Общественное движение в России при Николае I

ОТЧЕТ

о выполнении практических заданий

(Реферат)

по курсу



Отечественная история

ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ ПРИ НИКОЛАЕ I




СОДЕРЖЕНИЕ



стр.

ВВЕДЕНИЕ

3

1. Кружки и публицистические выступления передовой интеллигенции в 30-х годах

3

1.1 Политическая поэзия как средство революционной агитации

3

1.2 Кружок студентов Критских

4

1.3 «Литературное общество 11-го нумера»

6

1.4 Сунгуровское общество

7

1.5 Студенческий кружок А.И. Герцена и Н. П. Огарева

8

1.6 Кружек Н. В. Станкевича

10

1.7 «Философические письма» П. Я. Чаадаева

11

2. Основные тенденции в общественном движении 40-х годов XIX в

13

2.1 Формирование революционно-демократического направления

13

2.2 Деятельность Белинского и Герцена в 40-е годы

13

2.3 Славянофилы и их противники

15

2.4 Общественное движение в России и революция 1848 г.

18





ЗАКЛЮЧЕНИЕ

21

СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

22


ВВЕДЕНИЕ

Пример декабристов, выступивших на открытую схватку с самодержавием, несмотря на их поражение, стал мощным стимулом для дальнейшего развития русской революционной мысли. «С высоты своей виселицы эти люди пробудили душу у нового поколения; повязка спала с глаз». Эти слова принадлежат Александру Герцену — человеку, который своей деятельностью с наибольшей полнотой воплотил преемственность, непрерывность революционного процесса в России.

Герцен, как и декабристы, принадлежал к дворянским революционерам. Но эпоха 30—40-х голов XIX в. была тем временем, когда поколение, разбуженное декабристами, преодолевая классовую ограниченность их идеологии, переосмысливая их исторический опыт, закладывало основы для наступления следующего, буржуазно-демократического этапа русского революционного движения. Шла глубокая внутренняя идеологическая подготовка новых революционных выступлений. Но и в организационном отношении это был переходный этап поисков и неудач, не давший, за редким исключением, сколько-нибудь крупных центров, способных совместить теоретические искания с замыслами активного политического действия. 30-е и особенно 40-е годы XIX в. были началом мучительных поисков правильной революционной теории, которые привели в итоге русскую революционную интеллигенцию к марксизму. Осознание роли народа в истории вело к признанию необходимости привлечения народных масс к решению исторических задач, стоящих перед Россией. Именно это становится в данный период ведущей идеей русского революционного движения.



1. Кружки и публицистические выступления передовой интеллигенции в 30-х годах



1.1 Политическая поэзия как средство революционной агитации



С разгромом декабристов было полностью покончено с созданными ими тайными революционными организациями. Но идеи, вдохновлявшие  их на  подвиг,  продолжали жить в умах передовых людей России. Влияние этих идеи сказывалось, в частности, в поэтическом творчестве молодого А. С. Пушкина. Вольнолюбивые стихи Пушкина становились средством антиправительственной агитации. У многих молодых людей — студентов, офицеров, мелких чиновников — жандармы находили тогда списки стихов, являвшихся подражанием пушкинской оде  «Вольность».

Отзвуком только что подавленного революционного выступления и в то же время смелым и страстным призывом к борьбе явилась поэзия Александра Полежаева, сына крепостной крестьянки, блестяще окончившего в 1826 г. Московский университет. Особой остротой отличалась его поэма «Сашка», по форме напоминавшая «Евгения Онегина», но по существу противопоставлявшая пушкинскому герою нового героя, бросающего вызов всякого рода гнету, всем ненавистным общественным установлениям окружающей его жизни. Угнанный царем в солдатчину, Полежаев продолжал эту идейную линию в своем творчестве, заканчивая «в поэзии первую, неудавшуюся битву свободы с самодержавием».

Наряду с распространением политических стихотворений к концу 20-х годов вырабатываются новые, более действенные формы политической агитации — появляются прокламации, так называемые «возмутительные письма», листовки, обращенные к народу. Они имели хождение даже среди крестьян и солдат провинциальных гарнизонов. При всем разнообразии оттенков содержащихся в них социальных и политических идей эти агитационные документы призывали к вооруженной борьбе с крепостниками. Исходили они иногда от отдельных лиц. В 1827 г. во Владимире чиновник Петр Осинин задумал организовать «Благоуспешно человеколюбивое общество», которое должно было «всемерно стараться об искоренении в России императорской фамилии и свойственников ее». В том же 1827 г. возник тайный офицерский кружок в Оренбурге, ставивший перед собой задачу реализации политической программы декабристов, но при широкой пропаганде революционных идей среди солдат, казаков и «простого парода».



1.2 Кружок студентов Критских



О проникновении декабристских идей в среду молодежи, о ее стремлении критически освоить опыт декабристов свидетельствует кружок студентов Критских. Студенчество, ряды которого   все   больше пополнялись разночинцами, с  восторгом воспринимали подцензурную политическую поэзию. Расправа над декабристами возбудила оппозиционные настроения части студенчества, усилила его патриотическую активность. В разносословной среде студенческой молодежи зрели новые революционные замыслы. Лучшие ее представители рассматривали себя прямыми продолжателями дела декабристов. Именно так понимала свое назначение и большая группа молодежи, объединившаяся вокруг трех братьев Критских, сыновей мелкого чиновника, воспитанников Московского университета. Кроме 6 участников этого кружка, к следствию по обвинению в «вольномыслии» было привлечено еще 13 лиц, знакомых с Критскими.

Кружок начал складываться в 1826 г. под непосредственным впечатлением от расправы над декабристами. «Погибель преступников 14 декабря родила в нем негодование»,—говорится в материалах следствия о побудительных причинах революционной деятельности Петра Критского. При этом подчеркивалось, что «любовь к независимости и отвращение к монархическому правлению возбудились в нем наиболее от чтения творений Пушкина и Рылеева».

Кружок Критских воспринял политическую программу декабристов, поставив своей целью «изыскивать средства для преобразования государства, ввести конституционное правление». Участники кружка говорили о необходимости цареубийства и вооруженного переворота, но в отличие от декабристов осуществление революционных преобразований они считали возможным лишь при активном участии народа. Отсюда вытекала программа их практической деятельности — сначала пропаганда для привлечения новых членов тайной организации, а в дальнейшем — агитация в массах. Особое значение придавалось при этом пропаганде среди солдат Московского гарнизона. Для распространения среди офицеров и студентов один из участников кружка Николай Лушников написал весной 1827 г. стихотворения «Друзья, не русский нами правит», «Мечта» и «Песнь русского», проникнутые революционно-патриотическими идеями.

