Возвращение 3

Возвращение

Автор: Платонов А.П.

Алексей Алексеевич Иванов, гвардии капитан, убывал из армии по 

демобилизации. В части, где он прослужил всю войну, Иванова проводили, как 

и быть должно, с сожалением, с любовью, уважением, с музыкой и вином. 

Близкие друзья и товарищи поехали с Ивановым на железнодорожную станцию и, 

попрощавшись там окончательно, оставили Иванова одного. Поезд, однако, 

опоздал на долгие часы, а затем, когда эти часы истекли, опоздал еще 

дополнительно. Наступала уже холодная осенняя ночь; вокзал был разрушен в 

войну, ночевать было негде, и Иванов вернулся на попутной машине обратно в 

часть. На другой день сослуживцы Иванова снова его провожали; они опять 

пели песни и обнимались с убывающим в знак вечной дружбы с ним, но чувства 

свои они затрачивали уже более сокращенно, и дело происходило в узком 

кругу друзей. 

Затем Иванов вторично уехал на вокзал; на вокзале он узнал, что 

вчерашний поезд все еще не прибыл, и поэтому Иванов мог бы, в сущности, 

снова вернуться в часть на ночлег. Но неудобно было в третий раз 

переживать проводы, беспокоить товарищей, и Иванов остался скучать на 

пустынном асфальте перрона. 

Возле выходной стрелки станции стояла уцелевшая будка стрелочного 

поста. На скамейке у той будки сидела женщина в ватнике и теплом платке; 

она и вчера там сидела при своих вещах и теперь сидит, ожидая поезда. 

Уезжая вчера ночевать в часть, Иванов подумал было - не пригласить ли и 

эту одинокую женщину, пусть она тоже переночует у медсестер в теплой избе, 

зачем ей мерзнуть всю ночь, неизвестно, сможет ли она обогреться в будке 

стрелочника. Но пока он думал, попутная машина тронулась, и Иванов забыл 

об этой женщине. 

Теперь эта женщина по-прежнему неподвижно находилась на вчерашнем 

месте. Это постоянство и терпение означали верность и неизменность 

женского сердца, по крайней мере в отношении вещей и своего дома, куда эта 

женщина, вероятно, возвращалась. Иванов подошел к ней: может быть, ей тоже 

не так будет скучно с ним, как одной. 

Женщина обернулась лицом к Иванову, и он узнал ее. Это была девушка, 

ее звали "Маша - дочь пространщика", потому что так она себя когда-то 

назвала, будучи действительно дочерью служащего в бане, пространщика. 

Иванов изредка за время войны встречал ее, наведываясь в один БАО, где эта 

Маша, дочь пространщика, служила в столовой помощником повара по вольному 

найму. 

В окружающей их осенней природе было уныло и грустно в этот час. 

Поезд, который должен отсюда увезти домой и Машу и Иванова, находился 

неизвестно где в сером пространстве. Единственное, что могло утешить и 

развлечь сердце человека, было сердце другого человека. 

Иванов разговорился с Машей, и ему стало хорошо. Маша была миловидна, 

проста душою и добра своими большими рабочими руками и здоровым, молодым 

телом. Она тоже возвращалась домой и думала, как она будет жить теперь 

новой, гражданской жизнью; она привыкла к своим военным подругам, привыкла 

к летчикам, которые любили ее, как старшую сестру, дарили ей шоколад и 

называли "просторной Машей" за ее большой рост и сердце, вмещающее, как у 

истинной сестры, всех братьев в одну любовь, и никого в отдельности. А 

теперь Маше непривычно, странно и даже боязно было ехать домой к 

родственникам, от которых она уже отвыкла. 

Иванов и Маша чувствовали себя сейчас осиротевшими без армии; однако 

Иванов не мог долго пребывать в уныло-печальном состоянии, ему казалось, 

что в такие минуты кто-то издали смеется над ним и бывает счастливым 

вместо него, а он остается лишь нахмуренным простачком. Поэтому Иванов 

быстро обращался к делу жизни, то есть он находил себе какое-либо занятие 

или утешение, либо, как он сам выражался, простую подручную радость - и 

тем выходил из своего уныния. Он придвинулся к Маше и попросил, чтобы она 

по-товарищески позволила ему поцеловать ее в щеку. 

- Я чуть-чуть, - сказал Иванов, - а то поезд опаздывает, скучно его 

ожидать. 

- Только поэтому, что поезд опаздывает? - спросила Маша и внимательно 

посмотрела в лицо Иванову. 

Бывшему капитану было на вид лет тридцать пять, кожа на лице его, 

обдутая ветрами и загоревшая на солнце, имела коричневый цвет, серые глаза 

Иванова глядели на Машу скромно, даже застенчиво, и говорил он хотя и 

прямо, но деликатно и любезно. Маше понравился его глухой, хриплый голос 

пожилого человека, его темное грубое лицо и выражение силы и беззащитности 

на нем. Иванов погасил огонь в трубке большим пальцем, нечувствительным к 

тлеющему жару, и вздохнул в ожидании разрешения. Маша отодвинулась от 

Иванова. От него сильно пахло табаком, сухим поджаренным хлебом, немного 

вином - теми чистыми веществами, которые произошли из огня или сами могут 

родить огонь. Похоже было, что Иванов только и питался табаком, сухарями, 

пивом и вином. Иванов повторил свою просьбу. 

- Я осторожно, я поверхностно, Маша... Вообразите, что я вам дядя. 

