Россия при первых преемниках Петра I

Россия при первых преемниках Петра I 

I 

“Гений в политике — это человек, насильственно разрушающий органический ход развития страны во имя своих идеалов, своих теорий, или своих вожделений — не идеалов власти — иначе масса реализовала бы эти идеалы и без гениев, время для этого у массы есть. Несколько гиперболически можно сказать, что “гений” врывается в жизнь, как слон в посудную лавку. Потом — слона сажают на цепь, а владелец лавочки подбирает черепки. Если вообще остается что подбирать... Потом приходят средние люди, “масса”, ...и чинят дыры, оставшиеся после слоновьей организации” жизни. <1Таким “гением” был в частности Петр I. Отступничество Петра было всесторонним разрывом с религиозным подходом к смыслу самодержавия, всесторонний и сознательный переход на сторону западных политических и религиозных идей. 

Даже самые заядлые представители современного русского западничества, как, например, проф. Вейдле, и те уже принуждены признаваться, что “дело Петра” было не реформами, а первой в Европе революцией. В изданной недавно Чеховским издательством книге “Задачи России”, несмотря на все свои ухищрения доказать, что Петр был прав в своих стремлениях приобщить Россию к европейской культуре, он все же признается: 

“Две особенности, однако, отличают реформу Петра от переворота, пережитого Германией :<2> низкое качество того, что она хотела России навязать, и само это навязывание, т. е. революционный характер. Германия столкнулась лицом к лицу с Флоренцией и Римом, Леонардо и Маккиавелли, а России приказано было заменить Царьград Саардамом, икону — “Парсуной”, а веру и быт шестипалым младенцем из царской кунсткамеры. 

В Германии никто не заставлял Дюрера подражать итальянцам или позже Опитца писать стихи на французский лад, а в России Петр резал бороды и рукава и перекраивал мозги в меру своего знания о том, как это делать. То, что он совершил, было первой революцией, какая вообще произошла в Европе, ибо Английская революцией, в собственном смысле, не была, а до французской никто не думал, что можно в несколько лет создать нечто дотоле неизвестное: ...если бы дело сводилось к изменению русской жизни путем прививки ей западных культурных форм, можно было бы говорить о реформе, притом о реформе вполне назревшей и своевременной, но путь шел к снесению старого и к постройке на образовавшемся пустыре чего-то разумного, полезного и вытянутого по линейке, а такой замысел иначе, как революционным назвать нельзя. 

Петр был первым технократом новых времен, первообразом того, что один историк (английский историк Тойнби) предложил назвать Homo Occientalis Mechanicus Neobarbarus .<3> Вольтер ценил в нем революционера, Дефо — Державного Робинзона, плотничающего среди русской пустыни; современный “прогрессист” мог бы ценить в нем своего предшественника, для которого культура уже сводилась целиком к технической цивилизации”. 

Ни одна из эпох русской истории не оставляет такого тяжелого, давящего впечатления, как эпоха, начавшаяся вслед за смертью Петра. Никакой Европы из России, конечно, не получилось, но Россия очень мало стала походить на бывшую до Петра страну. В своей книге “Исторический путь России”, такой убежденный западник, как П. Ковалевский, в главе, посвященной семнадцатому столетию, пишет: 

“...подводя итоги сказанному, можно назвать XVII век — веком переломным, когда Россия, оправившись от потрясений Смутного Времени, становится Восточно-европейской державой (не европейской, а русской культурной страной. — Б. Б.), когда русское просвещение идет быстрыми шагами вперед, зарождается промышленность. Многие петровские реформы уже налицо, но они проводятся более мягко и без ломки государственной жизни”. 

Петр пренебрег предостережениями Ордин-Нащокина, говорившего, что русским нужно перенимать у Европы с толком, помня, что иностранное платье “не по нас”, и ученого хорвата Юрия Крижанича, писавшего, что все горести славян происходят от “чужебесия”: всяким чужим вещам мы дивимся, хвалим их, а свое домашнее житье презираем”. 

Петр I не понимал, что нельзя безнаказанно насильственно рушить внешние формы древних обычаев и народного быта. Не понимал он и то, что русский народ, являясь носителем особой, не европейской культуры, имеет свое собственное понимание христианства и свою собственную государственную идею, и свою собственную неповторимую историческую судьбу. 

“Вольные общества немецкой слободы, — пишет Карамзин, — приятные для необузданной молодости, довершили Лефортово дело, и пылкий монарх с разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел сделать Россию Голландией. 

