Известие о похищении

Известие о похищении

Автор: Маркес Г.Г.

Известие о похищении 

ОТ АВТОРА 

В октябре 1993 года Маруха Пачон и ее супруг Альберто Вильямисар предложили мне написать книгу о том, как Маруху похитили, что ей пришлось пережить за шесть месяцев плена и какие препятствия пришлось преодолеть Альберто, добиваясь ее освобождения. Когда значительная часть книги уже была написана вчерне, мы поняли, что это похищение нельзя рассматривать само по себе -- отдельно от еще девяти, происшедших в одно время и в одной стране. В действительности речь шла не о десяти отдельных похищениях, как нам казалось вначале, а о групповом похищении десяти человек, тщательно отобранных и захваченных одной и той же организацией с одной-единственной целью. Поняв это слишком поздно, мы начали работу заново, изменили схему изложения и переосмыслили весь материал, пытаясь установить подлинные имена всех действующих лиц этой истории и их истинную роль. Такое техническое решение диктовал сюжет, в первом варианте напоминавший непроходимый и бесконечный лабиринт. В результате отведенный на книгу год растянулся почти на три, и работа продлилась бы еще больше, если бы не постоянное активное участие Марухи и Альберто: именно их воспоминания стали центральной осью и путеводной нитью этой книги. Я встречался со всеми главными героями книги, до которых только мог добраться, и все они с одинаковой готовностью согласились приоткрыть для меня покров своей памяти и разбередить раны, о которых, наверняка, хотели бы забыть. Их боль, терпение и стойкость дали мне мужество осилить эту долгую страду, самую трудную и печальную в моей жизни. И теперь я боюсь лишь одного: узнать, что герои книги увидели в ней лишь слабое отражение ужаса, испытанного ими в действительности. Прежде всего, это относится к семьям погибших заложниц Марины Монтойи и Дианы Турбай, и, в первую очередь, к матери Дианы, донье Нидии Кинтеро де Балькасар, общение с которой оставило во мне глубокий и несмываемый след. Если мне и суждено быть не вполне понятым, то в этом не будет никакой вины моих помощниц, разделивших со мной всю черновую работу над книгой. Журналистка Лусанхела Артеага с упорством и находчивостью настоящего следопыта отыскала и собрала множество сведений, часто совершенно невероятных, а Маргарита Маркес Кабальеро, моя двоюродная сестра и личный секретарь, взвалила на себя перепечатку, систематизацию, проверку и сохранность материала, настолько запутанного, что мы не раз тонули в нем. Я буду вечно благодарен главным героям этой книги и всем, кто мне помогал, за то, что они не позволили предать забвению эту бесовскую драму, представляющую собой, к сожалению, лишь эпизод того библейского холокоста, в который Колумбия погружается уже двадцать лет. Всем им, а вместе с ними всем колумбийцам -- невинным и виновным, -- я посвящаю эту книгу в надежде, что описанные в ней события никогда больше не повторятся. Г.Г.М. Картахенаде-Индиас, май 1996 г. 

ГЛАВА 1_ 

Подойдя к автомобилю, она оглянулась через плечо: нет ли слежки. В Боготе был вечер, пять минут восьмого. Уже час как стемнело. Национальный парк освещался плохо, и голые деревья фантастическими узорами чернели на фоне мутного, тоскливого неба. Ничего опасного она не заметила... Шофер открыл Марухе заднюю дверцу: он уже привык, что директорша предпочитает сидеть за его спиной. Беатрис открыла другую дверцу и села справа. Обе выглядели утомленными: во второй половине дня одно за другим три нудных рабочих совещания, из-за которых пришлось задержаться почти на час. Особенно устала Маруха: накануне они с мужем принимали гостей и поспать удалось часа три, не больше. С наслаждением вытянув ноги, она закрыла глаза, откинулась на сиденье и привычно распорядилась: 

-- Домой, пожалуйста. Домой они каждый вечер ехали другим маршрутом -- отчасти ради безопасности, отчасти чтобы избежать дорожных пробок. Комфортабельный "Рено-21" был совсем новым, и шофер вел машину жалеючи. В тот вечер удобнее было проехать по Кольцевой автостраде на север. На всех трех перекрестках они попадали на зеленый, и машин, казалось, было меньше обычного. Даже в худших условиях шоферу хватало получаса, чтобы добраться до дома Марухи на Третьей линии No 84А-42, а потом отвезти Беатрис, которая жила семью кварталами дальше. Фамилия Пачон среди интеллигенции пользовалась широкой известностью: не одно поколение журналистов вышло из этой семьи. И сама Маруха тоже была журналисткой, лауреатом нескольких премий. Два месяца назад ее назначили директором "Фосине" -- государственной компании по развитию кинематографии. Маруха и свояченицу Беатрис, врача-физиотерапевта с солидным стажем, уговорила сменить "амплуа" и пойти к ней в помощницы. В "Фосине" Беатрис взяла на себя все связи с прессой. Особых причин для опасений у них, собственно, не было, а почти бессознательная привычка Марухи время от времени оглядываться через плечо появилась у нее в августе, когда наркомафия с невиданным размахом занялась похищениями журналистов. Тем не менее, опасения Марухи оказались не напрасными. Когда, садясь в машину, она подозрительно оглядывалась, Национальный парк лишь казался пустынным: за Марухой наблюдали восемь человек. Один был наготове в темно-синем "Мерседесе-190" с фальшивыми столичными номерами, стоявшем у тротуара напротив. Другой сидел за рулем угнанного желтого такси. Еще четверо -- в джинсах, кроссовках и кожаных куртках -- прогуливались под деревьями. Седьмым был высокий и стройный юноша в легком костюме -- типичный деловой человек с кейсом в руке. И, наконец, из кафе на углу начало операции, которая готовилась и отрабатывалась уже три недели, наблюдал руководитель группы. Желтое такси и "мерседес" держались почти вплотную за машиной Марухи, как отрабатывали еще с прошлого понедельника, изучая возможные маршруты движения. Минут через двадцать пять все повернули направо на 82-ю улицу. До дома красного кирпича, где Маруха жила с мужем и младшим сыном, оставалось всего метров двести. Как только начался крутой подъем, желтое такси вырвалось вперед и подрезало автомобиль Марухи, прижав его к левому тротуару. Шоферу пришлось резко затормозить, чтобы избежать удара. Почти в ту же секунду в багажник уперся передок "мерседеса". 

Трое выскочили из такси и окружили "рено". Высокий, хорошо одетый молодой человек держал в руках странное оружие с отрезанным прикладом и длинным толстым стволом, похожим на телескоп, которое Маруха приняла за винтовку. В действительности это был девятимиллиметровый "узи" с глушителем, способный стрелять как одиночными, так и очередью -- тридцать пуль за две секунды. Другой выставил вперед автомат, у третьего в руке был пистолет. Еще троих, появившихся из "мерседеса" сзади, ни Маруха, ни Беатрис видеть не могли. На подготовку операции потребовалось две недели, а сама она не заняла и двух минут, настолько слаженно и быстро действовали нападавшие. Пятеро блокировали машину с профессиональной сноровкой. Шестой остался наблюдать за улицей, держа автомат наготове. Предчувствия Марухи сбывались. 

-- Анхель! -- крикнула она шоферу. -- Выезжай на тротуар, как угодно... только быстрее! Но Анхель словно окаменел, хотя в любом случае развернуться не давали такси впереди и "мерседес" сзади. Ожидая, что вот-вот начнется стрельба, Маруха судорожно прижала к груди портфель, словно он мог защитить от пуль. Пригнувшись за спиной шофера, она крикнула: 

-- Ложись на пол! 

-- Ни за что, -- прошептала Беатрис, -- на полу нас убьют. Она дрожала, но присутствия духа не теряла. Уверенная, что это грабители, Беатрис с трудом стянула с правой руки два перстня и швырнула их через окно: "Пусть дерутся!" Снимать еще два с левой руки было уже некогда. На Марухе было очень дорогое кольцо с бриллиантами и изумрудами и такие же сережки, но она, скорчившись между сиденьями, даже не подумала о них. Двое открыли дверь слева, двое -- со стороны Беатрис. Пятый через стекло выстрелил шоферу в голову; благодаря глушителю выстрел прозвучал, как легкий выдох. Убийца открыл дверь, рывком сбросил тело на землю и выстрелил еще три раза. Злая шутка судьбы: Анхель Мария Роа всего три дня как надел новый темный костюм, крахмальную рубашку и черный галстук министерского шофера. Его предшественник уволился по собственному желанию на прошлой неделе, проработав в "Фосине" десять лет. О смерти шофера Маруха узнала гораздо позже. В тот момент она услышала только короткий звон разбитого стекла, и тут же властный окрик над самым ухом: "Мы за вами, сеньора, вылезайте!" Кто-то железной хваткой схватил ее за руку и выволок из машины. Маруха сопротивлялась, как могла, упала, оцарапала ногу, но двое мужчин оторвали ее от земли и потащили к "мерседесу". Никто даже не заметил, что она все еще обнимает ненужный портфель. Парню, пытавшемуся вытащить из машины Беатрис, досталось от ее длинных ногтей, тем более что медики во время учебы получали неплохую военную подготовку. 

-- Не прикасайтесь ко мне! -- крикнула Беатрис. Парень вздрогнул, и она поняла, что у него нервы на взводе -- еще выстрелит с перепугу... -- Я сама выйду, быстро сказала Беатрис. -- Что мне делать? Парень показал на такси. 

-- Залезайте в ту машину и ложитесь на пол! Быстро! Дверцы были открыты, мотор работал, шофер молча сидел за рулем. Беатрис с трудом втиснулась между сиденьями. Похититель накрыл ее своей кожаной курткой, уселся на сиденье и поставил на куртку ноги. Второй устроился рядом, третий подсел к водителю. Тот дождался, когда одновременно захлопнулись обе дверцы, развернулся и рванул обратно на Кольцевую, на север. Беатрис почему-то вспомнила, что забыла в машине портфель. Ей было страшно, пошевелиться не удавалось, но больше всего мучил невыносимо резкий аммиачный запах кожаной куртки. "Мерседес" уехал минутой раньше по другой дороге. Маруху впихнули на заднее сиденье между двумя мужчинами. Тот, что был слева, придавил ее голову к своим коленям так, что Маруха едва могла дышать. Человек, сидевший рядом с шофером, все время разговаривал по обычному радиотелефону -- наверно, со второй машиной. Маруха от растерянности даже не рассмотрела, что за машина прижала их сзади и везет ее теперь; автомобиль, похоже, был новый и классный, судя по приглушенному шороху колес, напоминавшему шум дождя, возможно, даже бронированный. Было душно, сердце выпрыгивало из груди, Маруха боялась, что вот-вот задохнется. Тот с радиотелефоном, видимо, главный, обернулся и заметил ее беспокойство. 

-- Не волнуйтесь, -- сказал он через плечо. -- Вы нам нужны, чтобы передать одно послание. Через несколько часов вернетесь домой. А будете дергаться -- вам придется плохо, так что сидите спокойно. Тот, в чьи колени упиралась ее голова, тоже произнес какие-то успокаивающие слова. Маруха попробовала глубоко вдыхать и медленно выдыхать через рот -- стало легче. Через несколько кварталов подъехали к забитой транспортной развязке на крутом подъеме шоссе, и атмосфера в машине снова накалилась. Человек с радиотелефоном начал выкрикивать какие-то приказы, которые, судя по всему, водитель второй машины выполнить не мог. Где-то впереди в пробку попали несколько машин скорой помощи, вой их сирен и оглушительный рев клаксонов били по нервам. А у похитителей нервы и так были на пределе, по крайней мере, в тот момент. Стараясь выбраться из пробки, водитель так нервничал, что задел какое-то такси. Не сильно -- чуть-чуть толкнул, но таксист начал выкрикивать ругательства, чем еще подбавил нервозности. Главный приказал пробиваться любой ценой, шофер газанул, машина перевалила через тротуар и выбралась на пустырь. Миновав пробку, начали подниматься вверх. Марухе показалось, что ее везут в сторону Ла-Калера по оживленному в это время суток косогору. Она вдруг вспомнила о зернах кардамона, природного транквилизатора, лежавших в кармане пиджака, и попросила разрешения пожевать их. Мужчина справа помог найти зерна и только тогда заметил, что Маруха обнимает портфель. Портфель отобрали, но кардамон оставили. Маруха тщетно пыталась разглядеть похитителей -- было слишком темно. Тогда она решилась спросить: "Кто вы?" Человек с радиотелефоном спокойно ответил: 

-- Мы из М-19(*). Врет, подумала Маруха, М-19 уже легализовалась и даже участвует в выборах в Конституционную Ассамблею. 

-- Я серьезно, -- повторила она, -- вы кто -- наркоторговля или повстанцы? 

-- Повстанцы, -- ответил сидящий впереди, -- но можете не волноваться: вы нам нужны только для того, чтобы передать послание. Серьезно. Впереди был полицейский кордон, и командир приказал спустить Маруху с сиденья на пол. 

-- Пригнитесь, молчите и не шевелитесь, иначе убьем, -- предупредил он. Она почувствовала, как что-то твердое уперлось в бок, а голос над головой произнес: 

-- Это пистолет, не сомневайтесь. Десять минут показались вечностью, Маруха собрала все силы, разжеванные семена кардамона постепенно привели ее в чувство, но, согнутая в три погибели, она ничего не видела и не слышала. Марухе показалось, что кордон проехали без вопросов. Подозрение, что ее везут в сторону Ла-Калера, превратилось в уверенность. Она даже не пыталась подняться с пола -- так было удобнее, чем прижиматься лицом к чьим-то коленям. Машина свернула на проселок и минут через пять остановилась. Человек с радиотелефоном сказал: 

-- Вот и приехали. Вокруг не видно было ни огонька. Марухе набросили на голову пиджак, заставили выйти из машины, опустить голову так, чтобы видеть только собственные ноги, и повели -- сначала по двору, потом через какую-то кухню, выложенную плиткой. Когда пиджак с головы сдернули, она оказалась в каморке размером два на три метра. На полу лежал матрас, под низким потолком красным светом горела одинокая лампочка. В комнатке никого не было. Через минуту вошли двое в масках, выкроенных, видимо, из трикотажных спортивных брюк, с дырками для глаз и рта. С этого момента за все время плена Маруха ни разу не видела лиц похитителей. Вошедшие были явно не из тех, кто ехал в "мерседесе": те были прилично одеты, а на этих одежда была старая и грязная. Оба не особенно высокие -- ниже Марухи (у нее рост метр семьдесят семь); судя по фигурам и голосам, молодые. Один велел Марухе отдать ему драгоценности. "Это для безопасности, 

-- сказал он. -- Они никуда не денутся". Маруха отдала кольцо с изумрудами и мелкими бриллиантами, но серьги не сняла. Тем временем Беатрис даже понятия не имела, куда ее везут. Все время она пролежала на полу машины и не помнила ни крутого подъема по косогору, похожего на Ла-Калера, ни полицейского кордона, хотя, возможно, такси пропустили, не останавливая. Их машина тоже попала в пробку. Шофер кричал в радиотелефон, что не может выбраться -- не будет же он ехать по крышам машин, спрашивал, что ему делать, выслушивал какие-то распоряжения, раздражался и кричал еще сильнее. Беатрис было очень неудобно: нога подвернулась, голова кружилась от запаха куртки. Она попыталась повернуться. Охранник принял это движение за попытку сопротивления: 

-- Спокойно, милочка, с тобой ничего не случится, если будешь умницей. Наконец он заметил подвернутую ногу, помог ее выпрямить и больше не грубил. Но его хамская "милочка" напугала Беатрис не меньше, чем вонючая куртка на голове. И чем усерднее ее успокаивали, тем яснее становилось -- ее собираются убить. Беатрис показалось, что после выхода из "Фосине" прошло не более сорока минут; таким образом, к дому подъехали примерно без четверти восемь. С Беатрис поступили так же, как с Марухой: накрыли голову зловонной курткой и повели за руку, предупредив, чтобы смотрела только вниз. Она видела то же самое: двор, выложенный плиткой пол, две ступеньки в конце. Ей приказали повернуть налево и сняли куртку. Перед ней на каком-то табурете сидела Маруха, в свете единственной красной лампочки казавшаяся очень бледной. 

-- Беатрис! И ты здесь! -- выкрикнула Маруха. Маруха надеялась, что Беатрис уже освободили, -- ни к какой политике свояченица отношения не имела. Теперь Маруха и радовалась, что она не одна, и очень огорчалась, что Беатрис тоже похищена. Они обнялись, словно не виделись целую вечность. Женщины с трудом представляли себе, как они будут жить вдвоем в этой убогой конуре, спать на полу на одном матрасе под бдительным надзором двух охранников в масках. Затем вошел еще один, тоже в маске -- элегантный, плечистый, ростом повыше Марухи, не меньше метра восьмидесяти. Остальные обращались к нему Доктор, и он сразу же начал командовать с видом большого начальника. С левой руки Беатрис сняли кольца, но не заметили золотой цепочки на шее с медальоном Пресвятой Девы. 

-- Это военная операция, -- сказал высокий, -- вам не о чем беспокоиться. Нам только нужно передать через вас послание правительству. 

-- Чьи мы пленницы? -- спросила Маруха. Он пожал плечами и ответил: 

-- Пока вам это знать незачем. -- Потом поднял автомат, показал его пленницам и добавил: -- Еще одно предупреждение. Это автомат с глушителем, а где вы и с кем, никому не ведомо. Стоит вам закричать или даже просто не послушаться нас -- мгновенно исчезнете, и никто никогда о вас уже не услышит. Женщины затаили дыхание, но Доктор не собирался немедленно приводить угрозу в исполнение. Он обратился к Беатрис: 

-- Вас, сеньора, захватили по ошибке и скоро освободят. А пока перевезут в другое место. 

-- Ну нет! -- мгновенно отреагировала Беатрис. -- Я останусь с Марухой. Похититель посмотрел на нее с уважением и без тени иронии заметил: 

-- У вас очень преданная подруга, донья Маруха! У Марухи хватило сил тепло поблагодарить Беатрис. Доктор спросил, не хотят ли они есть. Женщины отказались. Но у них пересохло во рту, очень хотелось пить. Принесли лимонад. Маруха, привыкшая постоянно дымить сигаретой и держать под рукой пачку и зажигалку, все это время не курила. Она попросила вернуть портфель, где лежали сигареты, вместо этого Доктор протянул ей одну из своих. Обе попросились в туалет. Беатрис повели первой, накрыв голову рваной грязной тряпкой. "Смотрите в землю", -- опять приказал кто-то. Ее за руку провели по узкому коридору в неухоженный, разбитый туалет с сиротливым окошком в ночь. Задвижки изнутри не было, но дверь закрывалась плотно. Беатрис стала на унитаз и выглянула в окошко. При свете фонаря на столбе ей удалось разглядеть только домик из сырого кирпича под красной черепичной крышей и лужайку перед ним. Таких домиков с лужайками по саванне раскидано 

-- не перечтешь. Когда Беатрис вернулась в комнатку, Доктор огорошил ее новым заявлением: 

-- Нам стало известно, кто вы. Вы нам тоже понадобитесь, поэтому останетесь. Оказывается, о похищении только что сообщили по радио. Журналист радиокомпании "Радио Кадена Насьональ" Эдуарде Каррильо, отвечавший за информацию о нарушениях общественного порядка, как раз что-то выяснял у военных, когда по радиотелефону им сообщили о случившемся. Новость тут же ушла в эфир -- кратко, без подробностей. Так похитители узнали, кто такая Беатрис. Кроме того, радио сообщило, что некий таксист дал описание автомобиля, который задел его машину, и даже запомнил две цифры номера. Полиция определила, в каком направлении везли пленниц. Оставаться в этом доме похитителям становилось опасно -- нужно было уезжать немедленно, причем на другой машине. 

-- Вас придется перевозить в багажнике, -- объяснил Доктор. Напрасно Маруха и Беатрис протестовали: похитители нервничали не меньше обеих женщин и не скрывали этого. Боясь задохнуться в багажнике, Маруха попросила немного медицинского спирта. 

-- У нас здесь нет спирта, -- грубо ответил Доктор, -- Поедете так. Поторапливайтесь. Им велели разуться, взять туфли в руки, и, накрыв головы тряпками, провели через дом к гаражу. Там тряпки сняли и обеих втиснули, правда, без особой грубости, в багажник, заставив скорчиться в позе эмбриона. Тем не менее, места оказалось достаточно, воздуха тоже, потому что с крышки багажника предварительно сняли резиновые уплотнители. Прежде чем захлопнуть крышку, Доктор пригрозил: 

-- У нас с собой десять кило динамита. Малейший крик, кашель, стон или еще что-то -- мы вылезем из машины и взорвем ее. К радости женщин свежий, чистый воздух дул в щели багажника, как из кондиционера. Боязнь задохнуться исчезла, пугала только неизвестность впереди. Маруха замерла, словно в забытьи, и, могло показаться, совсем пала духом; на самом деле она размышляла о чем-то своем, как делала всегда, когда требовалось унять тревогу. Беатрис, наоборот, не в силах противиться любопытству, наблюдала сквозь щель в передней стенке багажника. В зеркале заднего вида она рассмотрела тех, кто ехал в машине: двое мужчин на заднем сиденье, а рядом с шофером -- длинноволосая женщина с двухлетним ребенком на руках. Справа проплыла огромная световая реклама известного торгового центра. Яркие огни не оставляли сомнений -- их везли по северной автостраде; потом машина свернула и наступила кромешная тьма. По грунтовке ехали медленнее. Минут через пятнадцать остановились. Должно быть, еще один кордон. Послышались неясные голоса, шум моторов, музыка; но в темноте Беатрис ничего не смогла разглядеть. Маруха оживилась и прислушалась в надежде, что это контрольный пост и похитителей заставят открыть багажник. Но минут через пять снова тронулись, начался крутой подъем, пошли бесконечные повороты, и стало невозможно определять направление. Еще минут через десять машина остановилась, багажник открылся. Женщинам снова накрыли головы и в темноте помогли выбраться. Глядя в землю, обе проделали такой же путь, как в прошлый раз: через коридор и небольшой зал, где шепотом разговаривали несколько человек, к какой-то комнате. Перед дверью Доктор предупредил: 

-- Сейчас вы увидите свою подругу. К полутьме помещения глаза привыкли не сразу. Комнатушка с единственным забитым окном была не больше той, которую они недавно покинули. На брошенном на пол матрасе сидели двое в масках -- не те же, но совершенно такие же, -- и увлеченно смотрели телевизор. Слева от двери, в углу, на узкой железной кровати лежала женщина, похожая на чучело: светлые свалявшиеся волосы, остекленелый взгляд, худая -- кожа да кости. На вошедших она никак не прореагировала -- неизвестно даже, заметила ли их. С первого взгляда ее можно было принять за труп. 

-- Марина! -- пошатнувшись, прошептала Маруха. Марину Монтойя, похищенную почти два месяца назад, все уже похоронили. Ее брат, дон Эрман Монтойя, когда-то руководил президентской канцелярией и пользовался большим влиянием в правительстве Вирхилио Барко. Одного из его сыновей, Альваро Диего, служащего крупной страховой кампании, наркоторговцы похитили, чтобы иметь козырь в переговорах с правительством. Ходили упорные, хотя до сих пор и не подтвержденные слухи, что своим быстрым освобождением Альваро обязан секретному соглашению, которое правительство так и не выполнило. Похищение через девять месяцев Марины, его тети, было с практической точки зрения бессмысленным. К тому времени правительство Барко ушло в отставку, а Эрмана Монтойю назначили послом в Канаду. Все решили, что Марину похитили только из мести -- для того, чтобы убить. В первые дни после ее похищения общественное мнение внутри страны и за рубежом было взбудоражено, но вскоре имя Марины исчезло со страниц газет. Раз их привезли сюда, к Марине, это означало, что они тоже смертники. Маруха и Беатрис были хорошо знакомы с Мариной, но теперь узнать ее было почти невозможно. Марина по-прежнему лежала неподвижно. Маруха взяла ее за руку и вздрогнула от ужаса. Рука Марины не была ни холодной, ни горячей -- она была никакой. Музыкальная заставка выпуска теленовостей вывела женщин из оцепенения. Было девять тридцать вечера 7 ноября 1990 года. Полчаса назад журналист Эрнан Эступиньян из "Национальных новостей" узнал о похищении от своего друга из "Фосине" и поспешил на место преступления. Он еще не вернулся в студию с подробным репортажем, когда режиссер и ведущий Хавьер Айала открыл передачу экстренным сообщением: "Генеральный директор "Фосине", донья Маруха Пачон де Вилъямисар, супруга известного политика Альберта Вильямисара, а также его сестра, Беатрис Вильямисар де Герреро, похищены сегодня в семь тридцать вечера". Цель похищения казалась понятной: сестра Марухи Глория была вдовой Луиса Карлоса Галана, молодого журналиста, стремившегося возродить политические традиции загнивающей либеральной партии и основавшего в 1979 году движение "Новый Либерализм". Движение Галана стало самой мощной и эффективной силой в борьбе против наркомафии и выступало за экстрадицию преступников. 

ГЛАВА 2_ 

Первым из родственников о похищении узнал муж Беатрис, доктор Педро Герреро. Он находился примерно в десяти кварталах от места происшествия, в Центре психотерапии и сексопатологии, где читал лекцию об эволюции в животном мире от примитивных функций одноклеточных к эмоциональной и чувственной природе человека. Лекцию прервал телефонный звонок офицера полиции, который сухим, профессиональным тоном спросил доктора Герреро, знает ли он Беатрис Вильямисар. "Конечно, -- ответил тот, -- это моя жена". Офицер помолчал и добавил менее официально: "Только не падайте духом". Не нужно быть профессиональным психиатром, чтобы понять эту фразу, как преамбулу чего-то серьезного. 

-- А что случилось? 

-- На перекрестке Пятого проезда и 82-й улицы убит водитель. Автомобиль 

-- "Рено-21", светло-серого цвета, номерной знак Боготы РС-2034. Он вам знаком? 

-- Не имею ни малейшего представления, -- ответил обеспокоенный доктор. 

-- Да скажите же, что с Беатрис? 

-- Пока единственное, что мы знаем -- она исчезла, -- ответил офицер. 

