Непротивленец Макар Жеребцов

Непротивленец Макар Жеребцов

Автор: Шукшин В.М.

Всю неделю Макар Жеребцов ходил по домам и обстоятельно, въедливо учил людей добру и терпению. Учил жить -- по возможности весело, но благоразумно, с "пониманием многомиллионного народа". 

Он разносил односельчанам письма. Работу свою ценил, не стыдился, что он, здоровый, пятидесятилетний, носит письма и газетки. Да пенсию старикам. 

Шагал по улице -- спокойный, сосредоточенный. 

Его окликали: 

-- Макар, нету? 

-- Ты же видишь -- мимо иду, значит, нету. 

-- Чего же негу-то? Пора уж. Черти окаянные. 

И Макар подходил к пряслу, вешал свою сумку на колышек, закуривал. 

-- Сколько у нас, в СССР, народу? 

Старуха не знала. 

-- Дьявол их знает, сколько? Много небось. 

-- Много. -- Макар тоже точно не знал, сколько. -- И всем надо выдать пенсию... 

-- Чего же всем-то? Все -- зарплату получают. 

-- Ну, я неправильно выразился. Кто заслужил. Так? 

-- Ну? Чего ты опять? 

-- Спокойно. Тебе государство задержало пенсию на один день, и ты уже начинаешь возвышать голос. Сама злишься, и на тебя тоже глядеть тошно. А у государства таких, как ты, -- миллионы. Спрашивается, совесть-то у вас есть или нету? Вы что, не можете потерпеть день-другой? Вы войдите тоже в ихнее-то положение. 

Старухи обижались. Старики посылали Макара... дальше. 

Макар шел дальше. 

-- Семен, ездил к сыну-то? 

-- Ездил... 

-- Ну, как? 

-- Никак. Как пил, так и пьет. С работы опять прогнали, свистуна. 

-- Ну, ты, конечно, коршуном на него. Такой-сякой-разэдакый! 

-- А как же мне с им? Петя, сынок, уймись с пьянкой? 

-- Да где там! Ты и слов-то таких не знаешь. Ты привык языком-то, как оглоблей, ломить... Самого, дурака, с малых лет поленом учили, ты думаешь, и всегда так надо. Теперь совсем другая жизнь... 

-- Раньше так пили, как он заливается? Другая жизнь... 

-- А ты войди в его положение. Он -- молодой, дорвался до вольной жизни, деньжаты появились... Ведь тут какую силу воли надо иметь, чтоб сдержаться? Кониную. С другой стороны, его тоска гложет -- оторвался от родительского дома. Ты вон в город-то на неделю уедешь, и то тебя домой манит, а он сколько уж лет там. Он небось сходит в кино, по-глядит про деревню -- и пойдет выпьет. Это же все понимать надо. 

-- Ты, лоботряс, только рассуждать умеешь. А коснись самого, не так бы запел. Ходишь по деревне, пустозвонишь... Пустозвон. Чего ты лезешь не в свое дело? 

-- Я вас учу, дураков. Ты приехай к нему, к Петьке-то, да сядь выпей с ним... 

-- У тебя прям не голова, а сельсовет. 

-- Да. Выпей. А потом к нему потихоньку в душу: сокра-тись, сынок, сократись, милый. Ведь мы все пьем по празд-никам... Праздничек подошел -- выпей, прошел праздни-чек -- пора на работу, а не похмеляться. Та-ак. А как же? Поговорить надо, убедить человека. Да не матерным словом, а ласковым, ласковым, оно, глядишь, скорей дойдет. 

-- Его надо поленом по башке, а не ласковым словом. 

-- Во-от. Я и говорю: бараны. Рога на лбу выросли -- и довольные: бодаться можно. А ты же человек, тебе разум даден, слово доходчивое... 

-- Иди ты!.. 

-- Эх вы. 

Макар шагал дальше, и сердце его сосала, сладко прику-сывая, жирная, мягкая змея, какая сосет сердце всех оскор-бленных проповедников. 

Иногда дело доходило до оплеух. 

У Ивана Соломина жена Настя родила сына. Иван заспо-рил с Настей -- как назвать новорожденного. Иван хотел Иваном: Иван Иванович Соломин. Настя хотела, чтоб был Валерик. Супруги серьезно поссорились. И в это-то самое время Макар принес им письмо от сестры Настиной, которая жила с мужем в Магадане и писала в письмах, что живут они очень хорошо, что у них в доме только одной живой воды нет, а так все есть, "но, сами понимаете, -- в концервах, так как климат здесь суровый". 

Макар посмотрел красный безымянный комочек, по-здравил родителей... И те, конечно, схватились перед ним -- каждый свое доказывать. 

-- Иван!.. Иванов-то нынче осталось -- ты да Ваня-дура-чок в сказке. Умру -- не дам Ванькой назвать! Сам как Ваня-дурачок... 

-- Сама ты дура! Счас в этом деле назад повернули, к ста-рому. Посмотри в городах... 