Его реформа положила резкую грань между старой и новой Россией; приемы, с которыми Петр производил реформы были насильственны и не во всем соответствовали “народному духу”; европеизация русской жизни иногда шла дальше чем бы следовало”. 

“Петр, — писал Карамзин, — не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государства, подобно физическому, нужное для их твердости”. 

“Искореняя древние навыки, представляя их смешными, глупыми, хваля и вводя иностранные, Государь России унижал россиян в их собственном сердце”. 

“Мы, — пишет Карамзин, в своей записке о древней и новой России, поданной им Александру I, — стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр”. 

История сыграла с Петром I, как и со всеми утопистами, жестокую шутку: из его утопических замыслов ничего полезного не вышло. Никакой Европы из России не получилось, получилась только Россия с искалеченным, духовно чуждым русскому народному духу, высшим слоем русского общества. 

Как выразился известный немецкий философ Вальтер Шубарт, со времени Петра “Европа была проклятием России”. 

Общий вывод Ключевского об административной деятельности Петра такой: 

“Преобразовательные неудачи станут после Петра хроническим недугом нашей жизни. Правительственные ошибки, повторяясь, превратятся в технические навыки, в дурные привычки последующих правителей, — те и другие будут потом признаны священными заветами преобразователя”. 

По своим историческим результатам, совершенная Петром революция намного превосходит французскую революцию. Связь между революцией Петра и большевизмом теперь понимают даже иностранные историки и мыслители (А. Тойнби, В. Шубарт и др.). 

“Со времени Петра I, — пишет, например, В. Шубарт, — русская культура развивалась в чуждых формах, которые не выросли органически из русской сущности, а были ей насильственно навязаны. Так возникло явление псевдоморфозы культуры. Результатом был душевный надлом, отмеченный почти во всех жизненных проявлениях последних поколений, та русская болезнь, чьей лихорадкой, по крайней мере, косвенно, через самооборону, охвачено сейчас все население земного шара. Это — пароксизм мирового исторического размаха”. <4II 

“Основные признаки русской народной психологии, — правильно указывает И. Солоневич в “Диктатуре слоя”, — это политический консерватизм и волевое упорство. Чем выше мы будем подниматься по ступенькам культурной лестницы, тем разница между интеллигенцией и народом будет яснее”. 

Волевое упорство, политический консерватизм русского народа и духовную оторванность интеллигенции от русского народа признает и характерный представитель русской интеллигенции наших дней Н. Бердяев в своих книгах. 

В книге “Истоки и смысл русского коммунизма” он утверждает то же самое, что и И. Солоневич, несмотря на то, что он является политическим антиподом его. 

Бердяев указывает, что процесс усвоения идей, выработанных Западной Европой, происходил только “в верхних слоях русского общества, в дворянстве и чиновничестве, в то время как народ продолжал жить старыми религиозными верованиями и чувствами. Самодержавная власть царя, фактически принявшая форму западного просвещенного абсолютизма в народе имела старую религиозную санкцию, как власть теократическая”. “Западное просвещение XVIII века в верхних слоях русского общества было чуждо русскому народу. Русское барство XVIII века поверхностно увлекалось вольтерьянством в одной части, мистическим масонством с другой. Народ же продолжал жить старыми религиозными верованиями и смотрел на барина, как на чуждую расу”. 

“Нигде, кажется, не было такой пропасти между верхним и низшим слоем, как в Петровской, императорской России и ни одна страна не жила одновременно в разных столетиях от XIV до XIX века и даже до века грядущего, до XXI. Россия XVIII и XIX столетий жила совсем не органической жизнью”. 

И эта верность русским самобытным идеалам продолжалась целых два столетия, после совершенной Петром революции. 

В другой своей книге “Русская религиозная психология и коммунистический атеизм”, Н. Бердяев пишет: 

“К XIX веку сложился своеобразный русский духовный тип, отличный от духовного типа русского средневековья, Руси Московской, и из этого типа нужно понять воинствующий атеизм русской революции”. Эти признания Н. Бердяева уничтожают все его лжемудрствования в указанных двух книгах, цель которых доказать западному миру “национальные корни русского коммунизма”. 

Русский тип государственности и культуры, как справедливо указывает Л. Тихомиров, был высшим типом по сравнению с государственностью и культурой Запада, он только находился на более низшей ступени развития. Но понять это ни Петр, ни его современники, ни первые русские интеллигенты, видевшие свет только на Западе, — не смогли. 

Очаровавшись Западом, первые западники сделали роковой вывод, что все русское ниже западного. Этот ученический, примитивный взгляд распространился и на основы национального бытия: православие и формы исторической национальной власти. С той поры все религиозные, государственные и социальные принципы русская интеллигенция стала искать на Западе и только на Западе. 

