Заревой дождь

Заревой дождь

Автор: Шукшин В.М.

Был конец апреля. С карнизов домов срывались крупные капли, теплый ветер сдувал их, они мягко шлепались в стекла окон и медленно стекали светлыми слезами. Ефим Бедарев лежал в районной больнице, в маленькой палате, на плоской койке. 

Он почернел от болезни. Устал. 

Часто заходил врач, молодой парень. 

-- Ну, как дела? 

-- Как сажа бела, -- с трудом отвечал Ефим; в темных провалившихся глазах его на миг вспыхивала странная веселость. -- Подвожу баланс. 

-- Бросьте вы!.. 

-- Я шутейно, -- успокаивал Ефим. Ему нравился доктор: он был до смешного молодой и застенчивый, этот доктор. 

-- Лекарство пили? 

-- А как же! Лучше стало -- чую. 

Доктор пытливо смотрел на больного. Тот спокойно выдерживал его взгляд. 

-- Не веришь? Хэх, доктор!.. До чего же ты молодой еще. Прямо завидки берут. 

Доктор краснел: 

-- Как это не верю! Зачем вы так?.. 

Ефим легонько хлопал его по руке: 

-- Все в порядке, сынок: я понимаю. Я не жалуюсь... Мне бы только дочь... 

-- Ей послали телеграмму. 

-- Вот хорошо! -- Ефим хотел увидеть единственную дочь Нину. -- Это хорошо. 

В полдень, когда в палате никого не было, в открытое окно, с улицы, заглянул человек в белом полушубке. Оглядел палату, снял с огромной головы мерлушковую шапку и лег грудью на подоконник. В палате запахло талой землей и овчиной. 

-- Здорово, Ефим. 

Больной повернул голову и от удивления округлил глаза. Пошевелился -- хотел приподняться, но человек в полушубке замахал рукой: 

-- Лежи! 

Ефим внимательно смотрел на пришельца. 

-- Зашел попроведать, -- заговорил тот, глядя раскосыми глазами не то на больного, не то мимо. -- Как делишки, Ефим? 

Ефим усмехнулся: 

-- Хорошо. 

Большеголовый понимающе кивнул. Вылез из окна, высморкался на землю и снова влез и лег на подоконник. Некоторое время смотрели друг на друга. 

-- Значит, как я понимаю, плохо дело, -- сказал большеголовый и опять понимающе кивнул. 

-- Ты для чего приполз сюда? -- спросил Ефим, 

-- А приехал в гости к зятю, -- охотно заговорил большеголовый, -- ну, узнал, что ты, значит, прихворнул. Ага. Ну, сидел на крылечке, и так меня разморило. Вот, думаю, весна, хорошо, солнышко светит. Да-а... А помирать все одно надо. -- Он полез в карман полушубка за кисетом. -- И опять же так подумал: вот живем мы, живем -- вроде так и надо. О смертыньке-то и не думаем. А она -- раз! -- тут как тут. Здрасте, говорит, забыли про меня? -- Большеголовый посмотрел прямо на Ефима. -- Взять хоть тебя, Ефим... -- Он долго слюнявил край газетной самокрутки. 

-- Ну? 

-- Ну, жил, думаю, человек... активничал там, раскулачивал... э-э... и все такое. -- Большеголовый прикурил, заботливо отмахнул от окна белое облачко дыма. -- Крест с церкви тогда своротил. Помнишь? 

-- Помню, как же. 

-- Во-от. Я к чему это: там есть бог или нету -- это ладно. Не про то счас. Я хочу узнать: как вобче-то? 

-- Что? 

-- Мучаешься? 

-- Хочешь знать: мучает меня совесть, что я вас раскулачивал? Это, што ли? 

-- Ага, вот это самое. 

-- Нет, Кирилл, не мучает. Нисколько. А бога ты зря приплел. Ты ж сам не веришь. Хоть бы сейчас-то не вилял душой. 

Кирилл усмехнулся: 

-- Богу не верю -- это правда. Ему, как я понимаю, никто не верит, притворяются только. 

-- Молодец. Хоть на старости лет за ум взялся. 

-- Не радуйся шибко-то. -- Большеголовый назидательно посерьезнел. -- Я тебя не пужаю, Ефим, но хочу сказать: кто в жизни обижал людей, тот легко не умирает. 

