Собака

Собака

Автор: Сологуб Ф.К.

Федор Сологуб 

Собака 

Так всё опостылело в этой мастерской губернского захолустного города, - эти выкройки, и стук машинок, и капризы заказчиц, - в этой мастерской, где Александра Ивановна и училась, и уж сколько лет работала закройщицею. Все раздражало Александру Ивановну, ко всем она придиралась, бранила безответных учениц, напала и на Танечку, младшую из мастериц, вчерашнюю здешнюю же ученицу. Танечка сначала отмалчивалась, потом вежливым голоском и так спокойно, что все, кроме Александры Ивановны, засмеялись, сказала: 

- Вы, Александра Ивановна, сущая собака. 

Александра Ивановна обиделась. 

- Сама ты собака! - крикнула она Танечке. 

Танечка сидела и шила. Отрывалась время от времени от работы и говорила спокойно и неторопливо: 

- Завсегда лаетесь... Собака вы и есть... У вас и морда собачья... И уши собачьи... И хвост трепаный... Вас хозяйка скоро выгонит, так как вы и есть самая злющая собака, пес барбос. 

Танечка была молоденькая, розовенькая, пухленькая девушка с невинным, хорошеньким, слегка хитреньким личиком. Смотрела такою тихонькою, одета была как девочка ученица, сидела босая, и глазки у нее были такие ясные, и бровки разбегались веселыми и высокими дужками на ровно изогнутом, беленьком лбу под гладко причесанными темно-каштановыми волосами, которые издали казались черными. Голосок у Танечки был звонкий, ровный, сладкий, вкрадчивый, - и если бы слушать только звуки, не вслушиваясь в слова, то казалось бы, что она говорит любезности Александре Ивановне. 

Другие мастерицы хохотали, ученицы фыркали, закрываясь черными передниками и опасливо посматривая на Александру Ивановну, - а Александра Ивановна сидела багровая от ярости. 

- Дрянь, - вскрикивала она, - я тебя за уши выдеру! Я тебе все волосы повытаскаю! 

Танечка отвечала нежным голоском: 

- Лапки коротенькие... Барбос лается и кусается... Намордничек надо купить. 

Александра Ивановна бросилась к Танечке. Но, прежде чем Танечка успела положить шитье и встать, вошла хозяйка, грузная, широкая, шумя складками лилового платья. Строго сказала: 

- Александра Ивановна, что это вы скандалите! 

Александра Ивановна взволнованным голосом заговорила: 

- Ирина Петровна, что же это такое! Запретите ей меня собакою называть! 

Танечка жаловалась: 

- Излаяла ни за что, ни про что. Всегда по пустякам ко мне придирется и лается. 

Но хозяйка посмотрела строго и на нее и сказала: 

- Танечка, я тебя насквозь вижу. Не ты ли и начинаешь? Ты у меня не воображай, что уж если ты мастерица, так и большая. Как бы я твою маменьку не пригласила, по старой памяти. 

Танечка багряно вспыхнула, но продолжала сохранять невинный и ласковый вид. Смиренно сказала хозяйке: 

- Простите, Ирина Петровна, больше не буду. Только я и то стараюсь их не задевать. Да уж оне очень строгие, слова им не скажи, сейчас - я тебя за уши. Такая же мастерица, как и я, а уж я им из девчонок вышла. 

- Давно ли, Танечка? - спросила хозяйка внушительно, подошла к Танечке, - и в затихшей мастерской послышались две звонкие пощечины и Танечкин слабый вскрик: 

- Ах! ах! 

Почти больная от злости вернулась домой Александра Ивановна. Танечка угадала ее больное место. 

"Ну, собака, и пусть собака, - думала Александра Ивановна, - а ей-то что за дело? Ведь я не разведываю, кто она, змея или там лисица, что ли, - и не подсматриваю, не выслеживаю, кто она. Татьяна, и дело с концом. Обо всех можно узнать, а только зачем ругаться? Чем собака хуже кого другого?" 

Летняя светлая ночь томилась и вздыхала, вея с ближних полей на мирные улицы городка истомою и прохладою. Луна поднялась, ясная, полная, совсем такая же, как и тогда, как и там, над широкою, пустынною степью, родиною диких, рыкающих на воле, и воющих от древней земной тоски. Такая же, как и тогда, как и там. 

И так же, как тогда, горели тоскующие глаза, и тоскливо сжималось дикое, не забывшее в городах о степных просторах сердце, и мучительным желанием дикого вопля сжималось горло. 

Начала было раздеваться, да что! все равно не уснуть. 

Пошла из дверей. В сенях теплые под босыми ногами шатались и скрипели доски сорного пола, и какие-то щепочки да песчинки весело и забавно щекотали кожу ног. 

Вышла на крыльцо. Бабушка Степанида сидела, черная в черном платке, сухая и сморщенная. Нагнулась, старая, и казалось, что греется в лунных, холодных лучах. 

Александра Ивановна села рядом с нею, на ступеньки крыльца. Смотрела на старуху сбоку. Большой, загнутый старухин нос казался ей клювом старой птицы. 

"Ворона?" - подумала Александра Ивановна. 

Улыбнулась, забывая тоску и страх. Умные, как у собаки, глаза ее засветились радостью угадки. В бледно-зеленом свете луны разгладившиеся морщинки ее увядшего лица стали вдруг невидны, и она опять сделалась молодою, веселою и легкою, как десять лет тому назад, когда луна еще не звала ее лаять и выть по ночам у окон темной бани. 

