов - модных и не очень - и играют они ноктюрны на флейте маргинальности и недержания гипертекста.

Поскольку тотальность ситуации не подлежит сомнению, достаточно будет привести в подтверждение несколько разных примеров на эту тему. Попытаемся продемонстрировать, каким образом виртуализация объективности сказывается на языках современной культуры.

Пример первый. Случай Умберто Эко.

В своей знаменитой лекции "От Интернета к Гуттенбергу", которую У. Эко более четырех лет читает по всему миру, автор проводит очень важную и неочевидную мысль о том, что видимое движение цивилизации к закату гуттенберговского книгопечатания является лишь внешней линией, за которой скрывается глубинный процесс нового пробуждения интереса человечества к печатному слову. У Платона, - говорит Эко, - в конце диалога "Федр" есть такой пример: предполагаемый изобретатель письменности бог Тевт (Эко использует здесь имя Гермеса), демонстрирует египетскому фараону письмо как изобретение, которое позволит людям помнить то, что иначе пропадет в забвении. Фараон, если верить Платону, совсем не рад такому дару, и говорит богу о вреде письма для сохранности человеческой памяти. Письмо, как всякая новая техническая поддержка, ослабляет силу человека. Письмо опасно, потому что нивелирует силу ума, предлагая людям окаменевшую душу, карикатуру на ум, "минеральную" память.

Платон, говорит Эко, конечно, иронизирует. Он приводит аргументы против письма, но вкладывает их в уста Сократа, который сам ничего не писал потому-то и не вошел в историю "трактатного знания". Сам же Платон, порицая письмо, воспроизводит это порицание при помощи письма же, что достаточно двусмысленно.

Итак, можем констатировать, что перед нами сюжет, хорошо известный по работам Ж. Дерриды и Ж. Делеза с их критикой логоцентризма и текстоцентризма, но повернутый Эко в несколько иную плоскость.

В наше время, - продолжает Эко, - никто из-за письма не волнуется по двум простым причинам. Во-первых, мы знаем, что книга - это не способ присвоить чужой ум, наоборот, книги - машины для провоцирования собственных новых мыслей, и только благодаря изобретению письма есть возможность сберечь такой шедевр спонтанной памяти, как "В поисках утраченного времени" Пруста. Во- вторых, если когда-то память тренировали, чтобы держать в ней факты, то после изобретения письма ее стали тренировать, чтобы держать в ней книги. Книги закаляют память, а не убаюкивают ее. Средства массовой информации довольно скоро установили, что наша цивилизация все больше ориентируется на зрительный образ, что ведет к упадку грамотности.

Средства массовой информации подняли на щит этот упадок словесности как раз тогда, когда на мировую сцену вышли компьютеры. Безусловно, компьютер - орудие для производства и переработки образов. Инструкция нам дается в образе неизбежной иконки. Но так же известно, что старые компьютеры рождались как орудие письменности. По экрану ползли слова и строки, и пользователь должен был читать. Новое поколение детей из-за компьютера научилось читать с бешеной скоростью, и сейчас подросток читает быстрее, чем профессор университета. Вернее, профессор читает медленнее, чем подросток.

Традиционный компьютер предлагал линейную письменную коммуникацию, это была "быстробегущая" книга. Сейчас появились гипертексты. Книга читается справа налево, или слева направо, или сверху вниз - это зависит от нас. Но в любом случае это работа в физическом смысле - книгу приходится листать. А гипертекст - это многомерная сеть, в которой любая точка здесь увязана с любой точкой где угодно.

Древнееврейская культура опиралась на книгу, потому что древнееврейский народ кочевал. И это очень важное наблюдение. Египтяне могли высекать свою историю на обелисках. Моисей - не мог. Тот, кто хочет идти через Красное море, может взять свою историю в виде свитков, но никак не в виде обелиска. И другая кочевая цивилизация - арабская - тоже опиралась на книгу и тоже предпочитала письмена рисункам.