В “Обзоре русской культуры” проф. Рязановский нисколько не идеализирует Московскую Русь, когда утверждает что: 

“культура удельной Руси представляла дальнейшее развитие национальных начал и переработку иностранных влияний, каковой процесс нашел высшее выражение в культуре Московского царства. Таким образом в Московской Руси в великокняжескую и царскую эпоху развилась своеобразная и интересная русская культура...” <5“культура Московской Руси представляет своеобразный и интересный образец национальной культуры, почти замкнутой в себе, поскольку это вообще возможно для культуры большого народа, живущего в окружении других народов”. <6“Самая сильная опасность при переходе русского народа из древней истории в новую, — пишет С. Соловьев в своей “Истории России”, — из возраста чувств в область мысли и знания, из жизни домашней, замкнутой, в жизнь общественную народов — главная опасность при этом заключалась в отношении к чужим народам, опередившим нас в деле знания, у которых поэтому надобно было учиться. В этом то ученическом, относительно чужих народов, положении и заключалась опасность для силы и самостоятельности русского народа”. 

“...Ибо”, — пишет С. Соловьев, — “как соединить положение ученика со свободою и самостоятельностью в отношении к учителю, как избежать при этом подчинения, подражания”. 

Считать своего учителя, у которого ты добровольно учишься, ниже себя очень трудно. А положение у России создалось именно такое, хотя ее вера, ее самодержавие, по глубине принципов было выше веры Запада и форм западного абсолютизма. 

III 

Крушение русской национальной государственности в 1917 году есть результат острого идеологического кризиса. Кризис русского национального сознания продолжался очень долго, больше двухсот лет. Сначала затемнилось русское религиозное сознание, в результате чего возник раскол. Раскол вызвал ожесточенную религиозную борьбу, в результате которой еще более затемнилось религиозное сознание. А затемнение религиозного сознания создало благоприятную почву для развития политического кризиса. 

Выражением этого кризиса является вся деятельность Петра I, прославленного русскими интеллигентами-историками — “великим реформатором”. На самом деле. Петр I осуществил не великие реформы, а великую революцию во всех областях жизни. 

Петр I уничтожает патриаршество и сам становится главой Православной Церкви, которой управляет через созданную им особую канцелярию. Самодержавие — самобытную русскую форму монархической власти он заменяет европейским абсолютизмом. Он безжалостно выкорчевывает все основы самобытной русской культуры и русского быта. 

В результате революционной деятельности Петра, в России возникает обширный слой людей, оторвавшихся от русской самобытной культуры и так же, как Петр Первый, считающих, что русский народ не является носителем самобытной культуры, а что его удел подражать во всем европейской культуре. 

“Для нас важно, — пишет В. Ключевский, — в какое отношение к действительности ставили русского человека заграничные идеи. Между первой и последней не было ничего общего! Русская действительность создавалась без всякой связи с действительностью Западной Европы. Русские народные понятия текли не из тех источников, из которых вытекли идеи французской просветительной литературы. Русский образованный человек вращался в русской действительности, на его плечах тяготели факты русского прошлого, от которого он никуда уйти не мог, ибо эти факты находились в нем самом, а ум его наполнен был содержанием совсем другого происхождения, совсем другого мира. 

Это очень неестественное положение. Обыкновенно общество и отдельные лица, вращаясь среди внешних явлений и отношений, для оценки их имеют и свои понятия и чувства. Но эти понятия и чувства родственны по происхождению с окружающими явлениями и отношениями. Это просто осадок житейских наблюдений. Значит, в каждом правильно сложившемся миросозерцании факты и идеи должны иметь одно происхождение, и только при таком родстве могут помогать друг другу, — ибо факты умеряют идеи, а идеи регулируют факты. Русский образованный ум в XVIII в. стал в трагикомическое положение: он знал факты одной действительности, а питался идеями другой. Начала у него не сходились и не могли сойтись с концами. Вот когда зародилась умственная болезнь, которая потом тяготела над всеми нисходящими поколениями, если мы только не признаемся, что она тяготеет над нами и по сие время. Наши общие идеи не имеют ничего общего с нашими наблюдениями — и мы плохо знаем русские факты и очень хорошо не русские идеи”. 

Вот именно потому, что общие идеи русских историков не имели ничего общего с фактами русской истории, мы до сих пор очень “плохо знаем русские факты и очень хорошо не русские идеи”. 