-- На сиденье машины обнаружен ее портфель и блокнот, где записана просьба в экстренном случае позвонить вам. Сомнений не осталось. Доктор Герреро сам посоветовал жене сделать эту запись в блокноте. Он не знал номер машины, но ее описание соответствовало машине Марухи. Перекресток, на котором произошло нападение, находится в двух шагах от их дома, и, возвращаясь с работы, Беатрис должна была сделать там остановку. Торопливо объяснив ситуацию, доктор Герреро отменил лекцию. Несмотря на интенсивное вечернее движение, уролог Алонсо Акунья, друг доктора, за пятнадцать минут довез его до места происшествия. Альберто Вильямисар, муж Марухи Пачон и брат Беатрис, находясь в каких-нибудь двухстах метрах от перекрестка, где было совершено нападение, узнал обо всем от позвонившего ему привратника. Всю вторую половину дня Альберто провел в редакции газеты "Тьемпо", занимаясь подготовкой декабрьских выборов в Конституционную Ассамблею, вернулся домой в четыре и от усталости и вчерашней семейной фиесты заснул, не раздеваясь. Около семи вечера пришли его сын Андрес и сын Беатрис, Габриэль, дружившие с детства. Андрес заглянул в спальню, надеясь увидеть мать, и разбудил отца. Альберто удивился, что так темно, включил свет и в полудреме увидел, что уже почти семь. Маруха еще не вернулась. Странное опоздание. Она и Беатрис, как правило, приезжали раньше, каким бы интенсивным ни было движение, а если вдруг задерживались, всегда предупреждали по телефону. Кроме того, они с Марухой договорились встретиться дома в пять. Встревоженный Альберто попросил Андреса позвонить в "Фосине"; дежурный ответил, что Маруха и Беатрис выехали немного позже. Наверное, вот-вот будут. Вильямисар прошел на кухню выпить воды, и в это время зазвонил телефон. Трубку поднял Андрес. В голосе сына Альберто почувствовал тревогу. И оказался прав: привратник не был уверен, но будто бы на углу улицы что-то произошло с машиной Марухи. Альберто попросил Андреса остаться на случай, если кто-то позвонит, а сам выскочил из квартиры. Габриэль бросился за ним. Лифт оказался занят, ждать не было сил, и они скатились по лестнице. Привратник успел крикнуть: 

-- Кажется, кого-то убили. На улице было многолюдно, как во время праздника. Из окон соседних домов выглядывали жильцы, ругались водители машин, застрявших в пробке на проспекте Сиркунвалар. На углу патрульный пытался отогнать любопытных от брошенного автомобиля. Вильямисара удивило, что доктор Герреро приехал раньше него. Это действительно была машина Марухи. С момента похищения прошло не меньше получаса, и теперь оставались только следы: пробитое пулей стекло со стороны шофера, пятно крови и осколки на сиденье, темный промокший асфальт там, где только что лежал еще живой шофер. Все остальное выглядело чистым и обыденным. Энергичный и исполнительный полицейский сообщил Вильямисару все подробности, которые удалось узнать от немногочисленных свидетелей. Информация была отрывочной и неточной, некоторые факты противоречили друг другу, но сомнений не оставалось: произошло похищение, и на месте остался единственный раненый -- водитель. Альберто поинтересовался, успел ли он сообщить что-нибудь, что помогло бы напасть на след преступников. К сожалению, водитель был без сознания, и никто не знал, куда его увезли. Потрясенный случившимся доктор Герреро вел себя, как под наркозом и, похоже, не понимал всего драматизма ситуации. Приехав на место, он опознал портфель Беатрис, ее косметичку, записную книжку, кожаную обложку с удостоверением личности, кошелек с двенадцатью тысячами песо и кредитной карточкой и решил, что похитили только его жену. 

-- Обрати внимание, портфеля Марухи здесь нет, -- сказал он Альберто. 

-- К счастью, ее не было в машине. Возможно, как профессионал, он пытался утешить брата своей жены, пока оба не придут в себя. Но Альберто беспокоило совсем другое. Он хотел удостовериться, что кровь в машине и вокруг принадлежит только шоферу, что никто из женщин не ранен. Все остальное казалось ясным, и он винил себя за то, что не смог предвидеть ничего подобного. Сейчас он был абсолютно уверен, что все случившееся направлено лично против него, и не сомневался, что знает, кто это сделал и почему. Альберто уже собирался уходить, когда прервали программу радио и сообщили, что шофер Марухи скончался в частном автомобиле по дороге в клинику "Кантри". Вскоре приехал журналист Гильермо Франко, редактор криминальных новостей "Караколь-Радио", который узнал о перестрелке, но застал только брошенный автомобиль. На сиденье шофера он подобрал несколько осколков стекла, окровавленный окурок и спрятал все это в прозрачную коробочку с номером и датой. Той же ночью коробочка пополнила богатую коллекцию реликвий криминальной хроники, которую Франко собирал уже много лет. Провожая Вильямисара домой, офицер полиции задал несколько неофициальных вопросов, которые могли бы помочь следствию, но Альберто отвечал рассеянно, думая лишь о долгих тяжелых временах, которые предстояло теперь пережить. Прежде всего, нужно все объяснить Андресу. Он поручил сыну заниматься всеми, кто будет приходить в дом, а сам решил собраться с мыслями и сделать несколько срочных звонков. Закрывшись в спальне, он позвонил в президентский дворец. Президент Сесар Гавирия был связан с Вильямисаром тесными политическими и личными отношениями, знал его, как человека импульсивного, но добродушного и хладнокровного. Поэтому его удивил раздраженный и официальный тон, которым Альберто сообщил ему о похищении жены и сестры, добавив:

-- Вы отвечаете передо мной за их жизнь. Сесар умел проявлять жесткость, когда требовали обстоятельства, и сейчас они этого требовали. 

-- Послушайте меня, Альберто, -- сухо ответил он, -- все, что должно быть сделано, будет сделано. Тем же тоном президент сообщил, что немедленно поручает своему советнику по безопасности Рафаэлю Пардо Руеда заняться этим вопросом и постоянно информировать его о развитии ситуации. Дальнейшие события подтвердили правильность этого решения. Квартиру Вильямисара заполнили журналисты. По рассказам тех, кого похищали раньше, Альберто знал, что пленникам разрешали слушать радио и смотреть телевизор, поэтому без промедления выступил с обращением, в котором призвал похитителей уважительно обращаться с Марухой и Беатрис, не имевшим никакого отношения к войне с наркомафией, и заявил, что отныне посвятит все свое время и приложит все силы для освобождения женщин. Одним из первых Вильямисара навестил генерал Мигель Маса Маркес, директор Госдепартамента безопасности (ДАС), в обязанности которого входило расследование похищений людей. Свой пост генерал получил еще при правлении Белисарио Бетанкура семь лет назад, удержался при президенте Вирхилио Барко и недавно был вновь утвержден Сесаром Гавирия. Беспрецедентная живучесть на таком зыбком месте, особенно в трудные времена войны с наркомафией. Среднего роста, крепкий, будто отлитый из стали, с характерной для вояк бычьей шеей, генерал слыл человеком молчаливым, замкнутым, но умеющим расслабляться в кругу друзей, одним словом -- настоящим мужиком. На службе он не признавал полутонов. Войну с наркомафией воспринимал как личное противостояние с Пабло Эскобаром, не на жизнь, а насмерть. И они были достойными противниками. Эскобар уже потратил две тысячи шестьсот килограммов динамита па организацию двух покушений на генерала -- такой чести не удостаивался ни один из его врагов. Маса Маркес остался невредим и утверждал, что его защитил Христос. Эскобар, кстати, тоже благодарил Христа за чудо, что Маса Маркес до сих пор не убил его. Президент Гавирия считал, что вооруженные силы не должны проводить операции по освобождению заложников без предварительного согласования с родственниками. Но в политических кругах ходили слухи о разногласиях между президентом и генералом Маса по поводу методов освобождения похищенных. Поэтому Вильямисар сразу решил подстраховаться. 

-- Должен предупредить вас, я против попыток силового освобождения, -- заявил он генералу. -- И хочу быть уверенным, что их не будет, а любое решение по этому вопросу будет согласовано со мной. Маса Маркес согласился. После долгого и полезного обсуждения обстановки генерал распорядился поставить телефон Вильямисара на прослушивание на тот случай, если похитители попытаются связаться с ним ночью. Тем же вечером Рафаэль Пардо, встретившись с Вильямисаром, сообщил ему, что президент назначил его посредником между правительством и родственниками заложников, наделив исключительными полномочиями делать любые официальные заявления о развитии ситуации. Оба согласились, что похищение Марухи -- коварный ход наркомафии, попытка оказать давление на правительство через Глорию Пачон, иные предположения, казалось, не имели смысла. Колумбия не осознавала своей роли в мировой торговле наркотиками до тех пор, пока наркоторговцы не вторглись в большую политику страны, сначала проникнув туда через черный ход с помощью коррупции и взяток, а затем приступив к удовлетворению своих собственных амбиций. В 1982 году Пабло Эскобар попытался примкнуть к движению Луиса Карлоса Галана, но был исключен из партийных списков и разоблачен перед пятитысячным митингом в Медельине. Вскоре Эскобар занял освободившуюся вакансию в Палате представителей от крайнего крыла традиционных либералов, но своей обиды не забыл, развязав смертельную войну против правительства и, в первую очередь, против движения "Новый либерализм". Родриго Лара Бонильо, представитель этого движения и министр юстиции при президенте Белисарио Бетанкуре, был застрелен наемником-мотоциклистом на одной из улиц Боготы. Его преемника, министра Энрике Парехо, киллер подкараулил аж в Будапеште, выстрелил в упор из пистолета, но не убил. А 18 августа 1989 года Луис Карлос Галан в окружении восемнадцати хорошо вооруженных телохранителей был расстрелян из автомата в десяти километрах от президентского дворца, в селении Соача, на глазах у всех. Главной причиной этой войны был страх наркоторговцев перед возможной экстрадицией в Соединенные Штаты, где за совершенные преступления их могли посадить на очень длительный срок. Карлоса Ледера, колумбийского торговца наркотиками, выданного в 1987 году, трибунал США приговорил к заключению на сто тридцать лет. Такое стало возможным в результате соглашения, подписанного президентом Хулио Сесаром Турбаем, которое впервые предусматривало выдачу колумбийских граждан. После убийства Лары Бонильо президент Белисарио Бетанкур первым применил это соглашение, передав американцам нескольких преступников. Напуганные длинной рукой США во всем мире, торговцы наркотиками поняли, что для них самым надежным местом остается Колумбия, и смирились с участью изгоев в своей собственной стране. По иронии судьбы, чтобы спасти свою шкуру, им не оставалось ничего другого, как заручиться поддержкой государства. И они пытались добиться такой поддержки с помощью уступок и силы, сочетая бессмысленный и безжалостный террор с переговорами о сдаче в руки правосудия, возврате и реинвестиции своих капиталов в экономику Колумбии при одном единственном условии: их не выдадут США. Эта реальная, хотя и скрытая сила была отмечена клеймом: "Подлежащие Экстрадиции" и действовала под типичным для Эскобара лозунгом: "Лучше могила в Колумбии, чем клетка в Соединенных Штатах". Бетанкур принял вызов. Его преемник Вирхилио Барко сделал войну более жестокой. В такой обстановке, в 1989 году, на политической арене появился Сесар Гавирия, новый кандидат в президенты, руководивший до убийства Луиса Карлоса Галана его предвыборной кампанией. Сесар поддержал экстрадицию как обязательный инструмент укрепления законности и объявил о новой стратегии в борьбе против наркомафии. Идея была проста: тот, кто сдастся и признает свою вину, частично или полностью, получает главное снисхождение: не подлежит выдаче. Однако формулировка этой идеи в начальном варианте соответствующего указа не удовлетворила Подлежащих Экстрадиции. Через своих адвокатов Эскобар потребовал безусловной отмены экстрадиции, причем без обязательного признания вины и без доносительства, безопасности в тюрьмах и гарантий для родственников и соратников на свободе. Добиваясь этого террором с одной стороны и переговорами с другой, наркомафия организовала целую серию похищений журналистов, тем самым выкручивая правительству руки. За два месяца исчезли восемь человек. Похищение Марухи и Беатрис стало, таким образом, еще одним витком этой зловещей войны. 

Увидев простреленный автомобиль, Вильямисар сразу все понял. Позже, в переполненном людьми доме, ему стало абсолютно ясно, что жизнь его жены и сестры зависит только от его собственных усилий по их спасению. Удар был нанесен так, чтобы неизбежно причинить ему личные страдания. Вильямисар, однако, давно научился выживать, В 1985 году, когда вместо четких законов против наркоторговли действовали лишь разрозненные декреты на местах, он как член палаты представителей добился принятия Государственного Положения о наркотических препаратах. Позднее Луис Карлос Галан убедил Вильямисара помешать близким к Эскобару парламентариям протащить законопроект, лишающий законодательной поддержки действующее соглашение об экстрадиции. Это был смертный приговор наркоторговле. 22 октября 1986 года, когда Вильямисар садился в машину, два наемника в спортивных костюмах, делавшие зарядку перед его домом, выпустили в него две автоматные очереди. Он чудом уцелел. Одного из нападавших застрелила полиция, других сообщников арестовали, но вскоре выпустили на свободу. За покушение никто так и не ответил, но имя его организатора даже не ставилось под сомнение. Галан уговорил Вильямисара на время покинуть Колумбию, приняв назначение послом в Индонезию. Через год секретные службы США задержали в Сингапуре киллера-колумбийца, который направлялся в Джакарту. Так и осталось загадкой, действительно ли он был послан убить Вильямисара, но удалось установить: в США наемник считался умершим, что подтверждалось свидетельством о смерти, оказавшимся фальшивым. Всю ночь после похищения Марухи и Беатрис дом Вильямисара ломился от посетителей. Приходили полицейские, члены кабинета, родственники похищенных женщин. Близкая подруга семьи Вильямисар, Асене Веласкес, которая занималась торговлей предметами искусства и жила этажом выше, взяла на себя обязанности хозяйки, и не хватало только музыки для полной иллюзии обычной пятничной фиесты. В Колумбии так всегда: любое собрание, куда явились больше шести человек, в любое времени суток обречено перерасти в вечеринку с танцами. К тому времени вся разбросанная по миру семья уже знала о случившемся. Александре, дочери Марухи от первого брака, о похищении сообщил Хавьер Айала, когда она заканчивала ужин в ресторане "Маикао" на далеком полуострове Гуахира. Как ведущая популярной телепередачи "Энфоке", выходившей по средам, она только вчера приехала на Гуахиру, чтобы сделать несколько интервью. Александра бросилась в отель, попыталась связаться с семьей, но домашние телефоны оказались занятыми. В прошлую среду она как раз брала интервью у одного психиатра, специалиста по лечению заболеваний, вызванных длительным заключением в тюрьме строгого режима. Услышав по телефону о похищении, она сразу подумала, что та же самая терапия может помочь заложницам, и тут же вернулась в Боготу, чтобы воплотить свою идею в ближайшей передаче. Глория Пачон, сестра Марухи, бывшая тогда послом Колумбии при ЮНЕСКО, в два часа ночи проснулась от голоса Вильямисара в телефонной трубке: "У меня плохая новость". Хуана, дочь Марухи, проводившая каникулы в Париже, спала в соседней комнате и через минуту тоже узнала о похищении. Николаса, двадцатичетырехлетнего музыканта и композитора, разбудили телефонным звонком в Нью-Йорке. В два часа ночи доктор Герреро и его сын Габриэль посетили сенатора Диего Монтанью Куэльяра, председателя Патриотического союза, филиала компартии, члена группы Почетных граждан, образованной в декабре 1989 года для посредничества между правительством и похитителями Альваро Диего Монтойи. Сенатор выглядел подавленным и, к тому же, страдал бессонницей. О похищении он узнал из вечерних новостей, и это подействовало на него угнетающе. Герреро хотел всего лишь связаться через него с Пабло Эскобаром и предложить в заложники себя вместо Беатрис. Ответ Монтаньи Куэльяра соответствовал его состоянию: 

-- Не будь дураком, Педро. Доктор Герреро вернулся домой под утро, но даже не пытался уснуть. Мучительная тревога отгоняла сон. Около семи утра ему позвонил сам редактор новостей "Караколь-Радио", но на его вопросы Герреро отвечал односложно, избегая непродуманных выпадов в адрес похитителей. Вильямисар, не поспав ни минуты, в шесть тридцать утра принял душ, переоделся и поехал к министру юстиции Хайме Хиральдо Анхелу, который подробно проинформировал его о ходе борьбы с терроризмом и наркомафией. Из беседы Вильямисар еще раз понял, что его задача будет трудной и долгой, но был благодарен министру за эти два часа. Завтрак и обед Вильямисар пропустил. Во второй половине дня, после нескольких бесполезных встреч, он тоже навестил Диего Монтанью Куэльяра и удивился его откровенности: "Запомни, это протянется долго, как минимум, до июня будущего года. Пока не закончится Конституционная Ассамблея, Маруха и Беатрис будут служить Эскобару щитом от экстрадиции". Монтанья Куэльяр хоть и входил в группу Почетных граждан, сильно раздражал многих своим пессимизмом, который не скрывал даже перед прессой. 

-- Во всяком случае, я не буду участвовать в этом дерьме, -- колоритно заключил он. -- Все мы оказались полными дураками. После целого дня безрезультатных хождений Вильямисар вернулся домой обессиленным и одиноким. Выпив залпом две порции сухого виски, он совсем раскис. В шесть вечера Андрес, его сын и единственный теперь помощник, заставил его "позавтракать". Вильямисар как раз садился за стол, когда ему позвонил президент и по-дружески пригласил: 

-- Альберто, приезжайте сейчас ко мне, поговорим. В семь вечера президент принял Вильямисара в библиотеке своей квартиры в президентском дворце, где уже три месяца жил с женой Аной Миленой Муньос и двумя дочерьми, одиннадцатилетней Симоной и восьмилетней Марией Пас. В скромной уютной комнате, примыкавшей к пышной цветочной оранжерее, стояли деревянные шкафы, набитые книгами и семейными фотографиями, и небольшой музыкальный центр с коллекцией любимых пластинок: "Битлз", Хетро Тулл, Хуан Луис Герра, Бетховен, Бах. После изнурительного рабочего дня в этой комнате президент проводил неофициальные встречи или отдыхал за стаканчиком виски в кругу друзей. Гавирия встретил Вильямисара радушно, говорил сочувственно и с пониманием, но тон беседы носил оттенок суровой откровенности. Хорошо, что Вильямисар уже успел взять себя в руки после первого разговора по телефону и, кроме того, собрал достаточно информации, чтобы понять, что президент мало чем сможет помочь в его деле. Оба согласились, что похищение Марухи и Беатрис носит политический характер и не надо быть прорицателем, чтобы догадаться, что это дело рук Эскобара. Гавирия заметил, что для безопасности женщин гораздо важнее не просто знать это, а для начала добиться, чтобы это признал сам Эскобар. С первых минуг разговора Вильямисар убедился, что помощь президента не будет выходить за рамки Конституции и законности и что президент не намерен отменять военные операции по освобождению похищенных, но и не станет предпринимать специальных акций без согласия родственников. 

-- В этом -- наша политика, -- подчеркнул президент. Все было сказано. Когда Вильямисар покидал президентский дворец, с момента похищения прошло двадцать четыре часа, ситуация оставалась совершенно запутанной. Но он понял: правительство поддержит его частные усилия по освобождению пленниц, и, кроме того, можно рассчитывать на Рафаэля Пардо. И все же грубый реализм Диего Монтаньи Куэльяра в тот момент был ему ближе. 

В этой беспрецедентной веренице похищений первое случилось 30 августа, спустя неполные три недели после вступления в должность президента Сесара Гавирия, и первой жертвой стала Диана Турбай, главный редактор теленовостей "Криптон" и столичного журнала "Ой пор ой", дочь бывшего президента страны и лидера либеральной партии Хулио Сесара Турбая. Вместе с ней исчезли четыре члена ее команды: ответственный редактор Асусена Льевано, редактор Хуан Витта, телеоператоры Ричард Бесерра и Орландо Асеведо, а также осевший в Колумбии немецкий журналист Хэро Бусс. Всего шестеро. Похитители воспользовались намеченной встречей Дианы со священником Мануэлем Пересом, главнокомандующим Национальной Армии Освобождения (НАО). Те немногие, кто знал о встрече, в один голос советовали Диане не принимать приглашения священника. В их числе были министр обороны генерал Оскар Ботеро и Рафаэль Пардо, которому президент поручил предупредить родственников журналистки о рискованности намеченной экспедиции. Однако рассчитывать на то, что Диана откажется от поездки, можно было только, если совсем не знать ее. В действительности, ее интересовало не столько само интервью с Мануэлем Пересом, сколько возможность наладить с ним мирный диалог. Несколько лет назад в обстановке абсолютной секретности она уже совершила путешествие верхом на муле по территориям, контролируемым вооруженными отрядами самообороны, пытаясь понять как политик и журналист сущность этого движения. Тогда поездке не придали значения, а собранные материалы не были опубликованы. Позднее, в поисках мирных решений и несмотря на давнюю неприязнь к М-19, она познакомилась с команданте Карлосом Писарро прямо в его лагере. Безусловно, обо всем этом знали те, кто планировал обманным путем похитить ее. Знали, что в тот момент никакие причины, никакие обстоятельства не могли заставить Диану отказаться от поездки к священнику Пересу, державшему в своих руках один из ключей к миру. Год назад из-за различных препятствий, возникших в последний момент, эта встреча была отложена, но 30 августа в пять часов вечера, не предупредив никого, Диана и ее группа отправились в путь на потрепанном пикапе в сопровождении двух молодых парней и девушки, выдававших себя за эмиссаров НАО. От самой Боготы поездка была организована так, как это сделали бы повстанцы. Сопровождавшие в точности походили на бойцов вооруженных отрядов, они или раньше принимали участие в повстанческом движении, или очень хорошо усвоили инструкции, потому что ни в разговорах, ни в поведении не допустили ни единой ошибки, которая могла бы обнаружить обман. В первый день добрались до Онды, в ста сорока шести километрах к западу от Боготы. Там их ждали новые проводники на двух более комфортабельных автомобилях. Поужинав в пастушьем трактире, отправились дальше под проливным дождем по едва приметной и опасной дороге, но застряли на ней до утра в ожидании, когда расчистят огромные завалы впереди. Наконец, в одиннадцать часов утра, усталые и не выспавшиеся, прибыли на место, где их ожидал конный конвой. Еще четыре часа Диана и Асусена ехали верхом, а мужчины пробирались пешком сначала по заросшему горному склону, потом вдоль идиллической долины с мирными домиками, разбросанными среди кофейных плантаций. Увидев их, жители выходили навстречу, многие узнавали Диану и махали руками со своих террас. Хуан Витта подсчитал, что по пути их видели не менее пятисот человек. К вечеру остановились в заброшенной усадьбе, где хозяйничал похожий на студента юноша, который представился членом НАО, но о дальнейших планах ничего не сообщил. Тут путешественники слегка растерялись. Не более чем в полукилометре они заметили участок автострады, а за ней, без всякого сомнения, виднелся город Медельин. Эту территорию НАО не контролировала. Разве что, как предположил Хэро Бусс, священник хитрил, решив встретиться с ними там, где никто не предполагал. Еще часа через два добрались до городка Капакабана, смирившегося с демографическим натиском Медельина. Их привели к домику с белыми стенами и замшелой черепичной крышей, буквально вросшей в крутой, дикий склон. Внутри оказалась одна большая и четыре маленькие комнатки с каждой стороны. Одну из них, с тремя двуспальными кроватями, заняли проводники. В другой, с одной двуспальной и одной двухэтажной кроватью разместились журналисты-мужчины. Лучшую комнату, где раньше, видимо, жили женщины, отвели для Дианы и Асусены. Все окна были наглухо забиты досками, и средь бела дня в доме горел свет. После трех часов ожидания прибыл человек в маске, поприветствовал журналистов от имени командования и объявил, что священник Перес уже ждет их, но по соображениям безопасности сначала к нему отвезут женщин. Только тогда Диана впервые насторожилась. Украдкой Хэро Бусс посоветовал ей ни под каким видом не соглашаться на разделение группы. Поскольку воспрепятствовать этому не удалось, Диана тайком сунула ему свое удостоверение личности, на объяснения не было времени, и Хэро спрятал его, как возможную улику на случай, если она не вернется. Перед рассветом увезли женщин и Хуана Витту. Хэро Бусс, Ричард Бесерра и Орландо Асеведо остались в комнатке с двуспальной и двухэтажной кроватями под надзором пяти охранников. Подозрение, что они попали в ловушку, росло с каждым часом. Вечером, играя в карты, Хэро Бусс заметил у одного из охранников очень дорогие часы и сострил: "В НАО уже носят "ролекс". Охранник сделал вид, что не понял намека. Кроме того, Буссу показалось странным, что оружие охранников больше подходит для городского боя, а не для партизан. Орландо, который в основном молчал и жалел сам себя, тоже давно почувствовал неладное без всякой на то причины. Первое убежище они покинули в полночь 10 сентября, разбуженные криками охранников: "Полиция!". Все выскочили из дома и часа два, не обращая внимания на жуткую бурю, ускоренным маршем шли сквозь лесные заросли, пока не добрались до дома, в котором уже находились Диана, Асусена и Хуан Витта. В просторном, удобном помещении с огромным телевизором не было ничего подозрительного. Никто так тогда и не узнал, что в ту ночь журналисты не спаслись по чистой случайности. Короткую передышку использовали, чтобы обменяться впечатлениями и обсудить дальнейшие планы. В разговоре с Хэро Буссом Диана отчаянно сожалела, что завела всех в ловушку и что теперь никак не может отогнать мысли о муже, детях, родителях. Все, о чем им говорили, было сплошной ложью, Диана поняла это, когда следующим вечером по немыслимой дороге, под проливным дождем се, Асусену и Хуана Витта переводили уже в третий дом. Той же ночью незнакомый охранник развеял последние сомнения. 

-- Вы не в гостях у НАО, а в руках наркомафии. Но волноваться не надо, вы станете свидетелями важных событий. Через девятнадцать дней после загадочного исчезновения группы Дианы Турбай была похищена Марина Монтойя. Трое хорошо одетых мужчин, вооруженных девятимиллиметровыми пистолетами и "узи" с глушителями, схватили ее, когда она закрывала свой ресторанчик "У тетушек" в северной части Боготы. К счастью, ее сестра Лукреция, помогавшая обслуживать клиентов, в тот день не пришла в ресторан, потому что вывихнула ногу, и ей наложили гипс. Когда мужчины постучали в уже запертую дверь, Марина узнала двоих из них, и ей пришлось вновь открыть ресторан. Эти двое несколько раз заходили позавтракать на прошлой неделе и запомнились персоналу своей обходительностью, хорошим настроением и тридцатипроцентными чаевыми. Теперь они вели себя совершенно иначе. Как только Марина открыла дверь, ее потащили наружу. Рукой она успела зацепиться за фонарный столб и начала кричать. Тогда один из нападавших ударил ее коленом в позвоночник, и женщина потеряла сознание. Бесчувственную, ее погрузили в приспособленный для дыхания багажник синего "Мерседеса-190" и увезли. Луис Гильермо Перес Монтойя, один из семерых детей Марины, сорока восьми лет, высокопоставленный представитель фирмы "Кодак" в Колумбии, как и большинство, считал это похищение местью за то, что правительство не выполнило соглашение, достигнутое Эрманом Монтойей и Подлежащими Экстрадиции. Не доверяя никому из официальных чиновников, Луис Гильермо решил добиваться освобождения матери самостоятельно -- путем прямых переговоров с Пабло Эскобаром. Без всякой подготовки, ни с кем не советуясь, он через два дня выехал в Медельин, совершенно не представляя, что там будет делать. В аэропорту Луис Гильермо взял такси и попросил водителя отвезти его в город. С реальностью он столкнулся, когда на обочине дороги увидел труп девушки лет пятнадцати, в ярком, цветастом платье. Струйка крови из огнестрельной раны уже засохла на ее сильно накрашенном лице. Не веря своим глазам, он показал пальцем: 

-- Там... девушка, мертвая. 

-- Да, -- не оборачиваясь, ответил таксист. -- Эти куколки развлекаются с друзьями дона Пабло. Потрясенный Луис Гильермо разговорился, поведав шоферу, зачем приехал, и тот посоветовал, как якобы можно разыскать дочь двоюродной сестры Пабло Эскобара. 

-- В восемь приходи в церковь за рынком, -- посоветовал таксист. -- Там будет девушка по имени Росалия. Девушка действительно ждала его, сидя на скамейке на площади. На вид она была почти девочкой, но поведением и уверенностью в своих словах производила впечатление взрослой, опытной женщины. Она потребовала, чтобы для начала он принес полмиллиона песо наличными, показала отель, где он должен будет остановиться в следующий четверг и ждать телефонного звонка в пятницу в семь утра или в семь вечера. 

-- Ту, которая тебе позвонит, зовут Пита, -- уточнила девушка. Луис Гильермо напрасно прождал два дня и часть третьего. Поняв, наконец, что его обвели вокруг пальца, он мысленно поблагодарил Питу за то, что она не позвонила и не забрала деньги. Проявляя благоразумие, он четыре года скрывал даже от своей жены плачевные результаты этих поездок, впервые рассказав о них только для этой книги. 

