Странница

Странница

Автор: Брэдбери Р.

Странница 

Отец заглянул в комнату Сеси перед самым рассветом. Она лежала в кровати. Он недоверчиво повел головой и махнул рукой на нее. 

– Ну, знаете, если бы мне сказали, что от ее разлеживания на кровати есть какой-то прок, – сказал он, – я бы сжевал весь креп со своего сундука красного дерева. Ночь напролет дрыхнет, съедает завтрак, а потом валяется весь день на застеленной постели. 

– Э, что ты такое говоришь, от нее масса пользы, – возразила Мать, уводя его по коридору, подальше от объятой сном бледной фигуры Сеси. – Да если хочешь знать, она одна из самых полезных членов Семейства. Что толку от твоих братьев? Большинство из них целый день спит и не делает ничего. По крайней мере Сеси делает. 

Они спустились вниз, где пахло свечным нагаром, по лестнице с перилами, покрытыми черным крепом, к которому не прикасались уже несколько месяцев после общего семейного сборища, и по дороге шептались между собой. Отец устало распустил галстук. 

– Вот так, работаем ночами, – сказал он. – А что поделаешь, если, как ты говоришь, мы старомодны. 

– Конечно, ничего не поделаешь. Не могут же все в Семействе быть современными. – Она открыла дверь подвала, и рука об руку они стали спускаться в темноту. Улыбаясь, она обернулась на его круглое бледное лицо. – Как же нам повезло, что мне вовсе не нужно спать. Да если бы ты женился на женщине, спящей по ночам, ну подумай сам, что это был бы за брак! Каждый из нас особенный. Ни один не похож на другого. Все сумасброды. Уж такое у нас Семейство. Иногда появляется кто-то, подобный Сеси, весь в мыслях, бывают такие, как дядюшка Эйнар, весь в полете, и потом кто-то вроде Тимоти, такой одинаковенький, ровный и обыкновенный. И вот ты, спящий днями. Наконец, я, всю жизнь, как один день, не смыкающая глаз. Потому-то для тебя не должно быть слишком трудным понять Сеси. Она помогает мне каждый день миллионом способов. Для меня посылает свой ум к бакалейщику узнать, что у него есть. Она забирается в мясника, и мне не надо далеко ехать, если он еще не рубил мяса. Она предупреждает меня о сплетницах, которые собираются в гости проболтать весь день. И вообще есть шесть сотен других вещей!.. 

Они остановились в подвале, подле огромного пустого сундука красного дерева. Он устроился в нем, все еще не расставшись с сомнениями. 

– Если бы только она побольше делала, – сказал он. – Боюсь, придется велеть ей поискать себе работу. 

– Спи и думай, – сказала она ему. – Обдумай все хорошенько. Может, к заходу солнца у тебя появится другое мнение. 

Она опускала над ним крышку. "Ладно", – промолвил он задумчиво. Крышка захлопнулась. 

– Доброе утро, дорогой, – сказала она. 

– Доброе утро, – глухо отозвался он, замкнутый в пустом пространстве сундука. Солнце поднялось. Она заспешила наверх стряпать завтрак. 

Сеси Эллиот была та, кто Странствует. На вид ординарная восемнадцатилетняя девушка. Но ведь ни о ком в Семействе нельзя судить по виду, каков он на самом деле. В каждом таилось ядовитое жало, нечто дурное, червяк или ведьма с метлой. Они жили по маленьким городкам и фермам, разбросанным по всему миру, просто и очень близко подстраивая и приспосабливая свои таланты к потребностям и законам переменчивого мира. 

Сеси Эллиот проснулась. Она плавно проплыла по дому, мурлыкая себе под нос. "Доброе утро, мама!" Она спустилась в подвал проверить каждый из огромных сундуков красного дерева, смахнуть с них пыль, убедиться, что каждый плотно закрыт. "Папа", – молвила она, полируя один сундук. "Кузина Эстер, – заметила она, осматривая другой. – Приехала навестить нас. И… – она слегка постучала по третьему, – дедушка Эллиот". Внутри зашуршало, словно свиток папируса. "Странная у нас выдалась семейка, – подумала она, опять поднимаясь на кухню. – Для одних – ночь в удовольствие, для других – проклятье, некоторые, как мама, не смыкают глаз по двадцать пять часов в сутки, а кое-кто, как я, спят пятьдесят девять минут из шестидесяти. Каждый спит по-своему". 