Макар весь подобрался, накопился -- почуял добычу. 

-- Спокойно, Иван, -- сказал он хозяину. -- Не обзывайся. Даже если она тебе законная жена, все равно ты ее не имеешь права дурачить. Она тебе -- "Ваня-дурачок", допус-тим, а ты ей -- "несмышленыш мой" или еще как-нибудь. Ласково. Ей совестно станет, она замолчит. А не замолчит -- сам замолчи. Скрепись и молчи. 

-- Иди отсюда, миротворец! 

-- И меня не надо посылать. Зачем меня посылать? Ты меня послушай, постарайся сперва понять, а потом уж посы-лай. Ведь я к тебе не с войной пришел, не лиходей я тебе, а по новым законам -- твой друг и товарищ. И хочу вам подать добрый совет: назови-ка ты сынка своего Митей -- в честь свояка магаданского. Ведь они вам и посылки шлют, и день-жат нет-нет подкинут... А напиши-ка ему, что вот, мол, своячок, в честь тебя сына назвал -- Митрием. Он бы где -- одну посылку, а тут подумает-подумает да две ахнет. А как же: в честь меня сына назвали -- это бо-оль-шое уважение. За ува-жение люди тоже уважением плотют. 

Иван чего-то озверел. 

-- Иди отсюда, гад подколодный! Чего ты лезешь не в свое дело?! 

Макар посмеялся кротко, снисходительно, ласково. Он знал драчливый характер Ивана. 

-- Ах, пошуметь бы?.. Ах, бы да сейчас развоеваться бы?.. Эх, ты. Ваня и есть. 

Иван и в самом деле взял почтальона за шкирку, подвел к двери и дал пинка под зад: 

-- За совет! 

Макар пошагал дальше по улице. Потирал ушибленное место и шептал: 

-- Нога у дьявола -- конская. 

И начинал рассказывать встречным: 

-- Иван Соломин... Зашел к нему, у них пыль до потолка: не могут имя сыну придумать. Я и подскажи им: Митрий. У него свояк в Магадане -- Митрий... 

Но Макара не хотели слушать -- некогда. Да и мало на селе в летнюю пору встречных. 

И вот наступало воскресенье. В воскресенье Макар не ра-ботал. Он ждал воскресенья. Он выпивал с утра рюмочку-две, не больше, завтракал, выходил на скамеечку к воротам... Была у него такая скамеечка со столиком, аккуратная такая скамеечка, он удобно устраивался -- нога на ногу, закуривал и, поблескивая повлажневшими глазами, ждал кого-нибудь. 

-- Михеевна!.. Здравствуй, Михеевна! С праздничком! 

-- С каким, Макар? 

-- А с воскресеньем. 

-- Господи, праздник!.. 

-- Сын-то не пишет? Что-то давненько я к тебе не захо-дил. 

-- Некогда, поди-ка, расписываться-то. Тоже не курорт -- шахты-то эти. 

-- Всем им, подлецам, некогда. Им водку литрами жрать -- на это у них есть время. А письмо матери написать -- время нет. Пожалуйся на него директору шахты. Хошь, я сочиню? Заказным отправим... 

-- Ты что, сдурел, Макар? На родного сына стану дирек-тору жалиться! 

-- Можно хитрей сделать. Можно послать телеграмму: мол, беспокоюсь, не захворал ли? Его все равно вызовут... 

-- Тьфу, дьявол! Тебе что, делать, что ль, нечего, -- выду-мываешь сидишь? 

-- А учить подлецов надо, учить. 

Старуха, злая, обиженная за сына, шла дальше своей до-рогой. 

-- Боров гладкий, -- бормотала она, -- ты их нарожай сперва своих, потом жалься. Подымется ли рука-то? 

-- Человека -- пока не стукнет, до тех пор он не пой-мет, -- говорил сам с собой Макар. -- На судьбу обижаемся, а она учит, матушка. Учит. 

Проходили еще люди. Макар заговаривал со всеми, и все в таком же духе -- в воскресном. Подсказывал, как можно теще насолить, как заставить уважать себя дирекцию совхоза. Надо только смелей быть. Выступать подряд на всех собра-ниях и каждый раз -- против. Они сперва окрысятся, попро-буют ущемить как-нибудь, а ты на собрании и про это. Важ-но -- не сдаваться. Когда они поймут, что с тобой ничего нельзя сделать, тогда начнут уважать. А то еще и побаиваться станут -- грешки-то есть. У кого их нету? 

-- Дак ведь возьмут да и выгонют. 

-- А куда выгонять-то? Дальше-то?.. Это ж не с завода. 

Где-нибудь часа так в два пополудни к Макару выходил дед Кузьма, выпивоха и правдолюб. Опохмелиться у него ни-когда денег не было. 

-- Дай на бутылку. Во вторник поплывем с зятем рыба-чить, привезу рыбки. 