Проблема изменения природы текста тоже распадается на две проблемы. В одном случае, это идея физической передвижки текста. Текст, способный к передвижке, дает впечатление полной свободы, но это только впечатление, иллюзия свободы. Единственная машина, способная порождать действительно бесконечное количество текстов, была порождена тысячелетия назад, и это - алфавит. Конечным числом букв порождаются миллиарды текстов. Текст - это стимул, который в качестве материала дает нам не буквы, не слова, а заранее заготовленные последовательности слов, либо целые страницы, но полной свободы нам не дает.

Мы можем только передвигать конечное количество заготовок в рамках текста. Но мы, как читатели, имеем и полную свободу наслаждаться действием, разворачивающимся на страницах книги: текст, физически конечный и предельный, может интерпретироваться бесконечными способами, или, скажем, очень многими способами, но - не любыми способами.

Коренной ошибкой деконструктивистов было верить, что с текстом можно делать все, что угодно. Текстуальный гипертекст конечен и пределен, хотя он и открыт бесчисленным текстуальным интерпретациям. Гипертекст очень хорош для работы с системами, т.е. теми книгами, которые предназначены для консультаций, но он не может работать с текстами, т.е. с книгами для чтения.

Гипертекстуальный роман, - заключает Эко, - дает нам свободу и творчество, и будем надеяться, что эти уроки творчества займут место в школе будущего. Но написанный роман "Война и мир" подводит нас не к бесконечным возможностям свободы, а к суровому закону неминуемости. Чтобы быть свободными, мы должны пройти урок жизни и смерти, и только одни книги способны передать нам это знание.

В приведенном пересказе текста Эко чрезвычайно существенной является мысль о наивности надежды на возрождение автора в гиперпространстве текстуальной коммуникации. Метафорический фон, скрытый под маской иронии, скорее всего, определяет границы возможного осмысления текста в пространстве Интернета, но за самыми интересными и чудными находками такого рода всегда будет располагаться фундаментальное пространство культуры, которая (как всегда) последней посмеется над самоцитациями гиперпространства.

Пример второй. Фейерабенд и Гельдерлин.

Во всем мире после смерти в 1994 году Пола Фейерабенда резко возрос интерес к творчеству эпистемологического анархиста всех времен и народов. Интернет поведал, к примеру, такую историю.

Фейерабенд возвращается домой после прогулки в лесу. Еще не стемнело. И тут он наталкивается на человека, по виду сумасшедшего. Сумасшедший этот - великий немецкий поэт Фридрих Гельдерлин. Он машет руками, жестами подзывая Фейерабенда к дереву. У Фейерабенда хорошее настроение, так что он охотно выполняет просьбу. Гельдерлин указывает на кору дерева, и говорит: "Взгляни сюда".

Фейерабенд видит вырезанную на коре дерева известную формулу исчисления высказываний Бертрана Рассела. Гельдерлин, по-прежнему указывая на надпись, восклицает: "Что же этот шизофреник придумал!" Он кричит, хотя старается выглядеть спокойным. Фейерабенд, по-прежнему пребывая в хорошем настроении, откланивается и продолжает путь домой, оставляя безумного поэта. Вскоре после того, как эта история была якобы передана Хомскому, тот вспоминает место из Нового Завета (Мк 8, 24) и думает, что ситуация "Гельдерлин-Фейерабенд" может быть истолкована в призме новозаветной притчи о слепом человеке, которого вылечил Иисус и который в ответ на вопрос видит ли он, ответил: "вижу проходящих людей как деревья". Хомский понимает, что Фейерабенд не мог предложить поэту своего рецепта спасения.

Многоголосие современных философских дискурсов весьма напоминает эту историю. Где еще, если не в гиперпространстве логико-философской притчи, осуществить соединение несоединимого? Виртуальный глобус Интернета (вот он, тут, на экране монитора, вертится: "Какая боль! Какая боль! Internet Explorer - 5.0") закидывает интертекстуальную удочку, и если не станешь компьютерным фанатом (не дай Бог, еще и напрямую от греческого "Thanatos"), то, может быть, и отзовешься на дружеское "ау" хотя бы Хомским, в крайнем случае - Фейерабендом. Впрочем, на сумасшедших гениальных поэтов сегодня тоже дефицит.