- Я вообразила уже... Я вообразила, что вы мне папа, а не дядя. 

- Вон как... Так вы позволите? 

- Отцы у дочерей не спрашивают, - засмеялась Маша. 

Позже Иванов признавался себе, что волосы Маши пахнут, как осенние 

павшие листья в лесу, и он не мог их никогда забыть... Отошедши от 

железнодорожного пути, Иванов разжег небольшой костер, чтобы приготовить 

яичницу на ужин для Маши и для себя. 

Ночью пришел поезд и увез Иванова и Машу в их сторону, на родину. 

Двое суток они ехали вместе, а на третьи сутки Маша доехала до города, где 

она родилась двадцать лет тому назад. Маша собрала свои вещи в вагоне и 

попросила Иванова поудобнее заправить ей на спину мешок, но Иванов взял ее 

мешок себе на плечи и вышел вслед за Машей из вагона, хотя ему еще 

оставалось ехать до места более суток. 

Маша была удивлена и тронута вниманием Иванова. Она боялась сразу 

остаться одна в городе, где она родилась и жила, но который стал теперь 

для нее почти чужбиной. Мать и отец Маши были угнаны отсюда немцами и 

погибли в неизвестности, а теперь остались у Маши на родине лишь 

двоюродная сестра и две тетки, и к ним Маша не чувствовала сердечной 

привязанности. 

Иванов оформил у железнодорожного коменданта остановку в городе и 

остался с Машей. В сущности, ему нужно было бы скорее ехать домой, где его 

ожидала жена и двое детей, которых он не видел четыре года. Однако Иванов 

откладывал радостный и тревожный час свидания с семьей. Он сам не знал, 

почему так делал, может быть потому, что хотел погулять еще немного на 

воле. 

Маша не знала семейного положения Иванова и по девичьей застенчивости 

не спросила его о нем. Она доверилась Иванову по доброте сердца, не думая 

более ни о чем. 

Через два дня Иванов уезжал далее, к родному месту. Маша провожала 

его на вокзале. Иванов привычно поцеловал ее и любезно обещал вечно 

помнить ее образ. 

Маша улыбнулась в ответ и сказала: 

- Зачем меня помнить вечно? Этого не надо, и вы все равно забудете... 

Я же ничего не прошу от вас, забудьте меня. 

- Дорогая моя Маша... Где вы раньше были, почему я давно-давно не 

встретил вас? 

- Я до войны в десятилетке была, а давно-давно меня совсем не было... 

Поезд пришел, и они попрощались. Иванов уехал и не видел, как Маша, 

оставшись одна, заплакала, потому что никого не могла забыть: ни подруги, 

ни товарища, с кем хоть однажды сводила ее судьба. Иванов смотрел через 

окно вагона на попутные домики городка, который он едва ли когда увидит в 

своей жизни, и думал, что в таком же подобном домике, но в другом городе, 

живет его жена Люба с детьми Петькой и Настей, и они ожидают его; он еще 

из части послал жене телеграмму, что он без промедления выезжает домой и 

желает как можно скорее поцеловать ее и детей. 

Любовь Васильевна, жена Иванова, три дня подряд выходила ко всем 

поездам, что прибывали с запада. Она отпрашивалась с работы, не выполняла 

нормы и по ночам не спала от радости, слушая, как медленно и равнодушно 

ходит маятник стенных часов. На четвертый день Любовь Васильевна послала 

на вокзал детей - Петра и Настю, чтобы они встретили отца, если он приедет 

днем, а к ночному поезду она опять вышла сама. 

Иванов приехал на шестой день. Его встретил сын Петр; сейчас Петрушке 

шел уже двенадцатый год, и отец не сразу узнал своего ребенка в серьезном 

подростке, который казался старше своего возраста. Отец увидел, что Петр 

был малорослый и худощавый мальчуган, но зато головастый, лобастый, и лицо 

у него было спокойное, словно бы уже привычное к житейским заботам, а 

маленькие карие глаза его глядели на белый свет сумрачно и недовольно, как 

будто повсюду они видели один непорядок. Одет-обут Петрушка был аккуратно: 

башмаки на нем были поношенные, но еще годные, штаны и куртка старые, 

переделанные из отцовской гражданской одежды, но без прорех - где нужно, 

там заштопано, где потребно, там положена латка, и весь Петрушка походил 

на маленького небогатого, но исправного мужичка. Отец удивился и вздохнул. 

- Ты отец, что ль? - спросил Петрушка, когда Иванов его обнял и 

поцеловал, приподнявши к себе. - Знать, отец. 

- Отец... Здравствуй, Петр Алексеевич. 

- Здравствуй... Чего ехал долго? Мы ждали-ждали. 

- Это поезд, Петя, тихо шел... Как мать и Настя: живы-здоровы? 

- Нормально, - сказал Петр. - Сколько у тебя орденов? 

- Два, Петя, и три медали. 

- А мы с матерью думали - у тебя на груди места чистого нету. У 

матери тоже две медали есть, ей по заслуге выдали... Что ж у тебя мало 

вещей - одна сумка? 

- Мне больше не нужно. 

- А у кого сундук, тому воевать тяжело? - спросил сын. 

- Тому тяжело, - согласился отец. - С одной сумкой легче. Сундуков 

там ни у кого не бывает. 

- А я думал - бывает. Я бы в сундуке берег свое добро - в сумке 

сломается и помнется. 

Он взял вещевой мешок отца и понес его домой, а отец пошел следом за 

ним. 