-- Ой, как я испугался, прямо трясусь весь. Дурак ты, Кирька, и всегда дураком был. Хэх, блаженненький явился... 

-- Это ты передо мной веселишься, -- продолжал Кирька. -- А самому страшно. 

-- А я не помру. Откуда ты взял, что я помираю? 

-- Ничего, ничего, -- значительно сказал Кирька и затянулся трескучим самосадом. 

Вошел доктор. 

-- Это еще что такое? -- нахмурился он, увидев Кирьку. 

-- Это... сосед мой, -- сказал Ефим. -- Пусть постоит. 

-- Бросьте курить-то! И лучше бы уйти... 

-- Нет, -- запротестовал Ефим, -- пусть побудет. 

Кирька сполз с подоконника, старательно затоптал окурок. 

Врач заставил Ефима выпить лекарство, посидел немного рядом с ним и ушел. 

Кирька снова лег на подоконник. 

-- Хороший уход здесь, -- сказал он. 

-- "Хороший уход здесь", -- передразнил его Ефим, неожиданно почему-то рассердившись. -- Оглоеды. 

-- Не шуми. Это тебе не сельсовет, а больница. 

Помолчали. 

-- Гляжу я на тебя, Ефим, -- заговорил вдруг Кирька задумчиво и негромко, -- и не могу понять: ведь сколько ты мне вреда сделал! Хозяйство отобрал, по тайге гонял, как зверя какого, сослал вон куда -- к черту на кулички... Так? А зла у меня на тебя нету большого. Не то, что совсем нету: подвернись тогда в тайге, я ба, конечно, хлопнул. Но такого, чтоб света белого не видеть, такого нету. Один раз, помню, караулил у твоей избы чуть не до света. Сидел ты с бумажками прямо наспроть окна. Раз десять прицеливался -- и не мог. Не поверишь, наверно? В тайге мог ба, а дома нет. Сижу, ругаю себя последними словами, а стрельнуть не могу. 

Ефим скатил по подушке голову в сторону Кирьки, с любопытством слушал. 

-- Ты какой-то все-таки ненормальный был, Ефим. Не серчай -- не по злобе говорю. Я не лаяться пришел. Мне понять охота: почему ты таким винтом жил -- каждой бочке затычка? Ну, прятал я хлеб, допустим. А почему у тебя-то душа болела? Он ведь мой, хлеб-то. 

-- Дурак, -- сказал Ефим. 

-- Опять дурак! -- обозлился Кирька. -- Ты пойми -- я ж сурьезно с тобой разговариваю. Чего нам с тобой теперь делить-то? Насобачились на свой век, хватит. 

-- Чего тебе понять охота? 

-- Охота понять: чего ты добивался в жизни? -- терпеливо пытал Кирька. -- Каждый человек чего-то добивается в жизни. Я, к примеру, богатым хотел быть. А ты? 

-- Чтоб дураков было меньше, Вот чего я добивался. 

-- Тьфу!.. -- Кирька полез за кисетом. -- Я ему одно, он -- другое. 

-- Богатым он хотел быть!.. За счет кого? Дурак, дурак, а хитрый. 

-- Сам ты дурак. Трепач. Новая жись!.. Сам не жил как следует и другим не давал. 

Ошибся ты в жизни, Ефим. 

Ефим закашлялся. Высохшее тело его долго содрогалось и корчилось от удушающих приступов. Он смотрел на Кирьку опаляющим взглядом, пытался что-то сказать. Вошел доктор и бросился к больному. 

Кирька слез с окна и пошел из ограды. 

К вечеру, когда больничные окна неярко пламенели в лучах уходящего солнца, Ефиму Бедареву стало хуже. 

Он лежал на спине, закинув руки назад. Время от времени тихо стонал, сжимал непослушными пальцами тонкие прутья кровати, напрягался -- хотел встать. Но болезнь не выпускала его из своих цепких объятий, жгла губительным огнем; жаром дышала в лицо, жарко, мучительно жарко было под одеялом, в жарком тумане качались стены и потолок... 

Над Ефимом стояли врач и дочь Нина, женщина лет тридцати, только что приехавшая их города. 

-- Что сейчас?.. Ночь? -- спрашивал Ефим, очнувшись. 