Через четыре часа после похищения Марины Монтойя на одной из кривых улочек квартала Лас-Фериас, в западной части Боготы, неизвестный джип и "Рено-18" с двух сторон блокировали автомобиль Франсиско Сантоса, главного редактора "Тьемпо". Обычный на вид красный джип Франсиско на самом деле был бронирован, и нападавшие, знавшие об этом, кроме девятимиллиметровых пистолетов и "узи", запаслись специальной кувалдой для битья стекол. Ничего этого, однако, не понадобилось. Пачо(*), неисправимый спорщик, поспешил открыть дверцу, желая объясниться с нападавшими. "Я очень хотел узнать, в чем дело", 

-- рассказывал он потом. Один из похитителей приставил пистолет к его лбу, приказал опустить голову и выйти из машины. Другой открыл переднюю дверь и трижды выстрелил: одна пуля рикошетом отскочила от стекла, а две другие попали в голову шофера, тридцативосьмилетнего Оромансио Ибаньеса. Выстрелов Пачо не слышал. Лишь через несколько дней, восстанавливая в памяти детали нападения, он вспомнил о трех хлопках, похожих на выстрелы из пистолета с глушителем. Нападение произошло настолько быстро, что, несмотря на будний день и оживленное уличное движение, никто ничего не заметил. Полицейский, обнаружив брошенный автомобиль и труп на окровавленном сиденье, поднял радиотелефон и тут же услышал незнакомый голос с другого конца галактики: 

-- Слушаю. 

-- Кто говорит? -- спросил полицейский. 

-- Редакция "Тьемпо". Через десять минут новость ушла в эфир. На самом деле, к похищению готовились уже четыре месяца, и оно едва не сорвалось из-за непредсказуемых поездок Пачо Сантоса. Пятнадцать лет назад по этой же причине М-19 отказалась от похищения его отца, Эрнандо Сантоса. На этот раз предусмотрели все до мелочей. На проспекте Бойака, в районе 80-ой улицы похитители попали в автомобильную пробку, объехали ее по тротуарам и затерялись в кривых улочках бедных кварталов. Пачо Сантос сидел между двумя похитителями, на глаза ему надели очки с закрашенными лаком для ногтей стеклами, но по памяти он следил за всеми поворотами автомобиля до тех пор, пока, посигналив, машина не въехала в какой-то гараж. Маршрут и длительность поездки позволили ему приблизительно судить о том, в каком квартале он находится. Один из похитителей взял его под руку и, как слепого, повел в дальний конец какого-то коридора. Поднявшись на второй этаж, они прошли еще шагов пять, повернули налево и попали в холодную комнату. Тут с него сняли очки. Он оказался в темной спальне с наглухо забитыми окнами и одинокой лампочкой под потолком. Из мебели здесь была только двуспальная кровать, застеленная далеко не свежим бельем, и стол, на котором стояли переносной радиоприемник и телевизор. Пачо заметил, что торопливость похитителей объясняется не только конспирацией, но еще и тем, что им хотелось успеть к началу трансляции футбольного матча между командами Сантафе и Кальдаса. Чтобы заложник не мешал, они дали ему бутылку водки и оставили наедине с приемником, а сами спустились слушать футбол на первый этаж. За десять минут Пачо выпил полбутылки, но ничего не почувствовал кроме желания тоже послушать трансляцию матча. Фанатичный болельщик Сантафе, он так расстроился из-за ничьей, два -- два, что не стал больше пить. Вдобавок, он увидел себя в вечерних теленовостях: показывали архивную запись, где его, одетого во фрак, окружали победительницы конкурса красоты. Из выпуска Пачо узнал о смерти своего шофера. Когда закончились новости, вошел охранник в маске, заставил Пачо раздеться и надеть серый спортивный костюм, своего рода униформу для всех, кто находился в плену у Подлежащих Экстрадиции. Охранник хотел забрать аспиратор от астмы, лежавший в кармане пиджака, но Пачо убедил его, что для него это вопрос жизни и смерти. Человек в маске объяснил правила заключения: разрешается ходить в туалет по коридору, слушать радио, смотреть телевизор без ограничений, но не слишком громко. Потом он заставил пленника лечь и за лодыжку пристегнул его цепью к кровати. Бросив на пол вдоль кровати матрас, охранник через минуту захрапел, временами посвистывая. Ночь предстояла трудная. В темноте Пачо подумал, что это только первая ночь, что неизвестно, сколько их впереди и чем все это кончится. Он думал о своей жене, Марии Виктории, красивой и умной женщине с сильным характером, которую друзья называли Мариаве и которая родила ему двух сыновей: Бенхамину было двадцать месяцев, а Габриэлю семь лет. Где-то рядом прокричал петух, Пачо удивленно посмотрел на никчемные теперь часы и подумал: "Петух, который поет в десять вечера, должно быть, ненормальный". Пачо был человеком эмоциональным и импульсивным, на его глазах нередко блестели слезы, словом, точная копия своего отца. Когда Андрес Эскаби, муж его сестры Хуаниты, погиб в авиакатастрофе при взрыве бомбы, заложенной Подлежащими Экстрадиции, перед убитыми горем родственниками Пачо произнес фразу, которая тогда всех потрясла: "В декабре одного из нас не будет в живых". Правда, сейчас у него не было предчувствия, что его первая ночь в плену станет последней. Наоборот, его нервы совершенно успокоились, и он верил, что выживет. Прислушавшись к дыханию лежащего рядом охранника, Пачо понял, что тот не спит, и спросил: 

-- К кому я попал? 

-- К кому вы предпочитаете, -- переспросил охранник, -- к повстанцам или торговцам наркотиками? 

-- Думаю, я в руках у Пабло Эскобара, -- предположил Пачо. 

-- Так оно и есть, -- согласился охранник и тут же уточнил, -- в руках у Подлежащих Экстрадиции. Новость облетела всех. С коммутатора "Тьемпо" сотрудники звонили ближайшим родственникам, те сообщали остальным, а те дальше, до самого края земли. В результате необъяснимых совпадений жена Пачо узнала о похищении мужа одной из последних. Сразу после похищения ей позвонил их друг, Хуан Габриэль Урибэ, но, не будучи уверенным, просто спросил, вернулся ли Пачо домой. Жена ответила, что еще нет, и Хуан Габриэль не решился сообщать неподтвержденные сведения. Через несколько минут позвонил Энрике Сантос Кальдерой, троюродный брат мужа, заместитель редактора "Тьемпо".

-- Ты уже знаешь о Пачо? Мария Виктория подумала, что речь идет о чем-то, что связано с мужем, но ей уже известно, поэтому ответила: 

-- Конечно. Энрике торопливо попрощался, чтобы поскорее известить остальных родственников. Несколько лет спустя, объясняя эту путаницу, Мария Виктория говорила: "Все произошло из-за того, что я слишком много о себе воображала". Вскоре снова позвонил Хуан Габриэль и рассказал все: шофер Пачо убит, а сам Пачо похищен. 

Президент Гавирия и его ближайшие советники просматривали видеоклипы, отснятые для избирательной кампании в Конституционную Ассамблею, когда пресс-секретарь Маурисио Варгас сообщил на ухо президенту: "Похищен Пачито Сантос". Просмотр не прервали. Президент снял очки, которыми пользовался только в кинозале, и посмотрел на Варгаса. 

-- Держите меня в курсе. Потом он опять надел очки и продолжил просмотр. Сидевший рядом с президентом его близкий друг, министр связи Амберто Касас Сантамария, услышав новость, шепотом передал ее остальным советникам. Зал заволновался, но президент никак не реагировал на это, твердо придерживаясь своего принципа, который выражался простым школьным правилом: "Сперва надо покончить с этим заданием". Как только просмотр закончился, он снова снял очки, спрятал их в нагрудный карман и приказал Маурисио Варгасу: 

-- Свяжитесь с Рафаэлем Пардо, пусть немедленно созывает Совет безопасности. Затем, как и было предусмотрено, президент выслушал мнения о просмотренных видеороликах. Только когда решение по этому вопросу было принято, он перестал скрывать, как потрясен случившимся. Через полчаса он вошел в кабинет, где уже собрались почти все члены Совета Безопасности. Сразу после начала заседания Маурисио Варгас на цыпочках опять подошел к президенту и прошептал: 

-- Похищена Марина Монтойя. В действительности это случилось в четыре часа вечера, еще до похищения Пачо, но потребовалось четыре часа, чтобы новость дошла до президента. 

Эрнандо Сантос Кастильо, отец Пачо, уже три часа спал в одном из отелей Флоренции, в Италии, за десять тысяч километров от Боготы. Соседние комнаты занимали его дочери Хуанита и Адриана с мужем. По телефону им уже сообщили о похищении, но они не решались будить отца. Зато его племянник, Луис Фернандо, позвонил из Боготы по прямому номеру, придумав самые осторожные слова, которыми можно разбудить шестидесятивосьмилетнего дядю, перенесшего пять сердечных приступов. 

-- У меня очень плохая новость. Эрнандо, конечно, подумал о самом худшем, но сдержался. 

-- Что случилось? 

-- Похитили Пачо. Известие о похищении было тяжелым ударом, но не таким безысходным, как известие об убийстве, и Эрнандо вздохнул с облегчением: "Слава Богу!", -- но тут же сменил тон: 

-- Спокойно. Надо подумать, что можно сделать. Спустя час, благоуханным утром тосканской осени все они пустились в долгий путь обратно в Колумбию. 

После недели тревожного ожидания известий от Дианы семья Турбай обратилась к правительству с просьбой сделать официальный запрос во все основные повстанческие организации. Через неделю после предполагаемой даты возвращения Дианы ее муж, Мигель Урибе, и член парламента Альваро Лейба тайно посетили Каса Верде, штаб Революционных Вооруженных Сил Колумбии в Восточной Кордильере. Оттуда они связались со всеми вооруженными формированиями, чтобы установить, не находится ли Диана в одном из них. Семь группировок в один голос ответили отрицательно. Не зная, кому верить, руководство страны призвало общественность не поощрять распространение ложных слухов, а доверять только официальной информации. Основная трудность и горькая правда заключались в том, что общественное мнение безоговорочно доверяло только тому, что говорили Подлежащие Экстрадиции, поэтому все вздохнули с облегчением только 30 октября, когда, спустя шестьдесят один день после исчезновения Дианы Турбай и через сорок два дня после похищения Франсиско Сантоса, в кратком заявлении Подлежащие Экстрадиции рассеяли последние сомнения: "Мы публично признаем, что исчезнувшие журналисты находятся в наших руках". Еще через восемь дней похитили Маруху Пачон и Беатрис Вильямисар. И имелись веские основания предполагать, что этот процесс будет продолжаться. На следующий день после исчезновения Дианы и ее команды, когда никто еще даже не догадывался о похищении, на одной из центральных улиц Боготы известный ведущий новостей "Караколь-Радио" Ямид Амат подвергся нападению группы боевиков, следивших за ним уже несколько дней. Только благодаря сильной атлетической подготовке и решительному сопротивлению, совершенно неожиданному для нападавших, Амату удалось вырваться из их рук и чудом избежать пущенной в спину пули. Несколько часов спустя дочь экс-президента Белисарио Бетанкура, Мария Клара со своей двенадцатилетней дочерью Натальей сумели на автомобиле уйти от другой группы похитителей, преградивших им путь в одном из жилых кварталов столицы. Оба неудачных покушения можно было объяснить только тем, что нападавшие получили строгий приказ не убивать свои жертвы. 

Точные сведения о том, кто похитил Маруху Пачон и Беатрис Вильямисар, первыми получили Эрнандо Сантос и экс-президент Турбай. Эскобар сам приказал одному из своих адвокатов письменно известить их спустя сорок восемь часов после операции: "Можешь сказать им, что Пачон захвачена одной из моих групп". Другим косвенным подтверждением этого служило письмо, которое 12 ноября Подлежащие Экстрадиции направили редактору медельинской газеты "Коломбиано" Хуану Гомесу Мартинесу, не раз выступавшему посредником в переговорах между Эскобаром и группой Почетных граждан. В письме говорилось: "Захват журналистки Марухи Пачон -- наш ответ на насилие и незаконные аресты, чинимые в последнее время в Медельине известными спецподразделениями полиции, о действиях которых мы уже неоднократно сообщали". Далее авторы письма еще раз подчеркивали свою решимость не освобождать никого из заложников, пока ситуация не изменится к лучшему. Доктор Педро Герреро, муж Беатрис, с первых дней удрученный своим полным бессилием перед свалившимися на его голову проблемами, решил закрыть свой кабинет психотерапии. Позже он объяснял: "Как я мог принимать пациентов, если мне самому было хуже, чем им". Он впал в тоску и с трудом скрывал это от детей. По вечерам, не находя себе места, доктор утешался виски и коротал бессонные ночи под звуки сентиментальных болеро о любви, которые транслировало "Радио-Ретро". "Любовь моя, -- пел кто-то, -- если ты слышишь, отзовись". Альберто Вильямисар, сразу поняв, что похищение жены и сестры -- лишь звено в зловещей цепи событий, попытался объединить усилия родственников похищенных. Первый же визит к Эрнандо Сантосу получился неутешительным. Вместе с сестрой жены, Глорией Пачон де Галан, они застали Эрнандо развалившимся на диване в состоянии полного отчаяния. "Я готовлюсь только к тому, чтобы как можно меньше страдать, когда убьют Франсиско", -- сказал он им при встрече. Вильямисар начал рассказывать о планах переговоров с похитителями, но Эрнандо прервал его с явным раздражением. 

-- Не будьте наивным, мой мальчик, -- сказал он, -- вы даже не подозреваете, что это за типы. Все напрасно. Экс-президент Турбай тоже не отличался оптимизмом. Из различных источников он уже знал, что его дочь в руках Подлежащих Экстрадиции, но старался не признавать этого публично до тех пор, пока не узнает их требований. Неделю назад он с ловкостью тореро ушел от ответа на вопрос, заданный журналистами. 

-- Сердце подсказывает мне, что Диану и ее сотрудников задерживают в связи с их журналистской деятельностью, но речь не идет о насилии. Подобную пассивность оправдывали три месяца бесплодных попыток чего-то добиться. Вильямисар хорошо понимал это, но чужим пессимизмом не заразился, стремясь вдохнуть свежие силы в совместные действия родственников. Когда одного из его друзей спросили, каким был Вильямисар до похищения, тот ответил одной фразой: "Был хорошим собутыльником". Альберто не обиделся, считая это завидным и редким качеством. Но в день, когда похитили жену, он понял, что в его положении это еще и опасное качество, и решил больше не пить на людях до тех пор, пока похищенные женщины не окажутся на свободе. Большой ценитель застолья, Вильямисар знал, что алкоголь притупляет бдительность, развязывает язык и, в итоге, мешает воспринимать действительность. А это очень рискованно для того, кто вынужден до миллиметра выверять каждый свой шаг и каждое слово. Таким образом, обет воздержания стал не просто епитимьей, а мерой предосторожности. Он перестал ходить в гости, распрощался с богемной жизнью и веселыми вечеринками политиков. А если к вечеру нервы расшатывались до предела, его сын Андрес со стаканом минеральной воды слушал, как отец изливает душу, утешаясь в одиночку порцией виски. Рафаэль Пардо и Вильямисар рассматривали несколько вариантов действий, но все их планы натыкались на официальную позицию правительства, стремившегося во что бы то ни стало сохранить институт экстрадиции. Оба понимали, что выдача преступников является самым мощным инструментом, которым активно пользуется президент, чтобы оказать давление на Подлежащих Экстрадиции и заставить их сдаться, и который не менее активно используют сами преступники, как предлог, чтобы не сдаваться. 

Несмотря на то, что Вильямисар не имел военного образования, его детство прошло рядом с казармой. Его отец, доктор Альберто Вильямисар Флорес, долгое время служил медиком в президентской гвардии и хорошо знал офицерскую жизнь. Его дед, генерал Хоакин Вильямисар, был военным министром. Дядя, генерал Хорхе Вильямисар Флорес, занимал пост главнокомандующего Вооруженными Силами. По наследству в характере Альберто сочетались качества военного и настоящего сантандерца(*), мягкого и властного одновременно, серьезного и бесшабашного, умеющего действовать решительно, говорить все прямо в лицо, но при этом никому никогда не "тыкать". Влияние отца, все же, оказалось сильнее: Альберто прослушал полный курс медицины в Университете Хавериана, правда диплом так и не получил, унесенный бурными волнами политики. Этот не вояка, а сантандерец, чистый и прямолинейный, всегда носил при себе короткоствольный "смит-энд-вессон" тридцать восьмого калибра, который надеялся никогда не применять. Но, вооруженный или безоружный, он всегда отличался отвагой и выдержкой. Эти качества, на первый взгляд, противоречивы, однако сама жизнь показала, что это не так. С такой наследственностью Вильямисару вполне хватало решимости для вооруженного отпора похитителям, но он не хотел идти на крайние меры до тех пор, пока не встанет вопрос жизни и смерти. Таким образом, в конце ноября Вильямисару единственно возможным казалось встретиться с Эскобаром и обсудить все с глазу на глаз, жестко, но на равных. Как-то вечером, устав от хождений и встреч, Альберто сказал об этом Рафаэлю Пардо. Пардо в этом плане почудилось отчаяние, и он поспешил расставить все точки над "и": 

-- Послушай меня, Альберто, он говорил сдержанно и без обиняков, -- поступай, как хочешь, пытайся делать, что можешь, но если ты и дальше надеешься пользоваться нашей поддержкой, пойми, ты не в праве выходить из-под контроля. Ни на шаг. Это должно быть ясно. Какие еще качества, кроме решительности и выдержки, могли бы поддержать Вильямисара в этой внутренне противоречивой обстановке, когда поступаешь так, как считаешь нужным, по своему усмотрению и способностям, но постоянно помнишь, что у тебя связаны руки. 

ГЛАВА 3_ 

Открыв глаза, Маруха вспомнила старую испанскую поговорку: "Не дай, Господь, того, к чему мы сможем притерпеться". После похищения прошло десять дней, и они с Беатрис начали привыкать к тому бытию, которое в первую ночь показалось им невыносимым. Хотя похитители не раз повторяли пленницам, что это только военная операция, плен оказался хуже тюрьмы. Женщины могли разговаривать только в случае крайней необходимости и всегда шепотом. Чтобы встать с матраса, служившего им общим ложем, требовалось разрешение охранников, не спускавших с них глаз ни днем, ни ночью; разрешение нужно было просить, чтобы сесть и вытянуть ноги, чтобы поговорить с Мариной и покурить. Марухе к тому же приходилось закрываться подушкой, чтобы заглушить приступы кашля. Над единственной кроватью, где спала Марина, круглые сутки горел свет. Вдоль кровати на полу лежал матрас, на котором Маруха и Беатрис спали валетом под одним одеялом, как Рыбы на знаке зодиака. Тут же на полу, прислонясь к стене, сидели охранники. Комнатка была так мала, что их вытянутые ноги доставали до матраса пленниц. Единственное окно было забито. Перед сном сторожа затыкали под дверь тряпку, чтобы свет лампы не проникал через щель в остальную часть дома. Днем и ночью единственными источниками света были только лампа да мерцающий телеэкран; правда, был еще синий фонарь, при свете которого все выглядели бледными, как мертвецы, и Маруха настояла, чтобы его убрали. Закупоренная комната не проветривалась, и ночью царила жаркая духота. Хуже всего было утром: часов в шесть пленницы просыпались и без воздуха, без капли воды и еды ждали до девяти, когда откроют дверную щель и можно будет вздохнуть. Единственную радость Марухе и Марине доставляли кофе и сигареты, которые им приносили по первому требованию. Для Беатрис, с ее склонностью к респираторным заболеваниям, табачный дым был настоящим бедствием. Но, видя счастливые лица подруг, она молча терпела. Смакуя кофе с сигаретой, Марина однажды воскликнула: "Как будет хорошо, когда мы втроем соберемся у меня дома, покурим, попьем кофейку и посмеемся, вспоминая эти ужасные дни". Беатрис в этот момент даже пожалела, что не курит. Трех узниц держали вместе из-за непредвиденных обстоятельств -- когда шофер поврежденного такси сообщил о направлении движения похитителей, первоначальное убежище стало небезопасным. Только этим объяснялись и спешка, и убогая комнатка, слишком тесная для трех пленниц и двоих дежурных охранников. Марину тоже привезли сюда из другого дома -- как она говорила, усадьбы -- после того, как тамошние охранники своим пьянством и разгильдяйством поставили под угрозу всю операцию. Во всяком случае, трудно поверить, чтобы одна из крупнейших транснациональных корпораций мира не могла обеспечить своим бойцам и своим пленникам человеческие условия существования. Женщины не имели ни малейшего представления о том, где находятся. Поблизости слышался шум автострады, по которой грохотали тяжелые грузовики. Рядом располагалась открытая допоздна забегаловка с выпивкой и музыкой. Иногда чей-то приемник вещал о политике и религии или передавал оглушительные концерты. Несколько раз доносились лозунги избирательной кампании. Но чаще всего урчали легкие самолеты, которые взлетали и садились где-то неподалеку, наводя пленниц на мысль, что их прячут в районе Гуайамараль, небольшого аэропорта в двадцати километрах к северу от Боготы. Привычная с детства к климату саванны, Маруха чувствовала, что проникавший в комнату холодный воздух пахнет не полем, а скорее городом. Да и сверхжесткие меры предосторожности со стороны охраны можно было объяснить только близостью городских районов. Но больше всего удивлял рокот вертолета, такой близкий, что порой казалось, он висит прямо над домом. Марина Монтойя уверяла, что на вертолете прилетает шеф боевиков, отвечающий за похищения. За долгие недели плена узницы привыкли к этому рокоту, раздававшемуся не реже одного раза в месяц, и не сомневались, что он имеет к ним прямое отношение. Впрочем, отличить правду от удручающих домыслов и фантазий Марины удавалось не всегда. Она, например, была убеждена, что Пачо Сантоса и Диану Турбай прячут в соседних комнатах, и шеф с вертолета каждый раз проверяет сразу всех заложников. А однажды они услышали тревожную возню во дворе дома. Хозяин, ругая жену, торопливо приказывал что-то убрать, перенести, перевернуть вверх ногами. Было похоже, что пытаются спрятать труп, а он куда-то никак не помещается. Следуя своим мрачным фантазиям, Марина сделала вывод, что это Франсиско Сантоса разрубили на части и теперь закапывают под каменными плитами кухни. "Когда они начинают убивать -- не останавливаются. Следующая очередь -- наша", -- предсказала она. Всю ночь женщин мучили кошмары, а наутро они случайно узнали, что с места на место переносили старую мойку, которую никак не могли поднять вчетвером. По ночам наступала полная тишина. Лишь глупый петух, не следивший за временем, кричал, когда ему вздумается. Где-то далеко лаяли собаки, и где-то совсем рядом им отвечала одна, которую женщины принимали за своего дрессированного сторожа. Марухе стало хуже. Пытаясь сохранить ясность мыслей, она клубком сворачивалась на матрасе, закрывала глаза и несколько дней не открывала их без крайней необходимости. О восьми часах сна не могло быть и речи, Маруха спала не более получаса, но, просыпаясь, вновь возвращалась к подстерегавшей ее страшной реальности. Постоянный животный страх пронизывал все тело, словно какая-то жила, натягиваясь в желудке, готова была вот-вот лопнуть и вызвать истерику. Чтобы отвлечься, Маруха вспоминала свою жизнь, стараясь найти в памяти что-то хорошее, за что можно зацепиться, но в голову как назло лезли только мрачные воспоминания. Однажды, когда они с мужем в третий раз приехали из Джакарты в Колумбию, Луис Карлос Галан за дружеским завтраком попросил Маруху помочь ему в предстоящей президентской кампании. Во время прошлых выборов она уже работала его помощником по имиджу, объездила с сестрой Глорией почти всю страну, радовалась общим победам, переживала неудачи, рисковала, -- так что новое предложение Галана выглядело логичным. Это была заслуженная и лестная оценка ее работы. Вдруг в конце завтрака Маруха заметила на лице Галана странное выражение и какое-то неестественное свечение -- внезапные и зловещие приметы смерти. Видение так потрясло Маруху, что она убедила мужа вернуться из Колумбии в Индонезию, не обращая внимания на предупреждения Масы Маркеса о грозившей ему смертельной опасности. За восемь дней до возвращения их разбудили в Джакарте и сообщили, что Галан убит. После этого случая у Марухи появилась склонность к депрессии, обострившаяся в плену. Ее постоянно преследовала мысль о близкой смерти. Она отказывалась разговаривать и есть. Все раздражало: апатия Беатрис, грубость охранников, покорность Марины и ее почтение к тюремным порядкам. Словно еще один надзиратель, Марина одергивала Маруху, когда та храпела и кашляла во сне или ворочалась сверх меры. Если Маруха ставила стакан не на место, Марина тут же переставляла его, испуганно ворча: "Осторожно!" Маруха презрительно огрызалась: "Не суетись так, не ты здесь командуешь". Общая нервозность усугублялась еще и тем, что Беатрис целыми днями записывала детали их жизни в плену, надеясь на свободе рассказать обо всем мужу и детям, а это очень раздражало охранников. Кроме того, она начала составлять длинный список всего ненавистного, что находилось в комнате, и отказалась от своей затеи только тогда, когда поняла, что ничего другого в комнате нет. Услышав по радио, что Беатрис по специальности физиотерапевт, охранники поняли это слово как "психотерапевт" и запретили ей писать из опасения, что она отыщет научный способ, как свести их с ума. Что касается Марины, ее раздражительность и низкопоклонство можно было понять. Появление двух новых пленниц она, по всей видимости, восприняла как нежелательное вторжение в принадлежавший ей одной мир, в эту приемную смерти, где она провела уже два месяца. Едва налаженные взаимоотношения с охраной теперь рушились. Не прошло и двух недель, как Марина вновь окунулась в ужас и одиночество прежних времен, которые ей с таким трудом удалось пережить. 

Первая ночь, бесконечная и холодная, показалась Марухе самой ужасной. В час ночи, если верить Институту метеорологии, в Боготе было 13-15 градусов тепла, в центре и в районе аэропорта шел дождь. Маруха умирала от усталости. Заснув, она то храпела, то просыпалась от приступов нестерпимого кашля заядлой курильщицы, спровоцированного сыростью и ночным холодом стен. Как только она начинала кашлять или храпеть, охранники ногами толкали ее в голову. А напуганная Марина, потакая стражникам, грозила Марухе, что ее или привяжут к матрасу, чтоб не вертелась, или заткнут рот кляпом, чтобы больше не храпела. Марина позвала Беатрис послушать утренний выпуск новостей. Это было ужасно. В первом же интервью, данном Ямиту Амату для "Караколь-Радио", Педро Герреро выплеснул на похитителей целый ушат провоцирующих оскорблений. Он требовал, чтобы они прекратили действовать исподтишка и вели себя как мужчины. Беатрис испугалась, предчувствуя, что эти оскорбления рикошетом падут на их головы. Спустя два дня ладно одетый шеф боевиков, ростом под метр девяносто, ногой вышиб дверь и вихрем ворвался в комнату. Безупречный костюм из тонкой шерсти, итальянские мокасины и желтый шелковый галстук явно не соответствовали его черной маске и диким манерам. Коротко обругав всех охранников, он прорычал самому робкому их них, которого остальные прозвали Золотушный: 

-- Говорят, ты слишком нервный. Предупреждаю, нервные здесь умирают. И тут же он набросился на Маруху: 

-- Я узнал, что вчера ночью вы всем мешали, шумели и кашляли. Маруха ответила подчеркнуто спокойным тоном, который можно было принять за выражение презрения: 

-- Во сне я храплю и ничего не слышу, а сдерживать кашель не могу, потому что в комнате холодно, утром по стенам течет вода. Однако начальник пришел не для того, чтобы выслушивать жалобы. 