А противоречили фактам наши историки западнического толка потому, что они все время выполняли политический заказ русской революционной и “прогрессивной” интеллигенции и доказывали во что бы то ни стало, что Московская Русь во всех отношениях на краю бездны и что ее спас своими “гениальными реформами” сын Тишайшего царя — Петр I. 

Все наши крупные историки были принуждены писать свои “очерки” и “курсы” в угодном для нашей западнической интеллигенции духе. А интеллигенции этой они боялись больше чем казенной цензуры. 

Быть или не быть историку почитаемым и уважаемым профессором — это всецело зависело от того, какую оценку его курс истории получит в кругах западнической интеллигенции, желавшей завершить начатое Петром I. 

Разгромленная Петром и его преемниками русская православная церковь не смогла вернуть свою роль духовной водительницы нации. Национально мыслящие люди были надолго устранены Петром I и его преемниками, так же, как и духовенство, от активного участия в разработке русского национального миросозерцания. Разгул западнических идей среди высших классов России, после совершенной Петром I революции, не мог не оказать своего влияния и на носителей монархической власти. Удивляться этому не приходится. Ведь идеологическая концепция самодержавия, выкованная Московской Русью, Петром I была заменена европейской идеологией абсолютизма. 

Только в лице Павла I, вместо дворянских царей, на троне впервые, после Петра I, появляется снова общенародный царь. Ключевский указывал, что если собрать все анекдоты о Павле I, выдуманные его врагами, то “подумаешь, что все это какая-то пестрая и довольно бессвязная сказка: между тем, в основе правительственной политики (Имп. Павла), внешней и внутренней, лежали серьезные помыслы и начала, заслуживающие наше полное сочувствие”. 

В. О. Ключевский так оценивал короткую государственную деятельность Павла I: 

“Павел был первый противодворянский царь этой эпохи (...), а господство дворянства и господство, основанное на несправедливости, было больным местом русского общежития во вторую половину века. Чувство порядка, дисциплины, равенства было руководящим побуждением деятельности Императора, борьба с сословными привилегиями — его главной целью”. 

Дворянам и масонам такой царь не нужен и они убивают Павла I. Возведенный на престол ими сын Павла — Александр I — опять принужден быть только дворянским царем. Воспитанный республиканцем Лагарпом, Александр I, по своим взглядам наполовину монарх — наполовину республиканец. Очень искажено у него и религиозное сознание. Православие у него смешано с различными европейскими формами мистицизма. 

После победы над Наполеоном Александр I не хотел восстановления законной монархической власти в лице Бурбонов. Он был не прочь, чтобы французскую монархию возглавили сподвижники Наполеона — Бернадотт или Евгений Богарне. Об этом мы имеем точное историческое свидетельство от представителя династии Бурбонов, барона де Витроль. 

В своих мемуарах он передает следующие слова Александра I: 

“...А, может быть, благоразумно организованная республика больше подошла бы к духу французов? Ведь не бесследно же идеи свободы долго зрели в такой стране, как ваша. Эти идеи делают очень трудным установление более концентрированной власти”. <7Так, воспитанный республиканцем Лагарпом, русский царь выступает в роли защитника республиканского образа правления. 

IV 

Можно ли найти более ясный пример затемнения монархического сознания у представителя монархической власти, чем этот? 

Только младшему сыну Павла I, императору Николаю I, подавившему масонский заговор декабристов и обуздавшему дворянство, удается стать снова народным царем. 

В его царствование, сначала в лице Пушкина, а затем в лице славянофилов начинается возрождение русских идеалов. Герцен писал, что на великое явление Петра I Россия ответила явлением Пушкина. Это обычная ложь выучеников русских масонов. В духовном смысле Пушкин есть победа русского национального сознания над европейскими идеями, выросшими в результате совершенной Петром I революции. Пушкин, первый русский образованный человек, сумевший до конца духовно преодолеть засилье европейских идей. Большая часть русского образованного общества, вплоть до появления Пушкина, загипнотизирована идеями европейского масонства, она свыкается с мыслью, что Европа является носительницей общемировой культуры и Россия должна идти духовно в поводу у Европы. Впервые законченно формулировал эту точку зрения западников духовный наставник юного Пушкина Чаадаев в своих “Философических письмах”: 

“Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его. Мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума и все, что нам досталось от этого прогресса, исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей... 

Ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной ниве нашей родины, ни одна великая истина не вышла из нашей среды”. 