Пример третий. Советское искусство виртуальной пропаганды Отличительной особенностью эволюции политической идеологии в России является ее синтетическая способность к воображению, к виртуализации жизненного пространства повседневности. Этот процесс в первую очередь связан с искренним отождествлением утопической идеи с реалиями окружающего социального пространства. Упоительные, в особом мире существующие, лики современных политических лидеров, опьяненных самой возможностью непосредственного, через телекамеру, общения с миллионами людей, являются иконическими (ироническими) примерами этой удивительной закономерности.

При внимательном анализе оказывается, что мимолетность и повседневная обыденность этих образов имеет в основе весьма насыщенную историю. От Марксова призрака, бродящего по Европе, через ленинский Мавзолей и к "Призракам Маркса" тянется линия идентификации виртуально воображаемого. Можно вспомнить традицию отечественной живописи и кинематографа с постоянным вымарыванием неугодных персонажей с "исторических" полотен из жизни Партии, и официальное отсутствие тов. Зиновьева в ленинском шалаше (кстати, сам шалаш, как говорят сегодня историки - сооружение вполне виртуальное с точки зрения функции жилища вождя). Часто, вслед за С.Н. Булгаковым, вспоминают о коммунистической троице и даже четверице, имея в виду внешние пересечения христианской и коммунистической идеологии. "Коммунизм без границ" вполне адекватен символике децентрированного номадического блуждания - блуждания без географии и национальной самоидентификации.

Статический образ большевизма, самодовлеющий над всем инаковым, независимо от наших желаний и предпочтений, давно стал архетипическим.

Сегодня трудно представить, например, что при ином исходе голосований на 2 съезде РСДРП ленинская фракция могла бы стать "меньшевистской", а их противники, соответственно, предстали бы как "большевики". Образы большевизма возникают в качестве исходно недругодоминантных, монологических, "возвышаемых". В историко-культурном плане эта тема исследована в самых разнообразных аспектах. Очевидно, что в европейской традиции понятие "большевизм", вполне ассоциативное с символикой "Большого Террора", не могло вызвать позитивного отклика-диалога. Не случайно слово "большевик" вошло в ту небольшую группу русских терминов, которые никогда не переводятся на европейские языки. Наблюдается своеобразная репрессия словом, весьма характерная не только для исторических периодов реализации идей русского коммунизма, но и для образчиков советского искусства пропаганды.

Конструкции виртуального пространства, созидаемого искусством социалистического реализма, можно проиллюстрировать многочисленными примерами. Кинематограф и живопись, музыка и литература, плакатная пропаганда и декорации советских и (постсоветских) политических спектаклей демонстрируют удивительную закономерность, согласно которой виртуальные спектакли того времени являлись прямым предшественником постмодернизма. Современные интернетовские странички коммунистических партий и организаций, оформленные не менее вычурно (то бишь "круто"), чем всякие иные, лишь подтверждают наличие соответствующего виртуального опыта. Искусство пропаганды продолжает формировать свой собственный мир и втягивать в него современность, так, казалось бы, далекую от плакатных рабочих и колхозниц - персонажей отечественного бодибилдинга.

Завершая наше краткое путешествие по виртуальным закоулкам культурных пространств, заметим, что при всей несхожести описанных сюжетов, их объединяет главное: виртуализация бытия несет в себе, помимо всего прочего, опасность последней интеллектуальной щекотки: можно заиграться и досмеяться (говорят, в Древнем Китае смертную казнь иногда осуществляли защекотыванием). В общем, как всегда, правы предтечи виртуальных излишеств постсовременности, и, в частности, В. Хлебников: О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, О, засмейтесь усмеяльно! О, рассмешищ надсмеяльных - смех усмейных смехачей! О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей! Смейево, смейево, Усмей, осмей, смешики, смешики, Смеюнчики, смеюнчики.

О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Виртуально смеется тот, кто уже отсмеялся.

Список литературы

Уваров М.С. Интернет