Мать встретила их на крыльце дома; она опять отпросилась с работы, 

словно чувствовало ее сердце, что муж сегодня приедет. С завода она 

сначала зашла домой, чтобы потом пойти на вокзал. Она боялась - не явился 

ли домой Семен Евсеевич: он любит заходить иногда днем, у него есть такая 

привычка - являться среди дня и сидеть вместе с пятилетней Настей и 

Петрушкой. Правда, Семен Евсеевич никогда пустой не приходит, он всегда 

принесет что-нибудь для детей - конфет, или сахару, или белую булку, либо 

ордер на промтовары. Сама Любовь Васильевна ничего плохого от Семена 

Евсеевича не видела; за все эти два года, что они знали друг друга, Семен 

Евсеевич был добр к ней, а к детям он относился, как родной отец, и даже 

внимательнее иного отца. Но сегодня Любовь Васильевна не хотела, чтобы муж 

увидел Семена Евсеевича; она прибрала кухню и комнату, в доме должно быть 

чисто и ничего постороннего. А позже, завтра или послезавтра, она сама 

расскажет мужу всю правду, как она была. К счастью, Семен Евсеевич сегодня 

не явился. 

Иванов приблизился к жене, обнял ее и так стоял с нею, не разлучаясь, 

чувствуя забытое и знакомое тепло любимого человека. 

Маленькая Настя вышла из дома и, посмотрев на отца, которого она не 

помнила, начала отталкивать его от матери, упершись в его ногу, а потом 

заплакала. Петрушка стоял молча возле отца с матерью, с отцовским мешком 

за плечами: обождав немного, он сказал: 

- Хватит вам, а то Настька плачет, она не понимает. 

Отец отошел от матери и взял к себе на руки Настю, плакавшую от 

страха. 

- Настька! - окликнул ее Петрушка. - Опомнись, кому я говорю! Это 

отец наш, он нам родня!.. 

В доме отец умылся и сел за стол. Он вытянул ноги, закрыл глаза и 

почувствовал тихую радость в сердце и спокойное довольство. Война 

миновала. Тысячи верст исходили его ноги за эти годы, морщины усталости 

лежали на его лице, и глаза резала боль под закрытыми веками - они хотели 

теперь отдыха в сумраке или во тьме. 

Пока он сидел, вся его семья хлопотала в горнице и на кухне, готовя 

праздничное угощение. Иванов рассматривал все предметы дома по порядку: 

стенные часы, шкаф для посуды, термометр на стене, стулья, цветы на 

подоконниках, русскую кухонную печь... Долго они жили здесь без него и 

скучали по нем. Теперь он вернулся и смотрел на них, вновь знакомясь с 

каждым, как с родственником, жившим без него в тоске и бедности. Он дышал 

устоявшимся родным запахом дома - тлением дерева, теплом от тела своих 

детей, гарью на печной загнетке. Этот запах был таким же, как и четыре 

года тому назад, и он не рассеялся и не изменился без него. Нигде более 

Иванов не ощущал этого запаха, хотя он бывал за войну по разным странам в 

сотнях жилищ; там пахло иным духом, в котором, однако, не было запаха 

родного дома. Иванов вспомнил еще запах Маши, как пахли ее волосы; но они 

пахли лесною листвой, незнакомой заросшей дорогой, не домом, а снова 

тревожной жизнью. Что она делает сейчас и как устроилась жить 

по-граждански, Маша - дочь пространщика? Бог с ней... 

Иванов видел, что более всех действовал по дому Петрушка. Мало того, 

что он сам работал, он и матери с Настей давал указания, что надо делать и 

что не надо и как надо делать правильно. Настя покорно слушалась Петрушку 

и уже не боялась отца, как чужого человека; у нее было живое 

сосредоточенное лицо ребенка, делающего все в жизни по правде и всерьез, и 

доброе сердце, потому что она не обижалась на Петрушку. 

- Настька, опорожни кружку от картошечной шкурки, мне посуда нужна... 

Настя послушно освободила кружку и вымыла ее. Мать меж тем поспешно 

готовила пирог-скородум, замешанный без дрожжей, чтобы посадить его в 

печку, в которой Петрушка уже разжег огонь. 

- Поворачивайся, мать, поворачивайся живее! - командовал Петрушка. - 

Ты видишь, у меня печь наготове. Привыкла копаться, стахановка! 

- Сейчас, Петруша, я сейчас, - послушно говорила мать. - Я изюму 

положу, и все, отец ведь давно, наверно, не кушал изюма. Я давно изюм 

берегу. 

- Он ел его, - сказал Петрушка. - Нашему войску изюм тоже дают. Наши 

бойцы, гляди, какие мордастые ходят, они харчи едят... Настька, чего ты 

села - в гости, что ль, пришла? Чисть картошку, к обеду жарить будем на 

сковородке... Одним пирогом семью не укормишь! 

Пока мать готовила пирог, Петрушка посадил в печь большим рогачом 

чугун со щами, чтобы не горел зря огонь, и тут же сделал указание и самому 

огню в печи: 

- Чего горишь по-лохматому, ишь во все стороны ерзаешь! Гори ровно. 

Грей под самую еду, даром, что ль, деревья на дрова в лесу росли... А ты, 

Настька, чего ты щепу как попало в печь насовала, надо уложить ее было, 

как я тебя учил. И картошку опять ты чистишь по-толстому, а надо чистить 

тонко - зачем ты мясо с картошки стругаешь: от этого у нас питание 

пропадает... Я тебе сколько раз про то говорил, теперь последний раз 

говорю, а потом по затылку получишь! 