Она принялась за еду. Откусив абрикосовый пудинг, перехватила напряженный взгляд Матери. Положила ложку на стол. Сеси сказала: "Папа передумает. Я покажу ему, как хорошо иметь меня рядышком. Я же семейная страховка, как только он этого не понимает. Но подожди". 

Мать произнесла: 

– Ты что, была во мне, когда я только что спорила с папой? 

– Да. 

– Мне показалось, я чувствую, как ты смотришь моими глазами, – кивнула Мать. 

Сеси доела и поднялась в комнату, где спала. Она сложила одеяла и чистые прохладные простыни, потом улеглась поверх покрывала, закрыла глаза, пристроила свои тонкие белые пальцы на своей маленькой грудке, оперлась изящной, изысканно выточенной головкой на пышный узел каштановых волос. 

Она отправилась в Странствие. 

Ее ум выскользнул из комнаты, пролетел над цветочными клумбами во дворе, над полями, зеленеющими холмами, над старыми дремлющими улочками Меллинтауна, оставив позади провал оврага, смешался с потоками ветра. Весь день она будет носиться туда и сюда. Ее ум втиснется в собак, задержится там, и она ощутит, что чувствует ощетинившийся пес, попробует сочной косточки, принюхается к густому запаху мочи у оснований стволов деревьев. Она будет слышать, как слышит собака. Начисто позабудет человеческое восприятие. Она войдет в собачий скелет. Это больше, чем телепатия, здесь как бы вылетаешь в один дымоход, а втягиваешься в совсем другой. Это полное перемещение из среды, окружающей тело, в среду другого. Это проникновение внутрь собак, обнюхивающих деревья, внутрь людей, старых дев, птиц, детей, играющих в классы, любовников на утренней постели, рабочих, потеющих с лопатой в руках, внутрь не отягченных фантазией розоватых мозгов неродившихся детишек. 

Куда ей направиться сегодня? Она приняла решение и тронулась в путь! Когда мгновение спустя ее Мать на цыпочках подошла и заглянула в комнату, она увидела тело Сеси на постели, ее грудь неподвижна, лицо спокойно. Сеси уже нету. Мать кивнула головой и улыбнулась. 

Утро прошло. Леонард, Байон и Сэм ушли на работу, Лаура и сестра-маникюрша тоже, а Тимоти был препровожден в школу. Дом затих. В полуденный час единственным звуком была песенка, распеваемая игравшими на заднем дворе тремя младшими кузинами Сеси Эллиот. В доме всегда кишмя кишело какими-то кузинами или кузенами, дядьями или двоюродными племянниками и бодрствующими по ночам племянницами – они появлялись и пропадали, как вытекает в водопроводную трубу вода из крана. 

Кузины бросили играть, когда высокий громкоголосый человек сильно постучал во входную дверь и, когда Мать отозвалась, направился прямиком в дом. 

– Это же дядя Джон! – воскликнула, переводя дыхание, самая маленькая девочка. 

– Тот, которого мы не любим? – спросила вторая. 

– Что ему нужно? – крикнула третья – Какой он злющий! 

– Это мы злы на него, а не он, – пояснила с гордостью вторая, – за то, что он опозорил Семейство шестьдесят лет назад, а потом семьдесят лет назад и еще двадцать лет назад. 

– Послушайте! – они прислушались. – Он побежал наверх. 

– Кажется, плачет. 

– А разве взрослые плачут? 

– Еще как, дурочка. 

– Он в комнате Сеси! Орет. Гогочет. Молится. Ревет. 

Самая младшая сама расплакалась. Она бросилась к двери в подвал: 

– Проснитесь! Вы, там, внизу, проснитесь! Вы, в сундуках! Здесь дядя Джон, и у него, наверное, кедровая палочка! Я не хочу кедровой палочки в грудь! Проснитесь! 

– Ш-ш-ш, – цыкнула старшая. – Нет у него никакой палочки! И вообще разве можно будить тех, кто в сундуке. Слушайте, вы! 

Они задрали головы вверх и с блестящими глазами принялись ждать. 

– Отойди от кровати! – крикнула Мать с порога комнаты. 

Дядя Джон склонился над дремлющей формой Сеси. Губы его покривились. В зеленых глазах маячили отчаяние, обреченность, бешенство. 