-- Вы думаете, что можете позволить себе все, что захочется? Если ночью опять будете храпеть или кашлять, вам вышибут мозги одним выстрелом! Потом он добавил, глядя на Беатрис: 

-- Или вам, или вашим мужьям и детям. Мы точно знаем, кто где живет. 

-- Делайте что хотите, -- продолжала Маруха, -- я не могу не храпеть. Хоть убейте. Она говорила прямо и убедилась, что поступила правильно. С самого начала похитители рассчитывали грубостью деморализовать пленниц. Беатрис вела себя куда более робко, находясь под впечатлением резкого выступления мужа по радио. 

-- При чем здесь наши дети и какое они имеют ко всему этому отношение? У вас разве нет детей? -- сквозь слезы спросила она. Сбавив тон, начальник ответил, что есть, но схватка была уже проиграна: слезы помешали Беатрис продолжить разговор. Зато Маруха, наоборот, окончательно овладела собой и тут же посоветовала начальнику встретиться с ее мужем, если они действительно стремятся достичь какого-то соглашения. Похоже, что верзила в итальянских мокасинах последовал ее совету -- по крайней мере, в следующее воскресенье он вел себя иначе. Даже привез свежие газеты с заявлением Альберто Вильямисара о необходимости договориться с похитителями. Те и сами начали действовать в этом направлении. Шеф боевиков в этот раз был так любезен, что попросил заложниц составить список всего, что им необходимо: мыло, щетки и зубная паста, сигареты, кремы и несколько книг. Часть вещей принесли в тот же день, но некоторые из книг они получили только через четыре месяца. Со временем пленницы собрали настоящую коллекцию открыток с изображением Иисуса Христа и Марии Заступницы, которые охранники оставляли на память или привозили, возвращаясь из отпуска. Буквально за десять дней женщины обзавелись целым домашним хозяйством. Свои туфли они хранили под кроватью, но из-за высокой влажности время от времени охранникам приходилось выносить их на улицу для просушки. По комнате пленницы ходили в мужских носках из толстой шерсти разного цвета, которые им выдали в первый день, заставляя надевать сразу по две пары, чтобы приглушить звук шагов. Одежду, в которой их похитили, конфисковали; вместо нее каждая получила по паре спортивных костюмов, серый и розовый, и по два комплекта нижнего белья, которое они стирали в ванной комнате. Спали одетыми. Даже когда появились ночные рубашки, их надевали поверх костюмов, чтобы ночью не замерзнуть. Кроме того, каждой выдали мешочек для хранения небогатого скарба; запасного костюма, чистых чулок, смены белья, гигиенических салфеток, лекарств и туалетных принадлежностей. Три пленницы и четыре охранника пользовались всего одной ванной комнатой. Женщинам разрешалось закрывать дверь, но не запираться и не задерживаться в душе более десяти минут, даже если нужно постирать белье. Сигаретами снабжали без ограничений, и Маруха выкуривала в день по пачке, а Марина и того больше. В комнате стояли телевизор и переносный радиоприемник, они сообщали заложницам новости, а охранники слушали по ним музыку. Утренние выпуски женщины прослушивали как бы тайком, приглушив звук, зато охранники включали свою музыку так громко, как душе угодно. Телевизор смотрели с девяти утра: сначала познавательные программы, потом телесериалы и еще две-три программы до полуденных новостей. С четырех до одиннадцати ночи экран вообще светился постоянно, хотя, как это бывает в детской, на него никто не обращал внимания. Зато выпуски новостей узницы смотрели не отрываясь, чтобы не пропустить шифрованные сообщения родственников. Никто, разумеется, так никогда и не узнал, сколько таких сообщений они не поняли и сколько невинных фраз приняли за весточку надежды. В первые два дня Альберто Вильямисар восемь раз появлялся на экране в разных программах по разным каналам в надежде, что где-нибудь его увидят заложницы. Дети Марухи, работавшие на радио и телевидении, тоже постарались использовать фиксированное эфирное время, чтобы установить пусть одностороннюю и, скорее всего, бесполезную, но все же какую-то связь с матерью. В ближайшую среду заложницы посмотрели первую передачу, сделанную Алехандрой после возвращения с Гуахиры. Психиатр Хайме Гавирия, коллега мужа Беатрис и давний друг их семьи, дал целый ряд профессиональных рекомендаций о том, как сохранить присутствие духа, находясь в замкнутом пространстве. Давно знавшие доктора Маруха и Беатрис поняли смысл передачи и учли сделанные в ней рекомендации. Это была одна из восьми программ, подготовленных Алехандрой по материалам долгих бесед с доктором Гавирией о психологии заложников. Темы бесед Алехандра подбирала так, чтобы не только заинтересовать Маруху и Беатрис, но и иметь возможность включать в передачу личные послания, понятные только пленницам. С этой целью она каждый раз приглашала в программу гостя, который на заранее продуманные вопросы давал заготовленные ответы, вызывавшие у пленниц недвусмысленные ассоциации. Любопытно, что многие телезрители, не подозревая об этом, обратили внимание на некий скрытый смысл, содержащийся в якобы невинных диалогах. 

Франсиско Сантоса держали недалеко от места заточения пленниц, прямо в черте города, в условиях менее жутких и не таких строгих. Дело в том, что, кроме политической подоплеки, похищение женщин служило своего рода местью. К тому же, Маруху и Пачо охраняли разные команды. В целях конспирации они действовали независимо друг от друга и не имели между собой никакой связи. И все же трудно было объяснить разницу в отношении к пленникам. Охранники Пачо вели себя более просто и независимо, проявляли снисходительность и не слишком тщательно скрывали свои лица. Хуже всего было то, что на ночь Пачо пристегивали к кровати наручниками, обмотанными изолентой, чтобы он не растер запястья. Маруху и Беатрис больше всего угнетало отсутствие кровати, на которой можно вытянуть ноги. С первых дней Пачо аккуратно получал свежие газеты. То, что печатали о его похищении, выглядело настолько неточным и наивным, что похитители, читая, корчились от смеха. К моменту, когда схватили Маруху и Беатрис, жизнь Пачо в плену уже вошла в определенную колею. Как правило, после бессонной ночи он засыпал около одиннадцати утра. Потом в одиночку или с охранниками смотрел телевизор и обсуждал новости дня, чаще всего футбольные матчи. Читал до изнеможения и, если оставались силы, играл в карты или шахматы. Ему досталась удобная кровать, и первые дни он спал хорошо, но вскоре у него начались зуд и рези в глазах, которые, правда, прекратились сразу после стирки постельного белья и генеральной уборки в комнате. Поскольку окна были забиты досками, лампа горела круглые сутки, но никого не беспокоило, что свет могут заметить с улицы. В октябре произошло событие, о котором Пачо и не мечтал: родственники потребовали доказательств того, что он жив, и ему приказали подготовить послание. Пачо с трудом заставил себя успокоиться. Попросив принести полный кофейник черного кофе и две пачки сигарет, он на одном дыхании написал текст, не меняя ни единой запятой. По требованию курьеров Пачо записал текст на мини-кассету, которую легче спрятать. Он говорил медленно и четко, стараясь не выдавать всего, что на самом деле происходило в его душе. Чтобы дата записи не вызывала сомнений, в конце Пачо прочитал свежие заголовки "Тьемпо". Своим выступлением он остался доволен, особенно началом: "Все, кто меня знает, поймут, как трудно мне сейчас говорить". Однако прочитав в спокойной обстановке уже опубликованный текст, он понял, что заключительные слова послания могут оказаться петлей, которую он сам накинул себе на шею: после обращения к президенту сделать все возможное для освобождения журналистов, там говорилось: "Разумеется, вы не можете выходить за рамки закона и конституционных норм, на которых держится не только государство, но и похищенная сегодня свобода прессы". Опасения Пачо усилились, когда через несколько дней похитили Маруху и Беатрис; он расценил это как признак того, что процесс освобождения будет долгим и трудным. И тогда у него зародилась мысль о побеге, которая со временем превратилась в наваждение. Условия жизни Дианы и ее коллег в пятистах километрах севернее Боготы отличались от условий жизни остальных заложников. Уже три месяца похитители испытывали серьезные трудности с размещением целой группы из двух женщин и четырех мужчин и одновременным обеспечением безопасности операции. Комната-карцер, в которой ютились Марина, Маруха и Беатрис, поражала отсутствием всякого милосердия. В убежище Пачо Сантоса удивляли простота и беспечность его ровесников-охранников. Группу Дианы содержали в атмосфере полной импровизации, которая вызывала тревогу, порождала нервозность и неуверенность, отравляя взаимоотношения между похитителями и их жертвами. Диана с коллегами жили, как кочевники. За долгие месяцы плена их не менее двадцати раз без всяких объяснений перевозили с места на место в окрестностях Медельина и в самом городе. Пленников скрывали в постройках разных типов и стилей, по-разному приспособленных для жизни. Столь частым переездам, конечно, способствовало то, что похитители действовали не в Боготе, а у себя дома, на подконтрольной им территории, где имели прямую связь с самым высоким начальством. Всех вместе заложников собирали всего два раза, и то на несколько часов. Вначале их разбили на две группы: Ричард, Орландо и Хэро Бусс в одной, Диана, Асусена и Хуан Витта -- в другой, по соседству. Пленников, как правило, переводили с места на место внезапно, в разное время суток, не оставляя им времени на сборы из-за готовой вот-вот нагрянуть полиции; передвигались почти всегда пешком по крутым склонам, шлепая по грязи под проливным дождем. Несмотря на то, что Диана была сильной и решительной женщиной, физические и моральные тяготы плена и эти безжалостные и унизительные переходы далеко выходили за пределы ее возможностей. Несколько раз, к большому удивлению заложников, их провезли прямо по улицам Медельина в обычном такси мимо полицейских кордонов и дорожных патрулей. Первое время пленники тяжело переживали, что об их участи никто не догадывается. Телевидение, радио и газеты молчали об исчезнувших журналистах вплоть до 14 сентября, когда, без ссылки на источник, "Криптон" сообщил, что журналисты не выполняют свою миссию в отрядах повстанцев, а похищены Подлежащими Экстрадиции. Прошли еще две недели, прежде чем сами похитители публично признали этот факт. Группу Дианы опекал толковый и добродушный колумбиец, которого все называли просто дон Пачо. Ему было лет тридцать, по благодаря солидному виду и поведению он выглядел старше. Одно присутствие дона Пачо способствовало быстрому решению текущих проблем и вселяло в заложников уверенность в завтрашнем дне. Пленницам он привозил подарки, книги, конфеты, музыкальные записи, рассказывал о том, что нового происходит в стране и на переговорах с правительством. К сожалению, опекун появлялся не часто, и его влияние быстро забывалось. Большинство охранников и курьеров не отличалось высокой дисциплиной: они не носили масок, пользовались порой смешными кличками и охотно передавали из дома в дом устные и письменные послания, которыми пленники подбадривали друг друга. В первую же неделю заложникам купили традиционные спортивные костюмы, туалетные принадлежности, проигрыватель, начали снабжать местными газетами. Диана и Асусена часто играли с охранниками в шашки и помогали им составлять списки необходимых покупок. Однажды кто-то из охранников произнес фразу, которая удивила Асусену, и она записала ее в свой дневник: "О деньгах не беспокойтесь: этого добра у нас навалом". Первое время охранники вели себя вольно: включали музыку на полную громкость, ели когда вздумается и ходили по дому в одних подштанниках. Но очень скоро Диана, проявив настойчивость, добилась от них порядка: заставила одеваться прилично, убавлять громкость музыки, мешавшей спать, а надзирателя, пытавшегося на ночь примоститься со своим матрасом у ее кровати, выдворила из комнаты. Тихой и романтичной Асусене было двадцать четыре года. Четыре года назад она вышла замуж и так привыкла к мужу, что не могла прожить без него и дня. В приступах беспочвенной ревности она писала ему любовные письма, заведомо зная, что они никогда не дойдут до адресата. С первых дней плена Асусена вела дневник, в который записывала все, что могло пригодиться для ее будущей книги. В программе новостей Дианы она работала уже несколько лет, но до этой трагедии их отношения ограничивались сугубо служебными рамками. Теперь женщины вместе читали газеты и болтали с ночи до утра, чтобы потом проспать до полудня. Прекрасный собеседник, Диана поведала Асусене о жизни много такого, чему не учат в школе. Друзья до сих пор вспоминают Диану как умного, веселого, жизнерадостного товарища и проницательного политического аналитика. Они помнят, как она тяжело переживала и винила себя за то, что втянула коллег в эту опасную авантюру. "Мне все равно, что будет со мной, но если что-то случится с вами, я не прощу себе до конца дней". Диану очень беспокоило здоровье ее давнего друга Хуана Витты. Он был среди тех, кто наиболее активно и убедительно отговаривал ее от этой поездки, но все же отправился вместе с ней, едва выйдя из больницы после сердечного приступа. Диана помнила об этом. В первое же воскресенье, проведенное в плену, она заплаканная пришла в комнату Хуана, чтобы спросить, ненавидит ли он ее за упрямство. Хуан Витта ответил предельно откровенно: да, поняв, что группа захвачена Подлежащими Экстрадиции, он возненавидел ее всей душой, но теперь относится к плену как к неизбежному повороту судьбы. Ненависть первых дней превратилась в ощущение собственной вины: ведь он сам не сумел отговорить Диану от авантюры. Хэро Бусс, Ричард Бесерра и Орландо Асеведо, запертые в соседнем доме, чувствовали себя более спокойно. В платяных шкафах своей комнаты они обнаружили невероятное количество мужской одежды, причем многие вещи были еще в фабричной упаковке с этикетками известных европейских фирм. Как объяснили охранники, подобные запасы одежды Пабло Эскобар держал в нескольких местах на всякий случай. "Пользуйтесь моментом, ребята, просите, что хотите, -- шутили сторожа. -- Конечно, бывают задержки из-за транспорта, но за двенадцать часов мы можем выполнить любой ваш заказ". Количество еды и напитков, которые в первые дни доставлялись на муле, не укладывалось в сознании нормального человека. А когда Хэро Бусс намекнул, что ни один немец не может прожить без пива, ему следующим же рейсом привезли три ящика. "Вот было раздолье!" -- часто вспоминал Бусс на своем безупречном испанском. Как-то ему даже удалось упросить охранника сфотографировать троих пленников за чисткой картошки к обеду. Когда позднее, уже в другом месте, фотографировать запретили, он сумел спрятать фотокамеру на шкафу и запечатлеть в целой серии цветных слайдов Хуана Витту и себя самого. Время от времени узникам предлагали сыграть в карты, домино или шахматы, но журналистам не удавалось оказывать достойное сопротивление -- уж больно высоки были ставки и "удачливы" охранники. Все они были молоды. Младший из охранников, лет пятнадцати, уже гордился своим дебютом -- первой премией в конкурсе по истреблению полицейских: два миллиона за каждого. Однако к деньгам боевики относились с таким пренебрежением, что в первые же дни купили у Ричарда Бесерры очки от солнца и жилет за сумму, которой ему хватило бы на пять новых жилетов. Холодными вечерами охранники покуривали марихуану и поигрывали личным оружием. Дважды оно случайно стреляло. Один раз пуля пробила дверь туалета и ранила охранника в колено. В другой раз охранник, случайно услышав по радио обращение папы Иоанна Павла II, призывавшего освободить заложников, возмутился:

-- А этот сукин сын чего лезет? После такого оскорбления папы его напарник в бешенстве вскочил с места, дело чуть не дошло до перестрелки, и пленникам пришлось их разнимать. Но кроме этого случая, Хэро Бусс и Ричард старались ни во что не вмешиваться и не лезть на рожон. Что касается Орландо, то он уже давно считал себя третьим лишним, а потому отводил себе первую строчку в списке смертников. Через некоторое время журналистов разбили на пары и разместили в трех помещениях: Ричарда с Орландо, Хэро Бусса с Хуаном Виттой, а Диану с Асусеной. Первую пару среди бела дня провезли на такси через оживленный торговый центр, невзирая на то, что их разыскивали все секретные службы города. Под охраной четырех боевиков узников разместили в недостроенном доме, в комнате без электричества размером два на два метра, больше похожей на карцер, рядом с грязным туалетом. Все спали на полу на двух матрасах. В соседней запертой комнате прятали еще одного заложника, за которого, по словам охранников, требовали многомиллионный выкуп. Это был грузный мулат с массивной золотой цепью на шее, его держали в полной изоляции со связанными руками. Диана и Асусена провели большую часть плена в просторном, комфортабельном доме, принадлежавшем, наверное, какому-то высокому начальству. Женщины обедали за одним столом с хозяевами, принимали участие в семейных беседах и, если судить по дневнику Асусены, слушали свежие диски Росио Дуркал(*) и обсуждали Хуана Мануэля Серрата. В этом доме Диана увидела телевизионную программу, снятую в ее квартире в Боготе, и вспомнила, что сунула куда-то ключи от платяного шкафа -- то ли за коробку с аудиокассетами, то ли за телевизор в спальне. Вдобавок выяснилось, что в спешке, отправляясь в это фатальное путешествие, она забыла запереть домашний сейф. "Дай Бог, чтобы никто не успел сунуть туда свой нос", -- написала она в одном из писем к матери. Через несколько дней, наткнувшись на какую-то телепередачу, она услышала успокаивающий ответ. С появлением в доме заложниц уклад жизни хозяев не изменился. Как и прежде, к ним часто приходили какие-то гости, относившиеся к пленницам как к членам семьи и приносившие им значки и открытки с изображением святых чудотворцев, способных помочь обрести свободу. Гости приходили целыми семьями, с детьми и собаками, которые резвились по всем комнатам. Зато погода совсем не радовала. В редкие солнечные дни пленницы не могли выйти позагорать из-за каменщиков, постоянно работавших поблизости. Возможно, это были переодетые охранники. Диана и Асусена сфотографировали друг друга сидящими на кроватях и не обнаружили у себя каких-либо внешних изменений. На другой фотографии, сделанной через три месяца, было видно, что Диана осунулась и постарела. Узнав о похищенных 19 сентября Марине Монтойя и Франсиско Сантосе, Диана сразу поняла, что захват ее журналистской команды представляет собой лишь эпизод гигантской политической операции, призванной подтолкнуть правительство к определенным законодательным решениям. Дон Пачо вскоре сам подтвердил это предположение, рассказав о составленном списке избранных журналистов и чиновников, которых наркомафия похитит в случае необходимости. Тогда Диана тоже начала вести дневник, служивший ей не только для записи фактов, но и для поддержания душевного равновесия и трезвой оценки событий. Она записывала туда все: тюремные анекдоты и политический анализ, бытовые наблюдения, воображаемые диалоги с родными и обращения к Богу, Деве Марии и Иисусу Христу. На нескольких страницах -- полностью переписанные "Отче наш", "Аве, Мария" и другие молитвы -- свидетельство более тесного, письменного общения с Господом. Ясно, что дневник Дианы не предназначался для публики -- скорее, это был меморандум, политический и человеческий, который последующие события превратили в трагический диалог автора с самим собой. Диана писала крупным, округлым почерком, аккуратно заполняя все строки ученической тетради, что слегка затрудняет чтение. Первые записи она вела украдкой, на рассвете, когда же охранники заметили это, они принесли ей карандаш и вдоволь бумаги, лишь бы она не мешала им спать. Первая запись в дневнике сделана 27 сентября, спустя неделю после похищения Марины и Пачо: "В среду, 19-го приезжал наш опекун, с тех пор произошло столько событий, что дух захватывает". Далее Диана спрашивала себя, почему до сих пор никто не взял на себя ответственность за похищение их группы. Ответ был только один: если похитители не добьются своего, заложников уничтожат без лишнего шума. "Я понимаю это и леденею от ужаса". Беспокоясь за своих товарищей больше, чем за себя, Диана любым способом старалась узнать, в каких условиях живут ее коллеги. Как все в ее семье, особенно мать, Диана была истой католичкой, и время лишь укрепило ее веру, ставшую почти мистической. Она молила Бога и Деву Марию за всех, кто имел отношение к ее жизни, включая самого Пабло Эскобара. "Возможно, он больше других нуждается в Твоей помощи", -- обращалась она к Богу в своем дневнике. "Я знаю, Ты стремишься заставить его увидеть добро и остановить зло, прошу Тебя, помоги ему услышать нас". 

Труднее всего пленницы привыкали жить бок о бок со своими надзирателями. Охранники Марухи и Беатрис не имели никакого образования и отличались грубым, неуравновешенным нравом. Они дежурили парами по двенадцать часов, сидя на полу с автоматами наизготовку. Все носили футболки с рекламными надписями, кроссовки и шорты, часто выкроенные прямо из брюк с помощью садовых ножниц. Один из заступавших на пост в шесть утра продолжал спать до девяти, а второй должен был караулить, но, как правило, тоже засыпал. Маруху и Беатрис это всегда удивляло: напади в это время на дом отряд полиции, часовые даже не успеют проснуться. Все охранники были законченными фаталистами. Все они были уверены, что умрут молодыми, но воспринимали это как должное и жили сегодняшним днем. Свое отвратительное ремесло они оправдывали тем, что стремятся помочь семьям, купить хорошую одежду, мотоцикл и позаботиться о счастье своих матерей, которых чтили превыше всего и ради которых были готовы на смерть. И тюремщики, и их жертвы поклонялись одному Иисусу и одной Деве-Заступнице. Все они ежедневно молили о защите и милосердии, однако набожность похитителей носила оттенок порока: в своих молитвах они сулили дары и пожертвования в обмен на помощь и успех в преступном ремесле. Вторым после религии объектом поклонения был "рогипнол", транквилизатор, помогавший воплотить в реальной жизни подвиги любимых киногероев. "Смешай его с пивом и сразу улетишь, -- объяснял один из парней. 

-- Тогда бери ствол, угоняй тачку и катайся. Особенно греет ужас на лице хозяина машины, отдающего тебе ключи". Все остальное боевики презирали: политиков, правительство, государство, суд, полицию и общество в целом. "Жизнь, -- считали они, -- сплошное дерьмо". Вначале сторожей трудно было различать, заложницы видели только маски, в которых все казались на одно лицо. Со временем выяснилось, что маска скрывает только лицо, но не характер человека. За куском тряпки живет личность со своими особенностями и неповторимым голосом. Более того, у каждой маски была душа. И узницы невольно делили одиночество плена с этими масками, играя с ними в карты и домино, решая кроссворды и разгадывая загадки из старых журналов. Даже строго соблюдавшая тюремные правила Марина не оставалась равнодушной. Одни сторожа ей нравились, других она откровенно ненавидела, придумывала и распускала о них коварные сплетни, натравливала их друг на друга, рискуя нарушить гармонию плена. Все должны были участвовать в ее интригах, и все в них участвовали. В первый месяц плена среди охранников был один, страдавший внезапными припадками бешенства. Его звали Барабас. Он обожал Марину и выполнял все ее прихоти, но с первого дня люто возненавидел Маруху. Во время припадков он пинал телевизор или стучал головой о стены. Но больше других запомнился худой молчаливый парень почти двухметрового роста, который поверх маски натягивал еще и темно-синий капюшон спортивной куртки, придававший ему вид ненормального монаха. Его так и прозвали: Монах. Он подолгу сидел с опущенной головой и думал о чем-то своем. Он охранял Марину с первого дня, и она относилась к нему с симпатией. Он, со своей стороны, привозил ей из отпуска разные подарки, например, пластиковое распятие на простенькой ленточке, которое Марина сразу повесила на шею. Она единственная видела его лицо, поскольку до появления Марухи и Беатрис охранники не носили масок и не скрывали своих имен. Марина видела в этом знак того, что ей не суждено остаться в живых. Ее рассказам о приятном лице и на редкость выразительных глазах этого молодого человека Беатрис охотно верила, замечая, какие длинные, пушистые ресницы видны в отверстиях маски Монаха. Этот парень был способен на добро и зло. Как-то раз он обнаружил на шее Беатрис цепочку с медальоном Девы Марии. 

-- Цепочки с медальонами здесь запрещены. Отдайте это мне. Беатрис возмутилась и попыталась протестовать: 

-- Вы не можете ее отобрать. Это плохая примета, со мной случится что-нибудь ужасное. Доводы Беатрис вызвали сочувствие, и Монах стал объяснять, что в медальоне может быть спрятано какое-нибудь электронное устройство, передающее координаты места. Наконец он предложил: 

-- Сделаем так: цепочку оставьте себе, а мне отдайте медальон. Простите, но у меня приказ. Охранника по прозвищу Золотушный терзала навязчивая мысль, что его убьют, и он холодел от страха. То ему слышались фантастические звуки, то казалось, что его лицо изрезано чудовищными шрамами и преследователи не могут его опознать. Смочив тряпку в водке, он стирал отпечатки пальцев со всех предметов, к которым прикасался. Даже едкие насмешки Марины не могли избавить его от этого наваждения. Порой, проснувшись среди ночи, Золотушный начинал испуганно шептать: "Слышите? Это полиция!" Однажды он задул свечу, и Маруха в потемках так сильно ударилась о дверь туалета, что едва не потеряла сознание. А Золотушный еще и обругал ее за неумение ориентироваться в темноте. 

-- Заткнись! -- не сдержалась Маруха, -- это тебе не игра в сыщики-разбойники. Охранники тоже оказались в роли заложников. Им не разрешалось ходить по всему дому, в часы отдыха они спали в соседней комнате под замком, чтобы не разбрелись. Все они были коренными антиокцами и плохо знали столицу, поэтому, по рассказам одного из них, когда через двадцать-тридцать дней приходило время отпуска, их вывозили в багажнике автомобиля, чтобы они не могли опознать место. Другой надзиратель с опаской утверждал, что по окончании операции всю охрану перебьют и все тайны скроет могила. Начальники в масках и дорогих костюмах появлялись без предупреждения, выслушивали доклады и отдавали распоряжения. Порой эти приказы выглядели нелепо, но и жертвы, и охранники находились в их полной власти. Завтрак пленницам приносили всегда неожиданно: кофе с молоком и кукурузную лепешку со свиной колбасой. На обед давали фасоль или чечевицу, плавающую в серой жиже, кусочки жирного мяса, ложку риса и стакан лимонада. Стульев не было, и есть приходилось, сидя на матрасе и орудуя только ложкой, так как ножи и вилки запрещались правилами безопасности. Ужинали разогретой фасолью и другими остатками от обеда. Как уверяли охранники, "майордомо" -- хозяин дома, оставлял себе большую часть средств, выделяемых на общее содержание. Сорокалетний крепыш среднего роста, судя по гнусавому голосу и опухшим, заспанным глазам в отверстиях маски, сильно смахивал на фавна. С ним жила маленькая, писклявая женщина со стершимися зубами, вечно одетая в лохмотья. Звали ее Дамарис. Обладая абсолютным отсутствием слуха, она целыми днями с таким энтузиазмом распевала во весь голос куплеты и частушки, что можно было не сомневаться: она еще и пританцовывает. Тарелки, стаканы, простыни не мыли и не стирали до тех пор, пока пленницы не начинали бунтовать. Туалет открывали всего четыре раза в день, а по воскресеньям, когда хозяева уходили из дома, его вообще запирали, боясь, чтобы соседи не услышали шум воды из бачка. Охранники мочились в умывальник или в сливное отверстие душа. Свою неряшливость Дамарис пыталась скрыть только перед приездом начальства, когда уже отчетливо слышался шум вертолета. С проворством пожарного она тут же бросалась мыть полы и стены струей из шланга. Ежедневно до часу дня она смотрела телесериалы, потом забрасывала в скороварку все, что предназначалось на обед: мясо, зелень, картошку, фасоль... Все это она смешивала и держала на огоне до тех пор, пока не засвистит. Во время частых скандалов с мужем Дамарис выплескивала наружу огромный заряд злости и богатый запас бранных слов, которые порой выходили за пределы воображения. У супругов были две дочери -- девяти и семи лет, -- которые учились в соседней школе и иногда приглашали одноклассников посмотреть телевизор или поиграть во дворе. Несколько раз по субботам дом навещала учительница, а среди недели шумная компания хозяйских приятелей могла неожиданно нагрянуть и устроить вечеринку с музыкой. В такие дни заложниц запирали на замок, заставляли выключать радио и телевизор и запрещали им даже в крайнем случае пользоваться туалетом. 

