Ненависть к “малой родине”, или Элегические проклятия

Ненависть к “малой родине”, или Элегические проклятия.

Андрей Ранчин

Лирика Некрасова и русская классическая традиция

Пушкинские подтексты в некрасовской поэзии исследовались неоднократно, но, как правило, бегло и обзорно. Нижеследующий текст — опыт “медленного чтения” двух хрестоматийных стихотворений Некрасова — «Родины» и «Элегии». Опыт, позволяющий увидеть, что лирика Пушкина была для Некрасова значима как квинтэссенция классической традиции. Пушкинские стихотворения для некрасовской поэзии подобны умиротворённому, исполненному покоя пейзажу — фону, на котором отчётливее и резче выступают мрачные, отталкивающие или странные фигуры первого плана — образы, рождённые воображением автора «Родины» и «Железной дороги». 

Итак, вчитаемся...

И вот они опять, знакомые места,

Где жизнь отцов моих, бесплодна и пуста,

Текла среди пиров, бессмысленного чванства,

Разврата грязного и мелкого тиранства;

Где рой подавленных и трепетных рабов

Завидовал житью последних барских псов,

Где было суждено мне Божий свет  увидеть,

Где научился я терпеть и ненавидеть,

Но, ненависть в душе постыдно притая,

Где иногда бывал помещиком и я;

Где от души моей, довременно растленной,

Так рано отлетел покой благословенный,

И неребяческих желаний и тревог

Огонь томительный до срока сердце жёг...

Так начинается некрасовская «Родина». Первая же строка вводит мотив возвращения лирического героя в места, где он провёл детские годы и возмужал. Начало неожиданное, без должной поэтической “экспозиции”: текст открывается соединительным союзом “и”, как бы отсылающим и к прошлому, и к прежде сказанному. Но прежде ничего сказано не было. Подобная композиционная черта свойственна и одному из самых известных стихотворений Пушкина — «Вновь я посетил...». Неожиданность начала усилена благодаря отточию:

...Вновь я посетил тот уголок земли, где я провёл

Изгнанником два года незаметных. 

Но благодаря внешнему сходству пушкинского и некрасовского стихотворений лишь более очевидной становится противоположность их смысла. Пушкин пишет о возвращении в дорогой для него край, окружающие лирического героя воспоминания если и не радостны, то дороги для него: 

Уж десять лет ушло с тех пор — и много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я — но здесь опять

Минувшее меня объемлет живо,

И, кажется, вечор ещё бродил

Я в этих рощах. 

«Вновь я посетил…» — вариация жанра элегии: вместе и грустные, и светлые воспоминания о безвозвратно протекшей жизни. Не такова «Родина». Родные края, вновь посещённые некрасовским героем, рождают в нём чувство тягостное и негодующее. Воспоминания о жизни в имении безотрадны. Вслед за первым стихом, представляющим собой главное предложение, следует опутывающая, стесняющая цепь придаточных — монотонная череда строк, скорбный перечень, открывающийся союзом “где”. Негодующий пафос сих строк рождает в памяти не элегические размышления из «Вновь я посетил…», но горестное и гневное витийство из пушкинской же «Деревни», указующей на “невежества убийственный позор”, на “рабство тощее” и “барство дикое”. Даже “огонь томительный” — клише элегического стиля — у Некрасова не метафора любовного томления или поэтического восторга, а возвышенное иносказательное именование скорби, рождённой несправедливостью и уродливостью общественного бытия. Как “бесплодный жар” в пушкинской «Деревне». 

Мир «Родины» страшен, полон страданий — горестна судьба не только рабов, но и матери лирического героя, которая стала несчастной жертвой деспота-мужа: 

Воспоминания дней юности — известных

Под громким именем роскошных и чудесных, —

Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,

Во всей своей красе проходят предо мной...

Вот тёмный, тёмный сад... Чей лик в аллее дальной

Мелькает меж ветвей, болезненно-печальный?

Я знаю, отчего ты плачешь, мать моя! <…>

Вот серый, старый дом... Теперь он пуст и глух:

Ни женщин, ни собак, ни гаеров, ни слуг, —

А встарь?.. Но помню я: здесь что-то всех давило,

Здесь в малом и в большом тоскливо сердце ныло.

Но чуть дальше в «Родине» мы встречаем всё же слабый отголосок «Вновь я посетил...». Пушкин в этом стихотворении упоминал о своей к тому времени умершей няне Арине Родионовне: 

Вот опальный домик,

Где жил я c бедной нянею моей.

Уже старушки нет — уж за стеною

Не слышу я шагов её тяжёлых,

Ни кропотливого её дозора. 

Мотив дружбы, бесед за кружкой “с дряхлой старушкой” отличителен для поэтических текстов Пушкина, созданных в Михайловском или посвящённым этим двум годам вынужденного деревенского уединения. Усилиями официозных литературоведов советской эпохи этот мотив превратился в миф о солидарности и духовном единении поэта-дворянина с народом. Но нельзя не признать: пушкинские произведения давали для такой интерпретации какие-то основания. 

Не то у Некрасова. Няня о мальчике заботилась и его любила. Лучше бы она этого не делала:

Я к няне убегал... Ах, няня! Сколько раз

Я слёзы лил о ней в тяжёлый сердцу час;

При имени её впадая в умиленье,

Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?..

Её бессмысленной и вредной доброты

На память мне пришли немногие черты,

И грудь моя полна враждой и злостью новой... 

“Бессмысленной и вредной” могла быть названа не доброта Арины Родионовны, а доброта, а вернее сказать, попустительство, фонвизинской Еремеевны, выказываемая по отношению к барскому дитяти Митрофану Простакову. 

