Тема рыцарства в лирике А. Блока в ее связи с творчеством Р. Вагнера

Тема рыцарства в лирике А. Блока в ее связи с творчеством Р. Вагнера

Криницын А.Б.

Глубоко закономерным выглядит увлечение Блока искусством Вагнера, чуть ли не все творчество которого было вдохновлено темами и образами древнегерманской мифологии. Близок Блоку был и общий трагический пафос композитора со столь типичной для русского декаданса мифологемой конца мира и "гибели богов", соответствующей мотивам страшного мира" и "возмездия" в творчестве Блока. 

Но мы, не останавливаясь на многочисленных и уже подробно исследованных фактах обращения Блока к вагнеровскому творчеству1, рассмотрим только одну очевидную вагнеровскую аллюзию - образ Рыцаря, в чьи героические латы облекается зачастую лирическое "я" Блока. Видоизменение этого образа на протяжении всего творчества Блока также можно рассматривать как некий мифопоэтический сюжет, позволяющий проследить эволюцию художественного мировоззрения Блока в целом. 

Необходимо сразу оговорить, что Блок воспринял образ рыцаря, достаточно редко встречающийся в русской литературе, не только от Вагнера, но и из баллад Жуковского (см. его "Поэму" о рыцаре и розе 1898 г., явно навеянную "Ундиной"), а также из пушкинского знаменитого стихотворения "Жил на свете рыцарь бедный...". Затем рыцарский образ неразрывно сочетался в сознании Блока с личностью В. Соловьева, который тоже "имел одно виденье, непостижное уму" - созерцание вечной женственности, Софии, и всю свою жизнь посвятил поклонению ей. 

Позже, в 1910 г., Блок напишет статью памяти В. Соловьева "Рыцарь-монах", где прямо назовет его "рыцарем бедным": 

... перед нами уже не здешний Соловьев. Это - рыцарь-монах... Что щит и меч, добрые дела и земная диалектика для того, кто "сгорел душою"? Только средство: для рыцаря - бороться с драконом, для монаха - с хаосом, для философа - с безумием и изменчивостью жизни. ... "Бедный рыцарь" от избытка земной влюбленности кладет его к ногам плененной Царевны." (5; 451)2 

Весь ранний период творчества Блока проходит под знаком мистики Соловьева, и потому рыцарский облик, закрепившийся за ним в сознании поэта, крайне важен для нашей темы. Однако здесь мы имеем образ рыцаря именно в пушкинской интерпретации. 

В самих же стихах Блока образ рыцаря впервые встречается в стихотворении "На мотив из Вагнера" ("Валькирия"), являющемся вольным пересказом первой сцены одноименной вагнеровской оперы. Как раз к этому, 1900-му году и относится первое знакомство поэта с творчеством немецкого композитора. (Мы не будем подробно описывать хронологическую последовательность знакомства Блока с творчеством Вагнера, ибо ее можно найти в вышеуказанных монографиях, а также в статье Annete Hainze из данного сборника). 

В дальнейшем образ рыцаря становится одним из воплощений лирического "я" в ранней блоковской лирике. ("Завтра, с первым лучом... - I; 70, 1900 г., "Я укрыт до времени в приделе..." I;161, 1902г., "Religio"-I; 230, 1902г., "Вот она - в налетевшей волне..."- I; 251, 1902г.). Если даже само слово "рыцарь" не звучит в поэтическом контексте, то указанием на "рыцарское достоинство" героя служат такие атрибуты средневекового воина, как шлем, меч, латы, копье, щит, крест, несущие на себе примерно одинаковую сигнификативную функцию (Приведем в частности такие строки, указывающие на рыцарский облик лирического героя: "... Загорелся мой тяжелый щит... - I; 161, "Полюбуйся на светлые латы... - I; 251, "В щите моем камень зеленый зажжен. / Зажжен не мной - господней рукой... - I; 268, "Но я вблизи - стою с мечом, /Спустив до времени забрало... - I; 289, "Я грущу, как заоблачный воин, / Уронивший панцирь на землю" - I;318, "Я кую мой меч у порога..." - I; 540. Курсив везде мой - А. К.) Наиболее важным в этом ряду оказывается символ меча, особенно многозначный, но разобрать его подробно нам, к сожалению, не позволяет ограниченный объем статьи. 

Но, несмотря на то что образ рыцаря впервые возникает у Блока в вагнеровском контексте, поначалу он обрисован в явно пушкинско-соловьевском ключе. Главные его черты - беззаветное служение своей Даме, подобное молитвенному преклонению перед религиозным идеалом, ибо Прекрасная Дама для Блока - мистическое воплощение вечной женственности. Именно служение является главной чертой, характеризующей этот образ. ("Со мной всю жизнь один Завет - Завет служенья Непостижной" - I; 230) 

Рыцарь Прекрасной Дамы одновременно и священник в ее храме (знаменательно было определение Соловьева как "рыцаря-монаха"), поэтому его атрибутом оказывается как меч, так и кадило: "Воскурю я кадило, опояшусь мечом..." (I; 170). То есть Блок обращается к традиции средневековых монашеских рыцарских орденов, например рыцарей Храма - Темплиэров. Верность Прекрасной Даме придают рыцарю небывалую силу: "Я укрыт до времени в приделе, /Но растут всемощные крыла... (I; 161). Весь облик рыцаря просветлен, идеалы его высоки и сближают его с Небом: 

... И просветленные духовно, 

Полны небесной чистоты, 

Постигнем мы союз любовный 

Добра, меча и красоты. ("После битвы" - I; 464) 

У Вагнера же трактовка рыцарства совершенно другая: рыцаря характеризуют в первую очередь такие категории, как "Ehre und Ruhm"(честь и слава), "Kraft und Treue"(мощь и верность - эти два понятия вполне тождественны блоковской концепции рыцарства), а также "Hehr" - величие, благородство, возвышенность. Рыцарь у Вагнера призван совершить величайший подвиг: спасти страну, мир или богов. Он избран и заранее предназначен богами на этот подвиг - это знаменуют всегда чудесные обстоятельства его рождения - вспомним Тристана, Зигмунда, Зигфрида или Парсифаля. Сила такого героя - нечеловеческого происхождения. И они совершают то деяние, к которому предназначены. То есть они не столько являются носителями возвышенной идеи, сколько воплощают ее собой и своим подвигом. Служение Даме и беззаветная влюбленность в нее отходит у них на второй план. Их Дама, в отличие от аналогичного блоковского образа, несмотря на ее исключительные достоинства и иногда даже божественное происхождение, вполне конкретна и реальна, и с ней возможно соединение. Вагнеровским героям в корне чужды созерцательность и гамлетизм блоковских героев. При этом в поэтике Вагнера роль лейтмотивов практически тождественна роли символов-атрибутов в поэзии Блока. Например, у Вагнера в "Зигфриде" особым символическим значением наделен образ меча (Нотунга), что и предопределило важное место этого образа в лирике Блока. 

У Блока же рыцарь только готовится к подвигу, пребывая в созерцательности и бездействии. Обобщая, можно сформулировать, что "рыцарю-монаху" у Блока противопостоит деятельный, с явно дохристианским, античным пониманием подвига рыцарь-герой Вагнера. 

В последней части первой книги стихов ("Распутья") образ рыцаря у Блока усложняется и начинает претерпевать разнообразные модификации. То он приобретает русский средневековый колорит ("Вот она - в набежавшей волне...", где появляется образ девы-обиды из "Слова о полку Игореве" - I; 251), то он становится рыцарем зла, антихристом: 

Я облачился перед битвой 

В доспехи черного слуги. 

Вам не спасти себя молитвой, 

Остервенелые враги! 

Клинок мой дьяволом отточен, 

Вам не погибель, вам на зло!.. (I; 514) 

К силе у рыцаря явно присоединяется жестокость: 

Я кую мой меч у порога 

И опять бесконечно люблю. 

Предо мною вьется дорога. 

Кто пройдет - того я убью. (I; 540). 

Начиная со второй книги стихов у лирического героя Блока происходит внутренний надлом. Он утрачивает веру в Софию, а вместе с этой верой и смысл существования. Его служение и его рыцарство оказывается никому ненужным. В стихах появляются настроение обреченности, ощущение зависимости от злого рока. Тема рыцарства неразрывно связывается с темой смерти: 

"Кто там встанет с мертвым глазом 

И серебряным мечом?"( 1905г. - II; 60) 

"...Ветер меч мой колыхал, 

И позванивали латы, 

И стоял я мертволик..." (1905г. - II; 317) 

Трагизм этого переживания в корне переосмысляет образ и ведет к сближению его с образом рыцаря у Вагнера. Как мы знаем, в операх Вагнера рыцари также были обречены в конце на смерть или поражение (за исключением самой последней оперы - "Парсифаль"). Нод ними тоже довлеет трагический рок, их сверхччеловеческая мощь не принадлежит им до конца, поскольку враждебные силы способны парализовать их волю. Тристан и Зигфрид оказываются во власти волшебного напитка, над Лоэнгрином тяготеет заклятье, трагический исход поединка Зигмунда предрешен волей Вотана. 

Переживание внезапного трагического обессиливания героев Вагнера находит отклик и прямое соответствие в лирике Блока этого периода. И поэт опять прямо обращается к творчеству Вагнера, представляя своего лирического героя в виде Зигфрида, кующего свой меч под руководством Миме: 

"Поет, краснея, медь. Над горном 

Стою - и карлик служит мне; 

Согбенный карлик в платье черном, 

Какой являлся мне во сне." (1904г. - II; 42) 

Но вместо меча герой кует себе гроб: "...Сбылось немного - слишком много, /И в гроб переплавляю медь... ". Блок только отталкивается от вагнеровского образа, ставя его в совершенно другой, собственный контекст, в результате чего наглядно выявляется разница между художественными сознаниями обоих авторов. 

В это же время появляется и еще одно стихотворение на вагнеровский сюжет - о смерти Зигфрида, когда он, наконец, вспоминает свое прошлое и, уже умирая, в бреду, мучается тем, что погубил свою жену - валькирию Брунгильду. 

"Я белую Деву искал - 

Ты слышишь? Ты веришь? Ты спишь?... 

... О, слушай предсмертный завет!.. 

Я Белую Деву бужу!.. 

... Как странен мой траурный бред! 

То - бред обнищалой души... 

... Мы были, - но мы отошли, 

И помню я звук похорон: 

Как гроб мой тяжелый несли, 

Как сыпались комья земли. (II; 87) 

Белая Дева - валькирия - становится в контексте Блока Прекрасной Дамой, и потеря этого идеала равносильна смерти героя. 

Вместе с концом служения Прекрасной Даме пропадает смысл и в самой идее рыцарства, которую Блок подвергает неожиданной профанации в стихотворении "Балаганчик", в котором тоже можно обнаружить вагнеровские аллюзии. В "балаганчике" звучит "адская музыка, завывает унылый смычок", что можно понять как иронический намек на музыку Вагнера. Сам "балаганчик" в этом контексте оказывается пародией на вагнеровский Gesamtkunstwerk, поскольку в нем тоже присутствуют все виды искусств (музыка, драматургия, поэзия, пластика, и декоративная живопись). Наши предположения подкрепляют следующие строки: 

Вдруг паяц перегнулся за рампу 

И кричит: "Помогите! 

Истекаю я клюквенным соком! 

Забинтован тряпицей! 

На голове моей - картонный шлем! 

А в руке - деревянный меч!"(1905г. - II; 67, курсив мой - А.Б.) 

Этот отрывок прочитывается как пародия на смерть вагнеровского Тристана, сорвавшего повязку с раны и истекшего кровью. Куклой из балаганчика представлена в стихотворении и Прекрасная Дама - королева, шлейф которой "носит, мечами звеня, вздыхающих рыцарей свита". 

После этого тотального отрицания образ рыцаря неожиданно возрождается и наполняется новым смыслом. В 1906 году в стихотворениях намечается новое продолжение мифа о рыцаре, который вновь облачается в латы, выковывает "меч духу" и отправляется в поход, чтобы принести "огненную весну" на "острие копья". Он должен одержать победу, но при этом погибнуть (см. II; 108, 115). 

Но с ним случается другое. Его сбивает с пути, закручивает колдовская земная страсть, изображенная в стихах как вихрь метели, из которого возникает демонический образ “Снежной Маски”, пленяющей героя и уносящей его на крыльях вьюги в бескрайние звездные просторы зимней ночи. Вьюжный холод символизирует неземную, стихийную природу героини. В ее плену, завораживающем и опьяняющем, рвутся все связи человека с жизнью. При этом в цикле “Снежная маска” лирический герой также мифологизируется и стабильно изображается рыцарем с уже знакомыми нам атрибутами. 

Взор твой ясный к выси звездной 

Обрати. 

И в руке твой меч железный 

Опусти. ... 

... Вихри снежные над бездной 

Закрути. (II; 220) 

Рыцарь обессиливается стихийной девой. Меч - символ долга и верности идеалам - опускается в его руке или вообще исчезает ("Меч мой железный /Утонул в серебряной вьюге... /Где меч мой? Где меч мой!.. (II; 238) 

В цикле "Маски" образ рыцаря становится "темным" и призрачным, как тень, теряя прежнюю идентичность самому себе. Попав в плен к маскам ("злая", "звездная" маска - дальнейшая трансформация "снежной девы"), он начинает прислуживать им, играя унизительную для его рыцарского достоинства роль: "...Темный рыцарь вкруг девицы /Заплетает вязь", "... Темный рыцарь - только мнится...", "... Снится маске, снится рыцарь... /- Темный рыцарь, улыбнись... / Он рассказывает сказки, опершись на меч" (II; 237). 

"Рыцарь с темными цепями на стальных руках" оказывается среди "теней на стене", и над ним маски потешаются, как над ненастоящим, призрачным: 

"Ах, к походке вашей, рыцарь, 

Шел бы длинный меч! 

Под забралом вашим, рыцарь, 

Нежный взор желанных встреч! 

Ах, петуший гребень, рыцарь, 

Ваш украсил шлем! 

Ах, скажите, милый рыцарь, 

Вы пришли зачем? (II; 242) 

Однако такое состояние не может продолжаться долго, плен страсти не вечен, и в сердце героя рождается ответное противодействие. В его разговоре с мистической девой появляются новые интонации: "Не будь и ты со мною строгой /И маской не дразни меня, /И в темной памяти не трогай /Иного - страшного огня"(II; 245). 

Здесь надо сразу отметить, что разные стихотворения дают противоположные варианты символической борьбы рыцаря с героиней, строя каждое свой миф. В одних стихотворениях предрешена гибель героя. Рыцарь сгорает на костре страсти: 

В снежной маске, рыцарь милый, 

В снежной маске ты гори! 

Я ль не пела, не любила, 

Поцелуев не дарила 

От зари и до зари?... 

... Так гори, и яр и светел, 

Я же - легкою рукой 

Размету твой легкий пепел 

По равнине снеговой. (II; 252) 

В стихотворении же "Снежная дева" страсть перерастает в единоборство, любовь-вражду со Снежной Девой, и рыцарь снова предстает перед нами во всеоружии, "как вождь враждебной рати, всегда закованный в броню." На его "стальной кольчуге" - "строгий крест", и он побеждает, высвобождаясь из плена и отстаивая свои идеалы: 

... Она дарит мне перстень вьюги 

За то, что плащ мой полон звезд, 

За то, что я в стальной кольчуге, 

И на кольчуге - строгий крест. 

Она глядит мне прямо в очи, 

Хваля неробкого врага. 

С полей ее холодной ночи 

В мой дух врываются снега... (II; 268) 

Прежнее соединение теперь становится невозможным: "Но сердце Снежной Девы немо /И никогда не примет меч." 

В другом стихотворении того же времени Снежная Дева приобретает черты вагнеровской валькирии, которая вступает с героем в таинственный союз, возносящий его до богов в сверхчеловеческой страсти, и затем губит его в силу невозможности для человеческой природы выдержать этот роковой опыт. Вагнеровские мотивы вновь воскресают в сознании Блока, вместе с мотивами заколдованного плена и смерти за причастность к тайнам божественной любви. Теперь герой оказывается в роли Зигмунда, который должен умереть в неравном поединке с богами. 

За холмом отзвенели упругие латы, 

И копье потерялось во мгле. 

Не сияет и шлем - золотой и пернатый - 

Все, что было со мной на земле. 

Но волшебная подруга героя - Валькирия - мстит за его смерть и уносит в Валгаллу для вечного соединения в пламенной любви: 

Воротясь, ты направишь копье полуночи 

Солнцебогу веселому в грудь. 

Я увижу в змеиных кудрях твои очи, 

Я услышу твой голос: "Забудь". 

И потом, на холмы посылая туманы, 

Ты - Валькирия, Дева, Змея, 

Будешь страстью лечить мои знойные раны 

Под неверным мерцаньем копья! (II; 260) 3 

Затем, в 1910 г., уже в третьем томе стихов, у Блока появляется еще одно стихотворение на вагнеровский сюжет: "Идут часы, и дни, и годы...", которое при соотнесении с образным рядом "Снежной маски" и при учете нового обращения Блока вагнеровским мотивам прочитывается как воспоминание о пережитой страсти героем, изведавшим теперь нечто более ужасное - хаос окружающего "страшного мира". В свете этого нового опыта прошедшая страсть представляется теперь тяжелым, странным сном, лишь на время способным отсрочить познание страшной реальности: 

"Идут часы, и дни, и годы. 

Хочу стряхнуть какой-то сон, 

Взглянуть в лицо людей, природы, 

Рассеять сумраки времен... 

... Вот меч. Он - был. Но он - не нужен. 

Кто обессилил руку мне? - 

Я помню: мелкий ряд жемчужин 

Однажды ночью, при луне, 

Больная, жалобная стужа, 

И моря снеговая гладь... 

Из-под ресниц сверкнувший ужас - 

Старинный ужас (дай понять)..." (III; 29) 

В "больной, жалобной стуже" с трудом узнаются прежние всесильные вихри метели. Только "из-под ресниц сверкнувший ужас" напоминает нам о прежнем образе героини, распавшемся теперь на разрозненные осколки: "мелкий ряд жемчужин", "тень чья-то глянет силуэтом", "слова? - Их не было..." Сохранилось в воспоминании лишь состояние бессилия: 

... Меч выпал. Дрогнула рука... 

И перевязан шелком душным 

(Чтоб кровь не шла из черных жил), 

Я был веселым и послушным, 

Обезоруженный - служил. 

Пробуждение из этого сна равняется смерти: 

Но час настал. Припоминая, 

Я вспомнил: нет, я не слуга. 

Так падай, перевязь цветная! 

Хлынь, кровь, и обагри снега! (III; 30) 

С третьим томом стихов в поэзию Блока вновь прочно входит тема смерти. У героя появляются мертвые рыцари-двойники: 

... И той же тропою, 

С мечом на плече, 

Идет он за мною 

В туманном плаще... 

Тоскуя смертельно, 

Помочь не могу. 

Он розы бесцельно 

Затопчет в снегу. (III; 171) 

Блок начинает ощущать себя в страшном, катастрофическом мире ХХ века. XIX век отрицается поэтом как "железный", непоэтический и жестокий, век "матерьялистских малых дел", "бескровных душ и слабых тел" - век наступления цивилизации на культуру. "ХХ век - еще бездомней, еще страшнее жизни мгла". Поэтому он вызывает в сознании Блока миф о конце мира, и потому, как это ни парадоксольно, в противовес бездушному XIX веку он вновь поэтизируется и мифологизируется, приобретая явственные апокалиптические черты: "Еще чернее и огромней /Тень люциферова крыла. /Пожары дымные заката /(Пророчества о нашем дне), /Кометы грозной и хвостатой /Ужасный призрак в вышине..."(III; 305). Демонизируются даже машины, "кующие гибель день и ночь". Зловеще мистическим кажется и разгул вырвавшихся из-под власти разума губительных стихийных сил в душе людей: "И черная, земная кровь /Сулит нам, раздувая вены, /Все разрушая рубежи, /Неслыханные перемены, /Невиданные мятежи" (там же). Надвигающаяся война уподобляется "нависшему над Европой дракону," который "разинув пасть, томится жаждой." Чтобы победить его, нужен рыцарь, подобный Тристану или Зигфриду. В мифологическом прологе к поэме "Возмездие" опять появляется образ Вагнера - Зигфрид, кующий волшебный меч. Он должен совершить подвиг - поразить дракона и спасти мир: 

Так Зигфрид правит меч над горном: 

То в красный уголь обратит, 

То бвстро в воду погрузит... 

Удар - он блещет, Нотунг верный, 

И Миме, карлик лицемерный, 

В смятеньи падает у ног! (III; 301) 

С Зигфридом сравнивает Блок Поэта - творца, от лица которого написан пролог к "Возмездию". Он должен сохранить бесстрашие перед миром, измерить его весь "бесстрастной" мерой и сотворить из его хаоса красоту. Но для этого подвига нужен герой прежних, рыцарских времен - Зигфрид: 

Кто меч скует? - Не знавший страха. 

А я беспомощен и слаб... 

... Герой уж не разит свободно, - 

Его рука - в руке народной... (III; 302) 

Иначе говоря, времена истинных рыцарей прошли, поэт уже не может спасти мир, но может лишь постичь и объяснить его особой силой художественного прозренья. Здесь опять мы видим несходство во взглядах между Блоком и Вагнером при их исходе из одной и той же мифологической схемы: герой перед лицом конца света пытается противопостоять гибели всех жизненных ценностей. Если Вагнер верит, что гениальный художник может силой своего искусства единолично спасти мир, то в понимании Блока время и роль художника в мире изменились. Теперь сила - только "в руке народной." Меч рыцаря поэт готов сменить на молот рабочего ("дроби, мой гневный ямб, каменья!"). 

Миф о конце мира соприкасается в сознании как Вагнера, так и Блока с мифом о начале мира. Поэтому в творчестве Вагнера и появилась древняя немецкая мифология. У Блока же образ мирового пожара, охватившего в ХХ веке Европу соотносится со степными пожарами на Руси времен татарских нашествий: "Над нашим станом, как встарь, повита даль туманом, и пахнет гарью. Там - пожар" - возглашает он в "Возмездии". Древние пожары татарского времени осознаются Блоком как архетип русской истории, навечно укоренившийся в прапамяти русской души. 

И здесь интересно проследить, как переосмысляется Блокам реальная ситуация Куликовской битвы и ставится в вагнеровский контекст - контекст "Гибели богов". В обоих случаях речь идет об апокалиптическом видении последней, решающей, страшной битвы, в которой герою суждено погибнуть, но перед смертью совершить великий подвиг, к которому он предназначен судьбой. 

И у Блока, и у Вагнера происходит мифологизация прошлого их страны. При воссоздании средневекового мышления мифологизируется также природа вокруг героев. Особую роль при этом и у Блока и у Вагнера играет мифологема реки - истока жизни страны, ее родового божества. Не случайно "На поле Куликовом" начинается с символического пейзажа Руси, главной составляющей которого является образ реки ("Река раскинулась. Течет, грустит лениво /И моет берега" - III; 249). Место вагнеровского Рейна у Блока берет на себя Дон, и отчасти Непрядва ("А Непрядва убралась туманом, что княжна фатой" - III; 251). Столь женственные черты образа реки вызывают в памяти вагнеровских дочерей Рейна. 

Очень близко Вагнеру понимание жизни как "вечного боя" у Блока ("И вечный бой - покой нам только снится /Сквозь кровь и пыль." - III; 249) Вспомним, что как раз в это время О. Шпенглер писал о неудержимой и неостановимой экспансии в бесконечность как о сущностной черте западного фаустовского духа. 

Герой предстает перед нами как древнерусский воин, однако у Блока он именно здесь, более чем где бы то ни было, наделен типическими чертами вагнеровского рыцаря. Сохраняются его прежние рыцарские атрибуты (меч, кольчуга, доспех) с тем же смысловым наполнением. Описание последней ночи перед сражением создает ощущение невероятного трагического напряжения, которое герой испытывает перед подвигом и смертью, а описание суровой и мрачной природы ("перед Доном темным и зловещим, средь ночных полей...") удивительно родственна мрачной атмосфере "Кольца Нибелунгов" Вагнера. Мы ощущаем в герое теперь силу на подвиг ("Доспех тяжел, как перед боем. Теперь твой час настал. - Молись!" - III; 253). 

Герой предчувствует трагический исход сражения ("Светлый стяг над нашими полками /Не взыграет больше никогда" - III; 250, "я вижу над Русью далече /Широкий и тихий пожар" - III; 252). Важно отметить, что эпиграф к третьей части цикла "И мглою бед неотразимых /Грядущий день заволокло" – Блок взял из стихотворения В.Соловьева «Дракон (Зигфриду)», что опять-таки доказывает о постоянном присутствии в его сознании апокалиптических видений «Кольца Нибелунгов» Вагнера. Таким образом, Блок пренебрегает реальным историческим смыслом Куликовской битвы, осмысляя ее как последнюю битву мировой истории. 

При этом блоковского героя сопровождает и вдохновляет на битву таинственный, до конца не объясненный в стихах женский образ. То он предстает перед нами как олицетворенная Русь, с которой герой чувствует особенную связь, подобно Гоголю в "Мертвых душах": "О Русь моя! Жена моя! До боли /Нам ясен долгий путь!"; то он именуется "светлой женой", то начинает напоминать Богородицу ("Был в щите Твой лик нерукотворный /Светел навсегда" - III; 251). Но нам важно одно: что этот образ одновременно является и божеством, покровительствующим и защищающим героя, и его возлюбленной ("И с туманом над Непрядвой спящей, /Прямо на меня/ Ты сошла, в одежде свет струящей, /Не спугнув коня. /Серебром волны блеснула другу /На стальном мече, / Освежила пыльную кольчугу /На моем плече"- III; 251). Аналогом такому образу может служить только валькирия Брунгильда. 

Последним проявлением темы рыцаря в творчестве Блока стала его символистская драма "Роза и крест". Философский смысл этой драмы сконцентрирован в песне рыцаря Гаэтана, которую одновременно можно считать наиболее полным выражением идеи рыцарства в поздней лирике Блока. В ней рыцарь предстает перед нами один на один со стихией - океаном, который зовет его вдаль, в "путь роковой и бесцельный", который представляет собой фактически вечный поединок с судьбой. 

Всюду беда и утраты. 

Что тебя ждет впереди? 

Ставь же свой парус косматый, 

Меть свои крепкие латы 

Знаком креста на груди. (IV; 232-233) 

Цель пути - обретение в страдании и лишениях судьбы единственно возможное счастье ("сердцу закон непреложный - радость-страданье одно"). Характерно, что в песне уже ничего не говорится о служении рыцаря идеалу вечной женственности - Прекрасной Даме. Сам главный герой - рыцарь Бертран - имеет свою возлюбленную госпожу, но она оказывается в конечном итоге обыкновенной земной женщиной, недостойной тех подвигов, которые совершает во имя ее и по ее приказанию Бертран. Смысл рыцарского призвания далеко выходит за рамки поклонения Даме или вообще какому-нибудь определенному идеалу. Он - в вечном странствии, в единении со стихией (в песне фигурирующей как океан) и вечном поединке с судьбой - "паркой" ("Парка упрямая в очи /Смотрит и судьбы прядет"). Идеал изображен в песне только как сон о "блаженном бреге", или "роковая мечта" ("Смотрит чертой огневою /Рыцарю в очи закат, /Да над мечтой роковою /Звездные ночи горят" - IV; 232-233), то есть весма расплывчато и неопредленно. 

То есть длинный ряд трансформаций образа рыцаря в творчестве Блока, сильно обобщая, можно свести к его эволюции от пушкинского "рыцаря-монаха" к "рыцарю-герою" в вагнеровском понимании, учитывая все сложные перипетии этого мифопоэтического сюжета, часть из которых мы попытались описать в нашей статье. 

Список литературы

1. Это влияние было подробно исследовано в монорафиях А. Гозенпуда Рихард Вагнер и русская культура. Л., 1990 и R. Bartlett Wagner and Russia. Cambridge, 1995. 

2 Все ссылки не произведения Блока даются по полн. собр. соч. в 8 т. М.-Л., 1960-1963г., с указанием сперва номера тома, затем страницы. 

3Последняя строфа стихотворения дается мной в ранней редакции.