Литература эпохи Слова о полку Игореве

Литература эпохи "Слова о полку Игореве"

Автор: Лихачев Д.

Д. С. Лихачев 

ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ "СЛОВА О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ" 

(Памятники литературы Древней Руси. XII век. - М., 1980. - С. 5-22) 

________________________________________ 

Эпоха, которой принадлежит гениальный памятник "Слово о полку Игореве", противоречива и трагична в своей основе. С одной стороны, она отмечена высоким разивтием искусств: живописи, архитектуры, прикладного искусства, литературы, а с другой - она характеризуется почти полным распадом Русского государства на самостоятельные княжества, отмечена разорявшими страну междуусобными войнами князей и чревата крайним ослаблением Руси как единого целого в военном отношении. 

В свое время - в конце XI и в первой четверти XII века - Владимир Мономах вносил сильное сдерживающее начало в процесс дробления Русской земли. Ему удалось глубокими походами в степь утишить половцев. Со смертью Владимира Мономаха в 1125 году вражда между отдельными русскими князьями усиливается, а через некоторое время возобновляются и набеги половцев. Вплоть до татаро-монгольского нашествия междуусобия отдельных ветвей княжеского рода становятся все более и более частыми. Воюют в основном потомки Владимира Мономаха - "мономаховичи" - с потомками постоянного противника Мономаха Олега Святославича - "ольговичами". Но внутри каждого из этих родов возникают собственные противоречия интересов. Слабеет значение Киева как объединяющего центра Руси, особенно после тех разорений, которым его подвергли сами русские князья. Возникают новые сильные центры притяжения - Владимир-Залесский во Владимиро-Суздальской земле, Чернигов, Владимир-Волынский и Галич на юго-западе Руси, Новгород и Смоленск на севере и северо-западе. Появляется тенденция к еще более мелкому дроблению. Политическое и военное единство Руси фактически перестает существовать. Однако не прекращается сознание исторического, языкового и культурного единства всего русского народа на огромном пространстве северо-востока Европы. Развивается трагическое противоречие между осознанием себя как единого целого и фактическим положением дел. В этих условиях особую роль суждено было сыграть литературе. 

* * * 

Литература народа - это не простая совокупность литературных произведений. Сами по себе отдельные произведения еще не создают литературы как единого целого. Произведения составляют литературу, когда они связаны между собой в некое органическое единство, влияют друг на друга, "общаются" друг с другом, входят в единый процесс развития и несут совместно более или менее значительную обществунную функцию. 

Уже в XI веке началось "взаимообогащение литературных произведений", которое в условиях Древней Руси сводилось главным образом к заимствованию из одного произведения в другое целых отрывков или отдельных фраз, к присоединению произведений друг к другу, к их включению друг в друга, к составлению их новых редакций и новых памятников на основе старых. 

Вся литература XII - начала XIII века является единым реальным целым, в котором произведения объединяются, соединяются между собой, продолжают друг друга, составляются на основе переписки нескольких писателей, живущих в разных концах Русской земли. При этом она становится литературой единой темы - темы Русской истории, литературой единой идеи - идеи необходимости единения. Вся русская литература XII - начала XIII века по существу одно произведение, которое мы могли бы назвать своеобразной проповедью единства Русской земли, - проповедью, составленной в разных концах Руси и в едином стиле монументального историзма, который, возникнув в XI веке, именно в XII и начале XIII века достигает своего особенно активного и действенного расцвета. 

Академик М. Н. Сперанский писал о "нескольких типах литературы" в период раздробленности Руси. "И типы эти, - добавлял он, - будут основаны, между прочим, на различиях племенных, также и областных (государственных). Несомненно, что благодаря различной культуре отдельных племен и христианская литература распространялась далеко не равномерно, иначе сказать: перед нами этнографический принцип развития нового миросозерцания" [1]. 

Представления о том, что литература была так же "раздроблена", как был раздроблен на отдельные феодальные княжества весь государственный строй Древней Руси, стали общим местом всех историй литературы. Однако, в отличие от М. Н. Сперанского, все последующие исследователи главное значение придавали не "этнографическому принципу", а политическому, и разделение русской литературы в XII и в начале XIII века вели главным образом по княжествам, а не по племенам. 

Между тем русская литература этого периода не только развивается как единое целое, но и не обнаруживает никаких признаков стремления к самостоятельному и замкнутому развитию в отдельных областях и княжествах. Ни одно из произведений не выступает с проповедью разделения Руси, выделения того или иного княжества в самостоятельное государство, не отражает стремления к культурному отъединению. Напротив, писатели этого периода как бы устремляются друг к другу через огромные расстояния, пытаются установить между собой связи, вступают в переписку, ощущают свою общность и избегают творческого одиночества. Стремление к преодолению расстояний определяет весь характер литературы этого периода. Каждое из княжеств дорожит своею исторической общностью с другими княжествами. Монументально-исторический стиль определяет содержание, форму и самые способы ведения летописания, составления литературных произведений, отношение писателей к окружающему миру и характер литературной традиции. 

* * * 

Начнем с летописания, которое в силу своего местного происхождения, казалось бы, должно было более всего отразить местный характер литературы, если бы он действительно существовал. Между тем именно летописям принадлежала главная роль в деле взаимообогащения литературы в XI - XIII веках. 

"Повесть временных лет", составленная в самом начале XII века, подвела своеобразный итог литературному развитию предшествующего времени. Она явилась своего рода "литературной антологией" русских и переводных произведений. Помимо предшествующих летописных сводов и византийских хроник в "Повести временных лет" были отражены идеи и отдельные выражения из "Слова о Законе и Благодати" митрополита Илариона, "Поучение о казнях божиих" Феодосия Печерского, жития первых русских святых и сказания о первых насельниках Киево-Печерского монастыря, повесть об ослеплении Василька Теребовльского и многое другое [2]. В XII веке происходит дальнейшее развитие объединяющего значения "Повести временных лет". Она ставится в начало многих местных летописей. По-видимому, "Повесть временных лет" начинает собой Черниговское летописание князей "ольговичей" (потомков Олега Святославича). Она появляется в Переяславле-Южном, во Владимире-Волынском и во Владимире-Залесском. В последнем княжестве в один из списков "Повести временных лет" включается собрание сочинений Владимира Мономаха - его "поучение", его автобиография и его письмо к Олегу Святославичу. И это включение сочинений Мономаха становится важнейшей символической акцией, знаменуя собой принятие политических и моральных заветов Мономаха во Владимиро-Суздальском княжестве. 

