Метаморфозы русской классической традиции в «Родине» и «Элегии» Н. А. Некрасова

Метаморфозы русской классической традиции в «Родине» и «Элегии» Н. А. Некрасова 

Ранчин А. М.

Пушкинские подтексты в некрасовской поэзии исследовались неоднократно, но, как правило, бегло и обзорно. Нижеследующий текст — опыт «медленного чтения» двух хрестоматийных стихотворений Некрасова – «Родины» и «Элегии». Опыт, позволяющий увидеть, что лирика Пушкина была для Некрасова значима как квинтэссенция классической традиции. Пушкинские стихотворения для некрасовской поэзии подобны умиротворённому, исполненному покоя пейзажу — фону, на котором отчётливее и резче выступают мрачные, отталкивающие или странные фигуры первого плана — образы, рождённые воображением автора «Родины» и «Железной дороги». 

Итак, вчитаемся…

И вот они опять, знакомые места, 

Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста, 

Текла среди пиров, бессмысленного чванства, 

Разврата грязного и мелкого тиранства;

Где рой подавленных и трепетных рабов 

Завидовал житью последних барских псов, 

Где было суждено мне божий свет увидеть, 

Где научился я терпеть и ненавидеть, 

Но, ненависть в душе постыдно притая, 

Где иногда бывал помещиком и я; 

Где от души моей, довременно растленной, 

Так рано отлетел покой благословенный, 

И неребяческих желаний и тревог 

Огонь томительный до срока сердце жег… 

Так начинается некрасовская «Родина». Первая же строка вводит мотив возвращения лирического герроя в места, где он провёл детские годы и возмужал. Начало неожиданное, без должной поэтической «экспозиции»: текст открывается соединительным союзом «и», как бы отсылающим и к прошлому, и к прежде сказанному. Но прежде ничего сказано не было. Подобная композиционная черта свойственна и одному из самых известных стихотворений Пушкина — «…Вновь я посетил…». Неожиданность начала усилена благодаря отточию:

…Вновь я посетил тот уголок земли, где я провёл 

Изгнанником два года незаметных. 

Но благодаря внешнему сходству пушкинского и некрасовского стихотворений лишь более очевидной становится противоположность их смысла. Пушкин пишет о возвращении в дорогой для него край, окружающие лирического героя воспоминания — если и не радостны, то дороги для него: 

Уж десять лет ушло с тех пор — и много 

Переменилось в жизни для меня, 

И сам, покорный общему закону, 

Переменился я — но здесь опять 

Минувшее меня объемлет живо, 

И, кажется, вечор ещё бродил 

Я в этих рощах. 

«…Вновь я посетил…» — вариация жанра элегии: вместе и грустные, и светлые воспоминания о безвозвратно протекшей жизни. Не такова «Родина». Родные края, вновь посещённые некрасовским героем, рождают в нём чувство тягостное и негодующее. Воспоминания о жизни в имении безотрадны. Вслед за первым стихом, представляющим собой главное предложение, следует опутывающая, стесняющая цепь придаточных — монотонная череда строк, скорбный перечень, открывающийся союзом «где». Негодующий пафос сих строк рождает в памяти не элегические размышления из «…Вновь я посетил…», но горестное и гневное витийство из пушкинской же «Деревни», указующей на «невежества убийственные позор», на «Рабство тощее» и «Барство дикое». Даже «огонь томительный» — клише элегического стиля — у Некрасова не метафора любовного томления или поэтического восторга, а возвышенное иносказательное именование скорби, рождённой несправедливостью и уродливостью общественного бытия. Как «бесплодный жар» в пушкинской «Деревне». 

Мир «Родины» страшен, полон страданий — горестна судьба не только рабов, но и матери лирического героя, которая стала несчастной жертвой деспота-мужа: 

Воспоминания дней юности – известных 

Под громким именем роскошных и чудесных, - 

Наполнив грудь мою и злобой и хандрой, 

 

Вот тёмный, тёмный сад… Чей лик в аллее дальной 

Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?

Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя! 

<…> 

 Вот серый, старый дом… Теперь он пуст и глух: 

Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, - 

А встарь?.. Но помню я: здесь что-то всех давило, 

Здесь в малом и в большом тоскливо сердце ныло.