- Чего ты, Петруша, Настю-то все теребишь, - кротко произнесла мать. 

- Чего она тебе? Разве сноровится она столько картошек очистить, и чтоб 

тебе тонко было, как у парикмахера, нигде мяса не задеть... К нам отец 

приехал, а ты все серчаешь! 

- Я не серчаю, я по делу... Отца кормить надо, он с войны пришел, а 

вы добро портите... У нас в кожуре от картошек за целый год сколько 

пищи-то пропало?.. Если б свиноматка у нас была, можно б ее за год одной 

кожурой откормить и на выставку послать, а на выставке нам медаль бы 

дали... Видали, что было бы, а вы не понимаете! 

Иванов не знал, что у него вырос такой сын, и теперь сидел и 

удивлялся его разуму. Но ему больше нравилась маленькая кроткая Настя, 

тоже хлопочущая своими ручками по хозяйству, и ручки ее уже были привычные 

и умелые. Значит, они давно приучены работать по дому. 

- Люба, - спросил Иванов жену, - ты что же мне ничего не говоришь - 

как ты это время жила без меня, как твое здоровье и что на работе ты 

делаешь?.. 

Любовь Васильевна теперь стеснялась мужа, как невеста: она отвыкла от 

него. Она даже краснела, когда муж обращался к ней, и лицо ее, как в 

юности, принимало застенчивое, испуганное выражение, которое столь 

нравилось Иванову. 

- Ничего, Алеша... Мы ничего жили. Дети болели мало, я растила их... 

Плохо, что я дома с ними только ночью бываю. Я на кирпичном работаю, на 

прессу, ходить туда далеко... 

- Где работаешь? - не понял Иванов. 

- На кирпичном заводе, на прессу. Квалификации ведь у меня не было, 

сначала я во дворе разнорабочей была, а потом меня обучили и на пресс 

поставили. Работать хорошо, только дети одни и одни... Видишь, какие 

выросли? Сами все умеют делать, как взрослые стали, - тихо произнесла 

Любовь Васильевна. - К хорошему ли это, Алеша, сама не знаю... 

- Там видно будет, Люба... Теперь мы все вместе будем жить, потом 

разберемся - что хорошо, что плохо... 

- При тебе все лучше будет, а то я одна не знаю - что правильно, а 

что нехорошо, и я боялась. Ты сам теперь думай, как детей нам растить... 

Иванов встал и прошелся по горнице. 

- Так, значит, в общем ничего, говоришь, настроение здесь было у вас? 

- Ничего, Алеша, все уже прошло, мы протерпели. Только по тебе мы 

сильно скучали, страшно было, что ты никогда к нам не приедешь, что ты 

погибнешь там, как другие... 

Она заплакала над пирогом, уже положенным в железную форму, и слезы 

ее закапали в тесто. Она только что смазала поверхность пирога жидким 

яйцом и еще водила ладонью руки по тесту, продолжая теперь смазывать 

праздничный пирог слезами. 

Настя обхватила ногу матери руками, прижалась лицом к ее юбке и 

исподлобья сурово посмотрела на отца. 

Отец склонился к ней. 

- Ты чего?.. Настенька, ты чего? Ты обиделась на меня? 

Он поднял ее к себе на руки и погладил ее головку. 

- Чего ты, дочка? Ты совсем забыла меня, ты маленькая была, когда я 

ушел на войну... 

Настя положила голову на отцовское плечо и тоже заплакала. 

- Ты что, Настенька моя? 

- А мама плачет, и я буду. 

Петрушка, стоявший в недоумении возле печной загнетки, был недоволен. 

- Чего вы все?.. Настроеньем заболели, а в печке жар прогорает. 

Сызнова, что ль, топить будем, а кто ордер на дрова нам новый даст? По 

старому-то все получили и сожгли, чуть-чуть в сарае осталось - поленьев 

десять, и то одна осина... Давай, мать, тесто, пока дух горячий не остыл. 

Петрушка вынул из печи большой чугун со щами и разгреб жар по поду, а 

Любовь Васильевна торопливо, словно стараясь поскорее угодить Петрушке, 

посадила в печь две формы пирогов, забыв смазать жидким яйцом второй 

пирог. 

Странен и еще не совсем понятен был Иванову родной дом. Жена была 

прежняя - с милым, застенчивым, хотя уже сильно утомленным лицом, и дети 

были те самые, что родились от него, только выросшие за время войны, как 

оно и быть должно. Но что-то мешало Иванову чувствовать радость своего 

возвращения всем сердцем - вероятно, он слишком отвык от домашней жизни и 

не мог сразу понять даже самых близких, родных людей. Он смотрел на 

Петрушку, на своего выросшего первенца-сына, слушал, как он дает команду и 

наставления матери и маленькой сестре, наблюдал его серьезное, озабоченное 

лицо и со стыдом признавался себе, что его отцовское чувство к этому 

мальчугану, влечение к нему, как к сыну, недостаточно. Иванову было еще 

более стыдно своего равнодушия к Петрушке от сознания того, что Петрушка 

нуждался в любви и заботе сильнее других, потому что на него жалко сейчас 

смотреть. Иванов не знал в точности той жизни, которой жила без него его 

семья, и он не мог еще ясно понять, почему у Петрушки сложился такой 

характер. 

