Образ царя в средневековой Руси

Образ царя в средневековой Руси

Усачев А. С.

В последнее десятилетие отечественная историческая наука претерпела ряд существенных изменений, которые позволяют говорить об усилении тенденций к глубинной трансформации российской историографии. В 1990-е годы историческое знание в России утрачивает ряд присущих советской традиции черт - значительной степени идеологизации гуманитарного знания, примата материалистического миропонимания в историческом исследовании, господствующее положение формационного подхода и т. д. Данные изменения нередко трактуются как кризис советской  историографии, познавательный потенциал которой и ее научный статус скептики склонны ставить под сомнение. Это в свою очередь ставит проблему изучения познавательных возможностей традиции, господствующей в отечественной исторической науке большей части XX в., - советской.

Решение поставленной проблемы может быть достигнуто посредством изучения освещения в советской историографии исторической темы, которая также рассматривалась в предшествующей ей традиции - дореволюционной и последующей - современной. Среди подобных тем можно выделить проблему восприятия фигуры носителя верховной власти в средневековой Руси, изучением которой отмечены основные традиции отечественной исторической науки.

Транслируемое  В. Н. Татищевым,  М. М. Щербатовым и особенно  Н. М. Карамзиным представление о монархическом государстве как о «палладиуме» русской истории, уходящее своими истоками еще к эпистолярному наследию Грозного, в модернизированном виде прошло через всю российскую историографию XIX в. Особое звучание тезис о неизбежности развития России по пути укрепления монархической государственности получил в работах представителей историко-юридической школы, прежде всего ее старшего поколения -  К. Д. Кавелина,  С. М. Соловьева и  Б. Н. Чичерина. Это обуславливалось усвоением отечественной историографией представления о неизбежности прогресса сначала в гегельянской, а затем позитивистской трактовке, помещенного в социально-политическую плоскость.

На этой основе и велось изучение фигуры носителя верховной власти на средневековой Руси. Царь, как правило, рассматривался в системе его взаимоотношений с боярством, которое изображалось скорее как окружение монарха, нежели как особая социальная группа. При этом подчеркивался прогрессивный характер самодержавных устремлений московских государей (особенно Ивана III, Василия III и  Ивана IV), направленных против осколка родового быта - косного боярства (особенно в трудах представителей старшего поколения историко-юридической школы). Впрочем, борьба с боярством нередко представлялась и как борьба против лиц, а не против порядка, что было закономерно в русле представления о боярстве как об окружении государя.

В советской исторической науке в трактовке роли царя в средневековой Руси произошли существенные изменения. Достигнуто это было прежде всего посредством помещения изучения в иной контекст - социально-экономический. Смещение акцентов, в числе причин которого были и соображения идеологического порядка, значительно трансформировало проблемное поле отечественной медиевистики, поставив ранее не поднимаемые или слабо освещаемые в историографии вопросы. Самое пристальное внимание стало уделяться связи между социально-экономическими интересами представителей определенных социальных групп и их деятельностью. Более того, эта связь была возведена в абсолют, превратившись в единственно возможную мотивацию деятельности средневекового человека. Как же это выглядело в конкретных исторических исследованиях?

Представление об оппозиционной сущности взаимоотношений государя и боярства, привлекательное для понимания истории в русле борьбы противоположностей, было позаимствовано советской историографией, которая, однако, наполнила его новым содержанием.  Царь на Руси теперь стал рассматриваться не как самоценная фигура, отражающая лишь собственные интересы, а прежде всего как защитник интересов определенных социальных групп. Понятно, что при этом внеклассовая теория самодержавия, разрабатываемая дореволюционной историографией, стала объектом самой резкой критики.