Таков был логически честный идейный вывод сторонников духовной европеизации России, начатой Петром I. Пушкин, в лице которого русская духовная стихия получила могучего выразителя, дает знаменитую отповедь своему бывшему духовному наставнику. Спор Пушкина с Чаадаевым, это спор русского человека, переборовшего духовные соблазны европейских политических идей, принесенных в Россию масонством, с русским европейцем, оказавшимся пленником этих идей. К концу своей жизни и религиозно, и политически Пушкин был чисто русским человеком. 

С течением времени, под влиянием политических идей масонства и порожденных этими идеями политических и социальных учений, в сороковых годах девятнадцатого столетия в России окончательно оформляется космополитически настроенный слой людей, который позже получает наименование интеллигенции. Это духовные отпрыски западной культуры, детище русского масонства, шедшего на поводу у европейского масонства. Это почти совершенно денационализированные люди, русские только по происхождению. 

То, что русская интеллигенция является духовным детищем русского масонства признают даже виднейшие представители русской интеллигенции. Н. Бердяев в “Русской Идее”, например, заявляет: 

“Масоны и декабристы подготовляют появление русской интеллигенции, которую на западе плохо понимают, смешивая с тем, что там называют “intellectuels”. 

Судьба предназначала Пушкину роль духовного вождя, восстановителя духовных начал самобытной русской культуры. Но ранняя смерть уносит его. Гоголя, идущего духовно вслед за Пушкиным, русские европейцы высмеивают и прославляют мракобесом. 

Попытка славянофилов утвердить русское национальное миросозерцание не удастся и духовным руководителем высших кругов народа в 40 годы прошлого века окончательно становится интеллигенция. 

Слабое идейное сопротивление интеллигенции оказывает и власть, и русский образованный класс. Причина этого слабого идейного сопротивления коренится в не разработанности русского политического миросозерцания. 

В лице Достоевского и Н. Данилевского, автора “Россия и Европа”, русский национальный дух делает снова яростную попытку вырваться из кандалов губительных европейских идей. Гениальный русский мыслитель предупреждает русское образованное общество, в какую бездну заведет Россию русская интеллигенция, Острым взором пророка он ясно видит, что проложенная Петром гибельная дорога скоро достигнет края пропасти. 

“Достоевский, первый из русских почувствовал и понял, что здесь то именно, в Петербурге, Петровская Россия, “вздернутая на дыбы железной уздой”, как “загнанный конь” дошла до какой-то “окончательной точки” и теперь “вся колеблется над бездной”, — пишет Д. Мережковский в своей книге “Толстой и Достоевский”. 

“Петровская реформа, — писал Достоевский, — продолжавшаяся вплоть до нашего времени, дошла, наконец, до последних своих пределов. Дальше нельзя идти, да и некуда: нет дороги, она вся пройдена”. 

А незадолго до смерти, в одном из своих предсмертных писем, он высказался еще определеннее: 

“...вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездной”. 

Но то, что видел величайший русский мыслитель, не видели уже многие. Русская интеллигенция делала все, чтобы Россия провалилась в бездну. 

“Всем телом, всем сердцем, всем сознанием — слушайте революцию”, — вопил А. Блок. 

Это был призыв, на который отзывались сердца почти всей интеллигенции и многих представителей русского образованного класса. 

Правда, начиная с Николая I, вплоть до последнего русского царя, в душе русских царей идет идейный возврат к религиозным и политическим идеалам Московской Руси, которые зовет вперед по дороге творчества самобытной великой культуры. Николай II снова приходит к пониманию того, что возглавителем православной церкви должен быть не царь, а Патриарх. 

Просыпается национальное сознание и в русском образованном обществе, долгие годы пассивно созерцавшем разрушительную работу интеллигенции. Но время было уже потеряно. Началась война, вслед за ней пришла революция, возглавленная масонской пятеркой и Россия рухнула в бездну. 

Миф о том, что Россия после петра I осталась в русских руках и действительное политическое положение созданной им “русской европии” 

Свернув Россию с исторического пути, Петр I толкнул ее на ложный путь, который в конце Петербургского периода завершился грандиозной катастрофой. Оценки деятельности Петра, вроде того, что после его смерти “Россия оказалась в зените славы и могущества”, что это была “буря, очищающая воздух”, что “Петр оставил судьбу России в русских руках”, — все это пышные, безответственные фразы, не имеющие никакого отношения к объективным историческим данным. 

После смерти Петра I Россия оказалась не в русских, а в немецких руках. После смерти Петра “немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, забирались во все доходные места в управлении. Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа”. <8По меткому выражению Герцена “на берега Невы обрушилась целая туча” уроженцев всех “тридцати герцогств”, составлявших тогдашнюю Германию. 