За столом, сидя в кругу семьи, Иванов понял свой долг. Ему надо как 

можно скорее приниматься за дело, то есть поступать на работу, чтобы 

зарабатывать деньги и помочь жене правильно воспитывать детей, - тогда 

постепенно все пойдет к лучшему, и Петрушка будет бегать с ребятами, 

сидеть за книжкой, а не командовать с рогачом у печки. 

Петрушка за столом съел меньше всех, но подобрал все крошки за собою 

и высыпал их себе в рот. 

- Что ж ты, Петр, - обратился к нему отец, - крошки ешь, а свой кусок 

пирога не доел... Ешь! Мать тебе еще потом отрежет. 

- Поесть все можно, - нахмурившись, произнес Петрушка, - а мне 

хватит. 

- Он боится, что если он начнет есть помногу, то Настя тоже, глядя на 

него, будет много есть, - простосердечно сказала Любовь Васильевна, - а 

ему жалко. 

- А вам ничего не жалко, - равнодушно сказал Петрушка. - А я хочу, 

чтоб вам больше досталось. 

Отец и мать поглядели друг на друга и содрогнулись от слов сына. 

- А ты что плохо кушаешь? - спросил отец у маленькой Насти. - Ты на 

Петра, что ль, глядишь?.. Ешь как следует, а то так и останешься 

маленькой... 

- Я выросла большая, - сказала Настя. 

Она съела маленький кусок пирога, а другой кусок, что был побольше, 

отодвинула от себя и накрыла его салфеткой. 

- Ты зачем так делаешь? - спросила ее мать. - Хочешь, я тебе маслом 

пирог помажу? 

- Не хочу, я сытая стала... 

- Ну, ешь так... Зачем пирог отодвинула? 

- А дядя Семен придет. Это я оставила. Пирог не ваш, я сама его не 

ела. Я его под подушку положу, а то остынет... 

Настя сошла со стула и отнесла кусок пирога, обернутый салфеткой, на 

кровать и положила его там под подушку. 

Мать вспомнила, что она тоже накрывала готовый пирог подушками, когда 

пекла его Первого мая, чтобы пирог не остыл к приходу Семена Евсеевича. 

- А кто этот дядя Семен? - спросил Иванов жену. 

Любовь Васильевна не знала, что сказать, и сказала: 

- Не знаю, кто такой... Ходит к детям один, его жену и его детей 

немцы убили, он к нашим детям привык и ходит играть с ними. 

- Как играть? - удивился Иванов. - Во что же они играют здесь у тебя? 

Сколько ему лет? 

Петрушка проворно посмотрел на мать и на отца; мать в ответ отцу 

ничего не сказала, только глядела на Настю грустными глазами, а отец 

по-недоброму улыбнулся, встал со стула и закурил папироску. 

- Где же игрушки, в которые этот дядя Семен с вами играет? - спросил 

затем отец у Петрушки. 

Настя сошла со стула, влезла на другой стул у комода, достала с 

комода книжки и принесла их отцу. 

- Они книжки-игрушки, - сказала Настя отцу, - дядя Семен мне вслух их 

читает, вот какой забавный Мишка, он игрушка, он и книжка... 

Иванов взял в руки книжки-игрушки, что подала ему дочь: про медведя 

Мишку, про пушку-игрушку, про домик, где бабушка Домна живет и лен со 

внучкой прядет... 

Петрушка вспомнил, что пора уже вьюшку в печной трубе закрывать, а то 

тепло из дома выйдет. 

Закрыв вьюшку, он сказал отцу: 

- Он старей тебя - Семен Евсеич!.. Он нам пользу приносит, пусть 

живет... 

Глянув на всякий случай в окно, Петрушка заметил, что там на небе 

плывут не те облака, которые должны плыть в сентябре. 

- Чтой-то облака, - проговорил Петрушка, - свинцовые плывут, из них, 

должно быть, снег пойдет! Иль наутро зима станет? Ведь что ж тогда нам 

делать-то: картошка вся в поле, заготовки в хозяйстве нету... Ишь 

положение какое!.. 

Иванов глядел на своего сына, слушал его слова и чувствовал свою 

робость перед ним. Он хотел было спросить у жены более точно, кто же такой 

этот Семен Евсеевич, что ходит уже два года в его семейство, и к кому он 

ходит - к Насте или к его миловидной жене, - но Петрушка отвлек Любовь 

Васильевну хозяйственными делами: 

- Давай мне, мать, хлебные карточки на завтра и талоны на 

прикрепление. И еще талоны на керосин давай - завтра последний день, и 

уголь древесный надо взять, а ты мешок потеряла, а там отпускают в нашу 

тару, ищи теперь мешок, где хочешь, иль из тряпок новый шей, нам жить без 

мешка нельзя! А Настька пускай завтра к нам во двор за водой никого не 

пускает, а то много воды из колодца черпают: зима вот придет, вода тогда 

ниже опустится, и у нас веревки не хватит бадью опускать, а снег жевать не 

будешь, а растапливать его - дрова тоже нужны. 

Говоря свои слова, Петрушка одновременно заметал пол возле печки и 

складывал в порядок кухонную утварь. Потом он вынул из печи чугун со щами: 

- Закусили немножко пирогом, теперь щи мясные с хлебом есть, - указал 

всем Петрушка. - А тебе, отец, завтра с утра надо бы в райсовет и 

военкомат сходить, станешь сразу на учет - скорей карточки на тебя 

получим. 

- Я схожу, - покорно согласился отец. 

- Сходи, не позабудь, а то утром проспишь и забудешь. 