В кружке обсуждались планы создания типографии для печатания листовок с обращением к народу, выдвигалась идея создания нелегального журнала. В годовщину коронации Николая 1 — 22 августа 1827 г.—предполагалось положить у памятника Минину и Пожарскому на Красной площади прокламацию, обличающую преступления царизма перед русским народом. Наивно преувеличивая роль своего кружка, шестеро молодых людей мечтали сделать его руководителем кумира революционной молодежи А. С. Пушкина и привлечь к участию в создаваемом обществе опального генерала А. П. Ермолова.

В результате провокации и крайней опрометчивости действий его участников кружок был разгромлен в самом начале своей деятельности. В ночь на 15 августа были арестованы Лушников и трое братьев Критских, а затем и двое остальных участников кружка. Замыслы кружка Критских стали для Николая I грозным напоминанием о 14 декабря. Без суда, по его личному распоряжению все шесть участников кружка были заключены бессрочно в крепостные казематы. Судьба их была трагической. Василий Критский умер в 1831 г. в Шлиссельбургской крепости. Михаил, переведенный в 1835 г. рядовым на Кавказ, был вскоре убит в сражении. Петр Критский и Лушников в 1834 г. были переведены в арестантские роты. Многолетнему тюремному  заключению подверглись их товарищи – Попов и Тюрин.

Расправа, учиненная над участниками кружка Критских, не внесла «успокоения» в студенческую среду. Преемственность не угасавшего в стенах Московского университета антиправительственного направления вызывала в Николае I нескрываемый страх и ненависть. Он требовал от шефа жандармов особенно тщательно прослеживать связи «преступников» с их живыми и мертвыми «друзьями» (декабристами). Продолжавшие поступать от тайных осведомителей донесения позволяли Бенкендорфу считать Московский университет «очагом заразы», откуда «распространяются по стране запрещенные стихи Рылеева и Пушкина...»

Современники единодушно отмечали исключительный энтузиазм, который вызвали среди передовой русской молодежи революционные события 1830—1831 гг. Особенно сильное впечатление произвело польское восстание. По словам одного из студентов Московского университета тех лет, войну царизма в Польше считали «несправедливою, варварскою и жестокою: в поляках видели страдальцев за родину, а в правительстве нашем — жестоких тиранов, деспотов». Расправа с восставшей Польшей воспринималась как проявление того же деспотизма, который давил русский народ. Враг был общим, и потому так велики были симпатии к восставшим полякам, так тесно соприкасались идейно и организационно русские студенческие кружки с революционно настроенными польскими студентами.

В эти мрачные годы николаевской реакции, когда в России еще не существовало объективных условий для широкой революционной борьбы, в дружеских кружках единомышленников вызревали элементы революционно-демократической идеологии.



1.3 «Литературное общество 11-го нумера»



Одним из таких кружков было студенческое содружество, сложившееся вокруг молодого Белинского.

Рассмотрев  и  утвердив   донесение  экзаменаторов, правление Московского императорского университета 30 сентября 1829 г. признало Виссариона Григорьевича Белинского «достойным к слушанию профессорских лекций...».Университетское начальство не могло, конечно, предполагать, что 11-я комната студенческого общежития, в которой был поселен казеннокоштный студент словесного отделения Московского университета Белинский, станет вскоре одним из центров идейной жизни московского студенчества. Предшественник «полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении», сын штаб-лекаря В. Г. Белинский провел свое детство в тяжелых материальных и нравственных условиях. Сначала уездное училище, затем с 1825 по 1828 г. учеба в Пензенской гимназии завершили его первоначальное образованно. Уже в гимназии Белинский обнаружил страстную любовь к литературе. В поэзии Пушкина и Рылеева он находил мысли и чувства, глубоко созвучные его собственным устремлениям. Суровая и полная лишений жизнь в годы учёбы в гимназии, тесное общение с представителями складывающейся новой разночинской интеллигенции — семинаристами — вот те условия и та среда, в которых развивались философские и литературные интересы Белинского, закладывалась основа его демократической идеологии. Юношу Белинского отличали самостоятельность мысли, критическое и вдумчивое отношение к той массе идей, которые он черпал из чтения журналов, из знакомства с философской и политической жизнью Запада. В 17 лет, приняв решение поступить в Московский университет, он оставляет гимназию.

27 сентября 1832 г. Белинский был исключен из университета с позорной для ее авторов формулировкой: «По ограниченности способностей». Это был акт политической расправы с опасным студентом, уже давно бывшим на учете у начальства за деятельное участие в общественной жизни университета.

Студенческие кружки в Московском университете отнюдь не были изолированными организациями. Это со всей очевидностью подтверждается взаимоотношениями членов «Литературного общества 11-го нумера» с революционно настроенными студентами-поляками.

Связующим звеном между «Литературным обществом 11-го нумера» и польской революционной молодежью был участник общества И. С. Савинич. Через него в 1831 г. с Белинским сблизился поляк, студент первого курса словесного отделения Фаддей Заблоцкий. Совместно с Заблоцким Савинич учредил тайное польское «Общество любителей отечественной словесности», установив связи с пленными польскими офицерами и студентом-медиком Гаспаром Шенявским. Арест Шенявского по обвинению «в намерении учинить побег в Польшу для присоединения к мятежникам и в подговоре к тому офицеров» повлек в свою очередь арест в июне 1831 г. нескольких проживавших в Москве поляков, связанных с университетом. Тогда же последовал донос студента Полонника о существовании в Московском университете другого общества, связанного с арестованными поляками. Так жандармы узнали о новом студенческом кружке, возникшем независимо от «Литературного общества 11-го нумера» и польской группы.



1.4 Сунгуровское общество



Ядро этого кружка, оформившегося к весне 1831 г., составляли студенты Московского университета Яков Костенецкий, Платон Антонович и Адольф Кноблох. О своем замысле — создании тайного «Общества друзей» для введения в России конституции — Костенецкий поделился со студентом Медико-хирургической академии П. А. Кашевским. Мысль эта нашла у Кашевского живой отклик. Но прежде чем составить общество, он предложил, «чтобы лучше узнать людей», начать с организации «Философического общества».

Вскоре через вольнослушателя Московского университета Ф. П. Гурова друзья сблизились с бывшим воспитанником университетского пансиона Н. П. Сунгуровым, который и возглавил новый студенческий кружок, более многочисленный, чем «Литературное общество 11-го нумера» (жандармы арестовали по этому делу 26 человек).