– Что, я совсем поздно? – хрипло всхлипывая, закричал он. – Она ушла? 

– Давным-давно! – отрезала Мать. – Ты что, ослеп? И может не вернуться много дней. Бывает, лежит так целую неделю. Мне не нужно кормить тело, оно кормится с теми, в кого или во что вселяется. Отойди от нее! 

Дядя Джон напрягся, надавил на пружины. 

– Чего же она не подождала? – потребовал он, вперившись в нее безумными глазами, снова и снова пытаясь нащупать ее остановившийся пульс. 

– Ты же слышал меня! – Мать резко шагнула вперед. – Ее нельзя трогать. Ее нужно оставить как есть. Чтобы, придя домой, она смогла вернуться в свое тело именно в этом положении. 

Дядя Джон повернул голову. Его длинное, грубое, красное лицо было покрыто оспинками и ничего не выражало, вокруг усталых глаз залегли глубокие черные борозды. 

– Куда бы она могла отправиться? Я просто должен ее найти. 

Мать произнесла, словно дала пощечину: 

– Почем мне знать. У нее есть любимые места. Может, найдешь ее в ребенке, что бежит по тропинке в овраге. Может, она качается на виноградной лозе. А, может, увидишь, как она смотрит на тебя из рака, спрятавшегося под камнем в ручье. Или, может, играет в шахматы в старике на площади перед судом. Ты сам не хуже меня знаешь, что она может быть где угодно. – Она иронически скривила рот. – Может, она стоит во мне во весь рост и смотрит на тебя, смеется и не показывается тебе. Может, она так развлекается. А ты и не узнаешь. 

– Как… – тяжело, словно огромный валун на оси, он повернулся к ней. Его ручищи поднялись, будто готовые схватить что-то. – Если бы я только подумал… 

Мать продолжала говорить – с непривычным для нее бесстрастием: 

– Не сомневайся, она не во мне, здесь. Да если бы и была, тебе бы и не догадаться. – В ее глазах чуть заметно блеснуло злорадство. Высокая, грациозная, она стояла и без страха сверху вниз глядела на него. – Теперь– то ты наконец можешь растолковать, чего тебе надо от нее. 

Казалось, он прислушивался к отдаленному благовесту. Он сердито потряс головой, чтобы в ней прояснилось. Потом протянул: 

– Что-то… внутри меня, – он запнулся, склонился над холодным спящим телом, – Сеси! Вернись, слышишь! Ты же можешь вернуться, если захочешь! 

В высоких ивах за тонувшими в солнце окнами потянуло ветерком. Кровать заскрипела от его переместившегося веса. Еще раз ударил отдаленный колокол, и он прислушался к нему, но Мать ничего не слышала. Только он слышал эти далекие-далекие, навевающие полуденную сонливость летние звуки. Рот его чуть приоткрылся. 

– Она должна сделать для меня одну вещь. Последний месяц у меня что-то неладно с головой. Появились чудные мысли. Я уже было сел на поезд в большой город посоветоваться с психиатром, только ой мне не поможет. Я знаю, что Сеси может вселиться в мою голову и избавить меня от страхов. Она их может высосать, как пылесос, стоит ей только захотеть. Она единственная, кто в состоянии вычистить из моей головы всю грязь и паутину и снова сделать меня новеньким. Вот зачем она мне, пойми ты, – сказал он сдавленным выжидательным голосом. Он облизал губы. – Она просто обязана помочь мне! 

– После всего, что ты сделал Семейству? – заметила Мать. 

– Ничего такого я Семейству не сделал! 

– Говорят, – сказала Мать, – что в трудные времена, когда у тебя было туго с деньгами, ты получал по сотне долларов за каждого из Семейства, выданного властям, чтобы ему проткнули сердце кедровой палочкой. 

– Это несправедливо! – закричал он, вздрогнув, как человек, получивший удар в живот. – Этого не докажешь. Ты все врешь! 

– Все равно я убеждена. Сеси не пожелает помогать тебе. Этого не захочет Семейство 

– Семейство, Семейство, – он затопал ногами, как огромный невоспитанный ребенок. – К черту Семейство! Почему я должен из-за него сойти с ума? Мне нужна помощь, черт побери, и я ее получу! 

Мать смотрела ему в лицо, ее лицо окаменело, руки она скрестила на груди. 