Огромную роль для изучения царя в средневековой Руси сыграло обусловленное в значительной мере политическими причинами усвоение теории пяти формаций, каждая из которых обладала четко очерченным набором экономических, социально-политических и культурных характеристик. Помещение отечественного историографического полотна в пятичленную периодизацию мировой истории, предпринятое в 20-30-е годы, сообщило данной традиции в восприятии царской власти на Руси дополнительный колорит. Так, периоду позднего феодализма, в который был помещен интересующий нас XVI в., в марксистском прочтении мировой истории должна была соответствовать особая форма верховной власти - абсолютизм. Как отмечал В. В. Мавродин, «образование сильного государства в условиях того времени возможно было лишь как создание государства со складывающейся самодержавной властью во главе». Понятно, что все факторы, способные, как казалось, затормозить и поколебать торжество абсолютной монархии в России, были помещены в разряд реакционных. Неудивительно поэтому, что верхний этаж московской аристократии, обретшей классовые черты, в отличие от дореволюционной трактовки ее как окружения монарха, был помещен в ряд тормозящих поступательное развитие факторов. Так, для историографии 1940 - начала 50-х г. характерно следующее определение боярства: «Бояре-княжата в своих вотчинах чувствовали еще себя по-прежнему удельными князьями, неограниченными владыками.  Воротынские,  Одоевские,  Шуйские и др. были в своих уделах и велия отчины под собой имели. В вотчинах бояр-княжат жила многочисленная дворня, слуги, стояли укрепленные острожки, собирались целые рати. Носители традиций феодальной раздробленности - бояре-княжата препятствовали усилению самодержавной власти и централизации государства».

В русле данной традиции следует признать классическим определение одного из крупнейших бояр эпохи: «Князю  Ивану Федоровичу Мстиславскому, кроме Юхотской волости, принадлежало на юге два укрепленных города: Городенск на реке Веневе и Епифань с уездами. Это было целое небольшое государство. В одном Веневском стане Веневского уезда у Мстиславского было 524 крестьянских двора, около 10 тыс. гектаров пашни, не считая леса и сенокосов и деревень в других станах. В Епифанском уезде ему принадлежало более 30 тыс. гектаров пашни; в стрелецкой и казачьей слободах в городе Епифани было около 1000 дворов, в которых жили казаки и стрельцы, состоявшие на жаловании у князя Мстиславского. В двух своих городах он содержал на свой счет сильный гарнизон в несколько сот стрельцов и казаков; значительное число его людей служило ему с земли, т. е. за поместья. На него была возложена оборона южных границ».

Понятно, что подобный подход к изучению роли знати в процессе складывания централизованного государства наложил свой отпечаток на рассматриваемую познавательную конструкцию, основы которой советская историографическая традиция во многом унаследовала от предшествующей. Обрисовывая почти трагическую участь московских князей в окружении непокорных и заносчивых бояр, представители рассматриваемой историографической традиции обращали внимание на необходимость самого энергичного противодействия сложившемуся (согласно представителям советской историографии) положению вещей.

Особое влияние на складывание данной историографической традиции оказало мнение  И. В. Сталина о терроре, проводимом  Иваном Грозным: «Царь Иван был великий и мудрый правитель  Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семей уничтожил бы, то вообще не было бы  Смутного времени». Определение «Ивана Грозного как прогрессивной силы своего времени и опричнины как его целесообразного инструмента», данное столь авторитетной (и не только в историографических кругах) фигурой во многом предопределило характер традиции изучения царской власти на средневековой Руси в советской исторической науке. 

Одна из первых в советской историографии характеристик московских великих князей принадлежит Р. Ю. Випперу. Так, определяя  Ивана III, заложившего основы Московского государства XVI в., как истинно великого правителя, автор помещает в один ряд с ним (по крайней мере, по широте замыслов и стремлений) его знаменитого внука. Грозный под пером В. Ю. Виппера обретает очертания вполне достойного продолжателя дела московских князей, которому, правда, не всегда везло:

 «Его вина и несчастье состояло в том, что, поставивши громадную цель превращения полуазиатской Москвы в европейскую державу, он не мог вовремя остановиться перед все возрастающим врагом, что он растратил и бросил в бездну истребления одну из величайших империй мировой истории. Опять-таки оправданием или объяснением этой невольной трагедии может служить его личная судьба: так же, как он быстро исчерпал средства своей державы, он вымотал и свой могучий организм, истратил свои таланты, свою нервную энергию».