Но чуть дальше в «Родине» мы встречаем всё же слабый отголосок «…Вновь я посетил…». Пушкин в этом стихотворении упоминал о своей к тому времени умершей няне Арине Родионовне: 

 Вот опальный домик, 

Где жил я бедной нянею моей. 

Уже старушки нет — уж за стеною 

Не слышу я шагов её тяжёлых, 

Ни кропотливого её дозора. 

Мотив дружбы, бесед за кружкой «с дряхлой старушкой» отличителен для поэтических текстов Пушкина, созданных в Михайловском или посвящённым этим двум годам вынужденного деревенского уединения. Усилиями официозных литературоведов советской эпохи этот мотив превратился в миф о солидарности и духовном единении поэта-дворянина. Но нельзя не признать: пушкинские произведения давали для такой интерпретации какие-то основания. 

Не то у Некрасова. Няня о мальчике заботилась и его любила. Лучше бы она этого не делала: 

Я к няне убегал… Ах, няня! Сколько раз 

Я слёзы лил о ней в тяжёлый сердцу час; 

При имени её впадая в умиленье, 

Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?.. 

Её бессмысленной и вредной доброты 

На память мне пришли немногие черты, 

И грудь моя полна враждой и злостью новой… 

«Бессмысленной и вредной» могла быть названа не доброта Арины Родионовны, а доброта, а вернее сказать, попустительство, фонвизинской Еремеевны, выказываемая по отношению к барскому дитяти Митрофану Простакову. 

Всем памятный образ из «…Вновь я посетил…», молодые сосны, пробившиеся у корней старых деревьев, в некрасовской «Деревне» отдан под губительную власть топора. Следы запустения, приметы разорения щедро рассеяны в финальных строках стихотворения. Некрасовский лирический герой испытывает при их виде чувство садомазохистское — радость:  

И, с отвращением кругом кидая взор, 

С отрадой вижу я, что срублен тёмный бор – 

В томящий летний зной защита и прохлада, - 

И нива выжжена, и праздно дремлет стадо, 

Понурив голову над высохшим ручьём, 

И набок валится пустой и мрачный дом, 

Где вторил звону чаш и гласу ликований 

Глухой и вечный гул подавленных страданий 

И только тот один, ко всех собой давил, 

Свободно и дышал, и действовал, и жил…

Точная цитата из пушкинского стихотворения «Воспоминание» (у Пушкина — «И с отвращением читая жизнь мою») заставляет ещё отчётливее ощутить отличие от классических произведений первого русского поэта: пушкинский лирический герой испытывал отвращение от собственных грехов, для некрасовского героя отвратительна картина родного края — юдоли слёз и страданий… 

Пасущиеся по лугам стада, лес, дарующий прохладу, светлый ручей — неизменные детали идиллического пейзажа. Нередки они и в элегии. Эти образы встречаются ещё в первых элегиях Жуковского, создавших канон этого жанра в русской поэзии, — в «Вечере» и в «Сельском кладбище», переложении стихотворения Томаса Грея: 

…Когда с холмов златых стада бегут к реке, 

И рёва гул гремит звучнее над водами, 

И, сети склав, рыбак на лёгком челноке 

 Плывёт у брега меж кустами; 

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам, 

И вёслами струи согласно разсевают; 

И, плуги обратив, по глыбистым браздам 

 С полей оратаи съезжают…

 Уж вечер… облаков померкнули края; 

 <…> 

 Всё тихо; рощи спят; в окрестности покой; 

 <…>

 Как слит с прохладою растений фимиам! 

    («Вечер»)

Шумящие стада толпятся над рекой…

 («Сельское кладбище, первая редакция 1802 года)

В некрасовской «Родине» «не просто» гибнет под топором бор и пересыхает ручей, — это гибнут атрибуты элегического жанра. 

Но они вновь возродятся, восстанут из небытия спустя три десятилетия в стихотворении, так и названном — «Элегия». 