В конце октября Диана заметила, что Асусену что-то гнетет и тревожит. Она целыми днями молчала, на вопросы отвечала односложно. Сама по себе эта ее удивительная способность замыкаться в себе, особенно при чтении Библии, была хорошо известна. Однако теперь замкнутость сопровождалась нервозностью и необычной бледностью. В конце концов Асусена призналась: уже две недели она подозревает, что беременна. Расчеты были просты: сорок дней в плену, и подряд две осечки. Всплеск радости за подругу сменился у Дианы тягостными раздумьями о возникшей ситуации. В один из первых приездов дон Пачо обещал, что их освободят в первый четверг октября. Это звучало правдоподобно на фоне очевидных перемен: с пленниками стали лучше обращаться, лучше кормить, предоставили им больше свободы. Потом под разными предлогами дату освобождения несколько раз переносили. После упомянутого четверга сказали, что освободят к девятому декабря, дню выборов в Национальную Ассамблею. Позднее то же самое говорили о Рождестве, Новом годе, Трех Волхвах или чьем-нибудь юбилее, но каждое новое обещание становилось всего лишь крупицей утешения. В очередной раз дон Пачо приехал в ноябре. Он привез новые книги, свежие газеты, старые журналы и коробки с шоколадными конфетами, рассказал о том, как живут другие заложники. Когда Диана узнала, что их захватил не священник Перес, она загорелась желанием взять интервью у Пабло Эскобара, но не столько ради публикации, сколько для того, чтобы обсудить условия его сдачи властям. В конце октября дон Пачо сообщил, что ее идея одобрена. Однако седьмого ноября по этим планам был нанесен первый смертельный удар: прервав трансляцию футбольного матча между сборной Медельина и сборной страны, агентства новостей сообщили о похищении Марухи Пачон и Беатрис Вильямисар. Хуан Витта и Хэро Бусс, услышав об этом в своей "камере", поняли, что положение -- хуже некуда. Стало ясно, что все они -- лишь эпизод какого-то фильма ужасов, "фарш", как выражался Хуан Витта. Сами охранники называли их "отбросами", а один в пылу какого-то спора даже крикнул Хэро Буссу: 

-- А ты заткнись, тебя сюда вообще никто не звал! Хуан Витта впал в депрессию, отказался есть, плохо спал и потерял интерес к действительности, ухватившись за спасительную мысль: лучше умереть один раз, чем делать это каждый день. Бледный, с затекавшей во сне рукой, он тяжело дышал и часто просыпался. В такие дни он общался только со своими умершими родственниками, которые, как живые, толпились вокруг его кровати. Встревоженный Хэро Бусс устроил скандал по немецкому образцу. "Если Хуан умрет здесь, отвечать будете вы все", -- предупредил он охранников. Предупреждение подействовало. Врача, которого привезли к больному, звали Конрадо Приско Лопера, его братья Давид Рикардо и Армандо Альберто Приско Лопера возглавляли известную банду, работавшую на Пабло Эскобара с его первых шагов в наркобизнесе. Говорили, что братья вербуют наемных убийц среди подростков северо-восточного района Медельина, поручая детям-убийцам самые грязные дела, в том числе охрану заложников. Что касается самого доктора, то среди коллег он считался авторитетным профессионалом с одним единственным недостатком: он был домашним врачом Пабло Эскобара. Доктор Конрадо приехал без маски и сразу удивил Хэро Бусса, поприветствовав его на хорошем немецком: 

-- Hallo Hero, wie geht's uns. Для Хуана Витта этот визит оказался своевременным, но не из-за диагноза 

-- прогрессирующий стресс, -- а из-за его страсти к чтению. Единственное, что прописал ему доктор, -- хорошее чтиво. "И как можно меньше политических новостей, в условиях плена эта отрава способна убить любого здоровяка". В ноябре пошатнулось здоровье Дианы: сильные головные боли, спазматические колики, глубокая депрессия; однако в дневнике нет записей о том, что к ней вызывали врача. Сама она считала, что причиной всему -- безысходная ситуация, еще более обострившаяся к концу года. "В плену время течет не так, как мы привыкли, -- писала она. -- Здесь не к чему стремиться". Одна из записей того времени говорит о глубоком пессимизме, овладевшем журналисткой. "Я вспоминаю свою жизнь до сегодняшнего дня: сколько пустых увлечений, какое ребячество при решении важных проблем, сколько времени потрачено на ерунду!" В этом жестоком самоанализе особое место Диана отводила своей профессии. "Несмотря на все более отчетливое представление о том, чем является и чем должна быть журналистика, у меня нет ясного понимания своего места в этом ремесле". Сомнения не пощадили даже ее собственный журнал, "который выглядит слишком бледным и с полиграфической, и с издательской точки зрения". И тут же беспристрастный приговор: "Журналу не хватает глубины и анализа". В то время все пленники жили в ожидании приезда дона Пачо. Обещания частых визитов сбывались редко, а сами визиты служили мерилом времени. Шум легких самолетов и вертолетов, пролетавших над домом, заложники принимали за обычное патрулирование. Зато у охранников каждый полет вызывал тревогу, они занимали свои места и готовились к бою. Из сообщений прессы пленники знали, что в случае вооруженной акции полиции охранники обязаны их уничтожить. Вопреки всему, в конце ноября стало чуть легче. Рассеялись сомнения, беспокоившие Асусену: ее состояние было спровоцировано не беременностью, а нервным напряжением. Правда, радости это не прибавило. Наоборот, едва улеглись первые страхи, мысль о ребенке превратилась в желанную мечту, которую молодая женщина поклялась воплотить в жизнь, как только выйдет на свободу. В свою очередь, Диане вернуло надежду заявление группы Почетных граждан о возможности компромисса. 

Весь конец ноября Маруха и Беатрис старались привыкнуть к новым условиями жизни. У каждой была собственная тактика выживания. Беатрис, обладая отважным и сильным характером, искала спасение в том, чтобы как можно дальше бежать от реальности. Она стойко держалась первые десять дней, но осознав всю сложность и опасность их положения, "развернулась к трагедии вполоборота". Маруха, холодный аналитик, с первых минут поняла, что столкнулась с реальностью, которая сильнее ее, и что плен предстоит долгий и трудный. Несмотря на свой почти иррациональный оптимизм, она замкнулась в себе, как моллюск в скорлупе, экономя силы и ни на что не реагируя, пока не привыкла к неизбежной в таких случаях мысли о смерти. "Живыми мы отсюда не выйдем", -- убеждала она себя, и это фатальное откровение дало неожиданный результат. Она ощутила уверенность в своих силах, почувствовала, что сможет приспособиться ко всему и ко всем и путем убеждения добьется послабления режима. На третьей неделе плена телевизор стал невыносим, закончились кроссворды и статьи из разных журналов, оставшиеся в комнате, вероятно, от предыдущих заложников. Но даже в это тяжелое время Маруха не отказалась от давней привычки на два часа в день отключаться, погружаясь в полное одиночество. Между тем первые декабрьские новости все еще вселяли надежду. В пику Марине с ее жуткими предсказаниями Маруха придумала коллективную игру в оптимистический прогноз, и теперь, стоило одному из охранников одобрительно поднять вверх большой палец, в игру немедленно включалась Марина. Как-то Дамарис не пошла на рынок, и пленницы восприняли это как признак того, что их освобождают и что продукты уже не нужны. Продолжая игру, они представили себе, как все произойдет, когда наступит этот долгожданный миг. Поскольку жили они в потемках, этот день представлялся им ярким и солнечным, и отмечать его они решили на террасе в квартире Марухи. "Что вы хотели бы съесть?" -- спросила Беатрис. Марина, которая прекрасно готовила, предложила целое меню королевского уровня. Игра окончилась вполне реально: по случаю освобождения женщины привели себя в порядок и причесали друг друга. Девятого декабря, в один из тех дней, когда им сулили свободу, приуроченную к выборам в Национальную Ассамблею, они даже подготовились к пресс-конференции, продумав ответы на возможные вопросы. Весь день прошел в жадном ожидании и ничего не принес, но горечи не осталось: Маруха ничуть не сомневалась -- более того, свято верила, -- что рано или поздно Альберто освободит их. 

ГЛАВА 4_ 

Похищение журналистов явилось ответной реакцией на те планы президента Сесара Гавирии, которые он вынашивал еще будучи министром в правительстве Вирхилио Барко, пытаясь найти правовую альтернативу силовым методам борьбы с терроризмом. Этой проблеме он отвел центральное место в своей предвыборной кампании. На ней он сделал акцент в речи при вступлении в должность, подчеркнув одно важное обстоятельство: терроризм наркомафии -- проблема чисто колумбийская, и она должна решаться внутри страны; однако сама торговля наркотиками -- явление интернациональное, и борьба с ней невозможна без международного сотрудничества. Гавирия отдавал приоритет борьбе с терроризмом потому, что после первых взрывов бомб общественное мнение требовало лишь изолировать террористов, позднее раздались призывы к экстрадиции виновных, и уже после четвертой бомбы пошли разговоры об их помиловании. Однако и в этом случае экстрадиция как чрезвычайный способ давления на преступников могла заставить их сдаться в руки правосудия, и Гавирия был готов применить ее без колебаний. В первые дни после вступления в должность президенту не хватало времени даже поговорить на эту тему с кем бы то ни было -- так поглотила его организационная работа в правительстве и подготовка к выборам в Национальную Конституционную Ассамблею, призванную осуществить первые глубокие реформы в стране за последние сто лет. Проблема роста терроризма сильно встревожила и Рафаэля Пардо, особенно после убийства Луиса Карлоса Галана. Но и он попал в круговорот событий, связанных с инаугурацией. К тому же, он одним из первых получил назначение -- советник по безопасности и общественному порядку. В продуваемом ветрами перемен доме правительства он получил этот пост из рук самого молодого президента века, который обожал поэзию, восхищался "Битлз" и вынашивал планы радикальных реформ, придумав им скромное название "Переворот". Оказавшись в гуще событий, Пардо повсюду носил с собой набитый бумагами портфель и устраивался поработать там, где придется. Его дочь Лаура даже решила, что отца уволили, -- так нерегулярно он уходил и возвращался с работы. По правде говоря, возникшая неразбериха была созвучна образу жизни Рафаэля Пардо, похожему скорее на жизнь лирического поэта, чем государственного служащего. Ему было тридцать восемь лет. Пардо получил прекрасное образование: диплом бакалавра Современной Гимназии в Боготе, диплом экономиста Университета Анд, где позже он девять лет преподавал экономику и занимался исследовательской работой, потом стажировка по проблемам планирования в Институте социальных исследований в Гааге. Следует также упомянуть его страсть читать все что попадется под руку, особенно книги по двум весьма далеким друг от друга темам: поэзия и безопасность. В те времена у него было всего четыре галстука, полученные в подарок на четыре последних Рождества; но носил Рафаэль только один, да и тот в кармане, на крайний случай. Он предпочитал рубашки с длинными рукавами, чтобы не надо было выяснять, тепло или холодно на улице, а, надевая брюки и пиджак, не обращал внимания на сочетание цветов и фасонов, и часто по рассеянности оказывался в разноцветных носках. Иногда Рафаэль позволял себе "разгуляться" 

-- играл в покер с дочерью Лаурой до двух часов ночи, в абсолютном молчании, на фасоль вместо денег. Клавдия, красивая и кроткая супруга Рафаэля Пардо, приходила в бешенство, видя как муж бродит по дому, словно сомнамбула, не зная, где взять стаканы, как закрыть какую-нибудь дверцу или достать лед из холодильника, и при этом почти сверхъестественным образом не обращает внимания на то, что приходится ему не по нутру. Но больше всего поражала его способность с непреклонностью статуи пресекать малейшие попытки даже угадать, о чем он думает, безжалостный талант сводить любой разговор к четырем словам или прекращать самую жаркую дискуссию каким-нибудь первобытным междометием. Соученики и сослуживцы не понимали явной недооценки Пардо со стороны домашних, считая его умным, организованным и поразительно хладнокровным человеком, чья обманчивая замкнутость служила лишь защитной реакцией. Решая простые вопросы, он мог раздражаться, но занимаясь гиблым делом, проявлял невероятную выдержку и твердость духа, с примесью легкого, неистребимого юмора и лукавства. Видимо, еще президент Вирхилио Барко пользовался этой замкнутостью и склонностью Пардо к таинственности, поручая ему вести переговоры с повстанцами и курировать программы реабилитации боевиков в зонах конфликтов, в результате чего удалось достичь перемирия с М-19. Новый президент Гавирия, который и сам мог потягаться с Пардо в замкнутости и умении скрывать государственные секреты, поручил ему заниматься вопросами безопасности и общественного порядка в одной из самых нестабильных и взрывоопасных стран мира. Приступив к исполнению своих обязанностей, Падро весь свой офис носил в портфеле и недели две блуждал по чужим кабинетам, прося разрешения воспользоваться туалетом или телефоном. Зато президент часто советовался с ним по различным вопросам, а на важных совещаниях выслушивал мнение Пардо с подчеркнутым вниманием. Однажды, когда они остались в кабинете вдвоем, президент спросил: 

-- Скажите, Рафаэль, вас не беспокоит, что завтра один из этих типов явится с повинной, а у нас нет ничего, за что его можно было бы посадить? В этом был корень проблемы: с одной стороны, преследуемые полицией террористы не решались сдаваться без гарантий безопасности для себя и своих близких, с другой стороны, государство не располагало доказательствами, достаточными для привлечения их к суду в случае поимки. Задача заключалась в том, чтобы найти юридическую формулу, которая заставила бы преступников признать свою вину в обмен на гарантии безопасности со стороны государства. Рафаэль Пардо начал работать над этой задачей еще при предыдущем правительстве и в день, когда президент спросил его об этом, уже носил в своем портфеле-офисе наброски предложений. Правда, касались они лишь принципов решения проблемы: тот, кто сдастся в руки правосудия, получает более мягкий приговор, если признает себя виновным в подсудных деяниях; дополнительное смягчение наказания предусматривалось для тех, кто вернет государству преступно нажитое имущество и деньги. Этим записи и ограничивались, но президент увидел в них решение всей проблемы, а предложенная формула отвечала его стратегии: ни войны, ни мира, но правосудие, которое выбило бы почву из-под ног терроризма, не отвергая института экстрадиции. Президент ознакомил с проектом министра юстиции Хаймс Хиральдо Анхела. Министр подхватил идею на лету, поскольку сам давно размышлял над созданием правового поля для борьбы с наркомафией. Кроме того, он, как и президент, был сторонником экстрадиции, угроза которой вынудит преступников сдаться. Хиральдо Анхел, человек знающий и увлеченный, любитель точных формулировок и ловкий законотворец, дополнив проект собственными идеями и положениями действующего Уголовного Кодекса, довольно далеко ушел от первоначального смысла текста. За субботу и воскресенье он отредактировал на своем портативном репортерском компьютере первый черновик, который с исправлениями и поправками от руки показал в понедельник утром президенту. Название документа, написанное сверху чернилами, звучало почти исторически: "Указ о подчинении правосудию". Скрупулезно относящийся к проектам своих указов, Гавирия не представлял их в Совет министров, пока не был уверен, что их утвердят. Он внимательно изучил черновик и обсудил его с Хиральдо Анхелом и Рафаэлем Пардо, который, хоть и не был юристом, всегда давал дельные советы. Затем последний вариант текста направили в Совет безопасности, где Хиральдо Анхела поддержали министр обороны генерал Оскар Ботеро и директор Криминально-следственного управления Карлос Мехийя Эскобар, молодой, энергичный юрист, которому предстояло проводить указ в жизнь. Генерал Маса Маркес тоже не выдвинул возражений, хотя и считал, что в борьбе с Медельинским картелем любые методы, кроме силовых, бесполезны. "В этой стране не будет порядка, -- любил повторять он, -- пока жив Эскобар". Генерал был уверен, что Эскобар, если и сдастся, подчинившись правосудию, то лишь для того, чтобы, сидя в тюрьме под защитой правительства, продолжать свой наркобизнес. Проект указа представили в Совет министров с разъяснениями, что он не предусматривает никаких переговоров с террористами и не ставит перед собой цель спасти человечество от бедствия, за которое в первую очередь несут ответственность страны-потребители наркотиков. Более того, речь идет о том, чтобы в борьбе с наркомафией извлечь максимальный юридический эффект из института экстрадиции, предложив отмену этой меры наказания в качестве главного аргумента в пакете стимулов и гарантий тем, кто готов сдаться правосудию. Основная дискуссия развернулась вокруг вопроса о крайнем сроке преступлений, который предстояло учитывать судьям, Предлагалось не подводить под амнистию ни одного преступления, совершенного после принятия указа. Руководитель администрации президента Фавио Вильегас, главный противник установления крайнего срока, привел сильные доводы: по истечении срока амнистируемых преступлений правительство потеряет в этом вопросе рычаги влияния. Все же большинство согласилось с мнением президента: в настоящий момент отмена крайнего срока означает предоставить террористам патент на разбой, которым они будут пользоваться до тех пор, пока не захотят сдаться. Чтобы защитить правительство от подозрений в тайных и недостойных переговорах с террористами, Гавирия и Хиральдо договорились не принимать во время судебных процессов никого из прямых представителей Подлежащих Экстрадиции и не обсуждать ни с ними, ни с кем бы то ни было никакие положения указа. Иными словами, предметом переговоров могли быть не принципиальные, а лишь оперативные вопросы. Все официальные контакты с Подлежащими Экстрадиции или их полномочными представителями поручались директору Криминально-следственного управления, который не назначался исполнительной властью и не зависел от нее. Любые переговоры предписывалось фиксировать на бумаге, а записи сохранять. Проект указа обсуждался с лихорадочной поспешностью в обстановке беспрецедентной для Колумбии секретности и 5 сентября 1990 года был принят. Это был Чрезвычайный Указ 2047: тот, кто готов сдаться и признать свою вину, не подлежит экстрадиции; тому, кто, признав вину, согласится сотрудничать с правосудием, срок заключения сокращается на одну треть за добровольную сдачу и признание вины и еще на одну шестую за сотрудничество и помощь правосудию. В итоге срок заключения, предусмотренный законом за одно или несколько преступлений, вызвавших запрос об экстрадиции, мог быть сокращен наполовину. Правосудие предстало в самом простом и чистом виде: сколько веревочке ни виться... Демонстрируя общественности, что новое правительство готово отказываться от экстрадиции только в рамках данного указа, Совет министров, принявший этот указ, тут же отверг три запроса об экстрадиции и три удовлетворил. Собственно, дело было не в новом указе, а в президентской политике, явно нацеленной на борьбу с терроризмом, развязанным не только наркомафией, но и преступностью вообще. На заседаниях Совета безопасности генерал Маса Маркес молчал о том, что на самом деле думал об указе, но несколько лет спустя, баллотируясь на пост президента страны, он безжалостно развенчал документ, назвав его "примером лицемерия того времени". "Этот указ оскорбил величие правосудия, -- писал генерал, -- и загубил традицию почитания уголовного права". Указу был уготован долгий, нелегкий путь. Подлежащие Экстрадиции, признанные к тому времени во всем мире социальной опорой Пабло Эскобара, вначале отвергли документ, оставив, однако, двери полуоткрытыми, чтобы поторговаться. Их главное возражение заключалось в том, что в указе не говорилось прямо об отмене экстрадиции. Кроме того, наркодельцы настаивали на статусе политических заключенных и соответствующем обращении, как в случае с повстанцами из М-19, которых помиловали и признали политической партией. Теперь один из ее членов занимал пост министра здравоохранения, а сама партия в полном составе участвовала в выборах в Конституционную Ассамблею. И наконец, Подлежащих Экстрадиции беспокоила ненадежность тюрьмы, которая должна была защищать их от врагов-конкурентов, а также гарантии безопасности для родственников и соратников. Ходили слухи, что указ принят правительством под давлением наркомафии, захватившей заложников. На самом деле проект обсуждался еще до похищения Дианы и был обнародован до того, как Подлежащие Экстрадиции решились на новый виток похищений, почти одновременно захватив Франсиско Сантоса и Марину Монтойя. Когда восьми заложников для достижения своих целей преступникам показалось мало, они похитили Маруху Пачон и Беатрис Вильямисар. Таким образом, получилось магическое число -- девять журналистов: заведомо обреченную сестру политика, ускользнувшего от личного возмездия Пабло Эскобара, можно было не считать. В известном смысле, еще до начала действия указа президент Гавирия стал жертвой собственного проекта.

Диана Турбай Кинтеро, как и ее отец, испытывала манящую тягу к власти, призвание к лидерству, во многом определившее ее судьбу. Она росла среди политиков с громкими именами, и это не могло не отразиться на ее мировоззрении. "Диана была государственным человеком, ее жизнь подчинялась настойчивому стремлению служить своей стране", -- говорила одна из знавших и любивших ее подруг. Но власть, как и любовь, -- палка о двух концах. Как только она приносит полное удовлетворение, возникает нестерпимое желание достичь несбыточного, сравнимое разве что с поисками идеальной любви, которая манит и пугает, за которой гонятся, но никогда не настигают. Это стремление проявлялось у Дианы в ненасытной жажде все знать, во все вникнуть, постичь и понять смысл бытия. Те, кто ее хорошо знал, любил и замечал ее душевные терзания, считают, что она была не слишком счастлива. Теперь уже не узнать и не спросить у самой Дианы, какая из двух сторон власти ранила больнее. Эту боль она, должно быть, испытала на себе, став личным секретарем и правой рукой своего отца, в двадцать восемь лет окунувшись в водоворот власти. Многочисленные друзья вспоминают ее, как очень умного, эрудированного человека с удивительными аналитическими способностями и чудесным умением угадывать глубоко скрытые намерения человека. Враги откровенно признают ее главным нарушителем спокойствия, стоявшим за троном. Есть и такие, кто считает, что Диана, наоборот, упустила собственную судьбу, растратив все силы на то, чтобы прежде всего и любой ценой защитить отца, и сама стала инструментом в руках придворных льстецов. Диана родилась 8 марта 1950 года под немилосердным созвездием Рыб, когда ее отец был первым кандидатом на пост президента страны. Везде, где ни находилась, Диана становилась прирожденным лидером: в Андском колледже в Боготе, в нью-йоркском "Сакред Херт" или в Университете Святого Фомы Аквинского, тоже в Боготе, где она про слушала курс права, но так и не защитила диплома. Поздно придя в журналистику, которая тоже дает власть, но, к счастью, без трона, она раскрыла, возможно, свои лучшие качества. Журнал "Ой пор Ой" и программа теленовостей "Криптон" стали ее конкретными шагами на пути к достижению согласия в стране. "У меня нет больше желания с кем-то бороться или ссориться, -- признавалась Диана. -- Теперь я лишь миротворец". И она действительно говорила о мире даже с Карлосом Писарро, тем самым команданте из М-19, который чуть не угодил боевой гранатой в комнату, где находился президент Турбай. Позже одна из подруг вспоминала с улыбкой: "Диана тогда поняла, что это покушение -- скорее шахматный расчет, чем боксерский удар". Похищение Дианы, ставшее человеческой трагедией, едва ли имело ощутимый политический смысл. Экс-президент Турбай заявлял прилюдно и в частных беседах, что не получал никаких сообщений от Подлежащих Экстрадиции: ему казалось, что пока неясны требования похитителей, так будет лучше. На самом деле он получил письмо сразу после похищения Франсиско Сантоса. Как только Эрнандо Сантос вернулся из Италии, Турбай сообщил ему о письме и пригласил к себе, чтобы обсудить совместные шаги. Подавленный предчувствием, что Диану и Франсиско убьют, Турбай ожидал Сантоса в полумраке своей огромной библиотеки. Гостя, как и всех, кто общался тогда с экс-президентом, поразило достоинство, с которым Турбай переживал свое горе. Письмо, адресованное обоим политикам, состояло из трех листков, исписанных печатными буквами, без подписи, и начиналось неожиданно: "Мы, Подлежащие Экстрадиции, хотим выразить Вам наше уважение". Единственное, что позволяло не сомневаться в авторстве, -- это лаконичный, прямой слог, характерный для Пабло Эскобара. В начале письма он признавал факт похищения журналистов, которые, как было сказано, "находятся в добром здравии и содержатся в хороших для данной ситуации условиях". Далее следовал перечень бедствий, причиненных налетами полиции. В конце выдвигались три непреложных условия освобождения пленников: полная отмена военных операций против Эскобара в Медельине и Боготе; вывод спецподразделений Элитного корпуса, созданного для борьбы с наркомафией; увольнение командира и двадцати офицеров этого корпуса, обвиняемых в пытках и убийстве почти четырехсот юношей в северовосточных кварталах Медельина. Если эти требования не будут выполнены, Подлежащие Экстрадиции начнут истребительную акцию со взрывами динамита в крупных городах и ликвидацией судей, политиков и журналистов. Заключение звучало просто: "Если правительство рухнет -- тем лучше: нам все равно нечего терять". Письменный ответ без предварительной договоренности предлагалось доставить в течение трех дней в отель "Интерконтиненталь" в Медельине, где будет забронирован номер на имя Эрнандо Сантоса. Посредников для дальнейших контактов назовут сами Подлежащие Экстрадиции. Сантос согласился с намерением Турбая не разглашать содержание этого и любого другого возможного послания до тех пор, пока ситуация не прояснится. "Мы не можем ни передавать чьи-то записки президенту, -- сказал на прощанье Турбай, -- ни выходить за рамки приличий". Он предложил, чтобы они оба написали ответные письма и вложили их в один конверт. Так и сделали. По существу, это были формальные заявления о том, что ни тот, ни другой не обладает достаточной властью, чтобы вмешиваться в дела правительства, но оба готовы предать гласности любое нарушение закона или прав человека, которое Подлежащие Экстрадиции могут убедительно доказать. Относительно полицейских операций они, как сговорившись, написали, что не имеют никакой возможности ни остановить их, ни повлиять на беспричинное увольнение двадцати обвиненных офицеров, ни выступить в печати с осуждением непонятной для них ситуации. Государственный нотариус Альдо Буэнавентура, страстный любитель боя быков еще со времен учебы в Национальном лицее Сипакира и старый друг Эрнандо Сантоса, пользовавшийся его абсолютным доверием, доставил конверт в Медельин. Не успел он устроиться в забронированном номере 308 отеля "Интерконтиненталь", как зазвонил телефон. 

-- Сеньор Сантос? 

-- Нет, -- ответил Альдо, -- но я приехал по его поручению. 

-- Вы привезли то, что вам поручили? Голос звучал так властно, что Альдо подумал, не сам ли это Эскобар, и ответил, что привез. Два молодых человека, внешним видом и манерами похожие на деловых людей, поднялись в номер. Альдо передал им письмо. Слегка поклонившись, они пожали ему руку и ушли. Менее чем через неделю адвокат-антьокец Гидо Парра Монтойя привез Турбаю и Сантосу еще одно письмо от Подлежащих Экстрадиции. Хорошо известный в политических кругах столицы Парра всегда появлялся на публике неожиданно и непонятно откуда. Ему было сорок восемь лет, он дважды замещал депутатов-либералов в палате представителей и один раз сам избирался туда от Национального Народного Альянса, из которого выросла М-19. При Карлосе Льеросе Рестрепо он работал советником юридического отдела президентской администрации. В Медельине практиковал смолоду, 10 мая 1990 года был арестован по подозрению в связях с террористами, но через две недели освобожден за недостаточностью улик. Но ни это, ни другие шероховатости его биографии не мешали ему считаться знающим и энергичным юристом. И все же на роль тайного посланника Подлежащих Экстрадиции трудно было найти более приметного человека. Парра всегда придавал большое значение своей внешности: носил костюмы платиново-серого цвета, считавшиеся тогда униформой бизнесмена, яркие рубашки и молодежные галстуки с большими узлами на итальянский манер. Бросались в глаза его церемонность, высокопарный слог и нарочитая любезность, граничащая с низкопоклонством. Самоубийственное качество, если хочешь стать слугой двух господ. При виде либерального экс-президента и директора крупнейшей газеты в стране красноречие Гидо хлынуло через край. "Почтеннейший доктор Турбай, мой дорогой доктор Сантос, я весь к вашим услугам", -- произнес он и туг же допустил промах, который мог стоить жизни: 

-- Я здесь как адвокат Пабло Эскобара. Эрнандо сразу воспользовался этим. 