Подобно участникам кружка братьев Критских, молодежь, сгруппировавшаяся вокруг Сунгурова, рассматривала себя непосредственной преемницей дела декабристов, а сам Сунгуров выдавал себя за члена уцелевшей от разгрома декабристской организации.

Однако участники общества Сунгурова, разрабатывая свою политическую программу, пошли дальше декабристов. Они обсуждали планы подготовки революционного переворота с участием народа. «Для возбуждения ненависти к государю и правительству» предполагалось «разослать по всем губерниям прокламации к народу». Сунгуровцы считали необходимым начать восстание с захвата артиллерии, затем «возмутить находящихся на фабриках людей и всю чернь московскую, ...потом освободить всех арестантов, которые верно будут на стороне освободителей; далее взять непременно арсенал, хотя здесь и мало оружия, но сколько есть, раздать его народу... пойти на Тулу и взять оружейный завод». Восстание должно было завершиться рассылкой воззваний в разные города России для разъяснения его целей с призывом выслать народных представителей в Москву для разработки конституции.

Общество Сунгурова не успело сложиться в тайную политическую организацию. Его деятельность была пресечена жандармами в самом начале арестом всех участников. В июле 1831 г. Сунгуров и Гуров были приговорены к четвертованию, несколько их соучастников, в том числе Костенецкий и Кошевский, к повешению, Козлов — к расстрелу. Спустя полгода смертная казнь была заменена для Сунгурова каторгой, для Гурова — ссылкой в Сибирь, остальным — ссылкой рядовыми на Кавказ.



1.5 Студенческий кружок А.И. Герцена и Н. П. Огарева



В ряду других студенческих кружков, существовавших в Московском университете в начале 30-х годов, следует выделить кружок, группировавшийся вокруг Герцена и Огарева. В нем с особой полнотой выявилась дальнейшая тенденция развития русского революционного движения. Пример декабристов не только будил революционную активность молодой России, он заставлял осознавать причину трагического исхода их выступления. Уроки отечественной истории осложнялись впечатлениями от современной политической жизни Европы — буржуазные революции на Западе оставляли нерешенным социальный вопрос. Герцен и его друзья приходят к мысли о «необходимости другой работы — предварительной, внутренней». Начинаются упорные поиски такой революционной теории, которая указала бы подлинный, истинный путь решения общественных проблем.

Герцен и Огарев вышли из одной социальной среды — крупного русского дворянства. Они вынесли из своего детства совершенно сходные впечатления бесчеловечного крепостного быта, рано оформившиеся в непреодолимую ненависть к крепостничеству. Их интенсивному политическому развитию способствовал идейный подъем, предшествовавший выступлению декабристов. Воздействие декабристских идей благодаря родственным, семейным и общественным  связям особенно сильно испытал в детстве Огарев. Запрещенные стихи Рылеева, политическая лирика Пушкина воспринимались подростками как призыв к политическому действию.

Пламенная романтика трагедий Шиллера с благородными стремлениями его героев, так же как и социальная концепция Руссо, укрепляла сомнения «в разумности и справедливости современного общества». Решающим моментом в идейном развитии Герцена и Огарева были события 14 декабря 1825 г. и последовавшая затем расправа Николая I с «первенцами русской свободы».

Символическим местом своего вступления на революционный путь Герцен и Огарев считали Воробьевы горы, где еще юношами в 1827 г. перед расстилавшейся внизу, озаренной заходящим солнцем Москвой они поклялись посвятить свою жизнь избранной ими борьбе за свободу отечества. Эта юношеская клятва — свидетельство упорной работы мысли, приведшей к выводу о несовместимости существующего в России политического и социального строя с идеями свободы и справедливости. Исторически конкретное содержание этим понятиям давали события Французской революции, история которой тщательно штудировалась обоими друзьями.

Поступив в 1829 г. в Московский университет, они рассматривали пребывание в нем прежде всего с точки зрения своего общественного назначения. Студенческая среда представлялась им наиболее благоприятной для проведения широкой агитации и даже организации тайного политического общества. «Мы вошли в аудиторию,— писал Герцен о себе и Огареве,— с твердой целью в ней основать зерно общества по образу и подобию декабристов и потому искали прозелитов и последователей».

Очень скоро вокруг них стали группироваться радикально настроенные студенты разных факультетов: друг М. Ю. Лермонтова, автор острого политического памфлета А. Д. Закрев-ский; приятель В. Г. Белинского И. А. Оболенский, его товарищ В. П. Петров; Е. Н. Челищев — родственник декабриста; сунгуровцы П. А. Антонович, Ю. П. Кольрейф. Деятельный член общества Сунгурова Я. И. Костенецкий был близким другом Огарева. Оформление нового кружка относится к осени 1831 г., когда произошло сближение друзей с вновь поступившими на физико-математический факультет бывшими воспитанниками университетского Благородного пансиона Н. И. Сазоновым и Н. М. Сатиным. Сазонова, по словам Герцена, они нашли «совсем готовым». Несколько ранее в кружок вошли воспитанник университета А. К. Лахтин, выходец из купеческого сословия; позднее — Вадим Пассек, молодой юрист, только что окончивший университет. Он принес в кружок приобретенную «по наследству» в сибирской ссылке, где он родился и вырос, ненависть к самодержавию. Им был привлечен к кружку врач и переводчик Шекспира Н. X. Кетчер, человек увлекающийся, тип вечного студента. В те годы он горячо разделял политические настроения своих молодых друзей. В числе участников кружка был и будущий известный русский астроном А. Н. Савич, самозабвенно поглощенный своей наукой.

Революционные события 1830 и 1831 гг. во Франции и Бельгии, восстание в Польше нашли сочувствие в среде студенческой молодежи. Прямое отражение его видно в ряде стихотворений юноши М. Ю. Лермонтова, вокруг которого образовался кружок прогрессивно настроенных студентов словесного отделения. В ходивших по рукам стихотворениях «30 июля.— (Париж) 1830 год», «Пир Асмодея» поэт приветствовал революционный натиск французского народа. Пылкий энтузиазм, с которым встретил герценовский кружок известия о европейских революциях, был охлажден их результатом. Наступило первое разочарование в идеалах буржуазного республиканизма. Расправа с лионскими ткачами и трагический исход польского восстания довершили крушение «детского либерализма 1826 г.». Под этим определением Герцен разумел политические идеалы, господствовавшие в кружке с начала его возникновения. Рассматривая себя преемниками декабристов, они противопоставляли ненавистному самодержавию республику и конституцию, а средством их достижения считали политический заговор.