Он сбавил тон, посматривая на нее взглядом застенчивого злодея и избегая ее глаз. 

– Послушайте меня, миссис Эллиот, – сказал он. – И ты тоже, Сеси, – обратился он к спящей. – Если ты здесь, – добавил он. – Послушайте вот чего. – Он взглянул на 

стенные часы, тикавшие на дальней, залитой солнцем стене. – Если Сеси не вернется сюда сегодня к шести вечера и не захочет прочистить мне голову и вернуть мне разум, я… я заявлю в полицию. – Он выпрямился. – У меня список Эллиотов, которые живут на фермах по всей округе и в Меллинтауне. Полиции и часа не понадобится, чтобы заточить с дюжину новых кедровых палочек, а потом загнать их в дюжину эллиотовских сердец. – Он умолк, вытер пот с лица. Постоял, вслушиваясь. 

В далекий колокол ударили снова. 

Колокол он слышал уже много дней. На самом деле никакого колокола не было, но он слышал, как тот звонит. Он звонил и сейчас, близко, далеко, совсем рядом, где-то вдалеке. Никто этого не слышал, только он. 

Он покачал головой. Он повысил голос, чтобы перекрыть звук того колокола, закричал на миссис Эллиот: "Вы слышали меня?" 

Поддернув брюки и рывком подтянув пряжку ремня, он прошел мимо Матери к двери. 

– Да, – сказала она, – я слышала. Но даже я не в силах позвать Сеси домой, если ей не хочется возвращаться. В конце концов она объявится. Потерпи. Не спеши в полицию… 

Он оборвал ее: 

– Я не могу ждать. То, что со мной делается, этот гам в голове, не проходит уже целых восемь недель! Я больше этого не вынесу! – Он с угрозой глянул на часы. – Я ухожу. Попробую найти Сеси в городе. Не разыщу к шести – ну, не тебе объяснять, что такое кедровая палочка. 

Его тяжелые башмаки прогромыхали по прихожей, шаги протопали по ступенькам и затихли на улице. Когда все успокоилось, мать повернулась и серьезно, с беспокойством посмотрела на спящую. 

– Сеси, – позвала она нежно, настойчиво. – Сеси, иди домой! 

Тело молчало. Сколько мать не ждала, Сеси лежала без движения. 

Дядя Джон прошел цветущими полями и вышел на улицы Меллинтауна, высматривая Сеси в каждом ребенке, лижущем мороженое, и в каждой белой собачке, трусящей своей дорогой в вожделенное никуда. 

Город раскинулся, как сказочное кладбище. Ничего, кроме горстки монументов, по сути, памятников забытому искусству и образу жизни. Это была обширная луговина, только вместо травы на ней росли язвы, гималайские кедры и хекматаки" между ними пролегали дощатые тротуары, которые можно к ночи затаскивать в сарай, если гулкие шаги прохожих действуют на нервы. Там торчали старые дома первых поселенцев, убогие и тесные, посеревшие от мудрости десятилетий, блестевшие очками цветных стекол под золотистыми космами пустивших в них корни столетних птичьих гнезд. Там была аптека, полная обкрученных проволокой стульев с фанерными сиденьями у стойки с газированной водой и незабываемого, отчетливого, стойкого запаха, который когда-то стоял в аптеках, но которого уже нет и в помине. Была там и парикмахерская, а перед ней весь в красных лентах столбик под стеклянным колпаком. И была там бакалейная лавка, пропитавшаяся ароматом фруктов и пыльных ящиков и запахом старухи-армянки, похожим на запах позеленевшего пенни. Городок тонул в тени канадских кедров и спелых лиственных деревьев, никуда не спешил, и где-то в городе была Сеси – та, кто Странствует. 

Дядя Джон остановился, купил бутылку апельсинового сока, выпил ее, носовым платком утер лицо, глаза его прыгали вверх-вниз, как дети через прыгалку. Я боюсь, думал он, я боюсь. 

Он увидел стайку птичек, рассевшихся в ряд на высоко натянутых телефонных проводах. Не там ли Сеси, не смеется ли она над ним оттуда, выглядывая через зоркий глаз птицы, перебирая перышки и напевая песенку про него? Он заподозрил Индейца в сигарной лавке. Но в этой холодной, вырезанной из дерева, табачного цвета фигуре не было жизни. 