-- Значит, письмо, которое вы принесли, от него? 

-- Нет, -- поправился Гидо, не моргнув глазом, -- оно от Подлежащих Экстрадиции, но ваш ответ адресуйте Эскобару, он сможет повлиять на переговоры. Это было важное уточнение, так как Эскобар не оставлял следов для правосудия. Письма, которые могли его скомпрометировать, например, о заложниках, были написаны печатными буквами и подписаны "Подлежащие Экстрадиции" или любым другим именем: Мануэль, Габриэль, Антонио. Но там, где Эскобару нужно было выступить в роли обвинителя, он пользовался своим настоящим почерком и не только ставил имя и подпись, но и скреплял их отпечатком большого пальца. В тот период, когда были похищены журналисты, даже само существование Эскобара ставилось под сомнение. Вполне возможно, что Подлежащие Экстрадиции служили ему всего лишь псевдонимом, но не исключалось и обратное: имя и личность Пабло Эскобара использовались Подлежащими Экстрадиции для отвода глаз. То, что Гидо Парра не стремится ограничиться обсуждением письменных предложений Подлежащих Экстрадиции, заметить можно было только сквозь лупу. В действительности он добивался, чтобы его клиентов воспринимали как политических преступников, по аналогии с повстанцами. Кроме того, он активно старался перевести проблемы наркоторговли в международную плоскость, предлагая прибегнуть к помощи Организации Объединенных Наций. После решительного отказа Турбая и Сантоса от содействия и этом вопросе, Гидо предложил несколько альтернативных вариантов. Так начинался этот долгий и бесплодный переговорный процесс, которому суждено было в конце концов зайти в тупик. Получив второе письмо, Сантос и Турбай встретились с президентом. В половине девятого вечера Гавирия принял их в библиотеке. Он вел себя сдержаннее обычного, но очень ждал новостей о пленниках. Турбай и Сантос рассказали о полученных письмах, своем ответе и посредничестве Гидо Парра. 

-- Плохой посредник, -- заметил президент. -- Умный человек, хороший адвокат, но очень опасен. Теперь ясно: за всем этим стоит Эскобар, Он с таким вниманием погрузился в чтение писем, что, казалось, его и нет в комнате. Закончив читать, Гавирия четко и без лишних слов высказал свое мнение, сообщив, что пи одна из служб разведки не имеет ни малейшего представления о том, где скрывают заложников. Письма лишний раз доказывают, что они в руках Пабло Эскобара. В тот вечер Гавирия явил пример того, как до принятия окончательного решения следует подвергать сомнению все и вся. Он не исключал, что письма сфальсифицированы, что Гидо Парра ведет какую-то свою игру или же вообще все это чья-то игра, не имеющая никакого отношения к Эскобару. Собеседники покинули президента еще большими пессимистами, чем были до встречи: им показалось, что Гавирия рассматривает случившееся только как сложную государственную проблему и почти не придает значения их личным переживаниям. Основная трудность переговоров с Эскобаром заключалась в том, что по мере развития событий он постоянно менял условия соглашения, затягивал обсуждение вопроса о заложниках, стремясь получить какие-то дополнительные выгоды, выжидая решения Конституционной Ассамблеи об экстрадиции и, возможно, о помиловании. Вычитать намерения Эскобара из хитро составленных посланий родственникам похищенных было невозможно. Зато о них прямо говорилось в полученных Гидо Паррой секретных инструкциях о стратегии и долгосрочной перспективе переговоров. "Будет лучше, если ты расскажешь Сантосу сразу обо всем, что нас интересует, чтобы больше не было никакой путаницы, -- говорится в одном из его писем. -- Должно быть записано и узаконено, что мы не подлежим экстрадиции ни при каких условиях, ни за какие преступления и ни в какую страну". Кроме того, Эскобар требовал уточнить пункт о признании вины в случае явки с повинной и заранее предоставить сведения о режиме охраны специальной тюрьмы и гарантиях безопасности для родственников и соратников. Добрые отношения между Эрнандо Сантосом и экс-президентом Турбаем, которые раньше основывались на политике, превратились в искреннюю личную дружбу. Они могли часами сидеть друг против друга в полном молчании. Дня не проходило, чтобы два отца не обменивались по телефону личными впечатлениями, тайными предположениями и просто новостями. Для обсуждения конфиденциальных вопросов они даже выработали настоящий цифровой код. Все это давалось нелегко. На Эрнандо Сантоса давил груз огромной ответственности, одно его слово могло спасти или загубить чью-то жизнь. Сознание этой ответственности, помноженное на его эмоциональность и раздражительность, определяло многое в поведении Сантоса. Те, кто в это трудное время был рядом, опасались, что горе убьет его. Он перестал есть, по ночам просыпался, а днем боялся отойти от телефона, бросаясь на каждый звонок. Все эти жуткие месяцы Сантос почти не бывал на людях, прошел курс лечения у психиатра и готовил себя к неизбежному: смерти сына; он запирался в офисе или квартире и проводил время, рассматривая огромную коллекцию почтовых марок и писем, опаленных в авиакатастрофах. Элена Кальдерон, родившая ему семерых детей, умерла семь лет назад, и Эрнандо остался совсем один. Начались проблемы с сердцем и со зрением, не хватало сил даже сдерживать слезы. И все же ему удалось -- и можно считать это главной заслугой Сантоса -- отгородить дела газеты от своей личной трагедии. Главной его опорой в то горькое время стала невестка, Мария Виктория. На всю жизнь ей запомнилось, как сразу после похищения родственники и друзья мужа заполнили дом и, рассевшись на мягких подушках, до глубокой ночи пили виски и кофе. Все говорили об одном и том же, но как-то исподволь и похищение, и сама жертва отошли на второй план. Вернувшись из Италии, Эрнандо Сантос сразу поехал к Марии Виктории: он чуть не задушил ее в объятьях, но едва разговор коснулся негласных деталей текущей ситуации, Марию попросили оставить мужчин наедине. Женщина с твердым характером и трезвым умом, она поняла, как мало значит для мужской половины семьи. Проплакав остаток дня, Мариаве все же сумела взять себя в руки и твердо решила поставить на своем: добиться, чтобы в ее доме с ней считались. Эрнандо не только внял ее доводам, но и признал свою неправоту и обещал в дальнейшем с радостью принимать ее поддержку. С тех пор, общаясь друг с другом лично, по телефону, письменно или через посредников, они чувствовали незримую связь, доходившую порой до телепатии: на трудных семейных советах им было достаточно обменяться взглядами, чтобы понять, о чем можно говорить от имени обоих. У Марии Виктории появлялось много хороших идей, в частности, публиковать в газете закодированные заметки редактора, из которых Пачо мог бы узнавать семейные новости. 

Из всех страдающих от этой трагедии меньше других вспоминали о Лилиане Рохас Арис, жене телеоператора Орландо Асеведо, и Марте Лупе Рохас, матери Ричарда Бесерры. Несмотря на фамилию Рохас, они не были родственницами, даже не дружили и тесно сошлись только после похищения. "Не столько от горя, -- вспоминает Лилиана, -- сколько ради компании". Лилиана кормила полуторагодовалого сына Эрика Йесида, когда в теленовостях "Криптон" сообщили о похищении группы Дианы Турбай. Лилиане было двадцать четыре года, три года назад она вышла замуж и жила на втором этаже дома родителей мужа в Сан-Андресе, южном квартале Боготы. "Такая жизнерадостная женщина не заслужила столь мрачных новостей", -- посетовала одна из ее подруг. Жизнерадостная и своеобразная: оправившись от первого удара, она усадила сына перед телевизором, чтобы в новостях он увидел отца, и делала так каждый день до возвращения мужа. Ей и Марте Лупе часто звонили из редакции, предлагая помощь, а когда заболел сын Лилианы, "Криптон" оплатил расходы на лечение. Кроме этого, Нидия Кинтеро по телефону призывала женщин сохранять самообладание, которого не хватало ей самой. Она обещала, что будет хлопотать в правительстве не только о дочери, но и о всех членах группы, а любые новости о пленниках сразу же сообщит. Свое слово она сдержала. Марта Лупе и две ее дочери, которым было тогда четырнадцать и одиннадцать лет, полностью зависели от Ричарда. Отправляясь с группой Дианы, он обещал вернуться через два-три дня, но прошла неделя, и Марта начала беспокоиться. Никаких предчувствий, по ее словам, у нее не было: просто звонила и звонила в редакцию, пока ей не сообщили, что происходит нечто странное. Вскоре все узнали о похищении группы. С этого момента в ожидании сына Марта целыми днями слушала радио, а когда подсказывало сердце, бралась за телефон и набирала номер редакции. Она переживала, что ее сын оказался самым незначительным среди заложников. "Мне оставалось только плакать и молиться". Нидия Кинтеро убеждала Марту, что ради освобождения детей они могут сделать многое. Она приглашала Марту на общественные и религиозные собрания, организованные в поддержку заложников, стараясь вселить в нее дух борьбы. Лилиана, как и Марта, убедила себя, что ее Орландо, человека столь же незначительного, бандиты могут убить последним, а могут и первым -- чтобы запугать общественность, не создавая себе лишних проблем. До тех пор, пока не вернулся муж, эта мысль вызывала у нее стоны. "По вечерам, уложив сына, я садилась на террасе, плакала и ждала, что откроется дверь и Орландо вернется. Но прошло много ночей, прежде чем я вновь увидела мужа". 

В середине октября доктор Турбай передал по телефону Эрнандо Сантосу одно из своих шифрованных сообщений: "У меня есть несколько любопытных газет, знаю, ты интересуешься боями быков. Могу прислать". Эрнандо понял, что есть важные новости о заложниках. И действительно, речь шла о кассете, отправленной Турбаю из Монтерии и доказывающей, что Диана и ее товарищи живы. Об этом уже несколько недель настойчиво просили родственники. Голос Дианы нельзя было спутать: "Папочка, в этих условиях трудно послать тебе весточку, но после многократных просьб нам все же разрешили". Только одна фраза подсказывала, что делать дальше: "Мы регулярно смотрим и слушаем новости". Доктор Турбай решил показать кассету президенту и заодно разузнать, что нового. Гавирия принял их в самом конце рабочего дня все в той же библиотеке, вел себя раскованно и был необычно разговорчивым. Закрыв дверь, он налил виски и позволил себе несколько политических откровений. Процесс сдачи правосудию тормозится из-за упрямства Подлежащих Экстрадиции, и президент решил сдвинуть его с мертвой точки, выступив с юридическими разъяснениями основного текста указа. Он работал над выступлением всю вторую половину дня и надеялся все закончить сегодня вечером. Назавтра Гавирия пообещал собеседникам хорошие новости. На следующий день, как договорились, Турбай и Сантос вновь встретились с президентом, но теперь это был совершенно иной человек -- незнакомый и мрачный, -- и с самого начала было видно, что разговор ни к чему не приведет. "Сейчас очень трудное время, -- сказал им Гавирия. -- Я хотел помочь вам всем чем мог, но наступил момент, когда я больше ничего не могу сделать". Не прошло и десяти минут, как Турбай, почувствовав, что в душе президента что-то надломилось, поднялся с кресла с подчеркнутым спокойствием. "Президент, -- сказал он без тени недовольства, -- вы вправе поступать как знаете, а мы -- как отцы. Я все понимаю и прошу не делать ничего, что может повредить вам как главе государства". Показав пальцем на президентское кресло, он добавил: 

-- Если бы я сидел здесь, я поступил бы точно так же. Заметно побледнев, Гавирия тоже поднялся, чтобы проводить их до лифта. Сопровождавший помощник распахнул перед ними дверцу автомобиля, стоявшего на подъезде. Хмурая октябрьская ночь бросала в темноту струи дождя. Бронированные стекла машины заглушали шум автострады. Оба молчали 

-- Здесь нам больше нечего делать, -- вздохнул наконец Турбай. -- Со вчерашнего вечера случилось что-то, о чем он не может говорить. 

После этой драматичной беседы первая скрипка перешла к донье Нидии Кинтеро. Экс-президент Турбай Айала, ее первый муж, приходился ей дядей. Из их четверых детей Диана была старшей. За семь лет до похищения их брак был аннулирован Святым Престолом, и донья Нидия вышла за сенатора-либерала Густаво Балькасара Монсона. Опыт первой леди подсказывал ей, что возможности президента ограничены формальными рамками, тем более в отношении предшественника. "Единственное, что стоило бы сделать, -- напомнить президенту Гавирии о его долге и ответственности", -- считала донья Нидия. Но даже взяв это напоминание на себя, особых иллюзий она не питала. Еще до официального признания факта похищения донья Нидия развернула весьма масштабную кампанию. По всей стране организованные ею группы детей вели осаду теле- и радиоканалов, зачитывая обращения с требованием освободить журналистов. Она добилась, чтобы в полдень 19 октября, в День Национального примирения, по городам и муниципальным центрам отслужили мессы, призывая колумбийцев к согласию. В Боготе служба прошла на площади Боливара, одновременно в разных районах города состоялись мирные митинги с белыми платками и был зажжен факел, которому предстояло гореть до тех пор, пока пленники не вернутся живыми и здоровыми. В результате усилий доньи Нидии выпуски теленовостей начинались с показа фотографий похищенных журналистов и отсчета дней, проведенных ими в плену; предполагалось, что фотографию заложника снимут с эфира только после его освобождения. По ее же инициативе призывы освободить заложников раздавались перед началом футбольных матчей по всей стране. Королева красоты на национальном конкурсе 1990 года Мариэль Гутиеррес начала свою благодарственную речь также с призыва освободить похищенных журналистов. Нидия навещала родственников похищенных, советовалась с адвокатами, тайно действовала через возглавляемый ею вот уже двадцать лет Фонд Солидарности Колумбии, но все время ощущала, что машина крутится впустую. Ее деятельная, страстная и пылкая натура не могла с этим смириться. Нидия Кинтеро поняла, что зависимость от позиции других людей заведет ее в тупик. Ни Турбай, ни Эрнандо Сантос, ни другие влиятельные политики не могут заставить президента пойти на переговоры с похитителями. В этом она убедилась окончательно, выслушав рассказ доктора Турбая о последней встрече с президентом. И тогда донья Нидия решила на свой страх и риск открыть второй фронт и ради спасения дочери действовать независимо и напрямую. 

Где-то в это же время в Медельинское отделение Фонда Солидарности позвонил неизвестный и сообщил, что располагает прямой информацией о Диане. По его словам, старый приятель, живущий в одном из поместий под Медельином, передал ему в корзине с овощами записку, в которой говорится, что Диану прячут у него. В записке также сообщалось, что во время трансляции футбольных матчей охранники так накачиваются пивом, что буквально падают под стол, и не смогут оказать сопротивление полиции. Для большей надежности предлагалось передать план усадьбы. Все выглядело настолько убедительно, что Нидия тут же вылетела в Медельин. "Я просила информатора ни с кем не обсуждать полученные сведения, объяснив ему, насколько опасной и для моей дочери, и для ее охраны может стать попытка силового освобождения". Узнав о том, что Диана находится в Медельине, донья Нидия решила обратиться к Марте Ньевес и Анхелите Очоа, братья которых Хорхе Луис, Фабио и Хуан Давид, личные друзья Пабло Эскобара, как известно, обвинялись в распространении наркотиков и получении незаконных доходов. "Я очень надеялась, что они помогут мне связаться с Эскобаром", -- вспоминала те горькие дни донья Нидия несколько лет спустя. Сестры Очоа подробно рассказали ей о произволе полиции в отношении их семей, внимательно выслушали донью Нидию, проявили сочувствие, но просить о чем-либо Пабло Эскобара наотрез отказались. Марта Ньевес хорошо знала, что такое похищение. В 1981 году ее саму похитили боевики из М-19, запросившие с родственников выкуп со многими нулями. В ответ Эскобар создал штурмовую группу "Смерть похитителям", которая через три месяца сумела освободить заложницу, устроив кровавую бойню охране из М-19. Вторая сестра, Анхелита, тоже считала себя жертвой полицейского насилия, обе без конца вспоминали о притеснениях со стороны властей, включая неоднократные нарушения неприкосновенности жилища. Нидия все же не теряла надежды. Если нельзя организовать встречу, то, может быть, сестры передадут Эскобару хотя бы письмо. Она уже отправила одно через Гидо Парра, но ответа не получила. Сестры Очоа вновь отказались, опасаясь, что из-за них у Эскобара могут возникнуть какие-нибудь неприятности. В конце концов настойчивые уговоры подействовали, и Нидия вернулась в Боготу с твердым намерением продолжать переговоры по двум направлениям: освобождение дочери и условия добровольной сдачи сразу трех братьев Очоа. Казалось, пришло время все рассказать лично президенту. Президент принял ее безотлагательно. Сразу перейдя к главному, Нидия пересказала жалобы сестер Очоа на действия полиции. Сесар Гавирия слушал внимательно, изредка задавал конкретные вопросы. Но было видно, что для него эти обвинения не имеют такого значения, как для Нидии. А ее одолевали три желания: чтобы освободили похищенных, чтобы президент запретил своей властью силовые попытки освобождения, которые могут закончиться трагически, и чтобы Подлежащим Экстрадиции продлили срок явки с повинной. Президент твердо пообещал только одно: без согласования с родственниками силовые операции для освобождения Дианы и других заложников применяться не будут. 

-- В этом суть нашей политики, -- сказал он. Тем не менее и после разговора Нидия продолжала спрашивать себя: сумеет ли президент принять меры, достаточные, чтобы исключить любые действия без его ведома? Меньше чем через месяц Нидия вновь встретилась с сестрами Очоа в доме одной общей знакомой. Кроме этого, она поговорила со свояченицей Пабло Эскобара, которая тоже рассказала ей о произволе полиции по отношению к ней и ее братьям. Через нее Нидия передала Эскобару письмо: две с половиной страницы почтовой бумаги, исписанные почти без полей изящным почерком; отточенность и выразительность слога была достигнута ценой нескольких черновиков. В тексте угадывалось стремление затронуть душу Эскобара. В начале Нидия писала, что обращается не к солдату, готовому на все ради достижения цели, а к человеку по имени Пабло, "способному чувствовать, боготворящему свою мать и готовому умереть ради нее и ради жены и маленьких детей, невинных и беззащитных". Понимая, что похищением журналистов Эскобар хочет привлечь внимание общественности к своим проблемам, она писала, что он уже с лихвой достиг желаемого. "Именно поэтому, -- говорилось в конце письма, -- проявите свои человеческие качества, совершив важный, гуманный поступок, который оценит общество: верните нам заложников". Письмо искренне растрогало свояченицу Эскобара. Читая его, она прошептала будто себе самой: "Можете не сомневаться, Эскобар воспримет письмо с сочувствием. Он поймет все, что вы делаете, и это поможет вашей дочери". Сложив письмо пополам, она вложила его в конверт и сама заклеила. 

-- Возвращайтесь со спокойной душой, -- посоветовала она Нидии явно доброжелательным тоном. -- Пабло получит письмо сегодня же. Окрыленная Нидия в тот же вечер вернулась в Боготу и решила просить президента о том, о чем не осмелился Турбай: прекратить полицейские операции на время переговоров об освобождении заложников. Так она и сделала, но Гавирия решительно отказался отдавать подобный приказ. "Одно дело, когда взамен предлагаются правовые меры, -- объяснял он впоследствии. -- Простая отмена силовых операций привела бы не к освобождению заложников, а к безнаказанности Эскобара". Нидии показалось, что перед ней человек с каменным сердцем, для которого жизнь ее дочери -- пустой звук. Она еле сдерживала ярость, пока президент объяснял ей, что тема силового преследования не подлежит обсуждению, что она как мать не обязана согласовывать свои действия ни с кем, но и не вправе диктовать ему, как действовать в рамках закона. Полный провал! Безрезультатные переговоры с президентом заставили Турбая и Сантоса искать новых союзников, и лучшее, что пришло им в голову, -- обратиться к группе Почетных граждан. В группу входили экс-президенты Альфонсо Лопес Мичельсен и Мисаэль Пастрана, член парламента Диего Монтанья Куэльяр и кардинал Марио Револьо Браво, архиепископ Боготы. В октябре родственники похищенных встретились с ними в доме Эрнандо Сантоса. Вначале рассказали о беседах с президентом. Лопес Мичельсен поинтересовался, нельзя ли внести в указ юридические поправки, способные оживить процесс добровольного подчинения правосудию. "Над этим стоит подумать", -- сказал он. Пастрана тоже высказался за поиски рецептов, стимулирующих этот процесс. Но как это сделать? Эрнандо Сантос подсказал, что Монтанья Куэльяр мог бы использовать свое влияние на повстанцев. После долгой и содержательной беседы Лопес Мичельсен сделал первый вывод: "Нам следует играть по правилам Подлежащих Экстрадиции". Он также предложил написать открытое письмо, в котором Почетные граждане выразят поддержку семьям похищенных. Единогласно решили, что письмо отредактирует сам Лопес Мичельсен. Спустя два дня черновой вариант прочитали на новом собрании в присутствии Гидо Парры и еще одного адвоката Эскобара. В документе впервые был сформулирован тезис о том, что торговля наркотиками может рассматриваться, как коллективное правонарушение sui generis(*), и что переговоры требуют особого подхода. Гидо Парра вскочил с кресла и радостно воскликнул: 

-- Преступление sui generis -- гениально! Он сразу оценил все преимущества этой формулировки: размытая грань между уголовным и политическим преступлением делала реальной мечту Подлежащих Экстрадиции получить политический статус наравне с повстанцами. После первого чтения каждый внес свои поправки. В конце собрания второй адвокат Эскобара попросил Почетных граждан заручиться письмом Гавирии, в котором бы четко и недвусмысленно гарантировалось сохранить Эскобару жизнь. 

-- Сожалею, -- раздраженно ответил Эрнандо Сантос, -- но я не буду в этом участвовать. 

-- Тем более я, -- добавил Турбай. Лопес Мичельсен тоже решительно отказался. Тогда адвокат попросил о встрече с президентом, чтобы получить устные гарантии для Эскобара.

-- Этот вопрос здесь не обсуждается, -- прервал разговор Лопес. Еще до того, как Почетные граждане собрались, чтобы отредактировать свое заявление, Пабло Эскобару стали детально известны все их намерения. Только этим можно объяснить появление граничных условий соглашения, которые Эскобар сформулировал в экстренном письме Гидо Парре. "Любым способом добейся, чтобы Почетные граждане пригласили тебя для обмена мнениями", -- настаивал он и, чтобы не упустить инициативу, перечислял уже принятые Подлежащими Экстрадиции решения. Письменное заявление Почетных граждан было готово спустя двадцать четыре часа и в отличие от первого варианта включало одно важное дополнение: "В своих посреднических усилиях мы не хотим ограничиваться соглашением по конкретной проблеме, а стремимся договориться о всеобъемлющем мире для колумбийцев". Поправка вселяла новые надежды. Президенту Гавирии заявление понравилось, но, чтобы подчеркнуть официальную позицию и не допускать кривотолков, он приказал министру юстиции выступить с разъяснением, что единственным выходом для террористов остается правительственный указ о подчинении правосудию. Эскобара заявление просто разозлило. Прочитав текст в газетах за 11 октября, он тут же послал Гидо Парре яростный ответ, приказав распространить его в салонах Боготы. "Письмо Почетных граждан выглядит почти цинично, -- писал Эскобар. -- Мы должны срочно отпустить заложников, потому что правительство медлит с решением наших вопросов. Неужели они в самом деле думают, что мы снова позволим обмануть себя?" Далее говорилось, что позиция Подлежащих Экстрадиции остается прежней. "У нас нет оснований менять ее, ибо мы так и не получили положительного ответа на вопросы, сформулированные в первом послании. Это деловые переговоры, а не игра, затеянная, чтобы выяснить, кто умный, а кто дурак". 

К тому времени планы Почетных граждан безнадежно отставали от требований Эскобара. Теперь он добивался, чтобы правительство указало ему надежное место, пригодное для строительства лагеря-тюрьмы, вроде того, где содержали членов М-19, пока рассматривали их дела. Еще неделю назад Эскобар направил Гидо Парре письмо с подробным описанием устраивающего его варианта. Он считал, что идеальным местом для лагеря могла бы стать его собственная усадьба в двенадцати километрах от Медельина, оформленная на подставное лицо; муниципалитет Энвигадо мог бы взять ее в аренду и переоборудовать под тюрьму. "Это, конечно, потребует расходов, часть которых Подлежащие Экстрадиции готовы взять на себя", -- писал Эскобар. Письмо заканчивалось с циничной откровенностью: "Все это я объясняю тебе, чтобы ты встретился с алькальдом Энвигадо; скажешь ему, что действуешь от моего имени, и объяснишь, что от него требуется. Пусть он напишет открытое письмо министру юстиции, в котором выразит мнение, что Подлежащие Экстрадиции не воспользуются указом 2047, опасаясь за свою безопасность; поэтому муниципалитет Энвигадо, внося свой вклад в дело мира в Колумбии, берет на себя обустройство специальной тюрьмы, пригодной для безопасного содержания преступников, пожелавших сдаться властям. Почетным гражданам скажи прямо и без обиняков: пусть уговорят президента одобрить предложенный проект лагеря". Текст открытого письма должен был заставить министра юстиции дать публичный ответ. "Понимаю, это будет, как взрыв бомбы, -- писал Эскобар с явным бахвальством. -- Но так мы добьемся своего". Однако министр отверг предложение в том виде, в каком оно было сделано, и Эскобару пришлось сменить тон: в следующем письме он впервые предложил больше, чем требовал сам. За специальную тюрьму он обещал уладить конфликты между различными картелями, бандами и шайками и обеспечить явку с повинной более сотни раскаявшихся наркодельцов -- все это открывало кратчайший путь к миру. "Мы не просим ни о помиловании, ни о переговорах, ни о чем-то таком, чего правительство не может нам дать", -- писал он. Речь шла просто о добровольной сдаче, "пока все в этой стране призывают к диалогу и жаждут получить политический статус". Эскобар соглашался поступиться даже самым дорогим: "Меня не пугает экстрадиция, я знаю: попадись я живым, меня убьют так же, как убили других". Стремясь получить как можно больше, Эскобар в то же время активно эксплуатировал тему заложников. В очередном письме он поручал адвокату: "Передай сеньору Сантосу: если он хочет доказательств, что Франсиско жив, пусть сперва опубликует интервью с Хуаном Мендесом, редактором "Америкас Уотч", а также отчет о пытках, издевательствах и исчезновении людей в Медельине". Однако к тому времени и Эрнандо Сантос уже разобрался в ситуации. Он понял, что на всю эту перепасовку предложений и контрпредложений уходят не только его силы, но и силы его противников. В частности, Гидо Парра к концу октября оказался на грани нервного срыва. Сантос ответил, что не опубликует ни строчки и не станет встречаться с эмиссаром Эскобара, пока не получит неоспоримых доказательств, что его сын жив. Его поддержал Лопес Мичельсен, угрожая, что Почетные граждане вообще откажутся от переговоров. Угрозы подействовали. Спустя две недели Гидо Парра позвонил Сантосу из какой-то сельской таверны. "Мы с женой едем по автостраде. В одиннадцать будем у вас. Есть приятный десерт, он очень понравился мне и наверняка понравится вам". Эрнандо вздрогнул, подумав, что ему везут сына. Оказалось, это был лишь голос Франсиско, записанный на мини-кассету. Два часа ее не могли прослушать из-за отсутствия подходящего магнитофона, пока кто-то не догадался воспользоваться телефонным автоответчиком. Пачо Сантос, человек разносторонний, мог бы стать кем угодно, но только не диктором. Он привык говорить с той же скоростью, с какой думал, но мысли порой спешили и переплетались. В тот вечер неожиданно обнаружилось прямо противоположное. Медленным, хорошо поставленным голосом Пачо произносил идеально составленные фразы. Посланий оказалось два: одно предназначалось родственникам, другое было записано для президента неделей раньше. Чтобы дата записи не вызывала сомнений, похитители заставили Пачо прочитать заголовки свежих газет и допустили оплошность, которой Эскобар мог им не простить. Зато редактор судебной хроники "Тьемпо" Луис Каньон получил возможность блеснуть профессионализмом: 

-- Его держат прямо в Боготе! Дело в том, что один из прочитанных Пачо заголовков попал только в часть тиража, распространявшуюся в северных районах столицы. Такая деталь могла стать решающим козырем, если бы Эрнандо Сантос не был противником силового освобождения. Он словно воскрес. Во-первых, сын одобрил все его действия, направленные на освобождение. Кроме того, из-за буйного характера и неуравновешенности Пачо всегда считался в семье самым ранимым: никто и представить себе не мог, что он сохранит такое самообладание и здравость суждений после двух месяцев заточения. Эрнандо созвал всех родственников и заставил их слушать запись до самого рассвета. Гидо Парра не выдержал этой пытки и заплакал. Эрнандо подошел к нему, чтобы утешить, и по взмокшей от пота рубашке понял, что адвокат в панике. 