“Вместе с нужным, Петр привез в Россию немало бесполезного и чужеродного. Камзолы и “комплименты разные”, чужеземные обычаи в деятельности учреждений и в домашнем быту, иностранные слова — все это насильственно вводимое Петром “с манера немецкого” — нисколько не было лучше своего русского и вызывало естественное раздражение и ропот. Среди иноземцев, которым Петр открыл широкий доступ в Россию, были люди различных дарований и нравственных качеств. Для одних Россия стала второй родиной и, обрусев, они служили верой и правдой. Такими были, например, Брюс и Вейде. Но были и такие авантюристы, как Миних, которые при жизни грозного Петра не помышляли о том, чтобы править страной, но в царствование преемников Петра выплыли на поверхность, стали у руля правления, оттерли русских людей и запустили руки в государственные сундуки”. <9Петр оставил совершенно разоренную экономически, униженную национально и разгромленную духовно, страну. В результате совершенной Петром революции погибло около трети населения страны. 

После смерти Петра, в итоге убийства законного наследника Царевича Алексея, — по словам историка К. Валишевского, — “в продолжении полувека Россия будет предоставлена приключениям и их героям. Вот ради какого результата великий человек работал с своим палачами”. <10“Монархия после Петра, — по словам Льва Тихомирова, — уцелела только благодаря народу, продолжавшему считать законом не то, что приказал Петр, а то, что было в умах и совести монархического сознания народа”. 

После смерти Петра, государственная власть, попавшая на долгое время в руки временщиков и иностранных проходимцев, стала орудием его угнетения. 

Закон Петра I о порядке престолонаследия и его роковая роль в разрушении русской монархии 

После смерти Петра началась самая нелепая страница истории русского народа. Те, кто стали вершить его судьбу, попирали его веру, презирали его обычаи, на каждом шагу издевались над его национальным, достоинством. 

Все это стало возможным только благодаря тому, что Петр убил законного наследника трона, своего родного сына Алексея, а затем издал закон, согласно которому царь может избирать себе наследника по своему желанию. И в вопросе наследования Петр I отступил от твердого принципа, установленного многовековым опытом русской истории. 

“Закон Петра о новом порядке передачи царской власти, — пишет Чистович в сочинении “Феофан Прокопович и его время”, — не только не обеспечил спокойствия в государстве, напротив, был причиной тех страшных неурядиц в престолонаследии, а вместе с тем и в правлении государства, которые волновали наше отечество в продолжение почти всего XVIII столетия, отвлекая его от полезных преобразований и строения своей внутренней жизни...” 

Корона Московских царей сделалась игрушкой в руках временщиков, а народ лишился справедливой защиты. 

“Лишив верховную власть, — пишет Ключевский, — правомерной постановки и бросив на ветер все свои учреждения, Петр этим законом погасил и свою династию, как династию, как учреждение; остались отдельные лица царской крови без определенного династического положения. Так престол был отдан на волю случая и стал его игрушкой. С тех пор, в продолжение нескольких десятилетий, ни одна смена на престоле не обходилась без замешательства, кроме разве одной: каждому воцарению предшествовала смута, негласная интрига или открытый государственный удар”. 

Еще при жизни (царевича Алексея) “по всей России были разосланы присяжные листы для приведения к присяге новому наследнику. Не везде, однако, приведение к присяге проходило гладко. Сторонники старых порядков не хотели признать лишенным наследства царевича Алексея. Так 2 марта в сборное воскресенье к царю в церкви подошел человек, оказавшийся подьячим Докукиным и подал бумагу. Это был присяжный лист на верность новому наследнику с следующей надписью: “За неповинное отлучение и изгнание от Всероссийского Престола Царского Богом хранимого Государя царевича Алексея Петровича христианскою совестью и судом Божиим и пресвятым евангелием не клянусь, и на том животворящего креста Христова не целую и собственною рукою не подписуюсь... хотя за то и царский гнев нами произмется, буди в том воля Господа Бога моего Иисуса Христа, по воле Его святой, за истину аз раб Христов Илларион Докукин страдати готов. Аминь, Аминь, Аминь”. <11Петр приказал повесить Докукина вниз головой над медленно дымившим костром. 

— Государь, помилуй Царевича Алексея, пожалей Русь, — молил Докукин. 

Петр не помиловал ни Царевича Алексея, ни Русь. Своим нелепым законом о престолонаследии, он отдал ее на растерзание временщикам и иностранцам. 