Неудачам Грозного в немалой степени способствовало и то, что «в Московском государстве высшие слои военно-служилого класса, соблазняемые примером соседей, были не прочь составить оппозицию монархии и ограничить ее в свою пользу». Ставя в центр рассмотрения внешнеполитические аспекты московской политики, внутриполитические мероприятия Грозного автор склонен объяснять стремлением к удовлетворению прежде всего оборонных нужд страны - «власть организует все силы общества для войны ». Неудивительно поэтому, что и опричнина, рассматриваемая как прямое продолжение реформы 1550 г., трактуется как способ мобилизации служилого сословия в условиях напряженной внешнеполитической ситуации.

Столь же апологитична оценка монарха и в работах И. И. Полосина. Рисуемый автором образ мудрого и дальновидного правителя подкреплялся представлением о принципиальном тождестве путей внутренней политики, направленной на укрепление личной власти самодержца, на Руси XVI в. и в ряде стран Европы (Польше ). Не разделяя в классовом отношении земщину и опричнину (это будет сделано позднее),  И. И. Полосин определяет государство Ивана Грозного как дворянскую монархию, центром которой была опричнина. Иными словами, автор рассматривает внутриполитические мероприятия  Ивана IV как попытку отстранения феодальной знати от управления страной путем непосредственного вмешательства в дела управления посредством наделения государева двора более широкими властными полномочиями.

Во многом эталонной для рассматриваемого периода развития исторической науки представляется характеристика, данная Ивану IV С. В. Бахрушиным: «Страстный и увлекающийся, Иван Грозный упорно шел к намеченной цели: ломая на своем пути все преграды, беспощадно расправляясь со всеми противодействовавшими ему, он создал политическую силу, которая позволила русскому народу преодолеть грозившую ему извне опасность и выйти на широкое историческое поприще». Можно с полным основанием сказать, что в отечественной историографии 1940 - начала 50-х г. «Иван Грозный вырастает в величественную и мощную фигуру одного из крупнейших государственных деятелей русского прошлого».

Данная трактовка мероприятий Грозного (прежде всего опричнины) несмотря на свою тенденциозность, обусловленную как научными, так и политическими причинами, представляла значительную новизну по сравнению с трактовкой политики Грозного в дореволюционной историографии.

Как в значительной мере справедливо отмечал  В. И. Пономарев, в исторической науке XIX в. «опричнина рассматривается только как фактор укрепления московского самодержавия и государственной централизации», в силу того что «в концепциях старых (дореволюционных - А. У.) историков она чаще всего играет служебную роль». В советской же исторической науке была предпринята попытка рассмотреть опричнину в более широкой ретроспективе - в контексте общеевропейских процессов централизации с учетом национальной специфики России. Поэтому и выделялся цельный «опричный» период правительственной политики Московских государей т. е. в работах 1940 - начала 1950-х г. опричнина и централизации в значительной мере приобрели черты тождества. При этом фигура творца этой политики - московского государя - приобретала прогрессивные черты.

Изменение в восприятии великокняжеской власти и ее носителей (и Грозного прежде всего) было вызвано, как это часто бывало в XX в., изменением политической конъюнктуры. В историографии начинают дублироваться некоторые из политических шагов новых лидеров страны. Так, почти сразу же после известного доклада руководителя партии и страны на XX съезде  КПСС в  Институте Истории  С. М. Дубровским делается доклад «О культе личности в некоторых работах по истории (об оценке Ивана IV и других)», в котором подвергается самой резкой критике личность первого русского царя. Несмотря на ряд критических замечаний, высказанных в адрес доклада (И. И. Смирновым и др.), изменения политической ситуации существенным образом трансформировали историографическую традицию восприятия царской власти и боярства. Так, стали подвергаться критике исследователи, переоценившие роль личных качеств Ивана Грозного в проводимой им политике, и начинает подниматься проблема более основательного изучения роли конкретных социальных групп в эпоху русского средневековья (например, роль народных масс в свержении ордынского ига).