Жницы за жатвою, золотые колосящиеся нивы, медленно, спокойно бредущий за сохою пахарь-оратай, прохладная полутьма, вечер — эти знакомые по элегии Жуковского «Вечер» образы повторены Некрасовым. Некоторые повторены в его «Элегии» дважды: 

 Внимаю ль песне жниц над жатвой золотою, 

Старик ли медленный шагает за сохою, 

Бежит ли по лугу, играя и свистя, 

С отцовским завтраком довольное дитя, 

Сверкают ли серпы, звенят ли дружно косы…

<…>

 Уж вечер настаёт. Волнуемый мечтами, 

По нивам, по лугам, уставленным стогами, 

Задумчиво брожу в прохладной полутьме…

Кроме процитированных строк из элегии «Вечер» напомню начальные стихи «Сельского кладбища»:

 Уже бледнеет день, скрываясь за горою; 

 <…>

 Усталый селянин медлительной стопою 

 Идёт, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

Но чувства и думы, тревожащие некрасовского лирического героя, далеки от настроений героя элегий Жуковского, как, впрочем, и от элегических настроений вообще. Герой стихотворения «Вечер» погружён в печальные и светлые размышления о миновавшем: 

Сижу, задумавшись; в душе моей мечты; 

 К протекшим временам лечу воспоминаньем… 

 О, дней моих весна, как быстро скрылась ты, 

 С твоим блаженством и страданьем! 

Некрасовского же лирического героя занимают вопросы гражданские, судьба народная. Герой Некрасова — не «частный человек» элегии, и он проклинает врагов народа. И одиночество его — не удинение и отрешённость элегического персонажа, а горькое, трагическое осознание поэтом-гражданином, что слово его может быть не узнано народом, крестьянством:

Ответа я ищу на тайные вопросы,

Кипящие в уме: «В последние года

Сносней ли стала ты, крестьянская страда? 

И рабству долгому пришедшая на смену 

Свобода, наконец, внесла ли перемену 

В народные судьбы? В напевы сельских дев? 

Иль так же горестен нестройный их напев?..»

<…>

На сельские труды зову благословенье, 

Народному врагу проклятия сулю, 

А другу у небес могущества молю, 

И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы, 

И эхо дальних гор ей шлёт свои отзывы, 

И лес откликнулся… Природа внемлет мне, 

Но тот, о ком пою в вечерней тишине, 

Кому посвящены мечтания поэта, - 

Увы! Не внемлет он – и не даёт ответа… 

В отличие от лирического персонажа «Родины» и подобно элегическим героям герой «Элегии» любовно созерцает природу в её прекрасных проявлениях и находит в ней отклик. Но только в ней. 

Хорошо известно, что Некрасов «прозаизировал» поэзию, избирая предметы обыденные, ранее казавшиеся «низкими», и свободно и смело включая в свои произведения разговорную, бытовую лексику. Так он отталкивался от традиции. Однако начинал он как запоздалый и неудачливый подражатель, написав и издав сборник «Мечты и звуки» (1840), перегруженный поэтическими штампами и заимствованиями. Более позднее отталкивание от традиции, прослеживаемое в его лирике примерно с середины 1840-х гг., никогда не принимало формы простого отвержения. Оригинальность поэта заключается прежде всего в прежде невозможном соединении «возвышенного» и «низкого», «поэтического» и «прозаического». (Эта особенность его творчества была прекрасно показана К.И. Чуковским в известной книге «Мастерство Некрасова.) 

Освобождаясь от власти поэтической традиции, обретая собственный голос, Некрасов в «Родине» демонстративно отвергал элегический жанр. На склоне лет, приближаясь к смерти, он открыто принимает элегическое наследие. Судьба многих русских поэтов, живших и умерших прежде Некрасова, сложилась так, что среди их последних стихов оказались и такие, что стали итоговыми произведениями, поэтическими завещаниями. Таково пушкинское «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», лермонтовское «Выхожу один я на дорогу…», «Царскосельский лебедь» Жуковского. «Элегия» Некрасова — это его «Памятник». Не случайно, именно в этом стихотворении есть и строка-афоризм «Я лиру посвятил народу своему», и классический образ лиры, и размышления о судьбе поэта «в подлунном мире». Классическая тема требовала классической формы. Некрасов написал элегию. Но это была странная элегия, подобной которой прежде не существовало.