-- Запомни мои слова, я погибну не от рук полиции, -- сказал Гидо сквозь слезы. -- Меня убьет Эскобар, потому что я слишком много знаю. Мария Виктория сострадания не ощутила. Ей показалось, что Парра играет чувствами Эрнандо, пользуется его слабостью и ведет двойную игру. Видимо, почувствовав это, Гидо кивнул в ее сторону и шепнул Эрнандо: "Эта женщина -- как лед". Так обстояли дела к 7 ноября, когда были похищены Маруха и Беатрис, а Почетные граждане оказались не у дел. 22 ноября в торжественной обстановке они передали президенту свое заключение по основным требованиям Подлежащих Экстрадиции, после чего, как было объявлено заранее, Диего Монтанья Куэльяр предложил коллегам распустить группу. Если президент Гавирия надеялся, что сразу после опубликования указа начнется массовая явка с повинной, то его ждало разочарование. Ничего подобного не случилось. Реакция прессы, отзывы политиков, известных юристов, а также весьма существенные замечания адвокатов Эскобара показали, что указ 2047 требует доработки. Во-первых, он предоставлял судьям слишком широкие возможности для субъективной трактовки самой процедуры экстрадиции. Во-вторых, основные материалы, доказывающие вину преступников, находились за границей, при том, что сотрудничество с США требовало больших усилий, а сроки следствия поджимали. Выход был один: продлить предусмотренные указом сроки расследования преступлений, а контроль за доставкой необходимых доказательств возложить на администрацию президента. Как и другие, Альберто Вильямисар тоже не нашел в указе ожидаемой поддержки. После обмена мнениями с Сантосом и Турбаем и первых встреч с адвокатами Эскобара Альберто вполне представлял, что происходит. Своевременный, но несовершенный указ не способствовал скорейшему освобождению похищенных женщин. Время шло, а у Вильямисара не было ни новостей, ни свидетельств того, что узницы живы. Его единственной связью оставалось письмо, отправленное через Гидо Парру, в котором Альберто с уверенностью и оптимизмом сообщал, что прилагает все силы для освобождения заложниц. "Знаю, тебе очень тяжело, но не стоит отчаиваться", -- писал он Марухе. В действительности Вильямисар действовал наугад. Он прошел все инстанции и исчерпал все возможности, найдя единственную отдушину -- заверения Рафаэля Пардо, что президент планирует подписать дополнения и разъяснения к указу 2047. "Все уже подготовлено", -- обнадежил Пардо. Каждый вечер он заходил к Альберто, делился с ним новостями, рассказывал о том, что сделано, но сам, похоже, не представлял себе, что делать дальше. Из вялотекущего общения с Сантосом и Турбаем Альберто понял, что их переговоры тоже застопорились. Гидо Парре он не доверял. Помня его грубые нападки в парламенте, Альберто считал адвоката беспринципным и скользким человеком. К сожалению, хорош или плох, но Гидо был единственным козырем, и Альберто решил использовать его с максимальной выгодой. Ничего другого не оставалось, а время шло. Альберто попросил экс-президента Турбая и Эрнандо Сантоса устроить ему встречу с Гидо Паррой, с условием, что при разговоре будет присутствовать доктор Сантьяго Урибс, второй адвокат Эскобара, пользующийся репутацией серьезного специалиста. Гидо Парра начал беседу с обычной высокопарностью, но Альберто с сантандерской прямотой сразу опустил его на землю: 

-- Хватит болтать. Перейдем к делу. Переговоры заглохли из-за того, что все ваши новые условия -- сплошное дерьмо. На самом деле все очень просто: преступники должны сдаться и признаться в каком-нибудь преступлении, за которое их можно посадить лет на двенадцать. Так гласит закон, и точка. За это им сокращают срок и гарантируют жизнь. Все остальное -- только ваши бредни. Против такого тона Гидо не возражал. 

-- Видите ли, дорогой доктор, все дело в том, что правительство обещает не применять экстрадиции, все говорят об этом в один голос, но где это записано в указе? Вильямисар не стал спорить. Если правительство обещает не применять экстрадиции, и в этом весь смысл указа, то надо убедить правительство исправить неточности. А все эти хитрые разговоры о преступлениях sui generis, отказе от добровольного признания вины и аморальности доносительства -- не более чем упражнения в риторике. Сейчас ясно всем: из самого словосочетания "Подлежащие Экстрадиции" следует, что их единственным реальным и безоговорочным требованием остается неприменение к ним закона об экстрадиции. Вильямисар не видел никаких препятствий, мешающих специально оговорить это в указе. Но прежде он потребовал от Гидо такой же ясности и определенности, какой добивались Подлежащие Экстрадиции. Альберто хотел знать, во-первых, каковы полномочия Гидо Парры на переговорах, во-вторых, сколько времени с момента доработки указа потребуется для освобождения заложников. Ответ Гидо был точен: 

-- Через двадцать четыре часа они будут на свободе. 

-- Разумеется, все? -- уточнил Вильямисар. 

-- Все. 

ГЛАВА 5_ 

Спустя три месяца после похищения Марухи и Беатрис абсурдные строгости плена начали постепенно исчезать. Женщины больше не спрашивали разрешения встать с постели, налить себе кофе или переключить телевизор. Разговаривали по-прежнему вполголоса, но передвигались более свободно. Маруха уже не закрывалась подушкой, когда кашляла, а лишь старалась, чтобы ее не услышали снаружи. На завтрак и на обед давали все ту же фасоль, овощи, все те же обрезки сушеного мяса и суп из обычного пакетика. Охранники не таясь, лишь слегка приглушая голос, обсуждали кровавые подробности очередной охоты на полицейских в ночном Медельине, свои мужские подвиги и любовные драмы. Постепенно Марухе удалось приучить их к мысли, что в случае вооруженного штурма для них будет гораздо разумнее защитить пленниц и тем самым заслужить хотя бы благосклонность полиции и суда. Закоренелые фаталисты, охранники не сразу вняли уговорам Марухи, но тактика мелких уступок со временем принесла свои плоды: спящих женщин перестали держать на мушке, завернутые в тряпки автоматы теперь стояли за телевизором. Взаимная зависимость и общие тяготы постепенно вносили в их отношения черты человечности. Из-за своего характера Маруха не могла оставить без внимания то, что было ей не по душе. В таких случаях она ругала и без того взвинченных охранников, с отчаянной решимостью бросая им в лицо: "Убейте меня!" Несколько раз возникали стычки с Мариной, чье подобострастие перед охранниками и апокалиптические фантазии выводили Маруху из себя. Без всякого повода Марина вдруг поднимала глаза вверх и произносила какое-нибудь загробное откровение или роковой прогноз. 

-- В мастерской сзади во дворе убийцы прячут свои машины, -- прошептала она однажды. -- Они все там, днем и ночью, с автоматами, готовые ворваться и убить нас. Крупно поссорились, когда Марина начала ругать журналистов за то, что о ней не упомянули в какой-то телепередаче, посвященной заложникам. 

-- Все они сукины дети! Маруха разозлилась: 

-- Это наглая ложь! Марина не ответила, а потом, успокоившись, извинилась. Она действительно жила в какой-то иной реальности. В шестьдесят четыре года ей удалось сохранить черты былой привлекательности: большие черные глаза, серебристые волосы, блестевшие даже в несчастье. Правда, она сильно похудела. До появления Марухи и Беатрис почти два месяца Марина разговаривала только с охранниками и не сразу привыкла к новым узницам. Страх сильно изменил ее внешность, отнял двадцать килограмм веса, подавил волю -- словом, постепенно превращал в призрак. Марина очень рано вышла замуж за известного в спортивных кругах хирурга-травматолога, тучного добряка, любившего ее без памяти, родила ему четырех девочек и трех мальчиков, при этом не только держала бразды правления в доме, но и считала себя обязанной заботиться о многочисленной антьокской родне. Благодаря авторитету и энергии все воспринимали ее как вторую мать, а она еще успевала помогать каждому чужаку, вызывавшему в ней сострадание. Без особой необходимости, только ради независимости Марина занималась продажей автомобилей, страховок: она продавала бы все что угодно, лишь бы зарабатывать и тратить свои собственные деньги. Несмотря на это, друзьям Марины всегда казалось несправедливым, что столь одаренную природой женщину постоянно преследует злой рок. Ее муж почти двадцать лет оставался инвалидом из-за психического расстройства, два брата погибли в ужасной автокатастрофе, третьего свалил инфаркт, четвертого раздавил на улице упавший столб светофора, еще один брат пристрастился бродяжничать и исчез навсегда. Все считали ее положение безнадежным. Ей и самой казалось, что она -- та самая пленница, которую можно убить, не рискуя сорвать переговоры с правительством. И только каждый новый день, проведенный в камере смертников, добавлял толику надежды, что палачи все-таки рассчитывают получить что-то в обмен на ее жизнь. Тем удивительнее было наблюдать, как в самые трудные минуты Марина часами сосредоточенно ухаживает за ногтями на руках и ногах. Подпиленные, отшлифованные и покрытые бесцветным лаком, они, казалось, принадлежат молоденькой женщине. Столь же тщательно она выщипывала брови и брила волосы на ногах. Преодолев первые трудности, Маруха и Беатрис все же нашли подход к Марине: Маруха пыталась ее утешать, а Беатрис без конца обсуждала с ней общих знакомых так, что непрерывное шушуканье пленниц выводило из себя даже охранников. Обе -- и Беатрис, и Маруха -- с тяжелым сердцем сознавали, что только им да тюремщикам известно, что Марина жива, и рассказать об этом некому. Единственным приятным событием стал неожиданный визит человека в маске 

-- того же, который приезжал в первый день плена. На этот раз он оптимистично предсказал, что их могут освободить к 9 декабря, предполагаемой дате выборов в Конституционную Ассамблею. Для Марухи это был особый день -- день ее рождения, и от предвкушения встретить его в кругу семьи ее охватила преждевременная радость. Все оказалось призрачной иллюзией: неделю спустя тот же начальник сказал, что их заключение продлится не до 9 декабря, а гораздо дольше и Рождества, и Нового Года. Для Беатрис и Марухи это был жестокий удар. У Марухи обострилось расширение вен и начались сильные боли в ногах. Беатрис мучили приступы удушья и открывшаяся язва желудка. Как-то ночью, обезумев от боли, она упросила Золотушного в порядке исключения разрешить ей воспользоваться туалетом. Золотушный долго не решался, потом согласился, предупредив, что сильно рискует. Ничего не помогло. Беатрис продолжала стонать, словно раненая собака, ей казалось, что она умирает, пока наконец Золотушный не сжалился и не принес ей от майордомо дозу "бускапина". Несмотря на все старания, пленницам так и не удалось определить, где они находятся. Осторожность, которую соблюдали охранники, чтобы соседи ничего не услышали, шум и голоса, доносившиеся снаружи, -- все это позволяло предположить, что их держат в черте города. Крик ненормального петуха в разное время дня и ночи служил тому подтверждением: живущие на верхних этажах петухи часто теряют ощущение времени. Несколько раз совсем близко разные голоса повторяли: "Рафаэль". На бреющем полете пролетали легкие самолеты, а вертолет по-прежнему зависал над самой крышей. Марина настаивала на своей версии, которой, впрочем, не подтвердил даже важный полицейский чин, расследовавший похищение. Относившиеся к этой версии как к очередной фантазии подруги, Маруха и Беатрис все же заметили: как только появлялся вертолет, режим охраны усиливался -- в доме наводили порядок, как в казарме, дверь запирали на шпингалет изнутри и на висячий замок снаружи, снова переходили на шепот, оружие держали наготове, а еда становилась чуть менее гнусной. В начале декабря четверых сторожей, охранявших женщин с первого дня, заменили новыми. Один из них словно вышел из фильма ужасов. Его называли Гориллой, и сходство было очевидным: огромного роста, сильный, как гладиатор, с черно-коричневой кожей, заросшей кудрявым волосом. Громовой голос Горилла никак не мог умерить до шепота, но делать замечания никто не решался -- рядом с ним все остальные просто терялись. Спортивные трусы, которые он носил вместо обрезанных брюк-шортов, и облегающая футболка подчеркивали великолепную фигуру. Шлем-маска не позволял узнать, какое у Гориллы лицо. На шее он носил медальон с изображением Святого Младенца, а на красивом запястье -- бразильский амулет на счастье: гигантские кисти и светлые ладони с черными, будто выжженными огнем, линиями судьбы. Горилла едва помещался в комнате, и всякое его движение вызывало переполох. Привыкшим к прежним охранникам женщинам явно не повезло. Особенно Беатрис, которую Горилла невзлюбил с первого взгляда. Тюремщиков и пленниц объединяло одно -- скука. Правда, накануне Рождества хозяева пригласили в дом знакомого священника, который или ни о чем не подозревал, или был с ними заодно. Вместе прочитали молитвы, пели хором вильянсикос(*) и пили обычное яблочное вино. Потом решили окропить дом святой водой. Ее потребовалось так много, что пришлось воспользоваться канистрами. Когда священник ушел, хозяйка открыла комнату пленниц и окропила телевизор, матрасы и стены. Захваченные врасплох пленницы растерялись. "Это святая вода, -- приговаривала хозяйка, махая рукой, -- она защитит, и с нами ничего не случится". Охранники крестились и, преклонив колени, приняли очистительный ливень с ангельским благоговением. Весь декабрь прошел в традиционных для антьокцев молитвах и шумном веселье, не прекращавшемся ни на минуту. Маруха решила, что будет лучше, если похитители даже не узнают о ее дне рождения: 9 декабря ей исполнялось пятьдесят три. Беатрис пообещала сохранить это в тайне, но накануне тюремщики обо всем узнали из телепрограммы, которую дети Марухи специально подготовили для матери. Ощутив причастность к семейной жизни на экране, охранники явно оживились. "Донья Маруха, -- заметил один из них, -- доктор Вильямисар выглядит молодцом, у него хорошее настроение, и он вас очень любит". Кто-то выразил надежду, что Маруха познакомит их с одной из своих дочерей и позволит с ней погулять. Но все же Маруха смотрела передачу, как мертвец созерцает с того света жизнь, в которой не может участвовать, и даже поговорить с живыми лишен возможности. На следующий день часов в одиннадцать утра дверь в комнату неожиданно открылась и хозяин с женой внесли бутылку местного шампанского, стаканы для всех и торт, покрытый сверху чем-то вроде зубной пасты. Сердечно поздравив Маруху, хозяева и охранники хором пропели "Happy birthday", после чего выпили и закусили. Противоречивые чувства вызвал в душе Марухи этот импровизированный праздник. 

Проснувшись 26 ноября, Хуан Витта узнал, что его освобождают по состоянию здоровья. Мелькнула страшная мысль, что это уловка, и общественности хотят предъявить первый труп. Когда через несколько часов охранник объявил, чтобы он приготовился к освобождению, Хуана охватила паника. "Конечно, мне хотелось умереть своей смертью, -- вспоминал он, -- но раз уж так распорядилась судьба, оставалось смириться". Ему приказали побриться и надеть чистое белье, что он и сделал, решив, что наряжается па свои похороны. Потом ему объяснили, как вести себя на свободе и особенно -- что говорить прессе, чтобы не навести полицию па след и не спровоцировать силовых акций. Сразу после полудня его прокатили в машине по закоулкам Медельина и без лишних церемоний высадили на углу одной из улиц. Оставшегося в одиночестве Хэро Бусса снова перевезли -- на этот раз в хороший квартал, рядом со школой аэробики для девушек. Хозяин квартиры, мулат, слыл гулякой и мотом. Его жена -- лет тридцати, на седьмом месяце беременности -- с самого утра занималась тем, что примеряла дорогие и вычурные украшения. Их маленький сын жил у бабушки, и Бусса разместили в детской, заполненной всевозможными механическими игрушками. Из оказанного приема Хэро сделал вывод, что надо настраиваться на длительное одиночное заключение. Хозяевам, похоже, понравился этот немец, взятый прямиком из старого фильма с Марлен Дитрих: около двух метров в высоту, метр в ширину, пятидесятилетний юноша с неиссякаемым чувством юмора и красочным испанским языком, сдобренным карибским жаргоном ею жены Кармен Сантьяго. К тому времени в качестве корреспондента немецких газет и радио в Латинской Америке Хэро побывал во многих переделках, включая военный переворот в Чили, где однажды провел бессонную ночь, ожидая расстрела. Теперь его, стреляного воробья, уже не могли удивить фольклорные особенности плена. А повод удивляться был, ибо в доме, куда эмиссар регулярно доставлял пачки ассигнаций, зачастую сидели на мели. Хозяева с такой поспешностью тратили деньги на праздники и вечеринки, что уже через несколько дней не на что было купить еду. Братья, сестры и близкие друзья хозяев веселились и пировали каждое воскресенье. Дом заполняли дети. Верзилу немца они сразу узнали и пришли в полный восторг, принимая его за актера из популярного телесериала. Не менее тридцати человек, непричастных к похищению и не скрывавших свои лица, просили у него фото или автограф, вместе с ним пили, ели и даже танцевали в том сумасшедшем доме, где он прожил до конца плена. Постепенно растущие долги не давали хозяевам покоя: чтобы прокормить пленника, приходилось закладывать телевизор, видеомагнитофон, проигрыватель или что-то еще. Шея, руки и уши хозяйки постепенно освобождались от драгоценностей, пока не оставалось ничего. Однажды утром хозяин разбудил Хэро, чтобы занять у него денег, поскольку родовые схватки жены застали его без сантима на оплату роддома. Хэро Бусс отдал ему свои последние пятьдесят тысяч песо. Его освободили 11 декабря, через пятнадцать дней после Хуана Витта. По этому случаю Буссу купили пару новых туфель, которые оказались малы: он носил сорок шестой, а самый большой размер, который с трудом удалось найти, был сорок четвертый. Еще ему купили брюки и футболку на два размера меньше обычного, поскольку он похудел на шестнадцать килограмм. Кроме того, вернули фотооборудование и сумку со спрятанными за подкладкой дневниками, а также пятьдесят тысяч песо, занятые на роды и еще пятнадцать тысяч, которые он одолжил ранее на оплату карточного долга. Предлагали дать еще, но Хэро отказался, попросив лишь об одном: устроить ему встречу с Пабло Эскобаром. Ответом было общее молчание. Все те же веселые гости, которые окружали его последнее время, вывезли Хэро из дома на частном автомобиле, долго катали по самым богатым кварталам Медельина, заметая следы, и наконец оставили за полквартала от редакции газеты "Коломбиано" с сумками на плечах и письмом, в котором Подлежащие Экстрадиции, отдавая должное заслугам журналиста в борьбе за права человека в Колумбии и других странах Латинской Америки, вновь выражали готовность явиться с повинной при условии, что они и их родственники получат юридические гарантии безопасности. Журналист до мозга костей, Хэро Бусс тут же достал фотокамеру и попросил первого встречного запечатлеть момент своего освобождения. О том, что они будут следующими, Диана и Асусена узнали по радио и со слов охранников. Правда, после стольких обещаний они никому не верили. На всякий случай, если вдруг освободят только одну из них, обе написали письма родственникам. Два дня прошли без изменений и новостей, но утром 13 декабря Диану разбудил чей-то шепот и необычное движение в доме. Предчувствуя скорое освобождение, она вскочила с постели и разбудила Асусену. Не дожидаясь распоряжений, обе начали собирать вещи. И Диана, и Асусена описали в своих дневниках этот драматический эпизод. Диана была в душе, когда один из охранников без обиняков объявил Асусене, чтобы она готовилась к отъезду. Она одна. В опубликованной вскоре после этих событий книге Асусена пишет об этом удивительно просто. "Донья Диана все еще принимала душ, а я вернулась в комнату и надела приготовленное на стуле белье. Выйдя из душа, Диана увидела меня, остановилась и спросила: 

-- Мы уезжаем, Асу? Ее глаза блестели надеждой. Я не могла говорить. Потом, опустив голову, глубоко вздохнула и ответила: 

-- Нет. Только я. 

-- Я так рада! -- воскликнула Диана. -- Я знала, что так и будет". В дневнике Диана записала: "В сердце кольнуло, но ей я сказала, что очень рада за нее и что она может ехать спокойно". Диана отдала Асусене заранее написанное письмо для Нидии, в котором просила ее провести Рождество с детьми. Асусена разрыдалась, Диана обняла ее, стараясь успокоить. Потом проводила подругу до машины, и они вновь обнялись. В последний раз сквозь стекло Асусена видела, как Диана махнула рукой на прощанье. Спустя час, в машине по пути в аэропорт Медельина, откуда Асусене предстояло вылететь в Боготу, она услышала по радио, как корреспондент спрашивает ее мужа, чем он занимался, когда узнал об освобождении супруги. Ответ прозвучал искренне: 

-- Я писал стихи, посвященные Асусене. Мечта супругов сбылась -- они вместе отметили 16 декабря, четвертую годовщину свадьбы. 

В это же время Ричард и Орландо, уставшие ночевать на полу вонючего застенка, убедили охранников перевести их в другое помещение. Их отвели в комнату, где раньше сидел закованный мулат, о котором больше никто ничего не слышал. К своему ужасу пленники обнаружили на кровати большие пятна крови -- свидетельства медленных пыток или избиений жертвы. Об освобождении коллег оба узнали из радио- и телепередач. Охранники уверяли, что следующими будут они. Ранним утром 17 декабря босс по кличке Старик, как потом оказалось, все тот же дон Пачо, навещавший Диану, без стука вошел в комнату Орландо и приказал: 

-- Оденьтесь поприличнее, вы уезжаете. Пленник успел только побриться и одеться, ему даже не дали времени найти и предупредить бродившего по дому Ричарда. Орландо снабдили заявлением для прессы, надели очки с закрашенными линзами, затем сам Старик совершил с ним ритуальную поездку по медельинским кварталам, дал пять тысяч песо на такси и высадил на небольшой площади, названия которой Орландо не запомнил, потому что плохо знал город. Был прохладный, солнечный понедельник, девять часов утра. Безуспешно останавливая занятые такси, Орландо не верил своим глазам и все время думал, что похитителям гораздо дешевле было убить его, чем отпускать живым на свободу. Из первого же автомата он позвонил жене. Лилиана как раз купала сына и подошла к телефону с мыльными руками. Она услышала чужой, спокойный голос: 

-- Малышка, это я. Думая, что это глупый розыгрыш, она хотела повесить трубку, но тут узнала голос мужа и вскрикнула: "Господи Боже мой!". Орландо очень спешил и успел только сообщить, что находится в Медельине, но к вечеру прилетит в Боготу. Остаток дня Лилиана, потеряв покой, переживала, что не сразу узнала его голос. Хуан Витта после освобождения рассказывал ей, что Орландо очень изменился в плену, что его трудно узнать, -- но она никак не предполагала, что это относится и к голосу мужа. Еще большее потрясение ожидало ее вечером в аэропорту, когда она пробилась сквозь толпу журналистов, и какой-то незнакомец вдруг поцеловал ее. Это был Орландо -- располневший и бледный после четырех месяцев плена, с черными, жесткими усами. Не сговариваясь, супруги загадали: как только встретятся, сразу заведут второго сына. "Вокруг было столько народу, что в первую ночь нам это не удалось, -- с улыбкой вспоминает Лилиана. -- На следующий день от волнения тоже ничего не получилось", И все же они с лихвой наверстали упущенное время: через девять месяцев после третьего дня свободы у них появился мальчик, а еще через год

-- двойня. 

Череда освобождений вселила надежду в сердца остальных пленников и их родственников, хотя Пачо Сантос по-прежнему считал, что лично ему все это не сулит ничего хорошего. Пабло Эскобар просто избавлялся от лишних проблем, мешавших лоббировать в Ассамблее проекты о помиловании и отмене экстрадиции, оставляя в руке трех тузов: дочь экс-президента, сына редактора главной газеты страны и свояченицу Луиса Карлоса Галана. Беатрис и Марине освобождения вернули надежду, но Маруха предпочитала не делать поспешных выводов. Она совсем пала духом, и наступавшее Рождество лишь усугубляло ее пессимизм. Маруха вообще не любила обязательных общих праздников: никогда не наряжала елки, не рассылала подарков и поздравительных открыток, а рождественские гулянья, когда все кругом поют, потому что им грустно, или плачут, потому что счастливы, и вовсе представлялись ей удручающим зрелищем. На Рождество майордомо с женой приготовили отвратительный ужин. Скрепя сердце, Беатрис и Марина решили принять в нем участие, а Маруха выпила двойную дозу снотворного и наутро ни о чем не жалела. В следующую среду еженедельная телепередача Алехандры была посвящена рождественскому вечеру в доме Нидии, куда пригласили всю семью Турбай во главе с экс-президентом, Альберто Вильямисара и других родственников Марухи. На переднем плане сидели дети -- оба сына Дианы и внук Марухи, сын Алехандры. Маруха не сдержала слез: когда в последний раз она видела внука, он едва лепетал, а теперь болтал вовсю. В конце передачи Вильямисар медленно и подробно рассказал о состоянии и ходе переговоров с похитителями. Впечатление от увиденного Маруха оценила одной фразой: "Все выглядело прекрасно и ужасно". После рассказа Вильямисара Марина воспрянула духом. В ней вдруг проснулись доброта и истинное благородство. Со сноровкой настоящего политика, которой раньше в ней не замечалось, она теперь жадно слушала и комментировала все новости. Проанализировав последние указы, Марина пришла к выводу, что шансы на освобождение как никогда велики. От этого она почувствовала себя значительно лучше и вопреки правилам заговорила в полный голос, оказавшийся красивым и приятным. Тридцать первого декабря Марина ждала с нетерпением. Дамарис принесла завтрак и объявила, что Новый год они встретят по всем правилам, с традиционным шампанским и свиным окороком. Услышав это, Маруха представила, какую печальную ночь ей предстоит провести вдали от семьи, и впала в отчаяние. Беатрис тоже предалась унынию. Настроение у обеих было далеко не праздничное. Но Марину новость привела в полный восторг, она не жалела слов, чтобы поднять настроение не только подругам, но и охранникам. 