Она подвинулась ближе к старухе и ласково сказала: 

- Бабушка Степанида, а что я у вас все хочу спросить? 

Старуха повернула к ней темное лицо с глубокими морщинами, и резким старческим голосом спросила, точно каркнула: 

- Ну что, красавица? Спрашивай. 

Александра Ивановна тихонько засмеялась, дрогнула тонкими плечами от вдруг пробежавшего по спине холодка и говорила очень тихо: 

- Бабушка Степанида, сдается мне, - правда ли это, нет ли? - ух не знаю, как и сказать, - да вы, бабушка, не обидьтесь, - я ведь не со зла... 

- Ну, ну, говори, не бойся, милая, - сказала старуха. 

Глядела на Александру Ивановну яркими, зоркими глазами. Ждала. И опять заговорила Александра Ивановна: 

- Сдается, мне, бабушка, - уж вы, право, не обидьтесь, - что будто бы вы, бабушка, ворона. 

Старуха отвернулась, и молчала, качая головою. Казалось, что она припоминала что-то. Голова ее с резко очерченным носом клонилась и качалась, и казалось порою Александре Ивановне, что старуха дремлет. И дремлет, и шепчет что-то себе под нос. Качает головою и шепчет древние, ветхие слова. Чародейные слова... 

Было тихо на дворе, ни светло, ни темно, и все вокруг казалось завороженным беззвучным шептанием древних, вещих слов. Все томилось и млело, и луна сияла, и тоска опять сжимала сердце, и было все ни сон, ни явь. Тысячи запахов, незаметных днем, различались чутко, и напоминали что-то древнее, первобытное, забытое в долгих веках. 

Еле слышно бормотала старая: 

- Ворона и есть. Только крыльев у меня нету. И я каркаю, и я каркаю, а им и горя мало. А мне дадено предвиденье, и не могу я, красавица, - не каркать, да людишки-то и слушать меня не хотят. А я как увижу обреченного, так и хочется мне каркать, и хочется. 

Старуха вдруг широко взмахнула руками и резким голосом крикнула дважды: 

- Кар, кар! 

Александра Ивановна дрогнула. Спросила: 

- Бабушка, кому каркаешь? Ответила старая: 

- Тебе, красавица, тебе. 

Жутко стало сидеть со старухою. Александра Ивановна ушла к себе. Села под открытым окном. Слушала, - за воротами сидели двое и говорили. 

- Воет и воет, - слышался низкий и злой голос. 

- А ты, дядя, видел? - спросил сладенький тенорок. Александра Ивановна сразу по этому тенорку представила кудреватого, рыжеватого, весноватого парня, - здешний, с этого же двора. 

Прошла минута тусклого молчания. И вдруг послышался сиплый и злой голос: 

- Видел. Большая. Белая. У бани лежит, и на луну воет. Опять представила по голосу черную бороду лопатою, низкий плотный лоб, свиные глазки, расставленные толстые ноги. 

- Чего же она воет, дядя? - спросил сладкий. 

И опять не сразу ответил сиплый: 

- Не к добру... И откуда взялась, не знаю. 

- А ежели, дядя, она - оборотень? - спрашивал сладкий. 

- А не оборачивайся, - ответил сиплый. 

Непонятно было, что значили эти слова, - но не хотелось думать о них. И уже не хотелось прислушиваться к ним. И что же ей звук и смысл людских слов! 

Луна смотрела прямо в лицо, и настойчиво звала, и томила. И тусклою сжималось сердце тоскою, - и не усидеть было на месте. 

Александра Ивановна поспешно разделась. Нагая, белая, тихо вышла в сени, приоткрыла наружную дверь, - на крыльце и на дворе никого не было, - пробежала двором, огородом, добежала до бани. Резкое ощущение холода в теле и холодной земли под ногами веселило. Но скоро тело угрелось. 

Легла на траву, на живот. Приподнялась на локтях, подняла лицо к бледной, мертво-тоскующей луне, и протяжно завыла. 

- Слышь, дядя, завыла, - сказал у ворот кудреватый. Сладенький тенорок трусливо дрожал. 

- Завыла, проклятая, - неторопливо отозвался сиплый и злой. 

Встали со скамьи. Щелкнула щеколда у калитки. 

Тихо шли двором и огородом двое. Впереди старший, дюжий, чернобородый, с ружьем в руках. Кудреватый трусливо жался сзади. Выглядывал из-за плеча. 

За банею лежала в траве большая белая собака и выла. Ее голова, черная на макушке, была поднята к ворожащей в холодном небе луне, задние лапы были странно вытянуты назад, а передние упруго и прямо упирались в землю. В бледно-зеленом и неверном озарении луны она казалась огромною, - такою огромною, каких и не бывает на свете собак, - толстою и жирною. Черное пятно, которое начиналось на ее голове и тянулось неровными извивами вдоль всей спины, казалось женскою распущенною косой. Хвоста не было видно, - должно быть, он был подвернут. Шерсть на теле была такая короткая, что собака издали казалась совсем голою, и кожа ее матово светилась в лунном свете, и похоже было на то, что в траве лежит и воет по-собачьи голая женщина. 

Чернобородый прицелился. Кудреватый закрестился и забормотал что-то. 

Гулко прокатился удар выстрела. Собака завизжала, вскочила на задние ноги, прикинулась голою женщиною, и, обливаясь кровью, бросилась бежать, визжа, вопя и воя. 

Чернобородый и Кудреватый повалились в траву, и в диком ужасе завыли...