Равноправие женщины и «реабилитация плоти» в противовес ханжеской церковной морали как последовательное распространение принципа разумного и свободного существования человека завершали комплекс сенсимонистских идей, восторженно встреченных герценовским кружком. С именами Герцена и Огарева связано начало социалистической традиции в русском общественном движении. В идее социализма они нашли основу для решения вопроса о путях развития России и Европы в целом.

Теоретической разработке проблемы социализма были подчинены философские, исторические и литературные интересы участников кружка. «Из общих начал моей философии истории должен я вывести план ассоциации»,— писал Огарев Герцену 30 июля 1833 г. Именно в кружке Герцена впервые с революционных позиций началось глубокое теоретическое переосмысление опыта декабристов, был поставлен вопрос о народе как движущей силе исторического развития. Однако «молчание» народа в современной им России порождает сомнение в его инициативе, в его революционных устремлениях. Решающее значение придается революционной проповеди.

Стремясь к организованной систематической пропаганде, Герцен разрабатывает в феврале 1834 г. подробный план журнала, сотрудниками которого должны быть участники кружка.

Издание журнала осуществить не удалось. Летом 1834 г. кружок был раскрыт жандармами. Делу было придано серьезное политическое значение; по приказу Николая I была создана специальная следственная комиссия, за работой которой он неотступно следил. Внимание следователей особенно привлекли бумаги Герцена и Огарева. Комиссия охарактеризовала Герцена как «смелого вольнодумца, весьма опасного для общества», а Огарева — как «упорного и скрытого фанатика». Арестованные участники герценовского кружка за «непозволительное умствование» были высланы из Москвы на неопределенный срок в разные губернии. Сам Герцен был отправлен в Пермскую губернию, а затем переведен в Вятку (ныне Киров).



1.6 Кружек Н. В. Станкевича



В то время как в герценовском кружке теоретические искания были неотделимы от стремления к активной политической деятельности, в другом студенческом объединении, сыгравшем видную роль в идейной жизни 30-х годов,— кружке Н. В. Станкевича — вопросы революционной практики не поднимались.

На основе «Дружеского общества», организованного в 1831 г. студентом словесного отделения Московского университета Я. М. Неверовым, этот кружок окончательно сложился к 1833 г. К этому времени в него вошли исключенный из университета В. Г. Белинский и его товарищи по «Литературному обществу 11-го нумера». С кружком Станкевича были связаны многие известные деятели русской интеллигенции: поэт И. П. Клюшников, историк С. М. Строев, славист О. М. Бодянский. Кружок объединял таких различных по своим взглядам людей, как Михаил Бакунин и Константин Аксаков (первый активно участвовал в революции 1848—1849 гг. и впоследствии стал идеологом анархизма, а второй — одним из лидеров славянофильства).

Сближение Станкевича и его друзей с Белинским способствовало выработке у них того, «большею частью отрицательного», «воззрения на Россию, на жизнь, на литературу, на мир», которое, по свидетельству Аксакова, постепенно стало господствовать в кружке Станкевича. К этому «отрицательному воззрению» Станкевич шел трудным путем, преодолевая влияние идеалистического учения немецкого философа Шеллинга. Однако, не принимая русской действительности, Станкевич отвергал и революционный путь ее изменения, считая единственно возможным путь нравственного перевоспитания народа, мирного просветительства.

Характерная для умонастроения участников этого кружка отвлеченность воззрений, подход к реальным социальным и политическим проблемам жизни с точки зрения их соответствия идеалистическим философским построениям приходили в противоречие с усилившимся в кружке стремлением претворить идеалы в действительность. Особенно остро эта проблема вставала перед Белинским. В конце 1834 г. он выступил со своим блестящим литературным трудом — циклом критических статей «.Литературные мечтания» (они печатались в газете «Молва»). Исходными идеями цикла Белинского были отрицание русской крепостнической действительности и постановка вопроса о роли народа в историческом процессе. Провозглашая народность главной задачей литературы, он понимал ее как объединение «России народной с Россией европеизированной», т. е. преодоление разрыва между интеллигенцией и народом, так трагически ощущавшегося молодым поколением.

Не идейное единомыслие, а в значительной мере личное обаяние самого Станкевича объединяло членов кружка. Его пытливый ум и глубина его философских исканий невольно привлекали к нему лучших представителей тогдашней студенческой молодежи. Изучение философии Гегеля, толкование его системы углубили идейные расхождения среди членов кружка. Для многих его участников кружок был как бы школой, где развивалась теоретическая мысль, повлиявшая на последующую идейную дифференциацию. В своем первоначальном составе кружок по существу изжил себя ко времени отъезда Н. В. Станкевича за границу осенью 1837 г.



1.7 «Философические письма» П. Я. Чаадаева



Когда идеологи реакции  попытались противопоставить прогрессивным идеям «теорию официальной народности», передовая русская интеллигенция ее решительно осудила. Эта «теория» получила свое окончательное оформление под пером николаевского министра просвещения С. С. Уварова. После проведенной им в 1832 г. ревизии Московского университета, в отчете царю, намечая основные идейные установки нового царствования, он провозгласил «истинно русскими охранительными началами» «самодержавие, православие и народность, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего отечества». Под «народностью», как уже говорилось выше, Уваров понимал якобы исконную патриархальную преданность русского народа царскому самодержавию и помещикам. Вся история России трактовалась как гармоническое и нерушимое единство самодержавия и крепостного права, как блистательное утверждение все возрастающей мощи и величия русского государства. «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается ее будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение...»,— так выглядела история России в изложении главного столпа охранительных начал шефа жандармов А. X. Бенкендорфа. В том же 1832 г. «научное» обоснование этой «теории» дал профессор Московского университета М. П. Погодин во вступительной лекции к курсу русской истории. Этот казенный оптимизм пронизывал все сферы политической и идейной жизни: образование, науку, искусство, литературу и журналистику. Он должен был стать плотиной, которая оградила бы Россию от «растлевающего» влияния революционных идей.

Своеобразным ответом, вызовом идеологам реакции со стороны  мыслящей России было знаменитое «Философическое письмо», опубликованное в 15-й книжке журнала «Телескоп» за 1836 г. Хотя письмо не было подписано и помечено «Некрополисом», т. е. «городом мертвых», читающая публика разгадала имя автора. Им был друг Пушкина и многих декабристов П. Я. Чаадаев.