- Нет, я не забуду, - пообещал отец. 

Свой первый общий обед после войны, щи и мясо, семья съела в 

молчании, даже Петрушка сидел спокойно, точно отец с матерью и дети 

боялись нарушить нечаянным словом тихое счастье вместе сидящей семьи. 

Потом Иванов спросил у жены: 

- Как у вас, Люба, с одеждой - наверно, пообносились? 

- В старом ходили, а теперь обновки будем справлять, - улыбнулась 

Любовь Васильевна. - Я чинила на детях, что было на них, и твой костюм, 

двое твоих штанов и все белье твое перешила на них. Знаешь, лишних денег у 

нас не было, а детей надо одевать. 

- Правильно сделала, - сказал Иванов, - детям ничего не жалей. 

- Я не жалела, и пальто продала, что ты мне купил, теперь хожу в 

ватнике. 

- Ватник у нее короткий, она ходит - простудиться может, - высказался 

Петрушка. - Я кочегаром в баню поступлю, получку буду получать и справлю 

ей пальто. На базаре торгуют на руках, я ходил приценялся, есть 

подходящие... 

- Без тебя, без твоей получки обойдемся, - сказал отец. 

После обеда Настя надела на нос большие очки и села у окна штопать 

материны варежки, которые мать надевала теперь под рукавицы на работе, - 

уже холодно стало, осень во дворе. Петрушка глянул на сестру и осерчал на 

нее: 

- Ты чего балуешься, зачем очки дяди Семена одела?.. 

- А я через очки гляжу, а не в них. 

- Еще чего! Я вижу! Вот испортишь глаза и ослепнешь, а потом будешь 

иждивенкой всю жизнь проживать и на пенсии. Скинь очки сейчас же, я тебе 

говорю! И брось варежки штопать, мать сама заштопает или я сам возьмусь, 

когда отделаюсь. Бери тетрадь и пиши палочки - забыла уж, когда 

занималась! 

- А Настя что - учится? - спросил отец. 

Мать ответила, что нет еще, она мала, но Петрушка велит Насте каждый 

день заниматься, он купил ей тетрадь, и она пишет палочки. Петрушка еще 

учит сестру счету; складывая и вычитая перед нею тыквенные семена, а 

буквам Настю учит сама Любовь Васильевна. 

Настя положила варежку и вынула из ящика комода тетрадь и вставочку с 

пером, а Петрушка, оставшись доволен, что все исполняется по порядку, 

надел материн ватник и пошел во двор колоть дрова на завтрашний день; 

наколотые дрова Петрушка обыкновенно приносил на ночь домой и складывал их 

за печь, чтобы они там подсохли и горели затем более жарко и хозяйственно. 

Вечером Любовь Васильевна рано собрала ужинать. Она хотела, чтобы 

дети пораньше уснули и чтобы можно было наедине посидеть с мужем и 

поговорить с ним. Но дети после ужина долго не засыпали; Настя, лежащая на 

деревянном диване, долго смотрела из-под одеяла на отца, а Петрушка, 

легший на русскую печь, где он всегда спал и зимой и летом, ворочался там, 

кряхтел, шептал что-то и не скоро еще угомонился. Но наступило позднее 

время ночи, и Настя закрыла уставшие глаза, а Петрушка захрапел на печке. 

Петрушка спал чутко и настороженно: он всегда боялся, что ночью может 

что-нибудь случиться и он не услышит - пожар, залезут воры-разбойники или 

мать забудет затворить дверь на крючок, а дверь ночью отойдет, и все тепло 

выйдет наружу. Нынче Петрушка проснулся от тревожных голосов родителей, 

говоривших в комнате рядом с кухней. Сколько было времени - полночь или 

уже под утро - он не знал, а отец с матерью не спали. 

- Алеша, ты не шуми, дети проснутся, - тихо говорила мать. - Не надо 

его ругать, он добрый человек, он детей твоих любил... 

- Не нужно нам его любви, - сказал отец. - Я сам люблю своих детей... 

Ишь ты, чужих детей он полюбил! Я тебе аттестат присылал, и ты сама 

работала, - зачем тебе он понадобился, этот Семен Евсеич? Кровь, что ль, у 

тебя горит еще... Эх ты, Люба, Люба! А я там думал о тебе другое. Значит, 

ты в дураках меня оставила... 

Отец замолчал, а потом зажег спичку, чтобы раскурить трубку. 

- Что ты, Алеша, что ты говоришь! - громко воскликнула мать. - Детей 

ведь я выходила, они у меня почти не болели и на тело полные... 

- Ну и что же!.. - говорил отец. - У других по четверо детей 

оставалось, а жили неплохо, и ребята выросли не хуже наших. А у тебя вон 

Петрушка что за человек вырос - рассуждает, как дед, а читать небось 

забыл. 

Петрушка вздохнул на печи и захрапел для видимости, чтобы слушать 

дальше. "Ладно, - подумал он, - пускай я дед, тебе хорошо было на готовых 

харчах". 

- Зато он все самое трудное и важное в жизни узнал! - сказала мать. - 

А от грамоты он тоже не отстанет. 

- Кто он такой, этот твой Семен? Хватит тебе зубы мне заговаривать, - 

серчал отец. 

- Спать пора! Чего вы разбудили меня? Дня еще нету, темно во дворе! 

Чего вы шумите и свет зажгли? 

- Спи, Настя, спи, рано еще, я сейчас сама к тебе приду, - ответила 

мать. - И ты, Петрушка, не вставай, не разговаривай больше. 

