Охота жить 2

Охота жить

Автор: Шукшин В.М.

Поляна на взгорке, на поляне -- избушка. 

Избушка -- так себе, амбар, рядов в тринадцать-четырнадцать, в одно оконце, без сеней, а то и без крыши. Кто их издревле рубит по тайге?.. Приходят по весне какие-то люди, валят сосняк поровней, ошкуривают... А ближе к осени погожими днями за какую-нибудь неделю в три-четыре топора срубят. Найдется и глина поблизости, и камни -- собьют камелек, и трубу на крышу выведут, и нары сколотят -- живи не хочу! 

Зайдешь в такую избушку зимой -- жилым духом не пахнет. На стенах, в пазах, куржак, в ладонь толщиной, промозглый запах застоялого дыма. 

Но вот затрещали в камельке поленья... Потянуло густым волглым запахом оттаивающей глины; со стен каплет. Угарно. Лучше набить полный камелек и выйти пока на улицу, нарубить загодя дровишек... Через полчаса в избушке теплее и не тяжко. Можно скинуть полушубок и наторкать в камелек еще дополна. Стены слегка парят, тихое блаженство, радость. "А-а!.. -- хочется сказать. -- Вот так-то". Теперь уж везде почти сухо, но доски нар еще холодные. Ничего -- скоро. Можно пока кинуть на них полушубок, под голову мешок с харчами, ноги -- к камельку. И дремота охватит -- сил нет. Лень встать и подкинуть еще в камелек. А надо. 

В камельке целая огненно-рыжая горка углей. Поленья сразу вспыхивают, как береста. Тут же, перед камельком, чурбачок. Можно сесть на него, закурить и -- думать. Одному хорошо думается. Темно. Только из щелей камелька светится; свет этот играет на полу, на стенах, на потолке. И вспоминается бог знает что! Вспомнится вдруг, как первый раз провожал девку. Шел рядом и молчал как дурак... И сам не заметишь, что сидишь и ухмыляешься. Черт ее знает -- хорошо! 

Совсем тепло. Можно чайку заварить. Кирпичного, зеленого. Он травой пахнет, лето вспоминается. 

...Так в сумерки сидел перед камельком старик Никитич, посасывал трубочку. В избушке было жарко. А на улице -- морозно. На душе у Никитича легко. С малых лет таскался он по тайге -- промышлял. Белковал, а случалось, медведя-шатуна укладывал. Для этого в левом кармане полушубка постоянно носил пять-шесть патронов с картечным зарядом. Любил тайгу. Особенно зимой. Тишина такая, что маленько давит. Но одиночество не гнетет, свободно делается; Никитич, прищурившись, оглядывался кругом -- знал: он один безраздельный хозяин этого большого белого царства. 

...Сидел Никитич, курил. 

Прошаркали на улице лыжи, потом -- стихло. В оконце вроде кто-то заглянул. Потом опять скрипуче шаркнули лыжи -- к крыльцу. В дверь стукнули два раза палкой. 

-- Есть кто-нибудь? 

Голос молодой, осипший от мороза и долгого молчания -- не умеет человек сам с собой разговаривать. 

"Не охотник", -- понял Никитич, охотник не станет спрашивать -- зайдет, и все. 

-- Есть! 

Тот, за дверью, отстегнул лыжи, приставил их к стене, скрипнул ступенькой крыльца... Дверь приоткрылась, и в белом облаке пара Никитич едва разглядел высокого парня в подпоясанной стеганке, в ватных штанах, в старой солдатской шапке. 

-- Кто тут? 

-- Человек, -- Никитич пожег лучину, поднял над головой. 

Некоторое время молча смотрели друг на друга. 

-- Один, что ли? 

-- Один. 

Парень прошел к камельку, снял рукавицы, взял их под мышку, протянул руки к плите. 

-- Мороз, черт его... 

-- Мороз. -- Тут только заметил Никитич, что парень без ружья. Нет, не охотник. 

Не похож. Ни лицом, ни одежкой. -- Март -- он ишо свое возьмет. 

-- Какой март? Апрель ведь. 

-- Это по-новому. А по-старому -- март. У нас говорят: марток -- надевай двое порток. Легко одетый. -- Что ружья нет, старик промолчал. 

-- Ничего, -- сказал парень. -- Один здесь? 

-- Один. Ты уж спрашивал. 

Парень ничего не сказал на это. 

-- Садись. Чайку щас поставим. 

-- Отогреюсь малость... -- Выговор у парня нездешний, расейский. Старика разбирало любопытство, но вековой обычай -- не лезть сразу с расспросами -- был сильнее любопытства, 

Парень отогрел руки, закурил папироску. 

-- Хорошо у тебя. Тепло. 

Когда он прикуривал, Никитич лучше разглядел его -- красивое бледное лицо с пушистыми ресницами. С жадностью затянулся, приоткрыл рот -- сверкнули два передних золотых зуба. Оброс. Бородка аккуратная, чуть кучерявится на скулах... Исхудал... Перехватил взгляд старика, приподнял догорающую спичку, внимательно посмотрел на него. Бросил спичку. Взгляд Никитичу запомнился: прямой, смелый... И какой-то "стылый" так -- определил Никитич. И подумал некстати: "Девки таких любят". 

-- Садись, чего стоять-то? 

Парень улыбнулся: 

-- Так не говорят, отец. Говорят -- присаживайся. 

-- Ну, присаживайся. А пошто не говорят? У нас говорят. 

-- Присесть можно. Никто не придет еще? 

-- Теперь кто? Поздно. А придет, места хватит. -- Никитич подвинулся на пеньке, парень присел рядом, опять протянул руки к огню. Руки -- не рабочие. Но парень, видно, здоровый. И улыбка его понравилась Никитичу -- не "охальная", простецкая, сдержанная. Да еще эти зубы золотые... Красивый парень. Сбрей ему сейчас бородку, надень костюмчик -- учитель, Никитич очень любил учителей. 

-- Иолог какой-нибудь? -- спросил он. 

-- Кто? -- не понял парень. 

-- Ну... эти, по тайге-то ищут... 

-- А-а... Да. 

-- Как же без ружьишка-то? Рыск. 

-- Отстал от своих, -- неохотно сказал парень. -- Деревня твоя далеко? 

-- Верст полтораста. 

Парень кивнул головой, прикрыл глаза, некоторое время сидел так, наслаждаясь теплом, потом встряхнулся, вздохнул: 

-- Устал, 

-- Долго один-то идешь? 

-- Долго. У тебя выпить нету? 

-- Найдется. 

Парень оживился: 

-- Хорошо! А то аж душа трясется. Замерзнуть к черту можно. Апрель называется... 

Никитич вышел на улицу, принес мешочек с салом. Засветил фонарь под потолком. 

-- Вас бы хошь учили маленько, как быть в тайге одному... А то посылают, а вы откуда знаете! Я вон давеча нашел одного -- вытаял весной. Молодой тоже. Тоже с бородкой. В одеяло завернулся -- и все, и окочурился. -- Никитич нарезал сало на краешке нар. -- А меня пусти одного, я всю зиму проживу, не охну. Только бы заряды были. Да спички. 

-- В избушку-то все равно лезешь. 

-- Дак а раз она есть, чего же мне на снегу-то валяться? Я не лиходей себе. Парень распоясался, снял фуфайку... Прошелся по избушке. Широкоплечий, статный. Отогрелся, взгляд потеплел -- рад, видно, до смерти, что набрел на тепло, нашел живую душу. Еще закурил одну. Папиросами хорошо пахло. Никитич любил поговорить с городскими людьми. Он презирал их за беспомощность в тайге; случалось, подрабатывал, провожая какую-нибудь поисковую партию, в душе подсмеивался над ними, но любил слушать их разговоры и охотно сам беседовал. Его умиляло, что они разговаривают с ним ласково, снисходительно похохатывают, а сами -- оставь их одних -- пропадут, как сосунки слепые. Еще интересней, когда в партии -- две-три девки. Терпят, не жалуются. И все вроде они такие же, и никак не хотят, чтоб им помогали. Спят все в куче. И ничего -- не безобразничают. Доводись до деревенских -- греха не оберешься. А эти -- ничего. А ведь бывают -- одно загляденье: штаны узкие наденет, кофту какую-нибудь тесную, косынкой от мошки закутается, вся кругленькая -- кукла и кукла, а ребята -- ничего, как так и надо. 

-- Кого ищете-то? 

-- Где? 

-- Ну, ходите-то. 

Парень усмехнулся себе: 

-- Долю. 

-- Доля... Она, брат, как налим, склизкая: вроде ухватил ее, вроде -- вот она, в руках, а не тут-то было. -- Никитич настроился было поговорить, как обычно с городскими -- позаковырестей, когда внимательно слушают и переглядываются меж собой, а какой-нибудь возьмет да еще в тетрадку карандашиком чего-нибудь запишет. А Никитич может рассуждать таким манером хоть всю ночь -- только развесь уши. Свои бы, деревенские, боталом обозвали, а эти слушают. Приятно. И сам иногда подумает о себе: складно выходит, язви тя. Такие турусы разведет, что тебе поп раньше. И лесины-то у него с душой: не тронь ее, не секи топором зазря, а то засохнет, и сам засохнешь -- тоска навалится, и засохнешь, и не догадаешься, отчего тоска такая. Или вот: понаедут из города с ружьями и давай направо-налево: трах-бах! -- кого попало: самку -- самку, самца -- самца, лишь бы убить. За такие дела надо руки выдергивать. Убил ты ее, медведицу, а у ей двое маленьких. Подохнут. То ты одну шкуру добыл, а подожди маленько -- три будет. Бестолковое дело -- душу на зверье тешить. -- Вот те и доля, -- продолжал Никитич, 

Только парню не хотелось слушать. Подошел к окну, долго всматривался в темень. Сказал, как очнулся; 

-- Все равно весна скоро. 

-- Придет, никуда не денется. Садись, Закусим чем бог послал. 

Натаяли в котелке снегу, разбавили спирт, выпили. Закусили мерзлым салом. Совсем на душе хорошо сделалось, Никитич подкинул в камелек. А парня опять потянуло к окну. Отогрел дыханием кружок на стекле и все смотрел и смотрел в ночь, 

-- Кого ты щас там увидишь? -- удивился Никитич. Ему хотелось поговорить. 

-- Воля, -- сказал парень, И вздохнул. Но не грустно вздохнул. И про волю сказал -- крепко, зло и напористо, Откачнулся от окна. 

-- Дай еще выпить, отец. -- Расстегнул ворот черной сатиновой рубахи, гулко хлопнул себя по груди широкой ладонью, погладил. -- Душа просит. 

-- Поел бы, а то с голодухи-то развезет. 

-- Не развезет. Меня не развезет, -- И ласково и крепко приобнял старика за шею. 

И пропел: 

А в камере смертной, 

Сырой и холодной, 

Седой появился старик... 

И улыбнулся ласково. Глаза у парня горели ясным, радостным блеском. 

-- Выпьем, добрый человек. 

-- Наскучал один-то, -- Никитич тоже улыбнулся. Парень все больше и больше нравился ему. Молодой, сильный, красивый. А мог пропасть, -- Так, парень, пропасть можно. Без ружьишка в тайге -- поганое дело. 

-- Не пропадем, отец. Еще поживем! 

И опять сказал это крепко, и на миг глаза его заглянули куда-то далеко-далеко и опять "остыли"... И непонятно было, о чем он подумал, как будто что-то вспомнил, Но вспоминать ему это "что-то" не хотелось. Запрокинул стакан, одним глотком осушил до дна. Крякнул. Крутнул головой. Пожевал сала. Закурил. Встал -- не сиделось. Прошелся широким шагом по избушке, остановился посредине, подбоченился и опять куда-то далеко засмотрелся. 

-- Охота жить, отец, 

-- Жить всем охота. Мне, думаешь, неохота? А мне уж скоро... 

-- Охота жить! -- упрямо, с веселой злостью повторил большой красивый парень, не слушая старика. -- Ты ее не знаешь, жизнь. Она... -- Подумал, стиснул зубы: -- Она -- дорогуша. Милая! Роднуля моя. 

Захмелевший Никитич хихикнул: 

-- Ты про жись, как все одно про бабу. 

-- Бабы -- дешевки. -- Парня накаляло какое-то упрямое, дерзкое, радостное чувство. Он не слушал старика, говорил сам, а тому хотелось его слушать. Властная сила парня стала и его подмывать. 

-- Бабы, они... конечно. Но без них тоже... 

-- Возьмем мы ее, дорогушу, -- парень выкинул вперед руки, сжал кулаки, -- возьмем, милую, за горлышко... Помнишь Колю-профессора? Забыла? -- Парень с кем-то разговаривал и очень удивился, что его "забыли". -- Колю-то!.. А Коля помнит тебя. Коля тебя не забыл. -- Он не то радовался, не то собирался кому-то зло мстить. -- А я -- вот он. Прошу, мадам, на пару ласковых, Я не обижу. Но ты мне отдашь все. Все! Возьму!.. 

-- Правда, што ли, баба так раскипятила? -- спросил удивленный Никитич. 

Парень тряхнул головой: 

-- Эту бабу зовут -- воля. Ты тоже не знаешь ее, отец, Ты -- зверь, тебе здесь хорошо. Но ты не знаешь, как горят огни в большом городе. Они манят. Там милые, хорошие люди, у них тепло, мягко, играет музыка. Они вежливые и очень боятся смерти. А я иду по городу, и он весь мой. Почему же они там, а я здесь? Понимаешь? 

-- Не навечно же ты здесь... 

-- Не понимаешь. -- Парень говорил серьезно, строго. -- Я должен быть там, потому что я никого не боюсь. Я не боюсь смерти. Значит, жизнь -- моя. 

Старик качнул головой: 

-- Не пойму, паря, к чему ты? 

Парень подошел к нарам, налил в стаканы. Он как будто сразу устал. 

-- Из тюрьмы бегу, отец, -- сказал без всякого выражения. -- Давай? 

Никитич машинально звякнул своим стаканом о стакан парня. Парень выпил. Посмотрел на старика... Тот все еще держал стакан в руке. Глядел снизу на парня, 

-- Что? 

-- Как же это? 

-- Пей, -- велел парень. Хотел еще закурить, но пачка оказалась пустой. -- Дай твоего. 

-- У меня листовуха. 

-- Черт с ней. 

Закурили. Парень присел на чурбак, ближе к огню. 

Долго молчали. 

-- Поймают вить, -- сказал Никитич. Ему не то что жаль стало парня, а он представил вдруг, как ведут его, крупного, красивого, под ружьем. И жаль стало его молодость, и красоту, и силу. Сцапают -- и все, все псу под хвост: никому от его красоты ни жарко ни холодно. Зачем же она была? -- Зря, -- сказал он трезво. 

-- Чего? 

-- Бежишь-то. Теперь не ранешное время -- поймают. 

Парень промолчал. Задумчиво смотрел на огонь. Склонился. Подкинул в камелек полено. 

-- Надо бы досидеть... Зря. 

-- Перестань! -- резко оборвал парень. Он тоже как-то странно отрезвел. -- У меня своя башка на плечах. 

-- Это знамо дело, -- согласился Никитич. -- Далеко идти-то? 

-- Помолчи пока. 

"Мать с отцом есть, наверно, -- подумал Никитич, глядя в затылок парню. -- Придет-обрадует, сукин сын". 

Минут пять молчали. Старик выколотил золу из трубочки и набил снова. Парень все смотрел на огонь, 

-- Деревня твоя -- райцентр или нет? -- спросил он, не оборачиваясь. 

-- Какой райцентр! До району от нас еще девяносто верст. Пропадешь ты. Зимнее дело -- по тайге... 

-- Дня три поживу у тебя -- наберусь силенок, -- не попросил, просто сказал. 

-- Живи, мне што. Много, видно, оставалось -- не утерпел? 

-- Много. 

-- А за што давали? 

-- Такие вопросы никому никогда не задавай, отец. 

Никитич попыхтел угасающей трубочкой, раскурил, затянулся и закашлялся. Сказал, кашляя: 

-- Мне што!.. Жалко только. Поймают... 

-- Бог не выдаст -- свинья не съест. Дешево меня не возьмешь, Давай спать. 

-- Ложись. Я подожду, пока дровишки прогорят, -- трубу закрыть. А то замерзнем к утру. 

Парень расстелил на нарах фуфайку, поискал глазами, что положить под голову. Увидел на стене ружье Никитича. Подошел, снял, осмотрел, повесил. 

-- Старенькое. 

-- Ничо, служит пока. Вон там в углу кошма лежит, ты ее под себя, а куфайку-то под голову сверни. А ноги вот сюда протяни, к камельку. К утру все одно выстынет. 

Парень расстелил кошму, вытянулся, шумно вздохнул. 

-- Маленький Ташкент, -- к чему-то сказал он. -- Не боишься меня, отец? 

-- Тебя-то, -- изумился старик. -- А чего тебя бояться? 

-- Ну... я ж лагерник. Может, за убийство сидел. 

-- За убивство тебя бог накажет, не люди. От людей можно побегать, а от его не уйдешь. 

-- Ты верующий, что ли? Кержак, наверно? 

-- Кержак!.. Стал бы кержак с тобой водку пить. 

-- Это верно. А насчет боженек ты мне мозги не... Меня тошнит от них. -- Парень говорил с ленцой, чуть осевшим голосом. -- Если бы я встретил где-нибудь этого вашего Христа, я бы ему с ходу кишки выпустил. 

-- За што? 

-- За што?,. За то, что сказки рассказывал, врал. Добрых людей нет! А он -- добренький, терпеть учил. Паскуда! -- Голос парня снова стал обретать недавнюю крепость и злость. Только веселости в голосе уже не было. -- Кто добрый? Я? Ты? 

-- Я, к примеру, за свою жись никому никакого худа не сделал... 

-- А зверей бьешь! Разве он учил? 

-- Сравнил хрен с пальцем. То -- человек, а то -- зверь, 

-- Живое существо -- сами же трепетесь, сволочи. 

Лицо парня Никитич не видел, но оно стояло у него в глазах -- бледное, с бородкой; дико и нелепо звучал в теплой тишине избушки свирепый голос безнадежно избитого судьбой человека с таким хорошим, с таким прекрасным лицом. 

-- Ты чего рассерчал-то на меня? 

-- Не врите! Не обманывайте людей, святоши. Учили вас терпеть? Терпите! А то не успеет помолиться и тут же штаны спускает -- за бабу хляет, гадина. Я бы сейчас нового Христа выдумал: чтоб он по морде учил бить. Врешь? Получай, сука, погань! 

-- Не поганься, -- строго сказал Никитич. -- Пустили тебя, как доброго человека, а ты лаяться начал. Обиделся -- посадили! Значит, было за што. Кто тебе виноват?! 

-- М-м. -- Парень скрипнул зубами. Промолчал. 

-- Я не поп, и здесь тебе не церква, чтобы злобой своей харкать. Здесь -- тайга: все одинаковые. Помни это. А то и до воли своей не добежишь -- сломишь голову. Знаешь, говорят: молодец -- против овец, а спроть молодца -- сам овца. Найдется и на тебя лихой человек. Обидишь вот так вот -- ни за што ни про што, он тебе покажет, где волю искать. 

-- Не сердись, отец, -- примирительно сказал парень. -- Ненавижу, когда жить учат, Душа кипит! Суют в нос слякоть всякую, глистов: вот хорошие, вот как жить надо. Ненавижу! -- почти крикнул. -- Не буду так жить. Врут! Мертвечиной пахнет! Чистых, умытых покойничков мы все жалеем, все любим, а ты живых полюби, грязных. Нету на земле святых! Я их не видел. Зачем их выдумывать?! -- парень привстал на локоть; смутно -- пятном -- белело в сумраке, в углу, его лицо, зло и жутковато сверкали глаза. 

-- Поостынешь маленько, поймешь: не было ба добрых людей, жись ба давно остановилась. Сожрали бы друг друга или перерезались. Это никакой меня не Христос учил, сам так щитаю. А святых -- это верно: нету. Я сам вроде ничо, никто не скажет: плохой или злой там. А молодой был... Недалеко тут кержацкий скит стоял, за согрой, семья жила: старик со старухой да дочь ихная годов двадцати пяти, Они, может, не такие уж старые были, старики-то, а мне казалось тогда -- старые. Они цотом ушли куда-то. Ну, дак вот: была у их дочь. Все божественные, спасу нет: от людей ушли, от греха, дескать, подальше. А я эту дочь-ту заманил раз в березник и... это... ла-ла с ей. Хорошая девка была, здоровая. До ребенка дело дошло. А уж я женатый был... 

-- А говоришь, худою ничего не делал? 

-- Вот и выходит, што я не святой. Я не насильничал, правда, лаской донял, а все одно... дитя-то пустил по свету. Спомнишь-жалко. Большой уж теперь, материт, поди. 

-- Жизнь дал человеку -- не убил. И ее, может, спас. Может, она после этого рванула от них. А так довели бы они ее со своими молитвами: повесилась бы на суку где-нибудь, и все. И мужика бы ни разу не узнала. Хорошее дело сделал, не переживай. 

-- Хорошее или плохое, а было так. Хорошего-то мало, конешно. 

-- Там еще осталось? 

-- Спиртяги? Есть маленько. Пей, я не хочу больше. 

Парень выпил. Опять крякнул. Не стал закусывать. 

-- Много пьешь-то? 

-- Нет, это... просто перемерз. Пить надо не так, отец. Надо красиво пить. Музыка... Хорошие сигареты, шампанское... Женщины. Чтоб тихо, культурно. -- Парень опять размечтался, лег, закинул руки за голову. -- Бардаки презираю. Это не люди -- скот. М-м, как можно красиво жить! Если я за одну ночь семь раз заигрывал с курносой -- так? -- если она меня гладила костлявой рукой и хотела поцеловать в лоб, -- я устаю, Я потом отдыхаю, Я наслаждаюсь и люблю жизнь больше всех прокуроров, вместе взятых. Ты говоришь -- риск? А я говорю -- да. Пусть обмирает душа, пусть она дрожит, как овечий хвост, -- я иду прямо, я не споткнусь и не поверну назад. 

-- Ты кем работал до этого? -- поинтересовался Никитич, 

-- Я? Агентом по снабжению. По культурным связям с зарубежными странами. Вообще я был ученый. Я был доцентом на тему: "Что такое колорадский жук и как с ним бороться", -- Парень замолчал, а через минуту сонным голосом сказал: -- Все, отец... Я ушел. 

-- Спи. 

Никитич пошуровал короткой клюкой в камельке, набил трубочку и стал думать про парня. Вот тебе и жизнь -- все дадено человеку: красивый, здоровый, башка вроде недурная... А... что? Дальше что? По лесам бегать? Нет, это город их доводит до ручки. Они там свихнулись все. Внуки Никитича -- трое -- тоже живут в большом городе. Двое учатся, один работает, женат. Они не хвастают, как этот, но их тянет в город. Когда они приезжают летом, им скучно. Никитич достает ружья, водит в тайгу и ждет, что они просветлеют, отдохнут душой и проветрят мозги от ученья. Они притворяются, что им хорошо, а Никитичу становится неловко: у него больше ничего нет, чем порадовать внуков. Ему тяжело становится, как будто он обманул их. У них на уме один город. И этот, на нарах, без ума в город рвется. На его месте надо уйти подальше, вырыть землянку и пять лет не показываться, если уж сидеть невмоготу стало. А он снова туда, где на каждом шагу могут за шкирку взять. И ведь знает, что возьмут, а идет... "Что за сила такая в этом городе! Ну ладно, я -- старик, я бывал там три раза всего, я не понимаю... Согласен, Там весело и огней много. Но раз я не понимаю, так я и не хаю. Охота там? На здоровье, а мне здесь хорошо. Но так получается, что они приходят оттуда и нос воротят: скучно, тоска. Да присмотрись хорошенько! Ты же увидеть-то ничего не успел, а уж давай молоть про свой город. А посмотри, как, к примеру, муравей живет. Или -- крот. Да любая животина!.. Возьми приглядись для интереса. А потом думай: много ты про жизнь знаешь или нет? Вы мне -- сказки про город?.. А если я начну рассказывать, сколько я знаю! Но меня не слушают, а на вас глаза пялят -- городской. А мне хрен с тобой, что ты городской, что ты штиблетами по тротуару форсишь. Дофорсился вот: отвалили лет пятнадцать, наверно, за красивую-то жизнь. Магазин, наверно, подломил, не иначе. Шиканул разок -- и загремел. И опять на рога лезет. Сам! Это уж, значит, не может без города. Опять на какой-нибудь магазин нацелился. Шампанское... а откуда оно, шампанское-то, возьмется? Дурачье... Сожрет он вас, город, с костями вместе. И жалко дураков. И ничего сделать нельзя. Не докажешь". 

Дрова в камельке догорели. Никитич дождался, когда последние искорки умерли в золе, закрыл трубу, погасил фонарь, лег рядом с парнем. Тот глубоко и ровно дышал, неловко подвернув под себя руку. Даже не шевельнулся, когда Никитич поправил его руку. 

"Намаялся, -подумал Никитич. -Дурило... А кто заставляет? Эх, вы!!" 

...За полночь на улице, около избушки, зашумели. Послышались голоса двух или трех мужчин. 

Парень рывком привстал -- как не спал. 

Никитич тоже приподнял голову. 

-- Кто это? -- быстро спросил парень. 

-- Шут их знает. 

Парень рванулся с нар -- к двери, послушал, зашарил рукой по стене -- искал ружье. Никитич догадался, 

-- Ну-ка, не дури! -- прикрикнул негромко. -- Хуже беды наделаешь, 

-- Кто это? -- опять спросил парень. 

-- Не знаю, тебе говорят. 

-- Не пускай, закройся. 

-- Дурак. Кто в избушке закрывается? Нечем закрываться-то. Ложись и не шевелися. 

-- Ну, дед!.. 

Парень не успел досказать. Кто-то поднялся на крыльцо и искал рукой скобу. Парень ужом скользнул на нары, еще успел шепнуть: 

-- Отец, клянусь богом, чертом, дьяволом: продашь... Умоляю, старик. Век... 

-- Лежи, -- велел Никитич. 

Дверь распахнулась. 

-- Ага! -- весело сказал густой бас. -- Я же говорил: кто-то есть, Тепло, входите! 

-- Закрывай дверь-то! -- сердито сказал Никитич, слезая с нар. -- Обрадовался тепло! Расшиперься пошире -- совсем жарко будет. 

-- Все в порядке, -- сказал бас, -- И тепло, и хозяин приветливый. 

Никитич засветил фонарь. 

Вошли еще двое. Одного Никитич знал: начальник районной милиции. Его все охотники знали: мучил охотничьими билетами и заставлял платить взносы. 

-- Емельянов? -- спросил начальник, высокий упитанный мужчина лет под пятьдесят. -- Так? 

-- Так, товарищ Протокин. 

-- Ну вот!.. Принимай гостей. 

Трое стали раздеваться. 

-- Пострелять? -- не без иронии спросил Никитич. Он не любил этих наезжающих стрелков: только пошумят и уедут. 

-- Надо размяться маленько. А это кто? -- Начальник увидел парня на нарах. 

-- Иолог, -- нехотя пояснил Никитич. -- От партии отстал. 

-- Заблудился, что ли? 

-- Но. 

-- У нас что-то неизвестно. Куда ушли, он говорил? 

-- Кого он наговорит! Едва рот разевал: замерзал. Спиртом напоил его -- щас спит как мертвый. 

Начальник зажег спичку, поднес близко к лицу парня, У того не дрогнул ни один мускул. Ровно дышал. 

-- Накачал ты его. -- Спичка начальника погасла. -- Что же у нас-то ничего не известно? 

-- Может, не успели еще сообщить? -- сказал один из пришедших. 

-- Да нет, видно, долго бродит уже. Не говорил он, сколько один ходит? 

-- Нет, -- ответствовал Никитич. -- Отстал, говорит. И все. 

-- Пусть проспится. Завтра выясним. Ну что, товарищи: спать? 

-- Спать, -- согласились двое. -- Уместимся? 

-- Уместимся, -- уверенно сказал начальник. -- Мы прошлый раз тоже впятером были. Чуть не загнулись к утру: протопили, да мало. А мороз стоял -- под пятьдесят. 

Разделись, улеглись на нарах. Никитич лег опять рядом с парнем, Пришлые поговорили немного о своих районных делах и замолчали. Скоро все спали. 

...Никитич проснулся, едва только обозначилось в стене оконце. Парня рядом не было, Никитич осторожно слез с нар, нашарил в кармане спички. Еще ни о чем худом не успел подумать. Чиркнул спичкой... Ни парня нигде, ни фуфайки его, ни ружья Никитича не было. Неприятно сжало под сердцем. "Ушел. И ружье взял". 

Неслышно оделся, взял одно ружье из трех, составленных в углу, пощупал в кармане патроны с картечью. Тихо открыл дверь и вышел. 

Только-только занимался рассвет. За ночь потеплело. Туманная хмарь застила слабую краску зари. В пяти шагах еще ничего не было видно. Пахло весной. 

Никитич надел свои лыжи и пошел по своей лыжне, четко обозначенной в побуревшем снегу. 

-- Сукин ты сын, варнак окаянный, -- вслух негромко ругался он. -- Уходи, пес с тобой, а ружье-то зачем брать! Што я тут без ружья делать стану, ты подумал своей башкой? Што я, тыщи, што ли, большие получаю, -- напасаться на вас на всех ружьями? Ведь ты же его, поганец, все равно бросишь где-нибудь. Тебе лишь бы из тайги выйти... А я сиди тут сложа ручки без ружья. Ни стыда у людей, ни совести. 

Помаленьку отбеливало. 

День обещал быть пасмурным и теплым. 

Лыжня вела не в сторону деревни. 

-- Боишься людей-то? Эх, вы... "Красивая жись". А последнее ружьишко у старика взять -- это ничего, можно. Но от меня ты не уйде-ешь, голубчик. Я вас таких семерых замотаю, хоть вы и молодые. 

Зла большого у старика не было. Обидно было: пригрел человека, а он взял и унес ружье. Ну не подлец после этого! 

Никитич прошел уже километра три. Стало совсем почти светло; лыжня далеко была видна впереди. 

-- Рано поднялся. И ведь как тихо сумел! 

В одном месте парень останавливался закурить: сбочь лыжни ямка -- палки втыкал, На снегу крошки листовухи и обгоревшая спичка. 

-- И кисет прихватил! -- Никитич зло плюнул. -- Вот поганец так поганец! -- Прибавил шагу. 

...Парня Никитич увидел далеко в ложбине, внизу. 

Шел парень дельным ровным шагом, не торопился, но податливо. За спиной -- ружье. 

-- Ходить умеет, -- не мог не отметить Никитич. 

Свернул с лыжни и побежал в обход парню, стараясь, чтоб его скрывала от него вершина длинного отлогого бугра. Он примерно знал, где встретит парня: будет на пути у того неширокая просека. Он пройдет ее, войдет снова в чащу... и, тут его встретит Никитич. 

-- Щас я на тебя посмотрю, -- не без злорадства приговаривал Никитич, налегая вовсю на палки. 

Странно, но ему очень хотелось еще раз увидеть прекрасное лицо парня. Что-то было до страсти привлекательное в этом лице. "Может, так и надо, что он рвется к своей красивой жизни. Что ему тут делать, если подумать? Засохнет. Жизнь, язви ее, иди разберись". 

У просеки Никитич осторожно выглянул из чащи: лыжни на просеке еще не было -- обогнал. Быстро перемахнул просеку, выбрал место, где примерно выйдет парень, присел в кусты, проверил заряд и стал ждать. Невольно, опытным охотничьим глазом осмотрел ружье: новенькая тулка, блестит и резко пахнет ружейным маслом. "На охоту собирались, а не подумали: не надо, чтоб ружье так пахло. На охоте надо и про табачок забыть, и рот чаем прополоскать, чтоб от тебя не разило за версту, и одежду лучше всего другую надеть, которая на улице висела, чтоб жильем не пахло. Охотники-горе луковое". 

Парень вышел на край просеки, остановился. Глянул по сторонам. Постоял немного и скоро-скоро побежал через просеку. И тут навстречу ему поднялся Никитич. 

-- Стой! Руки вверьх! -- громко скомандовал он, чтоб совсем ошарашить парня. 

Тот вскинул голову, и в глазах его отразился ужас. Он дернулся было руками вверх, но узнал Никитича. -- Говоришь: не боюсь никого, -- сказал Никитич, -- а в штаны сразу наклал. 

Парень скоро оправился от страха, улыбнулся обаятельной своей улыбкой немножко насильственно. 

-- Ну, отец... ты даешь. Как в кино... твою в душу мать. Так можно разрыв сердца получить. 

-- Теперь, значит, так, -- деловым тоном распорядился Никитич, -- ружье не сымай, а достань сзади руками, переломи и выкинь из казенника патроны. И из кармана все выбрось. У меня их шешнадцать штук оставалось. Все брось на снег, а сам отойди в сторону. Если задумаешь шутки шутить, стреляю, Сурьезно говорю.

-- Дошло, батя. Шутить мне сейчас что-то не хочется. 

-- Бесстыдник, ворюга. 

-- Сам же говорил: погано в лесу без ружья. 

-- А мне тут чо без его делать? 

-- Ты дома. 

-- Ну, давай, давай. Дома, Што у меня дома-то -- завод, што ли? 

Парень выгреб из карманов патроны -- четырнадцать: Никитич считал. Потом заломил руки за спину; прикусив нижнюю губу, внимательно глядел на старика. Тот тоже не сводил с него глаз: ружье со взведенными курками держал в руках, стволами на уровне груди парня. 

-- Чего мешкаешь? 

-- Не могу вытащить... 

-- Ногтями зацепи... Или постучи кулаком по прикладу. 

Выпал сперва один патрон, потом второй. 

-- Вот. Теперь отойди вон туда. 

Парень повиновался. 

Никитич собрал патроны, поклал в карманы полушубка. 

-- Кидай мне ружье, а сам не двигайся. 

Парень снял ружье, бросил старику. 

-- Теперь садись, где стоишь, покурим. Кисет мне тоже кинь. И кисет спер... 

-- Курить-то охота мне, 

-- Ты вот все -- мне да мне. А про меня, черт полосатый, не подумал! А чего мне-то курить? 

Парень закурил. 

-- Можно я себе малость отсыплю? 

-- Отсыпь. Спички-то есть? 

-- Есть. 

Парень отсыпал себе листовухи, бросил кисет старику. Тот закурил тоже. Сидели шагах в пяти друг от друга. 

-- Ушли эти?.. Ночные-то. 

-- Спят. Они спать здоровы. Не охотничают, а дурочку валяют. Погулять охота, а в районе у себя не шибко разгуляешься -- на виду. Вот они и идут с глаз долой. 

-- А кто они? 

-- Начальство... Заряды зря переводют, 

-- М-да... 

-- Ты чо же думал: не догоню я тебя? 

-- Ничего я не думал. А одного-то ты знаешь. Кто это? По фамилии называл... Протокин, что ли. 

-- В собесе работает. Пенсию старухе хлопотал, видел его там... 

Парень пытливо посмотрел на старика: 

-- Это там, где путевки на курорт выписывают? 

-- Ага. 

-- Темнишь, старичок. Неужели посадить хочешь? Из-за ружья... 

-- На кой ты мне хрен нужен -- сажать? -- искренне сказал Никитич. 

-- Продай ружье? У меня деньги есть. 

-- Нет, -- твердо сказал Никитич. -- Спросил бы с вечера -- подобру, может, продал бы. А раз ты так по-свински сделал, не продам. 

-- Не мог же я ждать, когда они проснутся. 

-- На улицу бы меня ночью вызвал: так и так, мол, отец: мне шибко неохота с этими людьми разговаривать. Продай, мол, ружье -- я уйду. А ты... украл. За воровство у нас руки отрубают. 

Парень положил локти на колени, склонился головой на руки. Сказал глуховато: 

-- Спасибо, что не выдал вчера. 

-- Не дойдешь ты до своей воли все одно. 

Парень вскинул голову: 

-- Почему? 

-- Через всю Сибирь идти -- шутка в деле! 

-- Мне только до железной дороги, а там поезд. Документы есть. А вот здесь без ружья... здесь худо. Продай, а? 

-- Нет, даже не упрашивай. 

-- Я бы теперь новую жизнь начал... Выручил бы ты меня, отец... 

-- А документы-то где взял? Ухлопал, поди, кого-нибудь? 

-- Документы тоже люди делают. 

-- Фальшивые. Думаешь, не поймают с фальшивыми? 

-- Ты обо мне... прямо как родная мать заботишься. Заладил, как попугай: поймают, поймают. А я тебе говорю: не поймают. 

-- А шампанскую-то на какие шиши будешь распивать?.. Если честно-то робить пойдешь. 

-- Сдуру я вчера натрепался, не обращай внимания. Захмелел. 

-- Эх, вы... -- Старик сплюнул желтую едкую слюну на снег. -- Жить бы да жить вам, молодым... А вас... как этих... как угорелых по свету носит, места себе не можете найти. Голод тебя великий воровать толкнул? С жиру беситесь, окаянные. Петух жареный в зад не клевал... 

-- Как сказать, отец... 

-- Кто же тебе виноватый? 

-- Хватит об этом, -- попросил парень. -- Слушай... -- Он встревоженно посмотрел на старика. -- Они ж сейчас проснутся, а ружья -- нет. И нас с тобой нет... Искать кинутся. 

-- Они до солнышка не проснутся. 

-- Откуда ты знаешь? 

-- Знаю. Они сами вчера с похмелья были. В избушке теплынь: разморит -- до обеда проспят. Им торопиться некуда. 

-- М-да... -грустно сказал парень, -Дела-делишки. 

Повалил вдруг снег большими густыми хлопьями -- теплый, тяжелый. 

-- На руку тебе. -- Никитич посмотрел вверх. 

-- Что? -- Парень тоже посмотрел вверх. 

-- Снег-то... Заметет все следы. 

Парень подставил снегу ладонь, долго держал. Снежинки таяли на ладони. 

-- Весна скоро... -- вздохнул он. 

Никитич посмотрел на него, точно хотел напоследок покрепче запомнить такого редкостного здесь человека. 

Представил, как идет он один, ночью... без ружья. 

-- Как ночуешь-то? 

-- У огня покемарю... Какой сон. 

-- Хоть бы уж летом бегали-то. Все легше, 

-- Там заявок не принимают -- когда бежать легче. Со жратвой плохо. Пока дойдешь от деревни до деревни, кишки к спине прирастают. Ну ладно. Спасибо за хлеб-соль. -- Парень поднялся. -- Иди, а то проснутся эти твои... Старик медлил. 

-- Знаешь... есть один выход из положения, -- медленно заговорил он. -- Дам тебе ружье. Ты завтра часам к двум, к трем ночи дойдешь до деревни, где я живу... 

-- Ну? 

-- Не понужай. Дойдешь. Постучишь в какую-нибудь крайную избу: мол, ружье нашел... или... нет, как бы придумать?.. Чтоб ты ружье-то оставил. А там от нашей деревни прямая дорога на станцию -- двадцать верст. Там уж не страшно. Машины ездют. К свету будешь на станции. Только там заимка одна попадется, от нее, от заимки-то, ишо одна дорога влево пойдет, ты не ходи по ей -- это в район. Прямо иди. 

-- Отец... 

-- Погоди! Как с ружьем-то быть? Скажешь: нашел -- перепужаются, искать пойдут. А совсем ружье отдавать жалко. Мне за него, хоть оно старенькое, три вот таких не надо, -- Никитич показал на новую переломку. 

Парень благодарно смотрел на старика и еще старался, наверно, чтобы благодарности в глазах было больше. 

-- Спасибо, отец, 

-- Чего спасибо? Как я ружье-то получу? 

Парень встал, подошел к старику, присел рядом. 

-- Сейчас придумаем... Я его спрячу где-нибудь, а ты возьмешь потом. 

-- Где спрячешь? 

-- В стогу каком-нибудь, недалеко от деревни, 

Никитич задумался. 

-- Чего ты там разглядишь ночью?.. Вот ишо: постучишь в крайную избу, спросишь, где Мазаев Ефим живет. Тебе покажут. Это кум мой, К Ефиму придешь и скажешь: стретил, мол, Никитича в тайге, он повел иологов в Змеиную согру. Патроны, мол, у него кончились, а чтоб с ружьем зря не таскаться, он упросил меня занести его тебе. И чтоб ждали меня к послезавтрему! А што я повел иологов, пусть он никому не говорит. Заработает, мол, придет -- выпьете вместе, а то старуха все деньги отберет сразу. Запомнил? Щас мне давай на литровку -- а то от Ефима потом не отвяжешься -- и с богом. Патронов даю тебе... шесть штук. И два картечных -- на всякий случай. Не истратишь -- возле деревни закинь в снег подальше, Ефиму не отдавай -- он хитрый, зачует неладное. Все запомнил? 

-- Запомнил. Век тебя не забуду, отец. 

-- Ладно... На деревню держись так: солнышко выйдет -- ты его все одно увидишь -- пусть оно сперва будет от тебя слева. Солнышко выше, а ты его все слева держи. А к закату поворачивай, чтоб оно у тебя за спиной очутилось, чуток с правого уха. А там -- прямо. Ну, закурим на дорожку... Закурили. 

-- Сразу как-то не о чем стало говорить. Посидели немного, поднялись. 

-- До свиданья, отец, спасибо. 

-- Давай. 

И уж пошли было в разные стороны, но Никитич остановился, крикнул парню: 

-- Слышь!.. А вить ты, парень, чуток не вляпался: Протокин-то этот -- начальник милиции. Хорошо, не разбудил вчерась... А то бы не отвертеться тебе от него -- дошлый, черт. 

Парень ничего не говорил, смотрел на старика. 

-- Он бы щас: откуда? куда? Никакие бы документы не помогли. 

Парень промолчал. 

-- Ну шагай. -- Никитич подкинул на плече чужое ружье и пошел через просеку назад, к избушке. Он уже почти прошел ее всю, просеку... И услышал: как будто над самым ухом оглушительно треснул сук. И в то же мгновение сзади, в спину и в затылок, как в несколько кулаков, сильно толканули вперед. Он упал лицом в снег. И ничего больше не слышал и не чувствовал. Не слышал, как закидали снегом и сказали: "Так лучше, отец. Надежнее". 

...Когда солнышко вышло, парень был уже далеко от просеки. Он не видел солнца, шел, не оглядываясь, спиной к нему. Он смотрел вперед. 

Тихо шуршал в воздухе сырой снег. 

Тайга просыпалась. 

Весенний густой запах леса чуть дурманил и кружил голову.