Бывший участник декабристской организации — «Союза благоденствия», он по возвращении в июне 1826 г. из заграничного путешествия в Россию был подвергнут аресту, а затем бдительному полицейскому надзору. Среди общей подавленности, охватившей дворянскую интеллигенцию, изолированный от молодых, только еще созревавших сил, Чаадаев создает серию «Философических писем», представлявших размышления об исторических судьбах России. Всего Чаадаевым было написано восемь писем, но при жизни автора опубликовано только одно — первое, наиболее значительное письмо из всей серии. Оно произвело огромное впечатление на всех мыслящих людей России. Герцен назвал его «выстрелом, раздавшимся в темную ночь».

Отход Чаадаева от движения декабристов был связан с его сомнениями в верности избранного ими пути. Чаадаев оставался неизменно верен основной и определяющей идее декабризма: непримиримости к крепостному праву. Именно эта идея пронизывает прежде всего его «Философические письма».

Признавая поступательный характер общественного развития, Чаадаев не отделял историю России от общеевропейского исторического развития. Но, идеалистически представляя этот процесс, он впал в глубочайшее заблуждение, усмотрев движущую силу социального прогресса Западной Европы в католицизме. Роковым злом в истории России было, по мысли Чаадаева, принятие ею христианства от византийской церкви. Православие, по его мнению, отторгнуло Россию от общеевропейского культурного развития, лишило ее социальных и политических достижений западной цивилизации. Отсюда безысходно мрачная оценка прошлого и настоящего России.

Путь к преодолению отсталости крепостной России и приобщению ее к общеевропейскому прогрессу Чаадаев видел лишь в усвоении русскими «истинно христианского мировоззрения». Однако сущность религиозной концепции Чаадаева заключалась не в апологии католицизма. Его современную каноническую форму, как и всю христианскую теологию, он считал уже пройденным этапом человеческого развития. Он рассматривал католицизм лишь как действенное средство для осуществления социального идеала, рисовавшегося Чаадаеву в виде утопии, близкой к сенсимонизму или христианскому социализму. Социалистическая утопия Чаадаева возникла на той же исторической почве, что и социалистические искания в кругу Герцена и Огарева. Она также была порождена разочарованием в буржуазном социальном порядке, утвердившемся на Западе после европейских революций, непониманием его классовой сущности и исторической отсталостью России.

Продиктованная глубоко патриотическими чувствами концепции Чаадаева при всей своей антикрепостнической направленности была глубоко ошибочной. Примыкая к прогрессивному общественному лагерю, Чаадаев остался в стороне от дальнейшего развития освободительного движения в России, лучшие представители которого, высоко ценя его смелое и открытое выступление против николаевской реакции, видели всю узость и ограниченность его позитивных решений, покоящихся на теологической основе.

За свое неслыханно дерзкое выступление против официальной идеологии Чаадаев подвергся одной из наиболее утонченных по жестокости кар: человек, осмелившийся открыто бросить вызов апологетам самодержавия и крепостничества, был объявлен по распоряжению царя сумасшедшим. «Высочайшая воля» была передана шефом жандармов московскому военному генерал-губернатору кн. Д. В. Голицыну в форме лицемерного полицейско-иезуитского предписания, рекомендовавшего подвергнуть Чаадаева домашнему заключению во избежание «вредного влияния» на него «сырого и холодного воздуха» с ежедневным посещением «искусного медика», т. е. правительственного агента.



2. Основные тенденции в общественном движении 40-х годов XIX в



2.1 Формирование революционно-демократического направления



Напряженность и острота идейных исканий особенно усилились в 40-х годах. Это было объективным отражением все углублявшегося кризиса крепостнической системы, веками копившейся революционной энергии придавленного помещичьим и самодержавным гнетом крестьянства, которая ближе к середине столетия все чаще прорывалась в виде стихийных возмущений. Новая революционная теория, выражавшая интересы самого угнетенного класса русского общества — крестьянства, несла в себе качественно новые по сравнению с декабристской идеологией элементы: признание решающей роли народа в историческом развитии, материализм и утопический социализм. Революционная мысль формировалась и крепла в борьбе с реакционными философскими системами, в острых схватках со всеми видами идейного оправдания существующего социально-политического строя. Как самая активная ведущая сила общественного развития революционное направление определяло и развитие философской, политической, литературной и эстетической мысли.

Во главе его стояли Белинский и Герцен — идейные вожди этого «удивительного времени наружного рабства и внутреннего освобождения».



2.2 Деятельность Белинского и Герцена в 40-е годы



Осознав ограниченность субъективного идеализма, Белинский разочаровался в учении немецкого философа Фихте, которым  увлекались  друзья  Станкевича. Но, переживая, по собственному признанию, «жажду сближения с действительностью», в условиях самой мрачной реакции Белинский ошибочно воспринял гегелевскую формулу «все действительное — разумно» как утверждение исторической правомерности николаевской монархии. Это заблуждение отразилось в направлении журнала «Московский наблюдатель», который он редактировал в 1838—1839 гг. В работе журнала участвовали привлеченные им многие члены кружка Станкевича. Однако никакое логическое оправдание произвола и угнетения не могло удовлетворить стремления Белинского к активному воздействию на действительность.

В октябре 1839 г. Белинский переехал в Петербург, где возглавил критический отдел журнала А. Краевского «Отечественные записки». Мертвящая атмосфера столицы с ее бюрократией, военщиной, жандармерией, бьющими в глаза социальными контрастами способствовала быстрейшему изживанию Белинским «насильственного примирения» с действительностью, как сам он позже назвал свои воззрения тех лет. Именно в это время произошло его сближение с Герценом, с которым он впервые познакомился еще в Москве летом 1839 г., когда Герцен ненадолго приезжал из своей ссылки.

Годы, проведенные в ссылке, открыли перед Герценом мир крепостной России во всей его неприглядной наготе. Он видел русских мужиков, шедших по Владимирке на каторгу, нищих, забитых, вымирающих от голода и болезней удмуртов, он был очевидцем вопиющих злоупотреблений местных администраторов и безудержного произвола помещиков. Все эти впечатления свели в конечном счете на нет налет мистицизма и религиозности в настроении Герцена в начале ссылки. Столкнувшись по возвращении в Москву с участниками кружка Станкевича, он был поражен теми политическими выводами, какие делались ими из философских рассуждений Гегеля, и решительно восстал против них. В ожесточенных спорах с Белинским Герцен отстаивал свои социалистические убеждения, боролся за сохранение революционной преемственности в русском общественном движении. Поддержку он нашел только у Огарева, уже вернувшегося к тому времени из пензенской ссылки. Оставшийся верным идеалам юности, Огарев писал тогда:

Есть к массам у меня любовь

И в сердце злоба Робеспьера.