Движение "Повести временных лет" по всему горизонту Русской земли не было только историко-литературным фактом. Это был факт политического самосознания. 

В XII веке многие летописи, продолжающие общерусское летописание, составляются в разных городах и монастырях Руси. Летописи ведутся не только в Киеве, но и в Чернигове, в Переяславле-Южном (летопись княжеская и летопись епископская), в Новгороде (и при владычнем дворе в Святой Софии, и в небольшой уличанской церкви Якова в Неревском конце Новгорода), и во Владимире-Залесском, и в Ростове, и во Владимире-Волынском, и в Смоленске, а возможно, и во многих других городах Руси. 

При этом замечательным свойством русского летописания оставалось его стремление охватить все русские события, всю Русскую землю. В Киевской летописи, начиная со второй половины XII века, мы находим черниговскую летопись и летопись Переяславля-Южного, извлечения из северо-восточного летописания. В летописи Переяславля-Южного отражается Киевская летопись. В новгородском летописании, открывающемся киевским Начальным летописным сводом XI века, в начале XIII века отражается рязанское летописание и постоянно делаются попытки выйти за пределы только новгородских событий. 

В летописание Владимира-Залесского включаются обе летописи Переяславля-Южного - епископская и княжеская, а через них и Киевская летопись. 

Выходило за пределы местных событий и летописание Владимира-Волынского. 

Летописцы как бы ищут друг друга, их летописи постоянно переписываются и перевозятся из одного княжества в другое. В этом сказываются объединительные тенденции летописцев, их замечательное стремление к "преодолению пространства". 

В разнообразии манер, в которых написаны дошедшие до нас летописи (из них главные рукописи - Ипатьевская XV века, Лаврентьевская XIV века и Синодальный список Новгородской первой летописи XIII века), сказываются не столько местные черты, так называемое "областническое начало", сколько разнообразие жанров вошедших в них произведений, разнообразие социальной принадлежности летописцев и разнообразие литературных и "деловых" влияний, которые они испытали. 

В Киевский свод 1200 года (он читается ныне в составе Ипатьевской летописи) вошли не только летописи других летописных центров Руси, но и особый жанр семейных хроник князей - Ростиславичей (потомков Ростислава Мстиславича), Святослава Ольговича и его сына Игоря Святославича (героя "Слова о полку Игореве"), вошли повести о княжеских преступлениях - Повесть об убийстве Игоря Ольговича и о преступлениях Владимирки Галицкого. Заключался свод торжественной речью игумена Выдубецкого монастыря Моисея по случаю построения монастырской стены над Днепром. Этим обилием и жанровым разнообразием источников определилось в значительной мере литературное богатство сохранившейся до нашего времени Ипатьевской летописи за XII век. 

Летопись Владимира-Залесского (она сохранилась в составе Лаврентьевской) велась при храме Успения богородицы и поэтому отразила стремление своих церковных составителей видеть в каждом знаменательном событии заступничество богородицы, ее особое покровительство городу Владимиру и владимирскому князю. Летопись Владимира-Залесского отразила влияние главным образом церковной литературы: Паримийника, Жития Бориса и Глеба, слова Феодосия Печерского о "казнях божиих", "Слова о Законе и Благодати" и проч. 

Значительно меньше литературных источников отразила Новгородская летопись. Ее язык ближе всего деловой прозе - языку берестяных грамот и "Русской правде". 

Замечательно, однако, что литературные источники летописей также свидетельствуют об их распространении по всей Русской земле. Так, например, киевское "Слово о Законе и Благодати" оказывает воздействие на летопись и на северо-востоке Руси во Владимире-Залесском, и на юго-западе - во Владимире-Волынском. Характерно также, что наиболее детальный рассказ об убиении Андрея Боголюбского попал не в летопись Владимира-Залесского, где события происходили, а в киевскую (сейчас этот подробный рассказ читается в Ипатьевской летописи, а более сжатый - в Лаврентьевской). 

Своеобразную местную ограниченность можно усмотреть лишь в некоторых частях новгородского летописания, но объясняется это тем, что одна из новгородских летописей велась в небольшой церкви уличан на Яковлевой улице Неревского конца Новгорода ее попом Германом Воятой. Священники уличанских церквей в Новгороде выбирались жителями улицы, и этим, очевидно, объясняется, что Герман Воята (Воята - сокращение языческого имени Воислав) был носителем полуязыческих представлений. Записи этого священника с двойным - христианским и языческим - именем имеют отчасти личный характер. Так, например, под 1138 годом Герман Воята записывает, что 9 марта "бысть гром велий, яко слышахом чисто в истьбе седяще". В тот же год 23 апреля "пополошишася людье: сългаша бо, яко Святопълк у города с пльсковици (псковичами - Д. Л.), и высушася всь город к Сильнищю, и не бы ничто же". В стилистическом отношении очень интересна запись 1143 года, в некоторых своих частях передающая даже короткий ритм устной речи: "... стояше вся осенина дъждева, от Госпожина дни до Корочюна, тепло, дъжгь". Обращает на себя внимание в этой записи также и замена в определении времени христианского Филиппова заговенья языческим "Корочюном". 

Общественный строй Новгорода отразился и на других новгородских летописях, вошедших в состав новгородского летописания при новгородском Софийском владычнем дворе. Язык новгородских летописей простой, с малым количеством церковнославянизмов. В этой же летописи сильнее, чем в каких-либо иных, могут быть отмечены языковые диалектизмы. Элементы новгородского говора выступают в новгородских рукописях вообще довольно рано (так, например, они есть уже в новгородской Минеи 1096-1097 гг.), но и эти диалектизмы не служат еще признаком "областного этнографического" принципа в развитии литературы. Это все свидетельства только языковых различий, но не появления областного самосознания. 