- А вы чего говорите? Чего отцу надо? - заговорил Петрушка. 

- А тебе какое дело - чего мне надо! - отозвался отец. - Ишь ты, 

сержант какой! 

- А зачем ты стекло у лампы раздавливаешь? Чего ты мать пугаешь? Она 

и так худая, картошку без масла ест, масло Настьке отдает. 

- А ты знаешь, что мать делала тут, чем занималась? - жалобным 

голосом, как маленький, вскричал отец. 

- Алеша! - кротко обратилась Любовь Васильевна к мужу. 

- Я знаю, я все знаю! - говорил Петрушка. - Мать по тебе плакала, 

тебя ждала, а ты приехал, она тоже плачет. Ты не знаешь! 

- Да ты еще не понимаешь ничего! - рассерчал отец. - Вот вырос у нас 

отросток. 

- Я все дочиста понимаю, - отвечал Петрушка с печки. - Ты сам не 

понимаешь. У нас дело есть, жить надо, а вы ругаетесь, как глупые какие... 

Петрушка умолк; он прилег на свою подушку и нечаянно, неслышно 

заплакал. 

- Большую волю дома взял, - сказал отец. - Да теперь уж все равно, 

живи здесь за хозяина... 

Утерев слезы, Петрушка ответил отцу: 

- Эх ты, какой отец, чего говоришь, а сам старый и на войне был... 

Вон пойди завтра в инвалидную кооперацию, там дядя Харитон за прилавком 

служит, он хлеб режет, никого не обвешивает. Он тоже на войне был и домой 

вернулся. Пойди у него спроси, он все говорит и смеется, я сам слышал. У 

него жена Анюта, она на шофера выучилась ездить, хлеб развозит теперь, а 

сама добрая, хлеб не ворует. Она тоже дружила и в гости ходила, ее угощали 

там. Этот знакомый ее с орденом был, он без руки и главным служит в 

магазине, где по единичкам промтовар выбрасывают... 

- Чего ты городишь там, спи лучше, скоро светать начнет, - сказала 

мать. 

- А вы мне тоже спать не давали... Светать еще не скоро будет. Этот

без руки сдружился с Анютой, стало им хорошо житься. А Харитон на войне 

жил. Потом Харитон приехал и стал ругаться с Анютой. Весь день ругается, а 

ночью вино пьет и закуску ест, а Анюта плачет, не ест ничего. 

Ругался-ругался, потом уморился, не стал Анюту мучить и сказал ей: "Чего у 

тебя один безрукий был, ты дура-баба, вот у меня без тебя и Глашка была, и 

Апроська была, и Маруська была, и тезка твоя, Нюшка, была, и еще надобавок 

Магдалинка была". А сам смеется, и тетя Анюта смеется, потом она сама 

хвалилась - Харитон еще хороший, лучше нигде нету, он фашистов убивал, и 

от разных женщин ему отбоя нету. Дядя Харитон все нам в лавке 

рассказывает, когда хлеб поштучно принимает. А теперь они живут смирно, 

по-хорошему. А дядя Харитон опять смеется, он говорит: "Обманул я свою 

Анюту, никого у меня не было - ни Глашки не было, ни Нюшки, ни Апроськи не 

было, и Магдалинки надобавок не было, солдат - сын отечества, ему некогда 

жить по-дурацки, его сердце против неприятеля лежит. Это я нарочно Анюту 

напугал..." Ложись спать, отец, потуши свет, чего огонь коптит без 

стекла... 

Иванов с удивлением слушал историю, что рассказывал его Петрушка. 

"Вот сукин сын какой! - размышлял отец о сыне. - Я думал, он и про Машу 

мою скажет сейчас..." 

Петрушка сморился и захрапел; он уснул теперь по правде. 

Проснулся он, когда день стал совсем светлый, и испугался, что долго 

спал, ничего не сделал по дому с утра. 

Дома была одна Настя. Она сидела на полу и листала книжку с 

картинками, которую давно еще купила ей мать. Она ее рассматривала каждый 

день, потому что другой книги у нее не было, и водила пальчиком по буквам, 

как будто читала. 

- Чего книжку с утра пачкаешь? Положь ее на место! - сказал Петрушка 

сестре. - Где мать-то, на работу ушла? 

- На работу, - тихо ответила Настя и закрыла книгу. 

- А отец куда делся? - Петрушка огляделся по дому, в кухне и в 

комнате. - Он взял свой мешок? 

- Он взял свой мешок, - сказала Настя. 

- А что он тебе говорил? 

- Он не говорил, он в рот меня и в глазки поцеловал. 

- Так-так, - сказал Петрушка и задумался. - Вставай с пола, - велел 

он сестре, - дай я тебя умою почище и одену, мы с тобой на улицу пойдем... 

Их отец сидел в тот час на вокзале. Он уже выпил двести граммов водки 

и пообедал с утра по талону на путевое довольствие. Он еще ночью 

окончательно решил уехать в тот город, где оставил Машу, чтобы снова 

встретить ее там и, может быть, уже никогда не разлучаться с нею. Плохо, 

что он много старше этой дочери пространщика, у которой волосы пахли 

природой. Однако там видно будет, как оно получится, вперед нельзя 

угадать. Все же Иванов надеялся, что Маша хоть немножко обрадуется, когда 

снова увидит его, и этого будет с него достаточно: значит, и у него есть 

новый близкий человек, и притом прекрасный собою, веселый и добрый 

сердцем. А там видно будет! 