Я гильотину ввел бы вновь...

Вот исправительная мера!'

15 то время как Герцен и Огарев принялись штудировать труды Гегеля, чтобы подвергнуть глубокой критике его учение, Белинский, опережая всех, сам дошел до истинного понимания диалектики. В письме к В. П. Боткину от 10—11 декабря 1840 г. он провозглашает разумность «идеи отрицания как исторического права... без которого история человечества превратилась бы в стоячее и вонючее болото...». На почве критики учения Гегеля происходит идейное сближение Белинского с Герценом.

В 1841 г. Герцен снова был выслан, на этот раз в Новгород. Он воспринял это как грозное напоминание о необходимости активного действия. «Я было затерялся (по примеру XIX века) в сфере мышления, а теперь снова стал действующим и живым до ногтей,— писал он в этой связи Огареву,— самая злоба моя восстановила меня во всей практической доблести, и, что забавно, на самой этой точке мы встретились с Виссарионом и сделались партизанами друг друга. Никогда живее я не чувствовал необходимости перевода,— нет — развития в жизнь философии». Так теоретические искания русских революционных мыслителей проверялись социальной практикой жизни.

В единстве теории и практики Герцен видит основу взаимоотношений науки и жизни.

В «Письмах об изучении природы» (1844 —1846 гг.) —этом крупнейшем произведении материалистической мысли в России — Герцен на обширном материале вскрывает закономерности развития природы и мышления.

В. И. Ленин подчеркивал громадную историческую заслугу Герцена, который сумел в крепостной России 40-х годов XIX в. встать в уровень с величайшими мыслителями своего времени. Ленин отмечал, что «Герцен вплотную подошел к диалектическому материализму и остановился перед — историческим материализмом». Сделав из философии Гегеля революционные выводы, Герцен обосновывал неизбежность утверждения социалистического строя как воплощение единства бытия и разума. Белинский, руководя в течение 1839—1840 гг. критическим отделом журнала «Отечественные записки», старался превратить его в орган революционно-демократической мысли. Идея отрицания, ставшая, по словам Белинского, его богом, определяла критическое направление журнала. Литература и искусство оценивались им с точки зрения исторических задач, стоящих перед обществом.

Главной задачей было, по миопию Белинского, уничтожение крепостного права. Но открыто говорить об этом в печати тогда, было невозможно. Поэтому Белинский ограничивал свои высказывания двумя связанными с этой задачей вопросами: о правах личности и о судьбах исторического развития России. Их разрешению была подчинена вся литературно-критическая деятельность Белинского.

Вопрос освобождения личности он решал с позиций революционных и глубоко гуманистических, отстаивая права не исключительной личности, а «простого человека». Это был смелый вызов феодальному господству. Конечный результат борьбы за свободу личности Белинский видел в торжестве социалистических идеалов. Идея социализма воспринималась им как «идея идей, бытие бытия, вопрос вопросов, альфа и омега веры и знания. Она вопрос и решение вопроса». Именно в ней Белинский находил и решение проблемы исторического развития России, которое он рассматривал в русле общечеловеческой истории.

Публицистические выступления Герцена и Белинского вызывали яростную злобу со стороны идеологов реакции. Пропагандисты «теории официальной народности» типа Булгарина и Греча не брезговали при этом прямыми политическими доносами, раскрывая III отделению революционный смысл литературной деятельности Белинского и Герцена. По существу смыкались с клеветниками такие теоретики и апологеты самодержавия, как профессора Московского университета М. П. Погодин и С. П. Шевырев. Издававшийся Погодиным с 1841 г. при ближайшем участии Шевырева журнал «Москвитянин» противостоял передовой литературно-общественной мысли, выступая яростным оппонентом «Отечественных записок».



2.3 Славянофилы и их противники



На рубеже 30—40-х годов XIX в. в кругах русского либерального дворянства возникло и идейное течение, получившее название славянофильства. Крупнейшими представителями славянофильства, развивавшими свои взгляды в философских, исторических и литературно-критических сочинениях, в публицистических статьях, были А. С. Хомяков, братья И. В. и П. В. Киреевские, братья К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, А. И. Кошелев и ряд других. По своей социальной сущности это была идеология помещиков, стремившихся найти выход из нараставшего кризиса крепостного хозяйства в сочетании незыблемого помещичьего права на землю с некоторыми элементами буржуазного развития.

В идеологии славянофилов с наибольшей последовательностью выразилась робость нарождавшегося русского либерализма перед революционным путем развития Запада. С позиций обуржуазившегося помещика славянофилы стремились найти решение стоявших перед Россией социальных проблем в исторически сложившихся специфических условиях русской жизни. Это был как бы консервативный либерализм, устремленный к идеализированному прошлому. Там, где Чаадаев видел причину застоя, славянофилы усматривали источник преимущества России перед Западом. Славянофильская доктрина имела в своей основе историческую концепцию, построенную на мистических основаниях немецкой идеалистической философии (хотя на словах славянофилы отвергали философские системы Запада).

Славянофилы считали, что основы христианской религии сохранены в своем истинном виде только православной церковью. Сочетание истинного христианства, глубоко вошедшего, по их мнению, в сознание русского народа с «естественным развитием народного быта», и определило самобытность русской жизни, характер ее исторического развития, прямо противоположного Западу. Коренные начала русского народного быта славянофилы видели в общинном землепользовании и самоуправлении. Отрицая классовый антагонизм интересов крестьян и помещиков, они отстаивали представление о патриархальном характере помещичьей власти над крестьянами. Вся концепция славянофильства была подчинена отрицанию общей исторической закономерности и утверждению самобытности русского исторического процесса, при котором «закон переворотов, вместо того чтобы быть условием жизненных улучшений, есть .условие распадения и смерти...».Развитие России совершалось и должно совершаться «гармонически и неприметно», т. е. путем постепенных преобразований, проводимых сверху. Славянофилы признавали необходимость отмены крепостного права, но хотели сохранить при этом помещичье право на землю, феодальные повинности крестьян и верховную власть помещика над общиной.