Всем памятный образ из «Вновь я посетил...» — молодые сосны, пробившиеся у корней старых деревьев, — в некрасовской «Деревне» отдан под губительную власть топора. Следы запустения, приметы разорения щедро рассеяны в финальных строках стихотворения. Некрасовский лирический герой испытывает при их виде чувство садомазохистское — радость:

И с отвращением кругом кидая взор,

С отрадой вижу я, что срублен тёмный бор —

В томящий летний зной защита и прохлада, —

И нива выжжена, и праздно дремлет стадо,

Понурив голову над высохшим ручьём,

И набок валится пустой и мрачный дом,

Где вторил звону чаш и гласу ликований

Глухой и вечный гул подавленных страданий,

И только тот один, кто всех собой давил,

Свободно и дышал, и действовал, и жил...

Точная цитата из пушкинского стихотворения «Воспоминание» (у Пушкина — “И с отвращением читая жизнь мою”) заставляет ещё отчётливее ощутить отличие от классических произведений первого русского поэта: пушкинский лирический герой испытывал отвращение от собственных грехов, для некрасовского героя отвратительна картина родного края — юдоли слёз и страданий...

Пасущиеся по лугам стада, лес, дарующий прохладу, светлый ручей — неизменные детали идиллического пейзажа. Нередки они и в элегии. Эти образы встречаются ещё в первых элегиях Жуковского, создавших канон этого жанра в русской поэзии, — в «Вечере» и в «Сельском кладбище», переложении стихотворения Томаса Грея: 

...Когда с холмов златых стада бегут к реке,

И рёва гул гремит звучнее над водами,

И, сети склав, рыбак на лёгком челноке

Плывёт у брега меж кустами; 

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,

И вёслами струи согласно рассевают;

И, плуги обратив, по глыбистым браздам

С полей оратаи съезжают...

Уж вечер... облаков померкнули края;

........................................................

Всё тихо; рощи спят; в окрестности покой;

................................................

Как слит с прохладою растений фимиам!

(«Вечер»)

Шумящие стада толпятся над рекой...

(«Сельское кладбище», первая редакция 1802 года)

В некрасовской «Родине» “не просто” гибнет под топором бор и пересыхает ручей — это гибнут атрибуты элегического жанра. 

Но они вновь возродятся, восстанут из небытия спустя три десятилетия в стихотворении, так и названном — «Элегия». 

Жницы за жатвою, золотые колосящиеся нивы, медленно, спокойно бредущий за сохою пахарь-оратай, прохладная полутьма, вечер — эти знакомые по элегии Жуковского «Вечер» образы повторены Некрасовым. Некоторые повторены в его «Элегии» дважды: 

Внимаю ль песне жниц над жатвой золотою,

Старик ли медленный шагает за сохою,

Бежит ли по лугу, играя и свистя,

С отцовским завтраком довольное дитя,

Сверкают ли серпы, звенят ли дружно косы...

.......................................................................

Уж вечер настаёт. Волнуемый мечтами,

По нивам, по лугам, уставленным стогами,

Задумчиво брожу в прохладной полутьме...

Кроме процитированных строк из элегии «Вечер» напомню начальные стихи «Сельского кладбища»:

Уже бледнеет день, скрываясь за горою;

................................................................

Усталый селянин медлительной стопою

Идёт, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

Но чувства и думы, тревожащие некрасовского лирического героя, далеки от настроений героя элегий Жуковского, как, впрочем, и от элегических настроений вообще. Герой стихотворения «Вечер» погружён в печальные и светлые размышления о минувшем: 

Сижу, задумавшись; в душе моей мечты;

К протекшим временам лечу воспоминаньем...

О, дней моих весна, как быстро скрылась ты,

С твоим блаженством и страданьем! 

Некрасовского же лирического героя занимают вопросы гражданские, судьба народная. Герой Некрасова — не “частный человек” элегии, и он проклинает врагов народа. И одиночество его — не уединение и отрешённость элегического персонажа, а горькое, трагическое осознание поэтом-гражданином, что слово его может быть не узнано народом, крестьянством:

Ответа я ищу на тайные вопросы,

Кипящие в уме: “В последние года

Сносней ли стала ты, крестьянская страда?

И рабству долгому пришедшая на смену

Свобода, наконец, внесла ли перемену

В народные судьбы? В напевы сельских дев?

Иль так же горестен нестройный их напев?..”

....................................................................

На сельские труды зову благословенье,

Народному врагу проклятия сулю,

А другу у небес могущества молю,

И песнь моя громка!.. Ей вторят долы, нивы,

И эхо дальних гор ей шлёт свои отзывы,

И лес откликнулся... Природа внемлет мне,

Но тот, о ком пою в вечерней тишине,

Кому посвящены мечтания поэта, — 

Увы! Не внемлет он — и не даёт ответа...

В отличие от лирического персонажа «Родины» и подобно элегическим героям герой «Элегии» любовно созерцает природу в её прекрасных проявлениях и находит в ней отклик. Но только в ней. 

Освобождаясь от власти поэтической традиции, обретая собственный голос, Некрасов в «Родине» демонстративно отвергал элегический жанр. На склоне лет, приближаясь к смерти, он открыто принимает элегическое наследие. Судьба многих русских поэтов, живших и умерших прежде Некрасова, сложилась так, что среди их последних стихов оказались и такие, что стали итоговыми произведениями, поэтическими завещаниями. Таково пушкинское «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», лермонтовское «Выхожу один я на дорогу...», «Царскосельский лебедь» Жуковского. «Элегия» Некрасова — это его «Памятник». Неслучайно именно в этом стихотворении есть и строка-афоризм “Я лиру посвятил народу своему”, и классический образ лиры, и размышления о судьбе поэта “в подлунном мире”. Классическая тема требовала классической формы. Некрасов написал элегию. Но это была странная элегия, подобной которой прежде не существовало.