-- Вечер, солнце заходит. 

-- Закурить бы... 

-- Нельзя, что вы! 

-- Ну, пару раз курнуть, я думаю, можно? 

-- Да нельзя, нельзя! Как же можно, папа?! 

Ефим обиженно умолкал... И снова терял сознание, и снова хотел встать -- упорно и безнадежно. Один раз в беспамятстве ему удалось сесть в кровати. Дочь и доктор хотели уложить его обратно, но он уперся рукой в подушку, а другой торопливо рвал ворот рубашки и тихонько, горячо, со свистом в горле шептал: 

-- Да к чему же?.. К чему?.. Я же знаю! Я все знаю!.. -- В сухих, воспаленный глазах его мерцал беспокойный, трепетный свет горькой какой-то мысли. 

Кое-как уложили его... Дочь припала к отцу на грудь, затряслась в рыданиях: 

-- Папа! Папочка мой хороший!.. Папа!.. 

Доктор увел женщину из палаты и остался с больным один. 

Ефим притих. 

Врач сидел на кровати, смотрел на него. 

-- Кирька! -- позвал Ефим, не открывая глаз. 

-- Чего? -- откликнулся чей-то голос. 

Врач вздрогнул и обернулся -- у окна стоял Кирька и глядел на Ефима. Он давно уж наблюдал за непосильной борьбой человека со смертью, 

-- Вы что тут? 

-- Смотрю... 

-- Это кто? Кирька? -- спросил Ефим. 

-- Я. 

-- Пришел? 

-- Ага. 

-- Ничего, Кирька.., -- Ефим жадно дышал. -- Я потом с тобой потолкую... Конечно, жалко малость... 

-- Ничего, Лежи, Ефим. 

Врач ничего не понял из этого странного разговора. Он решил, что Ефим опять бредит, и сделал знак Кирьке, чтобы тот ушел: больной волновался. 

Кирькина голова исчезла. 

Ночь кончалась. Заревая сторона неба нахмурилась тучами. Повеяло затхлым теплом болотистых низин -- собирался дождь. 

Где-то прогудела машина; несколько кобелей-цепняков простуженно забухали в рассветную ттишину. 

Над Ефимом склонились врач и дочь. 

-- Все? -- спросил Ефим одними губами. 

У женщины запрыгал подбородок. Врач воскликнул: 

-- Что это вы, Ефим Назарыч! Глупости какие... 

-- Открой окно. 

-- Оно открыто. 

-- Тяжко... Нина, дочка... ребятешек... м-м... -Ефим повел потускневший взгляд в сторону, потянулся под одеялом... Лицо покрылось мучнистой бледностью. Он закашлялся... Изо рта на подушку протянулся тонкий ручеек сукровицы. Последним усилием рванулся он с койки... сел. 

Доктор и дочь подхватили его. 

В горле у Ефима кипело. Он хотел что-то сказать, но только мычал. Он плохо держал голову... пачкал белый халат дочери теплой кровью и мычал -- хотел что-то сказать. 

-- Что, Ефим, плохо? -- с искренней участливостью спросил вдруг посторонний голос -- это Кирька опять стоял у окна. Ему никто не ответил. Его даже, наверно, не услышали. 

Ефим сразу отяжелел в руках дочери, обвис... Его бережно положили на койку. Стало тихо. 

Женщина окаменела у койки. Смотрела на отца большими глазами. В стекла окон сыпанули первые крупные капли дождя; деревья в больничном саду встрепенулись, закачали ветвями, зашумели. 

Порывом ветра в окно палаты закинуло клочок бумаги; он упал к ногам женщины, тихо шаркнув по полу. Она вздрогнула, опустилась перед отцом на колени... Кирька медленно пошел прочь от больницы. Шапку забыл надеть -- нес в руках. Теплый обильный дождь полоскал голову, стекал по лицу, по шее, за ворот, барабанил по полушубку. Это был желанный дождь -- первый в этом году, 

Шел Кирька и грустно смотрел в землю. Жалко было Ефима Бедарева. Сейчас он даже не хотел понять: почему жалко? Грустно было и жалко, и все. 

Дождь шумел, отплясывал на дороге тысячью длинных сверкающих ножек. Кипело, булькало в канавках и в лужицах... Хлюпало.