Говоря о политических реформах, славянофилы ратовали за расширение начал местного самоуправления, созыв Земского собора с сохранением верховной власти царя, введение гласности, открытого судопроизводства, отмену телесных наказаний. И социальная, и политическая программа славянофилов несла на себе печать противоречивой тенденции сочетать идеологию консервативного помещика с повелительными требованиями времени. Начатая славянофилами большая и плодотворная работа по изучению русской национальной культуры, народного быта и творчества объективно способствовала углублению демократической тенденции в развитии культурной жизни.

Доказывая несостоятельность утверждений о самобытности русского исторического процесса, противники славянофилов из рядов либеральной интеллигенции исходили из признания общности исторического развития России и стран Запада. Поэтому их называли западниками.

Между славянофилами и западниками шел спор о решении все того же кардинального вопроса русской жизни — вопроса крепостного права, который только в силу невозможности его открытой постановки дебатировался в плоскости «самобытности» русского исторического процесса или признания его общности с западным со всеми следующими отсюда выводами. Западничество — антикрепостническое по своей сущности идейное направление — объединило на первом этапе в общей борьбе против славянофилов широкие круги передовой интеллигенции. К Белинскому и Герцену, возглавившим борьбу против славянофилов, примыкали в первой половине 40-х годов выдающийся просветитель-историк Т. Н. Грановский, искусствовед и публицист В. П. Боткин, молодой ученый-юрист К. Д. Кавелин, журналист Е. Ф. Корш, известный актер М. С. Щепкин, Т, Н. Грановский коллеги Грановского по Московскому университету Д. Л. Крюков, П. Г. Редкий, П. Н. Кудрявцев и ряд других выдающихся деятелей. Ожесточенные словесные турниры между западниками и славянофилами, по воспоминаниям современников, были одним из характернейших и ярких явлений литературно-общественной жизни Москвы 40-х годов. В салоне А. П. Елагиной (матери Киреевских), у Чаадаева, в доме литератора Н. Ф. Павлова в определенные дни недели собиралось литературное и ученое общество. Эти беседы привлекали многочисленных слушателей как модное и оригинальное развлечение. Выступления заранее готовились, зачитывались специально подготовленные статьи, рефераты, доклады. С особой силой и блеском развернулся на этих диспутах полемический талант Герцена.

Политическое лицо славянофильской партии было ясно для Герцена. В дневниковой записи от 6 ноября 1842 г. он фиксирует мысль о прямой связи между ненавистью славянофилов к Западу с их ненавистью «ко всему процессу развития рода человеческого», «к свободе мысли, к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации». Считая славянофильскую партию «ретроградной, негуманной, узкой», Герцен признавал за ее отдельными представителями благородство побуждений. Но «дикая нетерпимость славянофилов», их приемы литературной борьбы, порой носившие форму прямых доносов, как, например, стихотворные послания Языкова «К не нашим» (1844 г.), убедили Герцена в правоте Белинского, восставшего против всяких компромиссов со славянофилами. На страницах «Отечественных записок» Белинский вел бой с партией «мистиков, ханжей, лицемеров, обскурантов...», обрушивая на «Москвитянина» (в котором славянофилы по многим вопросам выступали совместно с Шевыревым и Погодиным) всю силу своего беспощадного сарказма. Белинский развенчивал славянофилов за их «мистические предчувствия победы Востока над Западом», за консервативные социально-исторические идеи, за поиски идеала не в будущем, а в прошлом России.

Против исторической концепции славянофилов была заострена и деятельность выдающегося русского ученого-просветителя Т. Н. Грановского. Приступив с осени 1839 г. к чтению лекций по истории средневековья в Московском университете, он сразу же столкнулся с влиянием славянофильских идей на студенческую молодежь. В письме Н. Станкевичу 27 ноября 1839 г. Он с возмущением писал о славянофилах, видевших в реформах Петра I источник всех зол России. Будучи убежденным западником, Грановский с университетской кафедры восставал против славянофильской фальсификации истории Европы и России.

Особенно широкий общественный резонанс имели публичные лекции Грановского, прочитанные им в 1843 и 1845—1846 гг. Это был вызов не только славянофильской партии, но открытое изложение представителем передового лагеря идей единства исторического процесса, прогресса и гуманизма. Грановский в лекциях проводил недвусмысленные параллели между античным рабством или средневековым крепостничеством с отжившим общественным строем николаевской России. Он подчеркивал роль народа в истории, уделял основное внимание истории народных движений, борьбе народа за социальное и национальное освобождение. Хотя и не являясь сторонником революционных и социалистических идей, Грановский будил критическую мысль у своих слушателей; его лекции привлекали необычайно широкую аудиторию и сопровождались бурным изъявлением симпатий к лектору. Глубокая эрудиция, ораторский талант и высокие человеческие качества делали Грановского для современников олицетворением передовой науки, несовместимой с пресловутой «теорией официальной народности». Оценивая историческое значение деятельности Грановского, Герцен писал, что «...кафедра Грановского выросла в трибуну общественного протеста».



2.4 Общественное движение в России и революция 1848 г.



22 апреля Николай I отдал распоряжение об аресте петрашевцев, а 26 апреля 1849 г.был объявлен манифест о начале венгерского похода.  Близость этих двух дат не была случайностью. Выступая на вооруженное подавление европейской революции, царизм — эта «великая опора европейской реакции» — обеспечивал свой далеко не прочный тыл.

События 1848 г. в Европе усугубили ту напряженность внутреннего положения, которая сложилась в то время в России.

Через русскую и иностранную периодическую печать, из частной переписки, от приезжающих из-за границы, путем прямого контакта с жителями пограничных районов информация о происходящем получала широкое распространение. Царизм мобилизует все средства, чтобы оградиться от Европы: от прямого запрещения въезда иностранцев до введения чрезвычайных цензурных мер. Так называемый Меныниковский комитет требовал от журналов содействия «правительству в охранении публики от заражения идеями, вредными нравственности и общественному порядку». Для реализации этих требований 2 апреля 1848 г. учреждается Бутурлинский комитет по делам печати, устанавливающий неограниченный цензурный террор. Даже теоретик «официальной народности» министр просвещения С. С. Уваров оказывается для того времени недостаточно консервативным и заменяется воинствующим реакционером П. А. Ширинским-Шихматрвым.