Вдалеке, словно сонным воскресным утром, он услышал звон колоколов в долине собственной головы. Он начисто ослеп. Погрузился во тьму. В его обращенном внутрь взоре проплывали белые, искаженные лица. 

– Сеси! – закричал он всему и везде. – Я знаю, ты можешь помочь мне! Ну потряси меня как дерево! Сеси! 

Слепота прошла. Он весь облился холодным потом, который не высыхал, а растекался, как сироп. 

– Я знаю, ты можешь помочь, – сказал он. – Я видел, как несколько лет назад ты помогла кузине Марианне. Десять лет назад, разве не так. – Он стоял, весь напрягшись. 

Марианна была девчушкой, неприметной, как крот, волосенки на ее голове– шарике сбивались, словно пучок корешков Марианна болталась в собственной юбке, как язычок в колокольчике, только никогда не звенела при ходьбе, а просто перекатывалась с каблука на каблук Она не отрывала взора от травы и тротуара под ногами, она смотрела вам в подбородок, если вообще различала вас, – и никогда не глядела выше ваших глаз. Ее матушка отчаивалась, что Марианна никогда не выйдет замуж или не преуспеет в жизни. 

Таким образом, все зависело от Сеси. Она вошла в Марианну, как ладонь в перчатку. 

Марианна запрыгала, забегала, заверещала, ее желтые глазенки заблестели. Марианна принялась покачивать юбкой, распустила волосы, и они рассыпались сверкающей накидкой по полуобнаженным плечикам. Марианна с упоением хихикала и звенела, словно развеселый язычок заливающегося колокольчика своего платья. Марианна выжимала из своего лица целую гамму – робость, задор, интеллект, материнскую радость и любовь. 

За Марианной стали бегать парни. Марианна вышла замуж. 

Сеси покинула ее. 

С Марианной разразилась истерика: пропало то, на чем она вся держалась! 

Целый день она пролежала пластом. Но привычка теперь уже захватила ее. Что– то от Сеси осталось, подобно окаменевшему отпечатку на мягком сланцевом камне, и Марианна начала отслеживать привычки, продумывать их и вспоминать, как это было, когда Сеси находилась в ней, и очень скоро уже снова бегала, и кричала, и хохотала без помощи Сеси – корсет, оживленный так сказать, памятью! 

После этого Марианна зажила полной жизнью. 

Стоя перед Индейцем в витрине сигарной лавки и разговаривая с ним, дядя Джон теперь бешено тряс головой. В глазных яблоках проплывали десятки ярких пузырьков, из каждого в него, в самый его мозг, вбуравливались косящие микроскопические глазки. 

А вдруг он так и не найдет Сеси? Вдруг ветры над полями унесли ее до самого Элджина? Уж не там ли то место, где она больше всего любила проводить время, в доме умалишенных, притрагиваясь к их умам, перебирая и переворачивая рассыпающиеся конфетти их мыслей? 

С силой вырвавшись на волю в послеполуденной дали, огромный металлический свисток вздохнул и раскатился эхом, пар с шипением растекся по полотну, когда паровоз понесся через эстакады над долиной, над прохладными реками, через созревшие кукурузные нивы, как палец в наперсток входя в туннели под аркадами мерцающих блуждающим светом ореховых деревьев. Ужас сковал Джона. А что если Сеси сейчас в будке головы машиниста? Ей нравится гонять на чудовищной машине по всей округе, покуда хватает силы контакта. Рывками дергать за веревку гудка, чтобы с пронзительным свистом проноситься через погруженные в ночной сон или дневную дрему поля и луга. 

Он шел по тенистой улочке. Ему почудилось, что уголком глаз он приметил морщинистую, как финик, и голую, как семечко чертополоха, старуху, парившую меж ветвей колючего боярышника, в груди у нее торчала кедровая палочка. 

Кто-то пронзительно взвизгнул. 

Что-то замолотило в голове. В небо взвился черный дрозд, прихватив с собой прядь его волос! 

Он сделал вид, будто отвернулся от птицы. 

Он услышал шум крыльев. 

Он подпрыгнул и сделал хватательное движение: "Сеси!" 

Вот она, птица! Она билась и кричала в его руках. – Сеси, – позвал он, глядя сквозь сложенные пальцы на дикое черное 

существо. Из клюва птицы сочилась кровь. 

– Сеси, я раздавлю тебя, коли не поможешь мне! 