В центр изучения советской исторической науки помещается период образования и развития арены действия объективных закономерностей, избавленной от действия субъективного (в т. ч. и человеческого) фактора - Русское централизованное государство, созданное в результате «длительного процесса усложнения политической структуры, вызванного сдвигами в хозяйстве страны, в ее общественном строе, характере и размахе классовой борьбы». С факторов субъективных (в т. ч. личных особенностей московских князей и лиц из их окружения) центр исследований смещается на изучение действия исторических закономерностей, продуктом действия которых, согласно  Л. В. Черепнину, автору крупнейшего труда в данной области, и явилось Русское централизованное государство.

Подобное смещение акцентов оказало стимулирующее воздействие на историографию. Как следствие этого в отечественной медиевистике появилось множество работ детально рассматривающих ранее слабо изученные стороны политической истории.

Самому пристальному изучению подвергся важнейший элемент московской политической системы - боярство. К его исследованию подошли с самых различных сторон. Так, появляются работы, рассматривающие материальную базу московской аристократии. Среди этих работ следует выделить прежде всего «Исследования »  С. Б. Веселовского. Кроме того, самому внимательному рассмотрению начинают подвергаться генеалогические основы московской аристократии. Так, появляется цикл работ М. Е. Бычковой,  А. А. Зимина,  В. Б. Кобрина и др., рассматривающих основные боярские роды средневековой Руси и московскую знать в целом.

Стремлению проследить фискальную и иммунитетную политику великокняжеской власти историография обязана появлению целого цикла работ  С. М. Каштанова, на основе богатейшего актового материала рассмотревшего социально-экономические основания политических реалий XIV - XVI в.

Исследования 1950 - 70-х г. показали всю сложность и неоднозначность протекавших в позднее средневековье политических процессов. Так, изучение финансовой политики великокняжеской власти в XV - XVI в., предпринятое С. М. Каштановым на основании актовых источников, свидетельствует о неоднозначности шагов правительства в проведении политики, направленной на отмену тарханов крупным землевладельцам. Согласно точке зрения автора, данная политика носила волнообразный характер, который определял амплитуду колебаний тарханной политики государства в данный период. Периоды резкого ограничения привилегий крупных землевладельцев - правление  Василия III, реформы Избранной рады и др. - чередовались с постепенным возвращением и даже расширением прав крупных земельных собственников (особенно церкви) - период боярского правления в малолетство Грозного и (!) опричнина, которая, следовательно, не носила характер всеобъемлющей борьбы против держателей крупной земельной собственности.

В ходе исследований 1970 - 80-х г. периоды наибольшей активизации боярского своеволия - малолетства Грозного и периода после его смерти - обрели очертания внутрибоярской по преимуществу борьбы за власть, ведшейся не с монархом, а фактически в его отсутствие (малолетство либо слабоумие).

Понятно, что взаимоотношения боярства и царя развивались не только в политической сфере. Существенным дополнением этих отношений, их иллюстрацией, были взгляды, высказываемые в общественной мысли конца XV - XVI в. Неудивительно поэтому, что отечественная медиевистика 1940 - 70-х г. отмечена появлением многочисленных работ, освещающих развитие русской средневековой общественной мысли. Господствующим представлением, которое в значительной мере определяло изучения власти царя в средневековой Руси, в работах, принадлежащих к данной историографической традиции, был тезис о социальной обусловленности государства и его институтов (и царской власти прежде всего), в один ряд с которыми фактически помещалась и церковь в силу политизированности ряда ее шагов. Понятно, что в русле данной логики и велись изыскания по интересующему нас предмету. Работы представителей рассматриваемой традиции в отечественной историографии по преимуществу носили источниковедческий характер. Это в значительной мере определялось доминирующим представлением о царской власти как об инструменте социального господства определенных общественных групп. Поэтому выяснение автора, его биографии, социального статуса и политических предпочтений, обстоятельств написания сочинений, раскрывающих воззрения современников на власть московского государя, его взаимоотношения со знатью стало приоритетной задачей в конструкции образа царской власти в средневековой Руси. 