После убийства Царевича Алексея 

“...все стали смотреть, как на законного наследника, на сына покойного царевича Алексея — великого князя Петра Алексеевича. Однако царь Петр опасался, что внук его будет характером похож на отца или, что из преданности памяти своего несчастного родителя по воцарении своем отменит преобразования своего деда. Петр Великий решил предотвратить возможность этого. Права его внука, царевича Петра Алексеевича, на Российский престол основывались на неписаном законе — ведущем от основания Московского Великого Княжества свое начало обычае, по которому престол переходил в порядке первородства. Этот обычай был не только освящен преданием старины, но сделался основным принципом государственного правовоззрения всех чинов и людей Московского Государства. Царь Петр лучше, чем кто другой помнил, какими беспорядками и потрясениями сопровождалось его собственное вступление на престол, ввиду попытки обойти этот принцип, лишив царского венца не могшего по болезни управлять страной его старшего брата Иоанна. Однако царь Петр не останавливался ни перед чем, что казалось ему необходимым... К сожалению ему, проведшему детство в бурную эпоху и не получившему правильного образования и воспитания, не дороги были предания и устои его отечества. В 1722 году он объявил новый порядок престолонаследия. “Понеже всем ведомо есть, какою авессаломскою злостью надмен был сын наш Алексей, и что не раскаянием его оное намерение, но милостию Божиею всему нашему отечеству пресеклось, а сие не для чего иного взросло, токмо от обычая старого, что большему сыну наследство давали, к тому же один он тогда мужеского пола нашей фамилии был, и для того ни на какое отеческое наказание смотреть не хотел... для чего благорассудили сей устав учинить, дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оный хочет, тому и определить наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменить, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как писано, имея сию узду на себе. Того ради повелеваем, дабы все наши верные подданные, духовные и мирские без изъятия, сей наш устав пред Богом и Его Евангелием утвердили на таком основании, что всяк, что сему будет противен, или инако како толковать станет, то за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет. Петр.” <12Указ вызвал волнения среди народа. В этом указе народ увидел новое покушение на вековые обычаи русской монархии. В разных местах возникли беспорядки, не все присягали новому закону. В Сибирском городке Туре несколько человек, не желая приносить присяги, взорвали себя. Тогда Петр поручил написать особое сочинение, оправдывающее новый закон Феофану Прокоповичу, составителю “Духовного регламента”, (в котором объяснялось, почему главой церкви является не Патриарх, а Царь). Феофан Прокопович написал книгу “Правду воли монаршей”, в которой развивал не идеи русского самодержавия, а опираясь на сочинения Пуффендорфа, Гуго Гроция и других, развивал идею западного абсолютизма, что если предки подданных некогда отреклись от своей воли в пользу монарха, то последний всегда имеет право поступать, как он желает, а подданные всегда обязаны слепо повиноваться. 

Подобная идея не имела ничего общего с русским пониманием самодержавия, согласно которого в идеале царь является всегда проводником воли Божией и олицетворением Божьей Правды. 

Издав закон о престолонаследии, Петр не удосужился назначить себе преемника, даже исходя из этого неправильного закона. 

“Царствование” Екатерины I 

После смерти Петра I, законным преемником был сын убитого царевича Алексея, Петр Алексеевич. Он был единственный мужской представитель царского рода. 

“Однако многие вельможи, возвысившиеся в оканчивавшееся царствование, боялись воцарения этого царевича, на которого, как на законного наследника, смотрели все до издания Указа 1722 г. Боялись по той же причине, по которой и царь Петр опасался сразу провозгласить его своим наследником. Они опасались, что малолетний царевич Петр, выросши, окажется более приверженцем взглядов своего отца, чем своего деда; к тому же у них не было уверенности, что при нем они сохранят то положение и влияние, каким пользовались у умершего царя. Поэтому них явилась мысль провозгласить преемницей императора Петра Великого его супругу Екатерину Алексеевну, во всем разделявшую взгляды своего мужа. Желание царя видеть свою супругу своей преемницей они усматривали в том, что в 1724 г. император торжественно короновал ее, что явилось по их мнению актом волеизъявления царя передать свою власть императрице”. <13Если бы сотрудники Петра, — указывает С. Платонов, — “составляли дружную и одинаково благонамеренную среду, они поддержали бы своих государей так, как в далекой древности Московское боярство поддержало Московских князей. Но вельможи Петра на беду не были дружны и солидарны. Они враждовали друг с другом и были своекорыстны. Поэтому те из них, которые получали власть, обыкновенно употребляли ее в свою личную пользу и против своих личных недругов. Государство терпело от этого страшный вред, потому, что никто не думал о народном благе и государственных интересах. Общество страдало от произвола и злоупотреблений, а придворная жизнь превращалась в ряд интриг, насилий и переворотов”. <14Феофан Прокопович заявил, что Петр I будто бы оставил словесное завещание, что Престол должен быть передан Екатерине, а не сыну Царевича Алексея. 