В идейном отношении отдельные летописи, как и отдельные повести о княжеских преступлениях, могли стоять за своего князя, за своих местных князей, высказывать различные политические убеждения (летопись была далеко не бесстрастной и равнодушной к добру и злу), но ни один летописей никогда не высказывался за отделение своего княжества в самостоятельное государство, за сепаратистский принцип в жизни страны. Напротив, спор шел только о том, кто из князей, какая из княжеских родовых линий лучше всего служит единству Русской земли. 

* * * 

Та же постоянная общерусская интеграция пронизывает собой и наиболее значительный памятник историко-церковной литературы начала XIII века - Киево-Печерский патерик. 

Он создаваося постепенно в разных концах Русской земли, на основании различных предшествующих ему литературных памятников и был проникнут идеей общерусского значения Киево-Печерской обители. 

Патерик возник в двух крайних концах Русской земли - из переписки киево-печерского монаха Поликарпа с владимиро-суздальским епископом Симоном. В своем письме из Киева во Владимир Поликарп пожаловался Симону, что его обходят в церковных назначениях. Симон ответил Поликарпу наставительным письмом на тему о великой чести подвизаться на Киево-Печерской земле и к своему письму присоединил несколько коротких рассказов о жизни печерских монахов. Письмо, очевидно, подействовало на Поликарпа, и он дополнил рассказы Симона своими собственными в письме к печерскому игумену Акиндину. Письма Симона и Поликарпа были объединены в XIII веке со сказанием Нестора о первых черноризцах Печерских, которое в свое время было включено в состав "Повести временных лет" со сведениями из не дошедшего до нас Жития Антония Печерского, а также Житием Феодосия Печерского и некоторыми другими литературными материалами. Так создалось сводное произведение, не совсем похожее по форме и жанровым признакам на византийские патерики, но тем не менее названное в поздних своих списках именно патериком, чтобы как-то ввести его в привычные церковные жанры. 

В Киево-Печерском патерике сказывались разнообразные влияния: и влияние эпистолярной практики своего времени, и воздействие тех же греческих патериков, отразились летописная форма изложения, стиль житейной литературы, стиль учительных сочинений и, наконец, содержание устных слухов, преданий и других жанров восточно-славянского фольклора. В литературной истории Киево-Печерского патерика можно проследить удивительный процесс формирования оригинального по своим жанровым признакам большого памятника на основании множества самых разнообразных и порой неожиданных влияний. Однако не менее оригинальным явился Киево-Печерский патерик и в идейном отношении. Христианские представления соединились в его идейном содержании с древним культом Земли [3], который также в какой-то мере отразился на идейной стороне монументально-исторической стилистической формации. 

В патерике подчеркивается, что Киево-Печерская Успенская церковь воздвигнута "от Севера" и "от Юга": варягами, давшими материальные средства, и греками, чудесным образом посланными из константинопольского монастыря Влахерны, чтобы построить монастырскую церковь и расписать ее. 

Место, на котором построена церковь - свято. Оно указано чудесами. Чудесно указана и мера церкви. По ней, этой мере, выстроены Успенские же церкви богоматери в Ростове и Суздале. Из Печерского монастыря выходят епископы, а иноки его строят монастыри по всей Руси - вплоть до далекой Тмуторокани на Черном море. Монастырь как бы распространяет знаки святости по всей Русской земле. Это святыня всерусская и всесветная. 

Всякая местность освящается построением в ней монастыря или церкви, историческими или церковно-историческими воспоминаниями. По сути дела на этом строилось и понятие "Святой Руси": каждое место в ней утверждалось в своей абсолютной ценности благодаря этим "отметкам" - освещению их воспоминаниями и строениями. 

Характерно, что владимирский епископ Симон в своем письме в Киев к Поликарпу пишет о "Русском мире" и о той роли, которую играет в нем Киево-Печерский монастырь. Именно отсюда, из Киево-Печерской обители, вышли первые русские церковные иерархи - Киева, Переяславля, Ростова, Новгорода, Владимира, Юрьева, Полоцка, Тмуторокани, Чернигова, Турова, Белгорода, Суздаля. "И аще хощещи вся уведати, почти летописца стараго Ростовьскаго". В этом летописце Симон отмечает 30 имен русских иерархов, вышедших из Киево-Печерского монастыря, а всего, считая и тех, кто жил позднее, "и до нас, грешных", отмечает Симон, было их около пятидесяти. 

При этом обратим внимание вот на что: чтение, и особенно чтение летописи, по словам Симона, внушает мысль о значении Печерской обители для всего "Русского мира". Такова же роль чтения и в проповеди мира, как тишины и спокойствия, братолюбия князей. "Русский мир" и "мир в Русской земле" - это по существу нечто общее. Эта идея роли чтения - по своему замечательна и очень действенна. Ни один из писателей XII - начала XIII века не опускался до высказываний за разделение Русской земли. Летописцы и отдельные книжники могли ошибаться и могли находить именно своего князя правым в создававшихся конфликтах, считая его первым среди русских князей и наиболее достойным занять в Русской земле или в том или ином княжестве руководящее место, однако в целом русская литература на всем протяжении ее вплоть до Батыева нашествия проповедовала только одно: необходимость "блюсти Русскую землю". 

Киево-Печерский патерик не только служил идее единства Руси, но и утверждал самобытность этой Руси, способствовал формированию в ней церковного идеала поведения, своих русских церковных обычаев, монашеского "этикета". Так, например, в патерике рассказывается, как родился русский обычай вкладывать в руку умершего написанную молитву с просьбой о прощении ему грехов. Авторы патерика сознавали, что этого обычая нет в других землях. 