Птица издала пронзительный звук и клюнула его. 

Он сжал пальцы – сильнее, сильнее, еще сильнее. 

Не обернувшись ни разу, побрел он от того места, где в конце концов бросил мертвую птицу. 

Он пошел оврагом, что пролегал по самому центру города. Что же там может делаться теперь, думал он. Обзвонила ли всех мать Сеси? Перепугалась Эллиоты или нет? Он шатался, как пьяный, под мышками у него растекались целые озера пота. Ладно, пусть они немного потрусят. Он бояться устал. Еще немного поищет Сеси, а потом в полицию! 

На берегу ручья он расхохотался, представив себе, как засуетились потерявшие голову Эллиоты, стараясь придумать, как бы обвести его. Этого у них не выйдет. Придется им заставить Сеси помочь ему. Нет, сэр, они не могут допустить, чтобы старый дядюшка Джон до смерти обезумел. 

Глубоко под водой в него вперились налитые кровью глаза. Знойными летними полуднями Сеси частенько забивалась в серый мрак под мягким панцирем головы раков с их тяжелыми 

челюстями-жвалами. Она часто выглядывала из черных яичек-глаз на нежных ниточках-ножках и смотрела, как ее обтекает ручей – плавно окутывая струящимися оболочками прохлады и солнечных бликов. Выдохнув воздух, она, словно некие изысканные ложки для салата, раздувшиеся и острые, как ножницы, держала перед собой в поднявшихся частицах водной мути свои бугристые колючие клешни. 

Она наблюдала, как, ступая по дну гигантскими шагами, на нее надвигаются мальчишечьи ноги, слышала неясные, приглушенные водой возгласы мальчишек, ловящих раков, тыкающих в воде своими белесыми пальцами, выворачивающих камни, выхватывающих осклизлых животных и швыряющих их в открытые жестянки с десятками уже копошившихся там раков, и можно было подумать, что это ожившая мусорная корзина. 

Она наблюдала за тем, как над ее камнем колышутся белесые стебли мальчишеских ног, видела на заиленном песчанистом дне ручья тень голых ягодиц мальчишки, слышала азартное пришептывание парнишки, высмотревшего желанный объект под каменюкой. Потом, как только рука рванулась вниз, камень качнулся, Сеси вильнула одолженным веером заселенного ею тела и, вздыбив фонтанчик песка, исчезла вниз по течению. 

Она переместилась к другому камню и сидела, обмахивая песок вокруг себя, с гордостью выставив перед собой клешни, ее крошечные, похожие на стеклянную лампочку глазки отсвечивали антрацитом, а ручейная вода наполняла рот пузырьками, прохладными, прохладными, прохладными… 

При мысли, что Сеси может быть так близко, дядя Джон пришел в неистовство. В любой белочке, бурундучке, заразном микробе, да что там, на его собственном переполненном болью теле – Сеси может жить всюду. Она даже может забраться в амебу… 

Иногда в душный летний полдень Сеси устраивалась в амебе, то неуверенно зависающей, то стремительно кидающейся из стороны в сторону в глубинах старого, повидавшего виды, наполненного философически темной водой кухонного колодца. Бывало, в дни, когда мир высоко над ней, над замершей водой превращался в спящий кошмар зноя, припечатывающего все предметы на земле, она лежала, примостясь в туннеле колодца, сонливо подрагивая, свежая и далекая. Там, в вышине, стояли деревья, похожие на охваченные зеленым огнем фигуры. Птицы походили на красноватые почтовые марки, проштемпелеванные на вашем мозгу. От домов, как от навозных амбаров, поднимались испарения. Стук захлопнувшейся двери разлетался ружейным выстрелом. Единственным приятным звуком кипящего на медленном огне дня было астматическое посапывание колодезной воды, нагнетаемой в фарфоровую чашку, чтобы из нее втянуться сквозь торчащие, как у скелета, фарфоровые зубы женщины. Сеси слышала над головой надрывное хлюпанье старухиных туфель, пропеченный на августовском солнце натужный голос старухи. Забравшись в самый низ и прохладу, вглядываясь сквозь тусклый звонкий туннель колодца, Сеси слышала железное посасывание ручки насоса, которую энергично качала вспотевшая старуха, – и водная амеба Сеси со всем вокруг нее устремлялась вверх по колодезному каналу во внезапном извержении прохлады в чашку, над которой выжидали запекшиеся на солнце губы. Тогда, и только тогда, когда губы смыкались для глотка, чашка запрокидывалась и фарфор упирался в фарфор, Сеси покидала насиженное место… 