Макар давал рубль двадцать -- на плодово-ягодную. Толь-ко просил: 

-- Приходи здесь пить. А то поговорить не с кем. 

Дед приносил бутылку плодово-ягодной, выпивал ста-кан, и ему сразу легчало. 

-- Вчерась перебрали с зятем. Тоже лежит мучается. 

-- Отнеси стаканчик. 

-- Ничо, оклемается -- молодой. Мне этой самому -- только-только. 

-- Жадный. 

-- Нет, -- просто говорил дед. 

-- А взять-то тоже не на что? Зятю-то. 

-- Да есть у Нюрки... Она рази даст. Тут хоть подохни. Как жена-то? 

-- Хворает. 

-- Ты ее, случаем, не поколачиваешь тайком? -- чего она у тебя все время хворает?.. 

-- Ни разу пальцем не тронул. Так -- организм слабый. 

-- Чудной ты мужик, Макар. Не пойму тебя. Нашенских, кто на глазах рос, всех понимаю, а тебя никак не пойму. 

-- Чем же я кажусь чудной? -- искренне интересовался Макар. 

-- Ну как же? Подошло воскресенье -- ты сидишь день-деньской сложа ручки. Люди ждут не дождутся этого воскресенья, чтоб себе по хозяйству чего-нибудь сделать, а тебе вроде и делать нечего. 

-- А на кой оно мне... хозяйство-то? 

-- Вот то и чудно-то. Ты из каких краев-то? Или я уж спрашивал? 

-- Недалеко отсюда. Что мне его, хозяйство-то, в гроб с собой? 

-- Ну, тебе до гроба ишо... Поживешь. Работа -- не бей лежачего. И не совестно ведь! -- искренне изумлялся дед. -- Неужель не совестно? На тебе же пахать надо, а ты... 

-- Ни на вот эстолько. -- Макар показывал кончик ми-зинца. 

-- А почто, например, ты то одно людям говоришь, то другое -- совсем наоборот? Чего ты их путаешь-то? 

Макар глубокомысленно думал, глядя на улицу, потом говорил. Похоже, всю правду, какую знал про себя. 

-- Не для этой я жизни родился, дед... Для этой, но гораз-до круче умом замешан. 

-- Для какой же ты жизни? 

-- Сам не знаю. Вот говоришь -- путаю людей. Я сам не знаю, как мне их: жалеть или надсмехаться над ними. Хожу, гляжу -- охота помочь советом каким-нибудь... Потом раздумаешься: да пошли вы все!.. Как жили, так и живите -- кроты. 

-- Хм. 

-- Так вот ходишь неделю, тыкаешься в ихные дела... По-том придет воскресенье, и я вроде отдыхаю. Давайте, думаю, черти, -- гните дальше. А я еще какую-нибудь пакость подскажу. 

-- Во стерьва-то! 

-- Ей-Богу! А завтра опять пойду по домам, опять полезу с советами. И знаю, что не слушают они моих советов, а удержаться не могу. Мне бы -- в большом масштабе советы-то давать, у меня бы вышло. Ну, подучиться, само собой... У меня какой-то зуд на советы. Охота учить, и все, хоть умри. 

-- Дак и учил бы одному чему, а то, как... 

-- Да я и хочу! Но ведь я им одно, а они меня по матушке. А то и -- по загривку. Ванька вон Соломин... так и пустил с крыльца. 

-- Ххэ!.. У того не заржавит. 

-- А я для его же пользы -- назови, мол, сыночка-то Ми-тей, в честь свояка, свояк-то в лепешку расшибется -- будет посылки слать. Какая ему, дураку, разница -- Митя у него будет расти или Ваня? А жить все же маленько полегче было бы -- свояк-то на Севере, тыщи ворочает... А так-то я их не презираю, людей-то. Наоборот, мне их жалко. 

Старик допивал остатки вина, поднимался. 

-- И все-таки стерьва ты, -- говорил беззлобно. -- Пута-ешь людей. 

-- Что, пошел? 

-- Пойду... Зять теперь очухался, погреб небось копает. Он с похмелья злой на работу. Помочь надо. Рыбки-то занесу килограмма два. Во вторник. 

-- Ладно, сгодится. Я до ухи любитель. 

-- Спасибо, что выручил. 

-- Не за что. 

Дед уходил. А Макар оставался сидеть на скамеечке, гля-дел на село, курил. 

Иногда из дома выходила больная жена -- к теплу, к со-лнышку. Присаживалась рядышком. 

-- Вот ведь сколько домов!.. -- раздумчиво, не глядя на жену, говорил Макар. -- И в каждом дому -- свое. А это -- только одна деревня. А их, таких деревень-то, по России -- ое-ей сколько!.. 

-- Много, -- соглашалась жена. 

-- Много, -- вздыхал Макар. -- Много. Где же всем по-можешь! Завязнешь к чертям... Или -- пристукнет где-нито насовсем. А все же жалко дураков...