Авторы патерика стремились создавать идеал чинного обряда жизни не только в монастыре, но и за его пределами. В патерике рассказывается, например, на основании Жития Феодосия, как киевский князь Изяслав, навестив однажды Феодосия, спросил у него: почему так вкусна пища в его монастыре, тогда как на его собственных пирах, где пища различна и многоценна, она "не суть такова сладка, яко же сиа". Феодосий разъяснил князю: потому что она готовится в монастыре благоговейно и по обрядам, описал эти обряды, а у князя пища приготовляется рабами, которые работают "сварящеся (ссорясь - Д.Л.) и шегающе (насмехаясь - Д.Л.) и кленуще друг друга, и многажды же биеми суть от приставник, и тако вся служба их с грехом съвръшаетъся". 

Патерик относится к тому времени, когда происходило становление феодального быта, устанавливался этикет - этикет поведения, этикет воинский, княжеский, монашеский. Каждое сословие в это время предстает в литературе как бы в своем геральдическом знаке, изображающем его в момент исполнения им его высшего сословного долга: князь выезжает на битву впереди войска и первым ломает в битве копье (т. е. начинает битву); подручные князя ездят у стремени своего главы; отроки предстоят перед князем; бояре заседают в совете ("бояре думающие"); крестьяне пашут и т. д. Характерен тот образ работающего монаха, который дает Киево-Печерский патерик: "Многажды же великому Никону седящу и строащу книгы, и блаженому (Феодосию - Д.Л.) въскрай его седящу и прядущу вервие еже на потребу таковому делу. Таково бе того (Феодосия - Д.Л.) смирение и простота". Сравните в патерике другую идиллическую сценку с тем же Феодосием: Ларион "беяше бо книгам хитр писати, и съй по вся дъни и нощи писаше книгы в келии блаженнаго отца Феодосия, оному же (т. е. Феодосию - Д.Л.) псалтыр поющу усты тихо и рукама прядуща вълну или ино кое дело..." "Делание" книг (их писание, переплетание и проч.) - это одно из важнейших монашеских занятий. Но есть и другие. Патерик замечателен тем, что живописует и эти занятия монахов помимо молитвы и бдения - в садоводстве, в приготовлении пищи, а иногда и в руководстве строительными работами. В последнем случае описываются в патерике и конфликты, возникающие между работниками, нанятыми со стороны, и монастырем. Не всегда идеально ведут себя и сами монахи. В них сказываются и дурные черты характера, и разные слабости. Однако конфликты в конце концов прекращаются и монашеская идиллия восстанавливается. Патерик, с одной стороны, показывает нам становление на Руси нового литературного жанра, с другой же стороны, параллельно этому - становление на Руси феодального быта и феодальных идеалов поведения. Восхваляя или осуждая, авторы патерика и в том, и в другом случае пропагандировали идеальные с их точки зрения отношения внутри монастыря и с окружающим его обществом - князем в первую очередь. * * * Становление литературных жанров, как и становление опять-таки быта, в целом рисует нам и другое знаменитое произведение того времени - "Моление Даниила Заточника". Это произведение во многом загадочное, но и безусловно замечательное. Не ясен прежде всего главный персонаж - он же и предполагаемый автор "Моления" - Даниил Заточник: кто он по своему социальному положению, чьи интересы он выражает, какому князю служит. Не ясна и жанровая принадлежность произведения. "Загадочность" "Моления" не случайна - это результат того, что сама литература находилась в XI - XIII веках в процессе жанрообразования, а общество было обществом несформировавшимся, становящимся, находящимся в процессе классообразования. Если принять во внимание эту неустойчивость общества и всеобщее стремление обрести эту устойчивость, в частности в литературе, где шли поиски новых жанров, отвечающих задачам русской действительности, то объяснение "Моления" может быть дано такое. В византийской и древнерусской литературе еще в XI веке существовали сборники изречений. В частности, известен был в Древней Руси "Стословец" Геннадия - сочинение, возможно, и древнерусское. Но в этих сборниках изречения не располагались в каком-нибудь стройном порядке. Каждое изречение имело самодовлеющее значение. "Моление" - это тоже в какой-то мере сборник изречений, но нанизанных на определенный и довольно острый сюжет: бедный, зависимый, а может быть, и сосланный человек размышляет над тем, как ему выбраться из своего тяжелого положения, прикидывает различные жизненные ситуации, которые помогли бы ему выбраться из его унижений, и обращается к князю с разными мольбами. Положение, знакомое различным эпохам, но особенно острое для эпохи совершающегося классообразования. Мысленно примеривая себя к разным жизненным ситуациям, Даниил шутит над собой. Он вымаливает у князя милость, может быть - подачку, стремится рассмешить князя или поразить остроумием. Среди его шуток - предложение жениться на богатой, но "злообразной" жене и изображение этой жены: это как бы сценки для пирушек, на которых присутствуют только мужчины. Восхваляя силу князя и преувеличивая, может быть, свою нищету, Даниил вносит оттенок иронии и в свои похвалы князю. И все же заканчивается "Моление" вполне серьезным превознесением силы князя и мольбой к богу дать "князю нашему Самсонову силу, храбрость Александрову (Александра Македонского - Д.Л.), Иосифль разум, мудрость Соломоню и хитрость (искусность - Д.Л.) Давидову и умножи, господи, вся человекы под нози его". Последняя просьба к богу особенно характерна. В огромных пространствах Русской земли людей было немного. Обязанностью князя было привлечь в свои владения как можно больше крестьян, "блюсти смерд", то есть умерять их эксплуатацию отдельными феодалами в интересах всего класса феодалов в целом, и давать крестьянам надежную защиту от набегов половцев. * * * Широкое видение Русской земли, как бы "панорамное зрение", которое, с одной стороны, охватывало Руси одновременно в разных ее концах и заставляло воспринимать происходившие в ней события в глубокой исторической перспективе (основные признаки монументально-исторического стиля), а с другой - заставляло писателей и читателей древнерусских произведений XII - начала XIII века интересоваться и окружающими Русь странами. Этот интерес особенно характерен для Галицко-Волынского летописания, вошедшего в состав сохранившейся др нашего времени Ипатьевской летописи. В последней мы постоянно находим сведения