Джон споткнулся и плашмя грохнулся в воду ручья! На ноги он не поднялся, а отупело сидел, и с него стекала вода. Потом он кинулся разбрасывать камни, завопил, хватая и теряя раков, изрыгая проклятия. Колокола в его ушах заблаговестили громче. А вот теперь мимо него процессией, одно за другим, потянулись по воде тела, которые не могли существовать, но были реальностью. Цвета белых червей тела, перевернувшись на спину, проплывали, как потерявшие управление марионетки. Минуя его, течение подбрасывало головы, и их лица поворачивались, демонстрируя черты типичного члена эллиотской семьи. 

Он зарыдал и все сидел и сидел в воде. Ему нужна была помощь Сеси, а разве можно рассчитывать ее заслужить теперь, когда ведешь себя как дурак, поносишь ее, ненавидишь, угрожаешь ей и всему Семейству? 

Он поднялся, отряхнулся. Выбрался из ручья и двинулся в гору. Теперь осталась одна-единственная вещь. Уговорить каждого члена Семейства в 

отдельности. Умолять заступиться за него. Пусть они попросят Сеси вернуться домой, сей же час. 

В похоронном бюро на Корт-стрит открылась дверь. Владелец, небольшого роста, побывавший в руках хорошего парикмахера человек с усами и чувствительными руками, поднял голову. Лицо у него вытянулось. 

– А, это вы, дядя Джон, – сказал он. 

– Племянник Байон, – сказал Джон, еще не обсохший после ручья. – Мне нужна твоя помощь. Ты видел Сеси? 

– Видел ее? – переспросил Байон Эллиот. Он облокотился о мраморный стол, на котором обрабатывал тело. Он засмеялся. – Боже мой, об этом меня не спрашивай! – Он фыркнул. – Посмотри-ка на меня получше. Ты меня знаешь? 

Джон рассердился: 

– Ну, вот еще, ты Байон Эллиот, брат Сеси! 

– Ошибаешься, – гробовщик покачал головой. – Я кузен Ральф, мясник! Да, мясник! – Он постучал себя по голове. – Здесь, внутри, что главное, я Ральф. Еще момент назад я работал в холодильнике в своем магазине, как вдруг внутри меня появилась Сеси. Она позаимствовала мой ум, словно чашку сахарного песку. И тут же перенесла сюда и засунула в Байоново тело. Бедный Байон! Вот это шуточка! 

– Ты… ты не Байон?! 

– Нет, хе-хе, нет, милый дядюшка Джон. Сеси наверняка вставила Байона в мое тело! Понимаешь, в чем фокус? Мясника подменили мясником! Специалиста по фасовке мяса поменяли на такого же! – он затрясся от смеха. – Вот это Сеси, что за дитя! – Он утер с лица счастливые слезы. – Я минут пять простоял здесь, соображая, что делать. И знаешь, похоронное дело не слишком мудреное. Не мудренее, чем нарезать отбивные. Э, да Байон сойдет с ума! У него же профессиональная гордость. Скорее всего, Сеси потом поменяет нас обратно. Байону никогда не нравилось, когда над ним подшучивают. 

Показалось, Джон пришел в замешательство: 

– Сеси не слушается даже тебя? 

– Боже мой, да нет же. Она делает, что делает. Мы бессильны. 

Джон направился к двери. 

– Нужно найти ее как-то, – промямлил он. – Если она вытворяет такое с тобой, подумай только, как она помогла бы мне, если бы захотела… – Колокола загудели в его ушах еще громче. Уголком глаз он заметил какое-то движение. Он круто повернулся и оцепенел. 

В лежащем на столе теле торчала кедровая палочка. 

– Пока, – сказал гробовщик хлопнувшей двери. Он прислушался к замирающему звуку бегущих ног Джона. 

Человек, ввалившийся в полицейский участок в пять часов вечера того дня, едва держался на ногах. Говорил он шепотом, его подташнивало, будто он выпил яду. В нем ничего не осталось от дяди Джона. Колокола звенели все время, все время, и он видел шедших за ним по пятам людей, в груди у них торчали палочки, и люди исчезали, стоило повернуться и посмотреть на них. 