Данный подход к изучению идеальной модели поведения русского царя привел к разработке огромного проблемного поля вокруг взаимоотношений царя и боярства. Понятно, что изучение велось путем отнесения воззрений, которые, как полагали исследователи, были характерны для идеологов крепнущей царской власти и представителей феодальной знати. Представление о прогрессивности на данной этапе развития борьбы самодержавной власти с реакционным, как представлялось, боярством также оказывало существенное влияние на трактовку данных проблем. 

Поэтому изучение представлений о царской власти современников естественным образом шло сквозь призму противостояния воззрений, приписываемых боярству, «которое цеплялось за старые удельные привилегии и в усилении самодержавной власти видело прямую угрозу своим классовым интересам», и «идеологов молодого, рвавшегося в бой, уверенного в своих силах самодержавия». Возможность столь искусственного деления почти всех представителей русской общественной мысли конца XV - XVI в. на мыслителей выражавших «прогрессивные» и «реакционные» взгляды, уже в рамках данной историографической традиции вызывала споры. Так, долгое время считавшиеся выразителями интересов боярства Берсень-Беклимещев,  Максим Грек,  А. М. Курбский в более поздних работах обрели очертания сторонников политики централизации, пусть и не столь категоричных, как И.С. Пересветов или  Иван Грозный. Это во многом объяснялось трансформацией представления о самодержавии как о единственно прогрессивной форме политического развития средневековой Руси в сформулированный в историографии 1960 - 70-х г. тезис о возможности двухвариантного пути эволюции Русского государства по пути как самодержавной, так и сословно представительской монархии. Таким образом, сама возможность классификации русских публицистов в русле носящей оппозиционный характер схемы «царь и бояре» была поставлена под сомнение, что вело к необходимости поиска новой системы, способной вместить в себя рассматриваемый материал. 

Детальное изучение московской знати приводит ряд авторов к заключению об экзистенциальной значимости для нее процессов централизации страны в XIV - XVI в. Изучая хитросплетения политических интриг  Большой феодальной войны, С. Б. Веселовский отмечал, что «были какие-то силы, которые помимо московских великих князей работали в пользу объединения Руси и относились враждебно к уделам и к удельным князьям. Одной из таких сил было боярство, верхний слой землевладельческого класса». Под пером автора московское боярство, его «обычаи и наследственность службы» обретают очертания той силы, которая позволила «московским великим князьям в XV в. ликвидировать феодальную раздробленность Руси и построить крепко сплоченное мощное государство».

Логическим развитием работ С. Б. Веселовского в области изучения русской средневековой аристократии стали труды  В.Б. Кобрина, который, в 50-е годы придерживаясь традиционного мнения о московском боярстве как о реакционной силе, под влиянием привлеченного им богатого материала изменил свою точку зрения. Рассмотрев почти весь русский средневековый актовый материал (около 4 тыс. актов), Кобрин приходит к заключению об отсутствии непреодолимых противоречий между великокняжеской властью и московской знатью, в т. ч. и титулованной, земельным правам которой он посвятил специальную работу.

В своей основной работе, посвященной изучению властных и собственнических отношений в средневековой Руси, автор приходит к выводу о заинтересованности московского боярства в целом в политике централизации и о фактическом слиянии поместного и вотчинного землевладения. Предположение о размывании грани между вотчинным хозяйством, традиционно связываемым с реакционным, как представлялось, боярством, и поместьем, олицетворявшим прогрессивное (для своего времени, разумеется) дворянство, вело к утрате веры в объяснительную способность тезиса об извечном антагонизме боярства и дворянства. Более того, В. Б. Кобрин рисует почти идиллическую картину взаимной заинтересованности боярства и дворянства в укреплении государственной централизации и политики, направленной на расширении поместного землевладения, которая была способна обеспечить землей младших отпрысков боярских родов.