об отношениях с Венгрией, Польшей, Литвой, Византией, половцами. Русская земля мыслится не только во всей ее широте, но и как часть вселенной, во всяком случае - как часть христианского мира. Этому осознанию Руси как части вселенной служил жанр "хождений" в "Святую землю" и в Царьград. Это были два центра мировой истории и мира в его целом. Приобщение к этим центрам воспринималось как приобщение к мировому единству. Паломники и простые путешественники как бы удостоверялись в своих путешествиях, что мир как целое существует, существует и "священная" история мира. Первым из "хождений" было "Хождение в Святую землю игумена Даниила". Путешествия в Палестину, на Афон и в Константинополь совершались и до XII века. На Афоне был, например, основатель Киево-Печерского монастыря Антоний, путешествовал туда же игумен Варлаам, но только игумен Даниил оставил об этом путешествии в Палестину подробные и знаменательные записки. Его записки обращены ко всем русским, кто хотел бы вслед за ним совершить паломничество в те же места. Это своего рода путеводитель: подробный и наставительный. Он свидетельствует о чувстве неразрывной связи всей Русской земли с тогдашним религиозным центром мира, и не случайно, что в Иерусалиме игумен Даниил возжигает кадило у гроба господня "от всей Русской земли", а не только от своего монастыря или княжества. Даниил был в Палестине, когда она находилась в руках крестоносцев. Он был принят королем Балдуином как представитель Русской земли с особенным почетом. Он пишет сам о себе как об "игумене русском", а не какого-то отдельного монастыря. В "Хождении" Даниила поражает его подготовленность к этому путешествию. Он знает историю тех мест, где он бывал, и соответственно сам выбирает свой марштур. Такую же осведомленность он предполагает в своих читателях. В своем сочинении он как бы сверяет свои знания с виденным и дополняет уже известные сведения сообщением о сохранности памятников, их размерах, расстояниях между памятными местами, о почитании их среди местного населения и у паломников. По многим признакам можно считать Даниила выходцем из одного из южных княжеств, однако это никак не сказывается "идеологически". В конце XII века ходил в "Святую землю" и в Царьград новгородец Добрыня Ядрейкович, и он также составил описание своего путешествия - как своего рода путеводитель будущим русским ходокам. Когда в 1204 году крестоносцы захватили и разграбили Константинополь, - это событие глубоко потрясло Русь. Один из русских, находившихся в то время в Константинополе, составил о взятии Константинополя крестоносцами подробную повесть - одно из самых детальных и обстоятельных описаний этого события. Русский автор этой повести показал свою глубокую осведомленность в византийских событиях, описал мотивы тех или иных действий обеих сторон и остро почувствовал трагичность происходящего. Повесть составлена одновременно и умело и просто. Автор не только видел некоторые из событий собственными глазами, но и слышал о них от других - от греков. Впоследствии повесть была включена не только в сочинения по всемирной истории ("Еллинский и Римский летописец"), но и в Новгородскую летопись: Новгород, стремившийся к церковной самостоятельности от Киева, был особенно тесно связан с Константинополем, несмотря на свою крайнюю отдаленность от него, и новгородцев глубоко интересовало все, что там происходило. Интерес к мировой истории отразился также в распространении переводных и компилятивных сочинений по всемирной истории - особенно по истории библейской и византийской - с захватом истории Греции и Рима. Особенно большое значение имел в это время "Еллинский и Римский летописец". Под "Еллинским летописцем" разумелось описание языческой части мировой истории, под "Римским" - история христианских государств: Рима Первого, западного, и Рима Второго, восточного, связь с которым ощущалась на Руси не только по церковной линии, но и, в широком смысле, - по культурной. О мудрости мироустройства подробно говорил "Шестоднев" Иоанна Экзарха Болгарского. Это сочинение оказывало сильное влияние на всю русскую литературу и отчасти на изобразительное искусство вплоть до XVIII века. Это было любимое произведение русских читателей, интересовавшихся смыслом не только всего преходящего, но и всего "вечно" устроенного. "Шестоднев" рассказывал о творении мира в шесть дней (отсюда и его название) и о целесообразности всего в нем существующего, о саморегулировке всего в природе и самоочищении мира, о круговороте воды, о целесообразности всего живущего, о красоте моря - его набегающих на песчаный берег волнах, - разумности расселения в мире рыб и птиц и о многом другом. Человек был представлен в этом сочинении как центр вселенной, ради которого живет и совершается все в природе и который нравственно отвечает поэтому за все то, что его окружает и ему, в сущности, принадлежит и подчиняется. Все переводные или перешедшие к нам из Болгарии сочинения как нельзя лучше соответствовали стилю монументального историзма, в рамках которого воспринимался мир в Древней Руси XII - XIII веков. Большинство апокрифов, патеричных рассказов Синайского или Азбучного патериков, сборников изречений учили древнерусского читателя тому же широкому видению, умению за случайным и преходящим угадывать нечто значительное и "вечное". В тесной связи с произведениями, перенесенными к нам из Болгарии и Византии, находились те русские оригинальные сочинения, которые были написаны в строгих рамках традиционных жанров. Русская литература в XII и начале XIII века, как мы уже видели, постоянно пыталась создать и развивать свои собственные жанры, способные наилучшим образом ответить потребностям русской действительности. Даже многие традиционные жанры претерпевали значительные изменения - как, например, жития святых, проповеди, поучения, в которых все сильнее и сильнее вторгались политические мотивы. Однако жанр торжественной проповеди сохранился почти без изменений, и в нем древнерусские писатели достигли большого искусства. Таковы были, например, "Слова" Кирилла, епископа Туроского, переписывавшиеся в древнерусских и южнославянских рукописях наряду с произведениями лучших древнехристианских и византийских ораторов: в первую очередь - наиболее авторитетного в Древней Руси отца церкви - Иоанна Златоуста. "Слова" Кирилла Туровского, посвященные тем или иным церковным праздникам, составлены по самым высоким канонам византийского ораторства, отличаются удивительным изяществом языка, расчетливо учитывающего устное произнесение в церкви при большом стечении молящихся. По-своему - это тоже произведения монументально-исторического стиля и монументально-исторического мышления. Кирилл в каждом из своих "Слов" напоминает слушателям о "вечном смысле" происходящего, о своеобразном священном круговороте праздничного годового цикла. Он приглашал своих слушателей воспарить умом и сердцем, взглянуть на совершающийся праздник как на своего рода вечное действо, существующее "ныне и присно" (т. е. сейчас и всегда). Очень мало дошло до нас от писаний Климента Смолятича - митрополита из русских, поставленного в Киеве, как в свое время и Иларион, без санкции константинопольского патриарха. Сохранилось лишь его послание некоему священнику Фоме. Это - часть их переписки (а переписка была очень характерна, как уже говорилось, для этого времени), которая велась киевским митрополитом Климентом Смолятичем (он было одно время епископом в Смоленске) с князем Ростиславом Мстиславичем и его священником Фомой. Но эта часть позволяет говорить, что переписка в целом велась по общемировоззренческим вопросам и касалась литературных принципов. Фома обвиняет Климента в том, что он увлекается языческой философией, и, в частности, высказываниями Гомера, Аристотеля и Платона. Это не означает, что Климент хорошо их знал. По-видимому, Климент цитировал греческих философов по сборникам изречений, которые были широко распространены в то время, но все же отзывы летописи о Клименте как о "книжнике" и "философе" свидетельствуют о высокой культуре этого писателя, сочинения которого, к сожалению, в основном до нас не сохранились, хотя летопись и говорит о том, что он был автором "многих" произведений. * * * Кульминация всех идейно-стилистических особенностей литературы XII века - гениальный памятник "Слово о полку Игореве". По своим идеям "Слово о полку Игореве" не было одиноким памятником. В сущности вся русская литература XII века пронизана идеей необходимости единения, - особенно единения княжеского, сплочения военного и прекращения усобиц. Литература противостоит печальной действительности. Она отталкивается от нее, призывает к ее исправлению. В этом своеобразная диалектика отношений литературы и действительности. С одной стороны, она порождена действительностью и не может сказать ничего, чего не было бы в этой действительности или в существующей в это время литературной традиции ("вторичной действительности" своего времени); с другой стороны - литература идет впереди своего времени. Это особенно характерно для русской литературы, которая всегда стремилась к исправлению общественных недостатков. На этом передовом характере литературы строился весь общественный авторитет русской литературы. И этот общественный авторитет она стала завоевывать с самого начала, но особенно в XII веке, в эпоху, когда литература составила большую общественную силу, - эпоху "Слова о полку Игореве". "Слово о полку Игореве" посвящено походу 1185 года на половцев новгород-северского князя Игоря Святославича и написано, очевидно, под свежим впечатлением от его поражения. Но по существу настоящим героем этого произведения является вся Русская земля, взятая в широчайших географических и исторических пределах. Вот в этом широком охвате Русской земли и заключена конкретность призыва автора к единству всех русских княжеств: автор сознает реальное и художественное их единство, их историческую общность и, следовательно, трагичность разрыва между печальной действительностью Руси, ввергнутой в раздоры князей, и идеальным и возможным величием ее истории, ее природы, находящейся в сочувственном единении с русским народом. Повествование в "Слове о полку Игореве" непрерывно переходит из одного географического пункта в другой. Автор "Слова" постоянно охватывает крайние географические точки своими призывами к единению, обращениями к отдельным князьям. "Золотое слово" Святослава Киевского обходит всю Русскую землю по окружности - ее самые крайние точки. Мифическое существо "Див" кличет на вершине дерева, велить послушать земле неведомой, Волге, и Поморию, и Сурожу, и Корсуню, и Тмутороканскому болвану на Черном море. Жена Игоря Ярославна плачет на самой высокой точке Путивля, в котором она скрывалась во время пленения Игоря, - на крепостной стене, над заливными лугами Сейма, обращаясь к солнцу, ветру, Днепру. Девицы после возвращения Игоря из плена поют на далеком Дунае, их голоса вьются через море [4] до Киева. Каждое действие воспринимается как бы с огромной высоты. Благодаря этому и сама битва Игоря с половцами приобретает всесветные размеры: черные тучи, символизирующие врагов Руси, движутся от самого моря. Дождь идет стрелами с Дона великого. Ветры веют стрелами с моря. Битва как бы наполняет собой всю степь. "Слово" постоянно говорит о "славе" князей - нынешних и умерших - и также в этих широчайших пределах. От войска Романа и Мстислава дрогнула земля и многие страны - Хинова, Литва, Ятвяги, Деремела, и половцы копья свои повергли и головы свои склонили под те мечи булатные. Князю Святославу Киевскому поют славу немцы и венецианцы, греки и моравы. Пространственные формы приобретают в "Слове" и такие понятия, как "тоска", "печаль", "грозы": они текут по Русской земле, воспринимаются в широких географических пределах, почти как нечто материальное и ландшафтное. Стиль монументального историзма сказывается в "Слове" и в попытках передать действие как столкновение сил, как передвижение больших масс. Действующие лица переносятся в "Слове" с большой быстротой: постоянно в походе Игорь, парадируют в быстрой езде "кмети" - куряне, в быстрых переездах Олег Гориславич и Всеслав Полоцкий. Последний, обернувшись волком, достигает за одну ночь Тмуторокани, слышит в киеве колокольный звон из Полоцка и т. д. Неподвижен великий князь Святослав Киевский, но его "золотое слово" обращено с Киева "на горах", где он сидит, ко всем русским князьям и обходит по кругу всех русских князей по границам Руси. Движется не он, но зато движется все вокруг него. Он господствует над движением русских князей, управляет их движением. То же самое и Ярослав Осмомысл. Он неподвижен высоко на своем златокованном столе в Галиче, но его железные полки подпирают горы угорские, он мечет бремены через облака, рядит суды до Дуная, грозы его по землям текут, и он отворяет врата Киеву. В таком же церемониальном положении изображен и Всеволод Суздальский, готовый вычерпать шлемами Дон, расплескать веслами Волгу, полететь к Киеву. Великий князь церемониально неподвижен, но он среди движения. Вообще церемониальность играет существенную роль в стиле монументального историзма и, ссответственно, - в "Слове о полку Игореве". Не случайно в "Слове" так часто говорится о таких церемониальных формах народного творчества, как слава и плач. Боян поет славу старому Ярославу и храброму Мстиславу, он свивает славы "оба полы сего времени" и исполняет славу князьям на своем струнном музыкальном инструменте. Славу поют Святославу иноземцы. Говорится в "Слове" о плаче русских жен, о пении славы девиц на Дунае, приводится плач Ярославны. Описан и упомянут в "Слове" целый ряд церемониальных положений: обращение Игоря к войску, звон славы в Киеве: "Звенитъ слава въ Кыеве... стоять стязи въ Путивле". Игорь вступает в золотое стремя - момент тоже церемониальный. После первой победы Игорю подносят "черьленъ стягъ, белую хорюговь, черьлену чолку, сребрено стружие". В церемониальном положении изображен "на борони" Яр-Тур Всеволод. О пленении Игоря сообщается как о церемониальном пересаживании из золотого княжеского седла в седло кощеево (рабское). Своеобразно церемониальное положение Всеслава Полоцкого: он добывает себе Киев, как "девицу любу", скакнув на коне и дотронувшись стружием (древком копья) до золотого киевского стола, что напоминает сватовство к невесте в русской сказке (Иванушка скачет на коне и успевает снять кольцо с руки царевны, сидящей высоко в тереме). Церемониален плач Ярославны. Она плачет открыто, при всех, на самом видном месте Путивля. Наконец, завершается "Слово" великолепной церемонией въезда Игоря в Киев и пением ему славы в разных концах Руси. Церемониальность и монументализм XII века сочетается в "Слове" и с тем, что каждое событие воспринимается в ней в большой исторической перспективе. В "Слове" постоянно говорится о дедах и внуках, о славе дедов и прадедов, об "Ольговом гнезде" (Олег Святославич - дед Игоря). Сам автор "Слова" - внук Бояна, ветры - "Стрибожи внуки", русское войско - "силы даждьбожа внука", Ярослав Черниговский с подвластными ему войсками ковуев звонят в "прадеднюю славу". Изяслав Василькович "притрепал" славу деду своему Всеславу Полоцкому. Внуков последнего призывают понизить свои стяги - признать себе побежденными в междуусобных битвах и т. д. и т. д. Для того, чтобы опоэтизировать события, современные походу Игоря, автор привлекает русскую историю XI века. Свои поэтические сопоставления автор "Слова" делает с историей Олега Святославича и Всеслава Полоцкого, с битвой Бориса Вячеславича на Нежатиной Ниве, с гибелью в реке Стугне юноши князя Ростислава, с поединком Мстислава Тмутороканского и Редеди. Это все события XI века - "дедовские" по времени. Автор вспоминает певца Бояна - также XI века. В "Слове о полку Игореве" остро ощущается воздух русской истории. Повторяем: "Слово" принадлежит монументально-историческому стилю, который не только определял внешнюю форму произведений, но был глубоко идеологичен и лучше всего мог выразить представления о единстве Руси - в географическом и историческом осмыслении этого понятия. Впоследствии, когда "Задонщина" заимствовала из "Слова" ряд формул, образов и положений, она оказалась неспособной заимствовать от него эту самую характерную и самую важную черту художественной системы "Слова" - его монументальность и глубокий средневековый историзм, придающий "Слову" при всей его лиричности своеобразную эпичность: это как бы плач и слава всей Русской земле в ее огромных пределах и в ее глубоко исторической перспективе. Монументально-исторический стиль возник вместе с русской литературой. На первых порах (в XI в.) он выражал собой преодоление страха перед пространством, появление широкого видения мира, возникновение исторического сознания и ощущение своей связи с окружающим Русь миром, с мировой историей. В эпоху усиленного дробления Руси на отдельные княжества монументально-исторический стиль усложнил свои "идеологические функции": он был идеальным выражением сознания единства всей Русской земли. В "Слове о полку Игореве" он был теснейшим образом связан с его призывом к единению, к защите пространства Руси, к динамизму обороны. Благодаря тому, что монументализм выражался в эту эпоху по преимуществу с помощью изображения быстроты передвижения в огромных пространствах, - очень небольшое по своим размерам "Слово" производило исключительно сильное впечатление непосредственным ощущением единства всей Русской земли как живого огромного существа. Оно сумело соединить лирическое отношение к Руси с эпическим, историю Руси с походом Игоря Святославича, рассказать о несчастных последствиях одного, казалось бы небольшого, похода для всей Руси. По точному определению академика А. С. Орлова: "Героем "Слова" является "Русская земля", добытая и устроенная трудом великим всего Русского народа" [5]. "Слово о полку Игореве" не было одиноким памятником своего времени. Это ясно не только потому, что оно принадлежало тому же стилю монументального историзма, к которому принадлежали и все другие произведения того же времени. Это ясно и не потому также, что в нем отразилось то же сознание единства Руси, которым жили все русские произведения XII - первой трети XIII века. В "Слове о полку Игореве" есть и прямые совпадения с летописью (главным образом с Киевской в составе Ипатьевской) и с отдельными произведениями. Стоит в этой связи остановиться на слове, которое было произнесено 2 мая 1175 года в день празднования памяти Бориса и Глеба в черниговском соборе неизвестным автором, - "Слове о князьях". Оно, очевидно, не случайно предшествует "Слову о полку Игореве" и при этом возникает в том самом родовом гнезде "ольговичей", с которым были тесно связаны герои "Слова" - Игорь Святославич Новгород-Северский, Святослав Всеволодович Киевский и брат Игоря - Всеволод Буй-Тур. В "Слове о князьях" Борисе и Глебе, погибших мученической смертью от руки подосланных их старшим братом Святополком убийц, восхваляется безропотное подчинение старшему брату и осуждаются княжеские усобицы - усобицы, возникающие иногда "за малую обиду" (ср. в "Слове о полку Игореве": "И начяше князи про малое се великое мълвити"). В междуусобиях князья лишаются "чести славы" (ср. в "Слове...": ...уже бо выскочисте изъ дедней славе"). Даже в службе XII века "Покрову", празднику русскому по своему происхождению, мы находим поэтические строки, осуждающие братоубийственные раздоры князей. В службе этой говорится о вражеских стрелах, летящих "во тьме разделения нашего". * * * Несомненно, что период со второй четверти XII века и по 1237 год (год нашествия Батыя) был периодом самого интенсивного становления жанровых и идейных особенностей русской литературы на всем обширном пространстве Русской земли - от Новгорода на севере и до ее границы со степью на юге, от Галича и Владимира-Волынского на юго-западе и до Минска, Турова и Витебска на северо-западе, а оттуда - до Волги на востоке. Литература разнообразна по жанрам, по стилистическим особенностям языка и вместе с тем удивительно едина по своим идеалам и политическим устремлениям: она не имеет одного центра и вместе с тем не провинциальна, она продолжает традиции XI века и одновременно обогащает эти традиции различными новизнами. Старое и новое, чужеземное и свое - местное, возникшее в самых различных, раскинутых по всей Русской земле городских и монастырских центрах, церковное и светское в самых различных сочетаниях - определяют удивительное богатство литературы этого периода. В пору, когда между отдельными княжествами распадались экономические и политические связи, в литературе возникло прямо противоположное явление - стремление к объединению, утверждались идеи объединения Руси, развивались конкретные литературные связи, стремление к переписке, к взаимопополнению отдельных произведений в разных частях Русской земли. Вопреки утвердившемуся в литературоведении мнению о делении литературы на "областные кусты" [6], литература на самом деле сильнейшим образом тяготела к "перекрестному творчеству". Литература мыслится в этот ответственнейший период ее истории прежде всего как общение людей между собой, как укрепление единомыслия, как проповедь идей единства. Одной из форм этого общения становится переписка, другой - устное, прочитанное слово, обращенное к многочисленным слушателям, третьей - обращение к потомкам, попытка закрепить настоящее и прошлое для будущего. Во всех этих случаях это общение коллективное или становящееся коллективным в процессе переписки - многих летописцев, многих авторов, многих переписчиков и редакторов произведений, стремившихся вложить в произведение свой личный опыт и при этом пишущих в разных концах Русской земли - "Русского мира", как его называл Киево-Печерский патерик. Коллективность (в авторстве и в чтении произведения), разнотерриториальность создания - важная черта стиля монументализма, сложившегося в своих существенных чертах еще в XI веке, но в XII веке приобретшего особенно острое идеологическое наполнение. Литературное самосознание, начиная со второй четверти XII по начало XIII века, не только определялось монументально-историческим стилем, но в значительной мере накладывало свой отпечаток на этот стиль, сообщало ему не только внешнюю монументальность, но и монументальность идейного воздействия на русскую действительность. Исторический монументализм согласовывался с той громадной обязанностью, которая легла на литературу, - сохранение единства Руси. Именно это обязанность объясняет нам то, что за перо брались люди, облеченные властью и авторитетом, - киевский князь Владимир Мономах, а может быть, и его сын Мстислав Великий - новгородский, возможно - владимирский князь Андрей Боголюбский (гипотеза Н. Н. Воронина), митрополит Климент, владимирский епископ Симон и многие другие. Если можно говорить в XII веке о Русской земле как о едином целом, то это целое было воплощено прежде всего в языке, в исторической и культурной общности, однако самосознание этого единства было выражено только в литературе - единой и зовущей к единству. Литература явилась живым воплощением единства Руси. Краткий разрыв между единством всей русской литературы и отсутствием этого единства в политической и экономической жизни страны, военная слабость как следствие этого разъединения, - придали русской литературе особый трагический характер, сильнее всего выразившийся в характернейшем произведении этого периода - "Слове о полку Игореве". Однако этот же разрыв способствовал росту общественного авторитета литературы. Она становится важнейшим фактором сохранения единства, значительной исторической силой. Все изложенное объясняет нам ту особую роль, которую отныне стала играть русская литература в русской истории, и то обстоятельство, почему так высоко был поднят ее моральный авторитет в русском обществе. Эту роль и этот авторитет русская литература сохранит и впоследствии - вплоть до нашего времени. Период литературного развития, начавшийся непосредственно после смерти Владимира Мономаха, когда утеря единства Руси стала несомненным фактом, и закончившийся с полным разгромом Руси во время нашествия Батыя, подготовил собой ту мужественность, с которой в русской литературе были встречены эти катастрофические события разгрома Руси. Сознание своего долга, сознание единства, вера в будущее освобождение - все это оказалось как никогда важно в пору страшного иноземного владычества.

________________________________________ 

Примечания 

1. М.Н. Сперанский. История древней русской литературы. Пособие к лекциям в университете. Введение. Киевский период. Изд. 3-е. М., 1920, с. 282. 

2. А.А. Шахматов. "Повесть временных лет" и ее источники. - Труды Отдела древнерусской литературы, т. IV. М. - Л., 1940. 

3. О культе Земли см. подробнее в работе: В.Л. Комарович. Культ рода и земли в княжеской среде XI - XIII вв. - Труды Отдела древнерусской литературы, т. XVI. М. - Л., 1960. 

4. Хотя между Дунаем и Киевом лежит суша, но автор "Слова", согласно представлениям своего времени, видит пространство по путям передвижения. Путь же от Дуная до Киева шел по морю, а затем по Днепру. 

5. А.С. Орлов. Слово о полку Игореве. М. - Л., 1946, с. 48. 

6. Мнение о делении литературы по областям возникло под влиянием ложного представления о том, что литература должна непременно пассивно следовать за действительностью. На самом деле литература определяется действительностью, но в иные исторические периоды идет впереди действительности, выражая ее скрытые тенденции.