Оторвавшись от журнала, шериф поднял на него глаза, тыльной стороной похожей на клешню ладони вытер коричневые усы, снял ноги с расшатанного стола и выжидательно посмотрел на дядю Джона. 

– Я хочу заявить о семье, которая живет здесь, – зашептал с полузакрытыми глазами дядя Джон. – Дурная семья, они не те, за кого себя выдают. 

Шериф прочистил горло: 

– Как фамилия семьи? 

Дядя Джон остановился: 

– Что? 

Шериф повторил: 

– Какая у семьи фамилия? 

– Ваш голос, – сказал Джон. 

– Что такое с моим голосом? 

– Где-то слышал, – сказал Джон. – Как… 

– Кто? – спросил шериф. 

– Как голос матери Сеси! Вот на кого похож ваш голос! 

– Неужто? – удивился шериф. 

– Вот кто сидит в вас! Сеси подменила вас, как подменила Ральфа и Байона! Но ведь это значит, что я не могу вам заявить о Семействе! Из этого ничего не выйдет! 

– Как пить дать, не выйдет, – невозмутимо промолвил шериф. 

– Семейство обложило меня со всех сторон, – взвыл дядя Джон. 

– Похоже, так оно и есть, – сказал шериф, полизав языком карандаш, чтобы взяться за следующий кроссворд. – Ну, будьте здоровы, Джон Эллиот. 

– У? 

– Я сказал "будьте здоровы". 

– Будьте здоровы, – Джон стоял у стола, прислушиваясь. – Вы… Вы слышите что-нибудь? 

Шериф прислушался: 

– Сверчки? 

– Нет. 

– Лягушки? 

– Нет, – сказал дядя Джон. – Колокола. Только колокола. Святые церковные колокола. Такие колокола, которые человеку вроде меня непереносимо слышать. Святые церковные колокола. 

Шериф вслушался. 

– Нет. Не могу сказать, чтобы я их слышал. Эй, осторожно с той дверью, она захлопывается. 

Дверь в комнату Сеси открылась от удара ногой. Через секунду дядя Джон находился внутри, пересекая пол. Безмолвное тело Сеси лежало на постели не двигаясь. За его спиной, только он схватил руку Сеси, показалась ее Мать. 

Она подскочила к нему и принялась колотить по голове и плечам, пока он не оторвался от Сеси. Мир переполнился колокольным звоном. В глазах у него потемнело. На ощупь он потянулся к матери, кусая губы, выпуская их при выдохе, обливаясь слезами. 

– Пожалуйста, ну пожалуйста, вели ей вернуться, – говорил он. – Прости меня. Я никому больше не хочу причинять вред. 

Крик Матери пробился сквозь громкий звон колоколов: 

– Отправляйся вниз и жди ее там! 

– Я не слышу тебя, – вскричал он громче. – Моя голова. – Он зажал уши руками. – Так громко. Так громко, что я не могу этого вынести. – Он закачался на пятках. – Если бы я знал, где она… 

Как бы между прочим он вытащил складной карманный нож, раскрыл его. "Я больше так не могу…" – произнес он. И не успела Мать двинуться, как он рухнул на пол с ножом в сердце, с губ стекала кровь, ботинки его нелепо торчали один поверх другого, один глаз закрылся, другой был широко раскрыт и бел.

Мать наклонилась над ним. "Мертв", – прошептала она наконец. "Итак, – сказала, она тихо, все еще не веря в случившееся, поднимаясь с пола и отступая от крови. – Итак, он наконец мертв". Она опасливо обвела вокруг взглядом и громко закричала: 

– Сеси, Сеси, иди домой, детка, ты мне нужна! 

Молчание, пока солнце постепенно не ушло из комнаты. 

– Сеси, иди домой, детка! 

Губы мертвеца шевельнулись. С них сорвался высокий звонкий голос: 

– Я здесь! Я была тут целыми днями! Я и есть живший в нем страх, и ему это никогда не приходило в голову. Скажи папе, что я сделала. Может, теперь он посчитает меня достойной… 

Губы мертвеца замерли. Секундой позже тело Сеси на постели напряглось, как чулок с внезапно всунутой в него ногой, снова обрело жильца. 

– Ужин, мамочка, – сказала Сеси, слезая с кровати.