Таким образом, специальные исторические труды, посвященные, как правило, частным сюжетам, - составу  Государева двора,  Боярской думы,  Опричнины или всей московской аристократии в целом ( С. Б. Веселовского,  А. А. Зимина,  В. Б. Кобрина и др.), социальной направленности иммунитетной политики великокняжеской власти ( С. М. Каштанова) и опричного террора (С. Б. Веселовского,  А. А. Зимина, Р. Г. Скрынникова, Д. А. Альшица и др.), биографиям представителей общественной мысли (А. А. Зимина,  Н. М. Золотухиной,  Н. А. Казаковой,  Я. С. Лурье, А. И. Клибанова и др.) и т. д. в корне меняли общую картину - характеризующая данную традицию система взаимоотношений царя и боярства стала во многом утрачивать свой резко оппозиционный характер, на котором во многом и были построены основные работы 1940 - 50-х гг.

Размывание антагонизма государя и знати - как в политической, так и в идейной сферах, характерное для последних десятилетий советской медиевистики, вело к смене отношения к репрессивной политике  Ивана IV, поскольку в русле логики рассмотренных выше работ его многочисленные расправы со знатью начинали терять смысл. Так, постепенно нарастал критический подход к политике  Ивана Грозного и прежде всего к опричнине. Если в работах 60 - 70-х годов упреки в адрес Грозного бросаются в основном по отношению к жесткости проводимых им мер, в необходимости которых историки еще не сомневались, то к 1980-м г. ситуация претерпела значительные изменения. В историографии начинает приобретать все возрастающее значение традиция, в советской историографии ведущая свое начало от С.Б. Веселовского, отказывающая в рациональном обосновании опричному террору. Так, утрата представлением об извечности антагонизма боярства и самодержавной власти его былой привлекательности поставила вопрос о целесообразности террора в ситуации отсутствия, как казалось ряду историков, серьезных противников политики централизации на Руси. Это естественным образом превращало многочисленные казни Ивана Грозного в лишенные всякого политического смысла кровопролития, что ставило под сомнение целесообразность всей проводимой им (по крайней мере, в период после отстранения деятелей  Избранной Рады от власти) политики. 

Появляются исследования, склонные к признанию успехов первых лет правления Грозного прежде всего заслугами представителей Избранной рады, к которой в целом благожелательно была настроена и советская историография предшествующих десятилетий. Так, признание заслуг Рады в качестве единственного (или, по крайней мере, основного) источника успехов Русского государства 1550-х гг. во многом дискредитировала Ивана Грозного как политика, способного эффективно решать стоящие перед страной проблемы. Удручающий конец его царствования, характеризуемый как ослабление страны в ходе безнадежной  Ливонской войны и опричного террора, дал дополнительные аргументы в адрес критиков политики Грозного, которая начинает восприниматься как череда бессмысленных казней полубезумного монарха. Так, печальный итог царствования Ивана IV позволяет охарактеризовать первого русского царя как «жестокого, мятущегося правителя, не желающего считаться с реальными возможностями страны, подорванной ордынским игом». Насколько реальна была опасность интерпретации царствования Ивана IV в качестве вереницы злодейств укрепляющего личную власть монарха, показывает появление многочисленных, весьма критично по отношению к Грозному настроенных работ Д. Н. Альшица, В. Б. Кобрина, Р. Г. Скрынникова,  А. Л. Юрганова.

Итак, отечественная медиевистика, на конкретно-историческом материале опровергнувшая тезис об извечной борьбе прогрессивного (самодержавной власти) и регрессивного (боярства) начал, который долгие годы служил путеводной нитью для исследований в области социально-политической истории, к 80-м - началу 90-х годов пришла к необходимости изменения подходов в изучении царя в средневековой Руси.