Вскоре пришел поезд, который шел в ту сторону, откуда только вчера 

прибыл Иванов. Он взял свой вещевой мешок и пошел на посадку. "Вот Маша не 

ожидает меня, - думал Иванов. - Она мне говорила, что я все равно забуду 

ее и мы никогда с ней не увидимся, а я к ней еду сейчас навсегда". 

Он вошел в тамбур вагона и остался в нем, чтобы, когда поезд пойдет, 

посмотреть в последний раз на небольшой город, где он жил до войны, где у 

него рожались дети... Он еще раз хотел поглядеть на оставленный дом; его 

можно разглядеть из вагона, потому что улица, на которой стоит дом, где он 

жил, выходит на железнодорожный переезд, и через тот переезд пойдет поезд. 

Поезд тронулся и тихо поехал через станционные стрелки в пустые 

осенние поля. Иванов взялся за поручни вагона и смотрел из тамбура на 

домики, здания, сараи, на пожарную каланчу города, бывшего ему родным. Он 

узнал две высокие трубы вдалеке: одна была на мыловаренном, а другая на 

кирпичном заводе; там работала сейчас Люба у кирпичного пресса; пусть она 

живет теперь по-своему, а он будет жить по-своему. Может быть, он и мог бы 

ее простить, но что это значит? Все равно его сердце ожесточилось против 

нее, и нет в нем прощения человеку, который целовался и жил с другим, 

чтобы не так скучно, не в одиночестве проходило время войны и разлуки с 

мужем. А то, что Люба стала близкой к своему Семену или Евсею потому, что 

жить ей было трудно, что нужда и тоска мучили ее, так это не оправдание, 

это подтверждение ее чувства. Вся любовь происходит из нужды и тоски; если 

бы человек ни в чем не нуждался и не тосковал, он никогда не полюбил бы 

другого человека. 

Иванов собрался было уйти из тамбура в вагон, чтобы лечь спать, не 

желая смотреть в последний раз на дом, где он жил и где остались его дети: 

не надо себя мучить напрасно. Он выглянул вперед - далеко ли осталось до 

переезда, и тут же увидел его. Железнодорожный путь здесь пересекала 

сельская грунтовая дорога, шедшая в город; на этой земляной дороге лежали 

пучки соломы и сена, упавшие с возов, ивовые прутья и конский навоз. 

Обычно эта дорога была безлюдной, кроме двух базарных дней в неделю; 

редко, бывало, проедет крестьянин в город с полным возом сена или 

возвращается обратно в деревню. Так было и сейчас; пустой лежала 

деревенская дорога; лишь из города, из улицы, в которую входила дорога, 

бежали вдалеке какие-то двое ребят; один был побольше, а другой поменьше, 

и больший, взяв за руку меньшего, быстро увлекал его за собою, а меньший, 

как ни торопился, как ни хлопотал усердно ножками, не поспевал за большим. 

Тогда тот, что был побольше, волочил его за собою. У последнего дома 

города они остановились и поглядели в сторону вокзала, решая, должно быть, 

идти им туда или не надо. Потом они посмотрели на пассажирский поезд, 

проходивший через переезд, и побежали по дороге прямо к поезду, словно 

захотев вдруг догнать его. 

Вагон, в котором стоял Иванов, миновал переезд. Иванов поднял мешок с 

пола, чтобы пройти в вагон и лечь спать на полку, где не будут мешать 

другие пассажиры. Но успели или нет добежать те двое детей хоть до 

последнего вагона поезда? Иванов высунулся из тамбура и посмотрел назад. 

Двое детей, взявшись за руки, все еще бежали по дороге к переезду. 

Они сразу оба упали, поднялись и опять побежали вперед. Больший из них 

поднял одну свободную руку и, обратив лицо по ходу поезда в сторону 

Иванова, махал рукою к себе, как будто призывая кого-то, чтобы тот 

возвратился к нему. И тут же они снова упали на землю. Иванов разглядел, 

что у большего одна нога была обута в валенок, а другая в калошу, - от 

этого он и падал так часто. 

Иванов закрыл глаза, не желая видеть и чувствовать боли упавших, 

обессилевших детей, и сам почувствовал, как жарко у него стало в груди, 

будто сердце, заключенное и томившееся в нем, билось долго и напрасно всю 

его жизнь, и лишь теперь оно пробилось на свободу, заполнив все его 

существо теплом и содроганием. Он узнал вдруг все, что знал прежде, 

гораздо точнее и действительней. Прежде он чувствовал другую жизнь через 

преграду самолюбия и собственного интереса, а теперь внезапно коснулся ее 

обнажившимся сердцем. 

Он еще раз поглядел со ступенек вагона в хвост поезда на удаленных 

детей. Он уже знал теперь, что это были его дети, Петрушка и Настя. Они, 

должно быть, видели его, когда вагон проходил по переезду, и Петрушка звал 

его домой, к матери, а он смотрел на них невнимательно, думал о другом и 

не узнал своих детей. 

Сейчас Петрушка и Настя бежали далеко позади поезда по песчаной 

дорожке возле рельсов; Петрушка по-прежнему держал за руку маленькую Настю 

и волочил ее за собою, когда она не поспевала бежать ногами. 

Иванов кинул вещевой мешок из вагона на землю, а потом спустился на 

нижнюю ступень вагона и сошел с поезда на ту песчаную дорожку, по которой 

бежали ему вослед его дети.

1946