-- Будем справедливы, -- говорила она Марухе и Беатрис. -- Они тоже оторваны от дома, так давайте позаботимся, чтобы все мы встретили праздник в приятной атмосфере. В ночь похищения Марине вместо ночных рубашек выдали три футболки, но пользовалась она только одной, а две другие хранила в мешочке. Позже, когда привезли Маруху и Беатрис, все три носили тюремную униформу: спортивные костюмы, которые стирали каждые пятнадцать дней. До вечера 31 декабря о футболках никто не вспоминал, но теперь Марину охватил новый порыв энтузиазма. "Есть предложение, -- обратилась она к подругам. -- Вот три наши ночные рубашки, давайте наденем их на счастье в новом году". 

-- Ну, дорогуша, какого цвета ты выбираешь? -- спросила она Маруху. Маруха ответила, что ей все равно. Тогда Марина сама решила, что подруге больше подойдет зеленая. Беатрис она отдала розовую, а себе оставила белую. Потом вытащила из мешка косметичку и предложила подкрасить друг друга. "Чтобы сегодня вечером мы выглядели неотразимо". Марухе хватило одного переодевания, и она съязвила: 

-- Рубашку я еще могу надеть, но краситься как ненормальная, в нашем-то положении? Нет, Марина, не буду. Марина пожала плечами. 

-- А я буду. В связи с отсутствием зеркала Марина вручила свою косметичку Беатрис, а сама уселась на кровати. Беатрис накладывала макияж при свете лампы, тщательно и со вкусом: немного румян, чтобы скрыть смертельную бледность кожи, яркие губы, тени на веки. Маруха и Беатрис даже удивились, сколько прелести сохранила Марина, всегда славившаяся очарованием и красотой. Беатрис ограничилась прической "конский хвост", которая делала ее похожей на скромную школьницу. В праздничную ночь Марина проявила все свое антьокское обаяние, заставив даже охранников разговаривать Богом данными им голосами обо всем что вздумается. Один майордомо, несмотря на выпитое, продолжал шептать. Осмелев от вина, Золотушный отважился подарить Беатрис мужской лосьон. "Для хорошего запаха в день освобождения, когда все будут вас обнимать". Скабрезный майордомо не удержался от грубого намека, что такой подарок -- знак тайной страсти. Беатрис ужаснулась: только подобного кошмара ей и не хватало. Кроме пленниц, в застолье участвовали майордомо, его жена и четверо дежурных охранников. У Беатрис словно ком застрял в горле. Ей передались тоска и скорбь Марухи, что, однако, не мешало восхищаться помолодевшей от макияжа и белой футболки Мариной, ее чарующими серебристыми волосами и обворожительным голосом. Как ни удивительно, но Марина заставила всех вокруг поверить, что счастлива. Она подшучивала, когда охранники задирали маски, чтобы выпить, или, изнывая от жары, время от времени просили пленниц отвернуться, чтобы глотнуть воздуха. Когда ровно в двенадцать завыли пожарные сирены и зазвенели колокола церквей, все обитатели крохотной комнаты сидели на кровати и матрасе, тесно прижавшись друг к другу, мокрые от жары, словно в кузне. По телевизору зазвучал национальный гимн. Маруха встала, заставив встать и всех остальных. Потом она подняла стакан яблочного вина и произнесла тост за мир в Колумбии. Праздник закончился через полчаса, когда иссякли бутылки, а на блюде лежали обглоданная свиная кость и остатки картофельного салата. Очередную смену охранников пленницы встретили с облегчением -- это были те же парни, что дежурили в первую ночь плена, и женщины уже знали, как вести себя с ними. Особенно обрадовалась Маруха, которая чувствовала себя неважно и была подавлена. С самого начала от страха у нее во всем теле начались блуждающие боли, заставлявшие застывать в неестественных позах. Позже из-за негуманных условий плена эти боли локализовались. Как-то в начале декабря ей на сутки запретили пользоваться туалетом в наказание за непослушание, а когда вновь разрешили, ничего уже не получалось. От этого начался хронический цистит, потом геморрой, мучивший ее до конца плена. Марина, научившаяся у мужа делать спортивный массаж, взялась в меру своих сил облегчить страдания Марухи. Хорошее настроение после Нового года еще не покинуло ее. Она выглядела оптимисткой, рассказывала анекдоты, словом, жила. Упоминание ее имени и фотография в телевизионной компании, развернутой в поддержку похищенных, вернули Марине ощущение надежды и радости. Она вновь почувствовала, что жива, что существует. В начале телекампании о ней вспоминали часто, но в один прекрасный день забыли без всяких причин. Маруха и Беатрис так и не решились объяснить Марине, что, скорее всего, все считали ее умершей, и никто не знал, что она жива. День 31 декабря был важной датой, принятой Беатрис за крайний срок освобождения. Разочарование оказалось столь велико, что подруги по плену растерялись. Марина боялась даже смотреть в сторону Беатрис, нервничала и плакала, дошло до того, что обе перестали замечать друг друга в пределах крохотного туалета. Обстановка становилась невыносимой. Любимым развлечением пленниц были бесконечные часы после душа, когда медленными движениями они натирали ноги увлажняющими кремами -- охрана поставляла их в таких количествах, что можно было не экономить. Вдруг однажды Беатрис заметила, что крем кончается. 

-- Что будем делать, когда он кончится совсем? -- спросила она Маруху. 

-- Попросим -- привезут еще, -- невозмутимо ответила Маруха и добавила с еще большим безразличием: -- А может нет -- там будет видно... 

-- Прекрати разговаривать со мной в таком тоне! -- закричала Беатрис с неожиданной злостью. -- Я оказалась здесь из-за тебя! Вспышка была неизбежна. Наружу выплеснулось все, что накопилось за долгие часы страданий и ночных кошмаров. Удивительно, что это не случилось раньше и в более резкой форме. Беатрис дошла до последней черты, у нее не осталось сил сдерживать злость и терпеть лишения. Это было наименьшее зло из того, что рано или поздно должно было случиться: безобидная, неосторожная фраза вызвала ярость, долгое время подавляемую страхом. Впрочем, охранники думали иначе и, опасаясь серьезной ссоры, пригрозили запереть Беатрис и Маруху в разных комнатах. Угроза отрезвила: обе узницы все еще боялись стать жертвами сексуальной агрессии. Они верили, что пока все вместе, охранники вряд ли решатся на насилие, но расселение очень пугало. Охранники, правда, всегда дежурили парами, не слишком ладили между собой и, возможно, следили друг за другом, чтобы не допустить нарушений внутреннего распорядка и избежать серьезных инцидентов с пленницами. Тем не менее нравы охранников порождали нездоровую атмосферу в комнате. В декабре дежурные принесли видеомагнитофон и стали крутить фильмы, полные эротики, а порой и порнографии. В комнате царило неприкрытое напряжение. Хуже всего, что, пользуясь туалетом, пленницам приходилось оставлять дверь полуоткрытой, и они не раз замечали, как охранник подсматривает. Один, который упорно придерживал дверь рукой, чтобы она не закрылась, чуть не остался без пальцев, когда Беатрис умышленно резко ее захлопнула. Еще один непристойный спектакль начинался во время дежурства двух гомосексуалистов из нового отряда, которые с неизменным возбуждением демонстрировали свои порочные ужимки. Обстановку усугубляло и повышенное внимание Золотушного к малейшему жесту Беатрис, подаренный им лосьон и неуместное замечание майордомо. Гнетущую атмосферу плена довершали рассказы охранников об изнасиловании незнакомых женщин, свидетельствовавшие об извращенном отношении к эротике и склонности к садизму. По настоянию Марухи и Марины 12 января около полуночи майордомо привез Беатрис врача. Это был хорошо одетый и воспитанный молодой человек в маске из желтого шелка, гармонировавшей с его внешностью. В его огромной сумке-бауле из тонкой кожи лежали фонендоскоп, прибор для измерения давления, аккумуляторный электрокардиограф, портативная лаборатория для домашних анализов и другие предметы экстренной помощи. Он тщательно обследовал не только Беатрис, но и остальных пленниц, сделав в своей портативной лаборатории экспресс-анализы мочи и крови. Осматривая Маруху, врач прошептал ей на ухо: "Мне очень стыдно, что я вынужден делать это в таких условиях. Признаюсь, меня заставили. Я был другом и горячим поклонником Луиса Карлоса Галана, голосовал за него. Вы не заслуживаете таких страданий, постарайтесь выдержать. Вам нужен полный покой". Маруха оценила совет, но не могла не удивиться эластичной морали доктора. Свое признание он слово в слово повторил и Беатрис. Обеим узницам врач поставил диагноз -- глубокий стресс с начальной стадией дистрофии -- и велел усилить и сбалансировать питание. Обнаружив у Марухи проблемы с пищеварением и легочную инфекцию, он на всякий случай прописал ей лечение на основе вазатона, мочегонное и успокоительные таблетки. Беатрис врач выписал слабительное, чтобы успокоить язву желудка. Марине, которая проходила обследование раньше, врач лишь посоветовал более внимательно относиться к своему здоровью, заметив, что она не слишком прислушивается к его советам. Всем трем предписывались прогулки быстрым шагом не менее часа в день. С того дня каждой пленнице выдавали коробочку с двадцатью успокоительными таблетками, которые они должны были принимать по одной трижды в день -- утром, днем и вечером. В крайнем случае вместо таблетки можно было выпить сильнодействующее снотворное, позволявшее не думать об ужасах плена. Четверти таблетки хватало, чтобы впасть в забытье, не досчитав и до четырех. Теперь около часа ночи пленниц выводили на прогулку по темному двору под бдительным оком охранников, под дулами автоматов, снятых с предохранителей. После первого же круга у пленниц закружилась голова, Марухе даже пришлось держаться за стену, чтобы не упасть. Но постепенно с помощью охранников и иногда Дамарис они привыкли. Через две недели Маруха уже отсчитывала быстрым шагом тысячу кругов -- почти два километра. Настроение пленниц и атмосфера в комнате улучшились. Кроме комнаты, двор стал единственным местом в доме, которое знали заложницы. Несмотря на то, что прогулки проходили в потемках, светлыми ночами им удавалось разглядеть огромную полуразрушенную мойку, развешенное на веревках белье, кучу сломанных ящиков и ненужной утвари. Над навесом мойки виднелся второй этаж и единственное запертое окно с пыльными стеклами, оклеенными старой газетой. Пленницы догадались, что именно там спят свободные от дежурства охранники. Одна дверь со двора вела на кухню, вторая 

-- в комнату заложниц; была еще калитка, сбитая из старых досок, не доходивших до земли. Врата в мир. Позже женщины узнали, что эти "врата" ведут в тихий скотный дворик, где пасутся пасхальные овечки и вездесущие куры. Казалось, так просто: открыть калитку и бежать -- если бы не немецкая овчарка неподкупного вида. Со временем Марухе как-то удалось с ней подружиться, по крайней мере, собака не лаяла, когда ее пытались погладить. 

После освобождения Асусены Диана осталась одна. Она смотрела телевизор, слушала радио, иногда читала газеты, причем с большим интересом, чем раньше, но узнавать новости и не иметь возможности их с кем-нибудь обсудить оказалось хуже, чем вообще ничего не знать. Охранники относились к ней хорошо, даже старались угодить. Но в дневнике она писала: "Не могу и не хочу описывать боль, тревогу и постоянный страх, которые не покидают меня". Причина опасаться за свою жизнь заключалась, прежде всего, в постоянной угрозе нападения полиции. Разговоры об освобождении сводились к назойливой фразе: "Уже скоро". Пугала мысль, что эта тактика бесконечных обещаний продлится до начала работы Конституционной Ассамблеи и принятия конкретных решений по экстрадиции и амнистии. Дон Пачо, который раньше проводил с ней долгие часы, беседуя и рассказывая о новостях, приезжал все реже. Без всяких объяснений ее перестали снабжать газетами. В скудных новостях и даже телесериалах отражался ритм жизни страны, парализованной приближением Нового года. Целый месяц ее кормили обещаниями личной встречи с Пабло Эскобаром. Диана тщательно продумала, как вести себя, что и каким тоном говорить, чтобы склонить его к переговорам. Но эти планы все время откладывались, порождая ощущение крайнего уныния. Преодолеть кошмар плена Диане помогал образ матери, от которой она унаследовала кроткий нрав, неистребимую веру и мимолетные мечты о счастье. Прекрасное взаимопонимание матери с дочерью в черные месяцы плена дошло до чудес ясновидения. Каждое слово Нидии, произнесенное по радио или телевидению, каждый ее жест, необычная интонация служили своеобразным посланием Диане в мрачный застенок. "Она всегда была моим ангелом-хранителем", -- писала Диана, веря, что несмотря на неудачи, окончательный успех зависит от молитв и усилий матери. Эта вера так вдохновляла, что Диана убедила себя: ее освободят в рождественскую ночь. Окрыленная надеждой, она с удовольствием приняла участие в устроенном для нее хозяевами дома празднике с жареным мясом в глиняных горшочках, звуками сальсы, водкой, хлопушками и разноцветными шариками. Этот праздник она восприняла как прощанье. Даже разложила на кровати собранный еще в ноябре чемодан, чтобы не тратить время, когда за ней придут. Ночь выдалась холодной, ветер, как стая волков, завывал среди деревьев, но пленница и в этом видела предвестие лучших времен. Когда детям стали раздавать подарки, она вспомнила о своих и убедила себя, что увидит их уже завтра вечером. Эта уверенность окрепла, когда охранники подарили ей кожаную куртку на подкладке, как будто специально для непогоды. Диана знала, что мать, как всегда, ждет ее к ужину, повесив на двери венок из омелы с надписью "Добро пожаловать!" Именно так все и было на самом деле. Совершенно уверенная, что ее вот-вот освободят, Диана не спала до тех пор, пока па горизонте не погасли праздничные огни и новый рассвет не забрезжил неизвестностью. В следующую среду, сидя в одиночестве перед телевизором и перещелкивая каналы, Диана вдруг узнала на экране маленького сына Алехандры Урибе. Шла программа "Энфоке", посвященная Рождеству. Диана удивилась еще больше, когда поняла, что показывают рождественский праздник, устроить который она просила мать в письме, переданном с Асусеной. Здесь были родственники Марухи и Беатрис и семья Турбай в полном составе: сын и дочь Дианы, ее братья, в центре -- отец, грузный и подавленный. "Сейчас нам не до праздников, -- сказала Нидия, -- но я решила выполнить желание Дианы, буквально за час нарядила елку и устроила ясли в камине". Несмотря на стремление собравшихся сделать все, чтобы этот вечер не вызвал у заложниц ощущения горечи, в нем было гораздо больше скорби, чем праздника. Нидия, искренне верившая, что Диану освободят к Рождеству, прикрепила к двери рождественские украшения с позолоченной надписью "Добро пожаловать, дочка!". "Признаюсь, я так страдала, что в этот день не могу быть с вами, -- записала Диана в дневнике. 

-- В то же время счастьем было увидеть всех вместе, почувствовать, что вы рядом. Это придало мне сил". Порадовала быстро повзрослевшая Мария Каролина, настораживала нелюдимость Мигелито, с тревогой Диана вспомнила, что он до сих пор не прошел конфирмации; огорчил удрученный вид отца и очень растрогало, что мать не забыла и для нее положить подарок в ясли и прикрепить приветствие на двери. Вместо того, чтобы после рождественских разочарований и несбывшихся надежд впасть в депрессию, Диана ощутила приступ бунта против правительства. В ноябре она почти обрадовалась указу 2047, породившему столько надежд. Тогда Диана приветствовала деятельность Гидо Парры, усилия Почетных граждан и намерения Конституционной Ассамблеи скорректировать политику подчинения правосудию. Крах рождественских надежд переполнил чашу терпения. Возмущенная Диана спрашивала себя, почему правительство не найдет такой способ диалога, который бы не вызывал ответного давления в форме этих абсурдных похищений. Совершенно ясно, насколько труднее действовать правительству теперь, в условиях шантажа. "Я рассуждаю как Турбай, -- писала она, -- и мне непонятно, почему же все вдруг стало с ног на голову?" Почему правительство так пассивно реагирует на все происки похитителей? Почему нельзя более энергично потребовать от них сдаться, ведь по отношению к ним уже выработана определенная политика и удовлетворены их разумные требования? "Чем дольше медлит правительство, тем уютнее чувствуют себя преступники, выигрывая время и сохраняя в своих руках мощное средство давления на власть", -- писала Диана. Ей начинало казаться, что посреднические усилия из добродетели превратились в подобие шахматной партии, где каждый двигает свои фигуры, следя, кто раньше поставит мат. "Выходит, я здесь просто пешка? -- спрашивала себя Диана и сама же отвечала с уверенностью: -- Меня не покидает мысль, что все мы -- отработанный материал". Недобрым словом поминает она и уже прекратившую свое существование группу Почетных граждан: "Они начали с высоких, гуманных целей, а кончили оказанием услуг Подлежащим Экстрадиции". 

В конце января в комнату Пачо Сантоса вбежал сдающий смену охранник. 

-- Все, конец! Начинают убивать заложников. По его словам, речь идет о мести за смерть братьей Приско. Заявление уже готово, его обнародуют через несколько часов. Первая -- Марина Монтойя, потом по очереди через каждые три дня: Ричард Бесерра, Беатрис, Маруха и Диана. 

-- Вы -- последний, -- успокоил охранник, -- так что можете не волноваться, наше правительство больше двух трупов не выдержит. Пачо охватил ужас: легко было подсчитать, что если верить охраннику, ему осталось жить восемнадцать дней. Недолго думая, он решил без всяких черновиков написать жене и детям письмо; шесть страниц школьной тетради были заполнены его привычно мелким, но более разборчивым почерком, каждую букву Пачо выводил отдельно, словно печатал, мысли излагал четко и уверенно, понимая, что это не просто прощальное письмо, а завещание. "Я хочу одного: чтобы эта драма закончилась как можно быстрее, неважно чем, лишь бы все мы наконец успокоились", -- так начиналось письмо. Потом Пачо написал, как бесконечно благодарен Марии Виктории, рядом с которой стал настоящим человеком, гражданином, отцом; он сожалел только о том, что слишком много времени уделял журналистской работе, а не дому. "Эти угрызения совести я уношу в могилу". Что касается детей, совсем еще малюток, он верил, что оставляет их в надежных руках. "Расскажи им обо мне, когда придет время, когда они смогут понять, что произошло, и без лишнего драматизма воспримут всю бессмысленность моих страданий и смерти". Пачо благодарил отца за все, что тот сделал для него, умоляя его "привести в порядок все дела прежде, чем присоединиться ко мне, чтобы не перекладывать эти заботы на плечи детей в канун надвигающейся трагедии". Здесь он коснулся "скучной, но важной для будущего" части своего послания: материального благополучия детей и объединения семьи вокруг "Тьемпо", Первое зависело в основном от страховки, оформленной газетой на его жену и детей. "Прошу тебя, потребуй все, что нам положено, это, по крайней мере, как-то оправдает мои жертвы ради газеты". Что касается будущего газеты, ее профессиональных, коммерческих и политических перспектив, Пачо к первую очередь беспокоили внутреннее сутяжничество и распри, свойственные многочисленной семье. "После стольких страданий будет жаль, если "Тьемпо" развалится на части или попадет в чужие руки". В конце письма Пачо еще раз поблагодарил Мариаве за радостные воспоминания о счастливо прожитых днях. Взяв письмо, охранник заверил с пониманием: 

-- Не волнуйся, папаша, я позабочусь, чтобы оно дошло. На самом деле у Пачо Сантоса уже не было в запасе тех восемнадцати дней, на которые он рассчитывал; ему оставалось жить всего несколько часов. В списке он значился первым, а приказ об уничтожении был отдан днем раньше. По счастливой случайности об этом в последний момент узнала от кого-то Марта Ньевес Очоа. Она написала Эскобару, умоляя пощадить Пачо, чтобы не взбудоражить его смертью всю страну. Неизвестно, получил ли это письмо Эскобар, но факт остается фактом: приказ в отношении Пачо исчез навсегда, а вместо него был вынесен смертный приговор Марине Монтойя. 

Марина, видимо, предчувствовала это еще в начале января. Без видимых причин она старалась выходить на прогулку только под охраной Монаха, ее давнего приятеля, вернувшегося с первой сменой в начале года. После телетрансляций они выходили на час, потом появлялись Маруха и Беатрис со своими охранниками. Однажды Марина вернулась с прогулки, дрожа от страха: ей привиделся человек в черной одежде и черной маске, который наблюдал за ней из темноты мойки. Вначале Маруха и Беатрис приняли этот рассказ за очередную галлюцинацию и не придали ему значения. Той же ночью они убедились, что в темноте за мойкой невозможно разглядеть человека в черном. К тому же это мог быть только свой, иначе бы насторожилась овчарка, лаявшая на собственную тень. Монах тоже считал, что все это Марине просто показалось. Однако через два-три дня Марина вновь вернулась с прогулки в панике. Человек в черном опять долго и пугающе пристально наблюдал за ней, уже не таясь. На этот раз было полнолуние и весь двор заливал фантастически-зеленоватый свет. Слушавший рассказ Монах пытался доказать, что все это ерунда, но говорил как-то путанно, что окончательно сбило с толку Маруху и Беатрис. После той ночи Марина больше не гуляла. Зато драматизм ее рассказов, в которых переплетались фантазия и реальность, оказался настолько велик, что Маруха как-то ночью, открыв глаза, при свете ночника увидела, что Монах сидит как всегда на корточках, но его маска превратилась в череп. Маруха испугалась бы меньше, если б не связала свое видение с приближающейся годовщиной смерти матери 23 января. Остаток недели Марина не поднималась с постели, страдая от застарелой и, казалось, забытой травмы позвоночника. Как в первые дни, сознание ее помутнело. Маруха и Беатрис вовсю ухаживали за потерявшей ощущение реальности подругой. Почти волоком они водили ее в туалет. Кормили и поили с ложечки, подкладывали под спину подушку, чтобы она могла смотреть телевизор с кровати. С Мариной нянчились вполне искренне и с любовью, а в ответ слышали только упреки. 

-- Вы видите, как я больна, но вам все равно, -- стыдила их Марина. -- А я столько для вас сделала... Порой терзавшая ее беспомощность становилась еще сильнее. Единственной отдушиной в период этого кризиса оставались неистовые молитвы, которые Марина шептала часами без устали, да трепетная забота о ногтях. Спустя несколько дней ей надоело и это, и, бессильно вытянувшись на кровати, Марина выдохнула: 

-- А... пусть будет так, как угодно Богу. Вечером 22 января прибыл уже знакомый Доктор. Поговорив с охраной, он внимательно выслушал рассказ Марухи и Беатрис о здоровье Марины. Потом подсел к ней на край кровати. Разговор, видимо, шел серьезный и секретный, они говорили так тихо, что не удалось разобрать ни слова. Когда Доктор покидал комнату, его настроение улучшилось и он пообещал вскоре вернуться. Съежившись на кровати, Марина время от времени плакала. Маруха попыталась ее утешить, но она, жестом поблагодарив подругу, попросила не вмешиваться и только пожала ей руку окоченевшей ладонью, как делала при всяких приступах тоски. Такая же нежность досталась и Беатрис, пользовавшейся расположением Марины. Поддерживать силы Марине помогала лишь полировка ногтей. В среду, 23 января, в десять тридцать вечера женщины расселись у телевизора, чтобы посмотреть программу "Энфоке", и приготовились ловить каждое необычное слово, каждую семейную шутку, непредвиденный жест, мельчайшие неточности в тексте песни, за которыми могли скрываться шифрованные сообщения. Но времени на все это у них уже не осталось. Едва зазвучала музыкальная заставка, как дверь открылась, и в комнату в неурочное время вошел свободный в ту ночь от дежурства Монах. 

-- Пришли за бабушкой, ее переводят в другое место. Слова прозвучали как настойчивое приглашение. Лежавшая на кровати Марина превратилась в мраморное изваяние с побледневшими губами и взъерошенной прической. Монах обратился к ней, как любящий внук: 

-- Собирайтесь, бабуля. У вас пять минут. Он хотел помочь Марине подняться, но она только открывала рот, не в силах произнести ни звука. Правда, с кровати Марина встала без посторонней помощи, достала мешок со своими вещами и, как привидение, почти не касаясь пола, проплыла в душ. Маруха вплотную подошла к Монаху и бесстрашно спросила: 

-- Вы ее убьете? Монах поморщился: 

-- Об этом не спрашивают. Но тут же опомнился и добавил: 

-- Я же сказал: ее переводят в более удобное место. Даю слово. Маруха попыталась любой ценой помешать увезти Марину. Поскольку никого из начальства на месте не оказалось, что само по себе выглядело странно для столь важного дела, Маруха потребовала позвонить кому-нибудь от ее имени. В этот момент в комнату вошел второй охранник. Не говоря ни слова, он отключил телевизор и радиоприемник -- последние радости выносили из комнаты. Маруха настаивала, чтобы им позволили хотя бы досмотреть передачу. Ее поддержала Беатрис, но все было тщетно. Охранники удалились с телевизором и приемником, предупредив Марину, что вернутся за ней через пять минут. Оставшись одни, Маруха и Беатрис не знали, что и думать, кому верить, и не могли понять, как эти странные события отразятся на их собственной судьбе. В ванной Марина провела значительно дольше пяти минут. Когда она вернулась в комнату, на ней был розовый спортивный костюм, коричневые мужские носки и туфли, в которых ее похитили. Костюм был выстиран и только что выглажен. Позеленевшие от сырости туфли выглядели слишком большими -- за четыре мучительных месяца ноги Марины усохли на два размера. Бледное лицо покрывал холодный пот, но она все еще сохраняла крупицу надежды. 

-- Как знать, может, меня освободят! Какая бы судьба ни была уготована Марине, Маруха и Беатрис, не сговариваясь, решили, что ложь будет выглядеть по-христиански. 

-- Я в этом уверена, -- сказала Беатрис. 

-- Так и будет, -- повторила Маруха и впервые широко улыбнулась: -- Это прекрасно! Реакция Марины удивила. Полушутя-полусерьезно она спросила подруг, что бы они хотели передать домашним. Женщины импровизировали как могли. Марина с еле заметной иронией попросила Беатрис одолжить ей мужской лосьон, подаренный Золотушным на Новый год. Беатрис протянула лосьон, и Марина с удивительной элегантностью смочила им за ушами. Потом наугад, без зеркала, чуть коснулась пальцами седеющих поблекших волос, всем своим видом показывая, что полностью готова ступить навстречу свободе и счастью. На самом деле она находилась на грани обморока. Пока за ней не пришли, она попросила у Марухи сигарету и села на кровать. Курила Марина медленно, глубоко затягиваясь и миллиметр за миллиметром оглядывая нищий притон, где ей не досталось ни капли сочувствия и где ей не позволяли даже умереть на своей кровати. Чтобы не расплакаться, Беатрис вполне серьезно повторила Марине все, что хотела передать родственникам: "Появится возможность увидеть мужа и детей -- скажи им, что у меня все хорошо и что я их люблю". Но Марина уже уходила в иной мир. 

-- Об этом не проси. Я знаю, что такой возможности у меня не будет, -- ответила она, не глядя на подругу. Маруха принесла Марине стакан воды и две таблетки снотворного, которых хватало, чтобы проспать три дня. Пришлось придержать стакан, потому что у Марины сильно дрожали руки и она не могла поднести его к губам. На мгновение их взгляды встретились, но и этого хватило, чтобы в глубине блестевших глаз подруги Маруха прочитала: Марина все понимает. Она никогда не забывала, кто она, какие долги за ней числятся, и догадывалась, куда ее увозят, а последним в своей жизни подругам просто подыгрывала в благодарность за их сострадание. Марине принесли новую маску из розовой шерсти в тон костюму. Перед тем как надеть ее, она обняла и поцеловала Маруху. В ответ Маруха перекрестила подругу и прошептала: "Держись". Обнимая и целуя Беатрис, Марина благословила ее: "Храни тебя Бог". Верная своей роли Беатрис продолжала игру: