"Моление" Даниила Заточника

"Моление" Даниила Заточника 

Кириллин В. М. 

Как можно судить по древнерусским летописям и многим другим литературным памятникам, писателей Древней Руси весьма волновали проблемы гражданского содержания, например, проблемы сильной княжеской власти, междукняжеских отношений и взаимоотношений князей и боярства. Те, кого заботило будущее Руси, видели в сильной княжеской власти необходимое условие, обеспечивающее успешную борьбу Руси с внешними врагами, а также преодоление внутренних противоречий. Особенно сильны подобные умонастроения были в эпоху феодальной раздробленности Руси и монголо-татарского нашествия. Именно с ними и связано сочинение некоего Даниила Заточника - один из довольно загадочных фактов древнерусской литературы.

Творение Даниила было открыто и впервые частично опубликовано Н. М. Карамзиным в примечаниях к его "Истории государства Российского". Это памятник, по сути публицистический памфлет, а по форме послание, весьма загадочен. Изучение его сопряжено с большими трудностями, поскольку ни один из его списков, дошедших до нас от XVI-XVII вв., не воспроизводит его первоначального текста. Кроме того, все списки четко делятся на две редакции, существенно отличающиеся одна от другой по составу, текстуально и идейно. Один вариант сочинения бытовал с названием "Слово Даниила Заточника, еже написа своему князю Ярославу Владимировичу". Другой вариант - с названием "Моление (или Послание) Даниила Заточника к своему князю Ярославу Всеволодовичу". Соответственно, от решения вопроса о изначальном адресате Даниила зависит решение вопроса о времени появления самого сочинения. Отсюда одни исследователи доказывали, что Даниил писал правнуку Владимира Мономаха князю Ярославу Владимировичу, княжившему в Новгороде с 1182 по 1199 г., а другие, что он писал князю Ярославу Всеволодовичу, правнуку Владимира Мономаха, княжившему в Переяславле Северном с 1213 по 1236 г. Высказывались и другие предположения. В настоящее время утвердилась мнение о том, что произведение было создано после первого столкновения русских с монголо-татарами, то есть после 1223 г. Намек на это событие можно усматривать в заключительных словах "Моления": "Не дай же, Господи, в полон земли нашей языком, не знающим Бога, да не рекут иноплеменницы: где есть Бог их…".

Текст сочинения с названием "Моление" отличается большей исторической конкретностью и фактологичностью, а также личностными чертами или признаками авторской индивидуальности, тогда как в тексте "Слова" все эти особенности стерты в результате литературного обобщения. Различаются тексты и своей социальной направленностью. "Моление" связано с заметным антибоярским и антимонашеским пафосом, тогда как в "Слове" означенные акценты сняты, зато усилена тенденция обличения "злых жен". Большинство исследователей справедливо полагают, что к первоначальному варианту произведения ближе все-таки текст "Моления". Текст "Слова", видимо, появился позднее как результат духовной цензуры.

Известное затруднение вызывает и вопрос об авторе сочинения. Никаких сведений о нем не сохранилось. Правда, в рассказе Симеоновской летописи о битве на реке Воже в 1378 г. сообщается о каком-то попе, который явился из Орды "с мешком зелия" и был за это сослан "в заточение на Лаче озеро, иде же бе Данило Заточеник", но скорее всего, данное упоминание есть лишь рефлекс знакомства летописца с "Молением". Анализируя текст "Моления", исследователи пытались определить социальное положение Даниила. Судя по всему, он не принадлежал к аристократическим слоям общества, не входил в состав ближайшего княжеского окружения. Но вместе с тем он был человеком книжным. Озорное шутовство и заискивание перед князем обличают его как человека невысокого и зависимого положения. Возможно, он принадлежал к младшей княжеской дружине или был членом княжеской канцелярии.

Каково же содержание "Моления" Даниила Заточника? Его текст представляет собой просительное письмо, челобитную. С этим письмом некто Даниил, будучи в заточении или же в весьма тяжелом положении, обращается к князю (согласно всем спискам, Ярославу). Он просит князя облегчить его горькую участь, взять к себе на службу в качестве советника, княжего думца, всячески демонстрируя при этом свой ум и образованность. "Княже мои, господине! Аз бо не во Афинех ростох, ни от философ научихся, но бых падая аки пчела по различным цветом и оттуду избирая сладость словесную и совокупляя мудрость, яко в мех воду морскую". Все "Моление" построено на сцеплении остроумных изречений и афоризмов. С одной стороны, они характеризуют плачевное положение и нужду автора, а с другой, как бы призваны склонить князя к милости.

Вот как начинает он свое послание: "Вострубим, братие, яко в златокованные трубы, в разум ума своего и начнем бити в сребреные органы во известие мудрости своея! Востани слава моя, востани в псалтыри и в гуслях, да разверзу в притчах гадания моя и провещаю в языцех славу мою! Сердце бо смысленного укрепляется в телеси его красотою и мудростью. Бысть язык мой, яко трость книжника скорописца, и уветлива уста, аки речная быстрость. Сего ради покушахся написати: всяк союз сердца моего разбих зле, аки древняя младенца о камень. Но боюся, госпо-дине, похудения твоего на мя. Аз бо есмь, аки оная смоковница проклятая: не имею плода покаяния; имею бо сердце, аки лице без очию, и бысть ум мой, аки нощный вран на нырищи забде (пробудился), и рассыпася живот мой, яко же Хананейских царь буесть; и покры мя нищета, аки Чермное море фараона. Се же написах, бежа от лица художества моего, аки Агарь рабыня от Сарры, госпожи своея. Но видих, господине, твое добросердие к себе и притеках к обычней твоей любви. Глаголеть бо Писание: просящему у тебе дай, толкающему отверзи, да не лишен будеши царствия небесного...".

Далее Даниил, восхваляя свой ум и книжность, создает искусную словесную мозаику из изречений и афоризмов, которые он заимствует из самых разнообразных источников: из библейских книг ("Премудрость Иисуса, сына Сирахова", "Притчи" и "Премудрость Соломона", "Песнь песней", книга Иова, Псалтирь и Евангелие), из "Повести об Акире Премудром", из сборника изречений "Пчела", из "Стословца" патриарха Геннадия, из разных "Слов о злых женах", из русских летописей. Он действительно демонстрирует блистательную начитанность. Многие заимствованные у других авторов мысли Даниил цитирует на память и при этом переплетает их с народными поговорками и пословицами (например: "Кому Переславль, а мне гореславль; кому Боголюбово, а мне горе лютое; кому Бело озеро, а мне чернее смолы; кому Лаче озеро много плача исполнено").

Надеясь на добросердечие и сострадание князя, Даниил просит его: "Княже, мой господине! Помяни мя во княжении своем!". Все, кто окружает князя, пишет Даниил, как солнцем, согреты его милостью; только он один подобен траве, растущей в тени, над которой не сияет солнце и которую не поливает дождь; и днем и ночью он отлучён от света княжеских очей. Все питаются, как от источника, от обилия пищи в княжеском дому; только он один жаждет милости князя, как олень источника водного. Даниил уподобляет себя сухому дереву, которое стоит "при пути" и посекается проходящими мимо: его все обижают, ибо он не огражден страхом грозы княжеской, как твердой оградой.

Далее следуют первые, пока ещё в общей форме выраженные заявления социального протеста, восходящие к книге "Премудрость Иисуса, сына Сирахова": "Княже мои, господине! Богат муж везде знаем есть и в чюжем граде; а убог муж и во своем граде неведом ходит. Богат муж возглаголет - вси молчат и слово его до облак вознесут; а убог мужь возглаголет, то вси на него воскликнут. Их же бо ризы светлы, техъ и речи честны". Даниил при этом призывает князя не обращать внимание на его внешний облик, а присмотреться к его внутренним качествам: "Аз бо есмь одеянием скуден, но разумом обилен; юн возраст имыи, но стар смысл вложих во нь. И бых паря мыслию своею, аки орел по воздуху". Даниил и в других местах послания говорит о своей мудрости: "Аще есмь не мудр, но в премудрых ризу облачихся, а смысленных сапоги носил есмь".

Дабы расположить к себе князя, Даниил не скупится на лесть, растачает хвалы ему словами, заимстованными из "Песни песней": "...глас твои сладок, и уста твоя мед истачают, и образ твои красен; послания твоя яко рай с плодом; руце твои исполнены яко от злата аравийска; ланиты твоя яко сосуд араматы; гортань твой яко крин, капля миро, милость твою; вид твой яко ливан избран; очи твои яко источник воды живы; чрево твое яко стог пшеничен, иже многи напитая; слава твоя превозносит главу мою, и бысть выя в буести, аки фарсис в монисте". От похвал Даниил вновь переходит к прошениям, изображая отношения между собой и князем в идиллически-сентиментальных тонах: "Не зри на мя, аки волк на агнца, - говорит он, - но зри на мя, яко мати на младенца!". Он заклинает князя быть щедрым по отношению к убогим, ибо сказано: "Просящему у тебя дай, толкущему отверзи...".

Даниил откровенно признается князю, что он не слишком храбр на рати, зато он в словах крепок. Но ведь, по его мнению, умный советник куда полезнее для князя, нежели храбрый и глупый воин. Эта мысль иллюстрируется далее рядом цитат и изречений на тему преимущества умных советников перед храбрыми, но не богатыми умом воинами.

Даниил сообщает, что до сих пор служил у бояр и при этом испытал немало "зла" от них. Больше он не хочет находиться от них в зависимости. Он хочет служить князю. "Лучше бы нога своя видети в лыченици (в лапте) в дому твоем, нежели в червлене сапозе на боярстем дворе; лучше бы ми в дерюзе служите тебе, нежели в багрянице в боярстем дворе. Не лепо у свинии в ноздрех рясы (бахрома) златы, тако на холопе порты дороги. Аще бо были котлу во ушию златы кольца, но дну его не избыти черности и жжения; тако же и холопу: аще бо паче меры горделив был и буяв, но укору ему своего не избыти, холопья имени. Лучше бы ми вода пити в дому твоем, нежели мед пити в боярстем дворе; лучше бы ми воробей испечен приимати от руки твоея, нежели боранье плече от государей злых".

Даниил говорит, что некогда был богат, и тогда многие дружили с ним. А теперь он в беде, и прежние друзья отвернулись от него, либо притворно сочувствуют ему, смеясь над ним в сердце. Свои жалобы он сопровождает просительными обращениями к князю: "Избави мя, господине, от нищеты, аки птицу от кляпцы (силков), и исторгни мя от скудности моея, яко серну от тенета, аки утя, носимо в когтях у сокола" или: "Насыщаяся многоразличными брашны, помяни мя, сух хлеб ядущаго; веселяся сладким питием, облачаяся в красоту риз твоих, помяни мя, в неизпраннем (немытом) вретищи лежаща; на мягкой постели помяни мя, под единым рубом (рубищем) лежащего, зимою умирающаго, каплями дождевыми, яко стрелами, пронизаема". Иногда образная риторика этих обращений достигает искусственной напыщенности и витиеватости: "Обрати тучю милости твоея на землю худости моея!" или "Но обаче послушай гласа моего и постави сосуд сердечный под потоком языка моего, да ти накаплет сладости словесныя паче вод араматских".

Даниил уверен, что князь не останется глух к его просьбе, ибо князь благ и мудр: "Орел птица царь надо всеми птицами, а осетр над рыбами, а лев над зверми, а ты, княже, над переславцы. Лев рыкнет, кто не устрашится? а ты, княже, речиши, кто не убоится? Яко же бо змий страшен свистанием своим, тако и ты, княже наш, грозен множеством вой. Злато красота женам, а ты, княже, людем своим. Тело крепится жилами, а мы, княже, твоею державою".

Даниил предполагает далее, что князь может посоветовать ему либо жениться на богатой невесте и тем самым изменить свои материальные обстоятель-ства; либо уйти в монастырь. Но ни тот, ни другой варианты поправить свое положение ему не подходят. Мысль о женитьбе приводит Даниила в ужас, ибо он даже не допускает, что жена может оказаться хорошей и в связи с этим пускается в рассуждения о злых женах. "Лутче бо ми трясцею болети: трясца бо, потрясчи, пустить, а зла жена и до смерти сушит". Перспектива оказаться в зависимости от собственной жены отнюдь не улыбается Даниилу, ибо "Глаголет бо ся в мирских притчах: ни птица во птицах сычь; ни в зверех зверь еж; ни рыба в рыбах рак; ни скот в скотех коза; ни холоп в холопех, хто у холопа работает; ни муж в мужех, кто жены слушает, ни работа в работех под женами повозничати". Тему о злых женах он развивает духе средневековых представлений: "Что есть жена зла? Гостинница неуповаема, кощунница бесовская, мирской мятеж, ослепление уму, начальница всякой злобе, поборница греху, засада от спасения". По мнению Даниила, женщина совершенно недостойна того, чтобы ради нее жертвовать своей свободой: "Лутче есть во утле лодие ездити, нежели злой жене тайны своея поведати: утла лодиа порты помочит, а злая жена всю жизнь мужа своего погубит. Лутче камень долбити, нежели злую жену учити; железо уваришь, а злой жены не научишь".

Уход в монастырь также не устраивает Даниила. Он критичен по отношению к монашеству, требователен к себе формальное восприятие ангельского образа для него не допустимо: "Лучши ми есть тако скончати живот свой, нежели, восприимши ангелский образ, Богу солгати. Лжи бо, рече, мирови, а не Богу: Богу нельзя солгати, ни вышним играти. Мнози бо, отшедше мира сего во иноческая, и паки возвращаются на мирское житие, аки пес на своя блевотины, и на мирское гонение; обидят села и домы славных мира сего, яко пси ласкосердии. Иде же брацы и пирове, ту чернецы и черницы и беззаконие: ангелский имея на себе образ, а блудной нрав; святителский имея на себе сан, а обычаем похабен".

Без достаточной связи с предыдущим Даниил далее отмечает, что милостью господ пользуются даже их слуги, которые лишь своей физической ловкостью способны увеселять их. Заканчивается послание пожеланием князю удачи во всех его делах, особенно ввиду грозящего ему нашествия инопле-менников.

Что же представляет собой "Моление" в контексте древнерусской литературной традиции? Как давно замечено, это произведение есть причудливая мозаика риторических формул, юмористических реплик, народных изречений; сплав иронии, сарказма и самонасмешки, направленный лишь к одной цели - вернуть себе благорасположение господина. В этом отношении "Моление" является редчайшим документом светской культуры. Других, подобных ему древнерусских сочинений, мы не знаем. Возможно, потому, что весь литературный процесс в Древней Руси вплоть до XVII века подчинен был, прежде всего, интересам Церкви.

Однако науке известны западные и византийские литературные аналоги "Моления", например, просительные послания-поэмы византийских хронистов XII в. Михаила Глики и Фёдора Птохопродрома, просительная элегия монаха IX в. Эрмольда, отправленная им из заточения сыну Людовика Благочестивого, "Пословицы" некоего итальянского заточника XIII в. в Бари и др. Авторы этих произведений так же в остроумной форме, с помощью пословиц (гном, афоризмов), вымаливают себе прощение за проступок, приведший их в тюрьму или навлекший на них другие несчастья. Однако отличие этих гномических текстов состоит в совершенно светском характере их стиля, тогда как древнерусское "Моле-ние" Даниила Заточника пронизано светом церковной культуры - цитатами из Священного Писания и других памятников христианской книжности. Таким образом, никак нельзя говорить о прямой литературной зависимости автора "Моления" от указанных литературных аналогов.

Замечательна стилистика Даниила, его речь насыщена примерами, поясняющими его мысли, перемежается пословицами, афоризмами, подходящими к случаю цитатами и одновременно "мирскими притчами", то есть простонародными выражениями. Подобный строй текста позволяет думать о том, что "Моление" было создано как сборник нравоучений, для которого форма послания была лишь литературным приемом компилятора. Вместе с тем манера изъясняться "готовыми формулами" вполне характерна именно для книжного человека средних веков. Книжность автора сказалась в ритмической организации текста. Его основу составляют постоянные повторы ("Княже мой, господине…"), отдельные сентенции оформлены в виде стихов с простыми рифмами и четкими ассонансами. Между прочим, указанные особенности (наличие ритма и чередования рифм и созвучий) сближают "Моление" с народной поэтической традицией. Таким образом, это произведение родилось как сплав книжной и народно-поэтической культур.

Своеобразно "Моление" и своим отношением к человеческой личности. Вообще в этом произведении, как ни в каком другом памятнике древнерусской литературы, очень сильно проявилось личностное начало автора. Ирония над самим собой и непомерные похвалы князю, шутовство и попрошайничество обличают оскорбленное человеческое достоинство Даниила, для которого наивысшим значением в жизни общества имела лишь сила интеллекта, мало кем ценимая в этом самом обществе. Примечательна в связи с этим его мысль о том, что, несмотря на все могущество князя, его деяния всегда оказываются зависимыми от ближайших советников: "Не корабль топит человека, но ветр. Тако же и ты, княже, не сам владееши, в печаль введут тя думцы твои. Не огнь творить разжение железу, но надмение мешное". Поэтому князю и надлежит окружить себя мудрыми и преданными советниками независимо от их социального или имущественного положения. Размышляя в связи с этим о личности Даниила, исследователи относили его к числу древнерусских интеллигентов, остро ощущающих недуги своего времени.

Но, на мой взгляд, подобная квалификация является идеологической натяжкой, обусловленной современным светским мировоззрением. Думается, нарочитое искание выгоды для себя лично мало сочетается с интеллигентностью, тем более, когда речь идет об обществе, жизнь которого регламентировалась исключительно христианскими ценностями. Личностные проявления Даниила (самолюбие, честолюбие, гордость, высокая самооценка, активная устремленность деятельной натуры), скорее, можно соотнести с психологией ренессансного типа. О трагическом самоощущении и движении по жизни людей такого типа в связи с автором "Моления" замечательно точно отозвался В. Г. Белинский: "Кто бы ни был Даниил Заточник,- можно заключить не без основания, что это была одна из тех личностей, которые, на беду себе, слишком умны, слишком даровиты, слишком много знают и, не умея прятать от людей своего превосходства, оскорбляют самолюбивую посредственность; которых сердце болит, снедается ревностью по делам, чуждым им, которые говорят там, где лучше было бы молчать, и молчат там, где выгодно говорить, словом одна из тех личностей, которых люди сперва хвалят и холят, а потом сживают со свету и, наконец, уморивши, снова начинают хвалить" (Русская народная поэзия - Полн. собр. соч. Т. V. М., 1954. С. 351).