Но никакие охранительные меры не могли остановить развития русского общественного движения, активизируемого влиянием революционных событий. Идет дальнейшее размежевание общественных течений. Славянофилы восприняли революцию 1848 г. как грозное предупреждение России о пагубности европейского пути, ведущего к «язве пролетариатства» и следующей за этим «анархии». В сохранении самобытности России, нерушимости самодержавия, в отказе от всяких политических преобразований, якобы приведших Европу к полному банкротству, видели они спасение России. Отвращение славянофилов от всего европейского доходило до смешного, поскольку «европейское» воспринималось ими как «революционное». Наиболее воинствующие из них, вроде Константина Аксакова, требуя возврата к истинно русским «спасительным началам», демонстративно отпустили бороды и обрядились в русские старинные кафтаны pi мурмолки. С восторгом и энтузиазмом приветствуя контрреволюционный поход царизма в Венгрию, славянофилы объединились с такими апологетами самодержавия, как Шевырев и Погодин.

Одновременно выявились классовые позиции либералов-западников, которых сближало со славянофилами резко отрицательное отношение к революционным методам борьбы, стремление разрешить вопрос о крепостном праве путем мирных реформ.

Наиболее отчетливо эти настроения проявились у В. П. Боткина, П. В. Анненкова и особенно у Б. Н. Чичерина, тогда еще студента Московского университета. С воодушевлением встретив известия о Февральской революции в Париже, он был как «громовым ударом» поражен июньским восстанием парижского пролетариата. По его мнению, это было выступление «разнузданной толпы, готовой ниспровергнуть те самые учреждения, которые были для них созданы».

Непосредственный свидетель революционных событий в Италии и Франции, очевидец трагических июньских дней, Герцен тоже пережил чувство глубочайшего разочарования во всем происходящем. Но скептицизм Герцена не имел ничего общего со скептицизмом либералов-западников, отрекшихся от революции. Социальный смысл его с предельной глубиной объяснил В. И. Ленин: «Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848 года был крахом буржуазных иллюзий в социализме. Духовная драма Герцена была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела». В то время как Чичерин проклинал «разнузданную толпу», посмевшую посягнуть на республиканские учреждения, Герцен проклинал «мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм — тот же падающий мир», прикрывающий социальное порабощение трудящихся масс. В этот критический момент своего идейного развития Герцен, убедившись в контрреволюционной сущности либеральной буржуазии, бессилии демократии, пришел к выводу, что осуществление социалистического идеала для умирающей европейской цивилизации — вопрос отдаленного будущего. Но если Белинский к концу жизни, будучи не удовлетворен абстрактной отвлеченностью, чисто просветительным характером утопического социализма, шел в своих теоретических исканиях в направлении к пониманию социализма как естественноисторической закономерности общественного развития, связанной с материальными интересами наиболее угнетенного класса буржуазного общества, то Герцен под влиянием исхода революции 1848 г. и утраты веры в социалистическое будущее Европы пришел к идее «русского», «крестьянского социализма».

В русской поземельной общине, социалистический элемент в которой усматривали и петрашевцы, он увидел залог и искомую форму социалистического будущего России. «Русский социализм» как соединение специфических основ русского крестьянского быта с западноевропейской наукой — вот форма созданного Герценом утопического социализма. Его исходным положением было представление о крестьянской поземельной общине, сохранившейся в России с далеких времен, как о реальной предпосылке, экономическом основании социалистического будущего России. Это было утопией, так как «русский социализм», так же как и утопический западноевропейский социализм, не мог подняться до понимания всемирно-исторической роли пролетариата как единственного класса, способного возглавить борьбу народных масс за социализм и создать условия для его построения.

Однако, будучи утопией, «русский», «крестьянский социализм» был в предпролетарскую эпоху наиболее радикальной демократической идеологией, выражавшей интересы русского крестьянства, стоявшего на пороге буржуазной революции. Герцен нашел в нем теоретическую основу в борьбе за новую Россию. Ознакомление Запада с неизвестным ему миром русской жизни и служение России вольным русским словом — революционной пропагандой — таковы были благородные задачи, которые поставил перед собой Герцен, навсегда оставшись за границей.

Революция 1848 г. ускорила процесс идейного формирования будущего вождя русской революционной демократии Н. Г. Чернышевского. К мысли «о возможности и близости у нас революрашевцами и особенно с А. В. Ханыковым. «Он показал мне,— записал Чернышевский в дневнике И декабря 1848 г.,— множество элементов возмущения, напр., раскольники, общинное устройство у удельных крестьян, недовольство большей части служащего класса и проч...»

Вращаясь в наиболее радикальных кругах петербургского общества, посещая, в частности, с осени 1849 г. кружок литератора и педагога И. И. Введенского, Чернышевский с удовлетворением отмечал широкое распространение в кругах демократической интеллигенции революционных и социалистических идей. Собственный жизненный путь Чернышевский определил для себя уже совершенно точно. «Через несколько лет я журналист и предводитель или одно из главных лиц крайней левой стороны...»,— записал он в дневнике в день своего совершеннолетия — 11 июля 1849 г.

«Крайняя левая» — это и есть революционно-демократическое направление, подготовленное идейной борьбой 30—40-х годов XIX в.

Отзвуки этой борьбы мы явственно ощущаем в общественном движении и в развитии передовой мысли на Украине, в Прибалтике и в других районах России.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Николай I думал уничтожить все ростки вольномыслия в русском обществе. Это не удалось. Трудно било запретить людям думать, обмениваться мнениями, сближаться, имея схожие настроения и мнения. После разгрома декабристов, центр общественного движения переместился из армии в студенческие кружки, в редакции газет и журналов. Новое поколение имело хорошую теоретическую подготовку, но ему не хватало практического жизненного опыта. Поэтому из философских посылок не всегда делались правильные выводы, а за ошибки приходилось дорого расплачиваться.

Западники и славянофилы вошли в историю как "люди сороковых годов" - люди осмелившиеся на поиск истины в условиях николаевского царствования. Революционные события 1848 года в Европе отозвались в России волной репрессий и усилением цензурного гнета.

После расправы с Петрашевцами, в последние годы царствования Николая 1, общественная жизнь России казалось, совсем замерла. При Николае 1 никто не разрабатывал конституционных проектов, но был основательно поставлен вопрос о правах человека. В 40-е годы движение стало более широким, чем при декабристах. Теперь заметную роль в нем играли разночинцы. Начавшийся этап освободительного движения можно назвать дворянско-разночинским.

"Удивительное время наружного рабства и внутреннего освобождения." 

А.И.Герцен.

После расправы с декабристами общественное сопротивление было загнано внутрь, и в течение всего николаевского царствования проявлялось публично лишь в форме литературной полемики.


СПИСОК ИСПОЛЬЗУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ



И. А. Федосов. Революционное движение в России во второй четверти XIX в. М., 1958

«Декабристы и их время». М.— Л., 1951

История СССР с древнейших дней Серия первая. Том IV., 1967

2