За восшествие Екатерины на русский престол стоял и португальский еврей Дивьер. Петр, старавшийся подальше оттеснить от царского трона старинные родовые русские семьи, приблизил к себе Дивьера, как и его соотечественника еврея Шафирова и назначил его... губернатором Санкт-Петербурга. 

Хитрый, пронырливый португальский еврей сделался своим человеком в семье Петра. Петр принудил Меньшикова выдать за Дивьера его сестру. Уезжая из Петербурга, Екатерина поручала свою дочь Наталью и детей казненного Царевича Алексея, Петра и Наталью, никому другому, как... Дивьеру. 

Взойдя на престол Московских царей, Екатерина произвела Дивьера в генерал-лейтенанты и сделала его графом Российской Империи. 

“Таким образом вопрос о престолонаследии перешел в руки тех, кто никем не был уполномочен на его разрешение. Сторонники воцарения Екатерины, большею частью представители “новой знати”, привели к окнам дворца, где обсуждался вопрос о преемнике царю, гвардейские войска и этим без труда добились желаемого ими решения. Это явилось прецедентом к тому, что царский престол сделался игрушкой в руках вельмож и гвардейских частей. Они распоряжались им по своему усмотрению, не считаясь “и с волей умершего и даже царствовавшего монарха, ни с историческими преданиями. Благодаря этому они и при царствовании поставленного ими монарха пользовались громадною властью и влиянием и даже заслоняли собою личность монарха, принужденного опираться на отдельные поддерживающие его партии или лица. Эта эпоха является одною из самых мрачных страниц истории русского престола и носит название “эпохи временщиков” или “эпохи дворцовых переворотов”. <15“Народное большинство стояло за единственного мужского представителя династии, великого князя Петра Алексеевича, сына погибшего от руки отца царевича Алексея Петровича. В этом желании объединились все русские люди от вельмож до простого обывателя. Но “компания птенцов” не дремала. Приходилось думать о спасении своего собственного положения, а то и сохранения головы. Темная компания в лице Меньшикова, Ягужинского, Макарова и Феофана Прокоповича сознавала ту страшную опасность, которая им всем угрожала, а потому быстро сплотилась в одну группу в достижении одной идеи. В первую голову склонили на свою сторону гвардию. Гарнизон и другие войска, не получавшие жалованья 16 месяцев, были удовлетворены. Враждебная вдове Петра — Екатерине — партия не имела единства. Конечно, положение, как и всегда, разрешено было вооруженной силой. 

Престол князей и государей московских в качестве Всероссийской Императрицы заняла бывшая ливонская прачка под именем Екатерины I. Фактическое управление Державой Российской переходит к неоднократно зарегистрированному мошеннику и плуту Меньшикову”. <16Таким образом трон Московских царей достался не законному наследнику, а невежественной иностранке, которую Петр незаконно сделал царицей, заточив свою законную жену в монастырь. С этого момента судьба русского народа на долгие годы оказывается в руках русских и иностранных авантюристов. 

“Птенцы Гнезда Петрова”, боясь, что “избрание” на престол иностранки вызовет волнения среди народа, не сразу объявили о том, что они обошли законного наследника и передали русский трон иностранке, не имевшей на него никаких прав. Екатерина I была совершенно пустой, бесцветной личностью. Ключевский дает ей следующую, уничтожающую характеристику: 

“Екатерина процарствовала слишком два года благополучно и даже весело, мало занимаясь делами, которые плохо понимала, вела беспорядочную жизнь, привыкнув, несмотря на свою болезненную полноту, засиживаться до пяти часов утра на пирушках среди близких людей, распустила управление, в котором, по словам одного посла, все думают лишь о том, как бы украсть и в последний год жизни истратила на свои прихоти до шести с половиной миллионов рублей на наши деньги”. 

Править государством Екатерина не была способной и она не правила. За нее правила хищная шайка “Петровых Птенцов”. 

Одновременно с наступлением на царскую власть продолжается наступление и на православную церковь. В 1726 году Синод подчиняется Верховному Тайному Совету. Фактическим руководителем Синода становится известный поклонник протестантства, автор “Духовного регламента” и “Правды воли монаршей” — правая рука Петра I в деле разрушения Патриаршества и самодержавия — Ф. Прокопович. 

Попытка Ростовского архиепископа Георгия, Тверского архимандрита Феофилакта, Горицкого архимандрита Льва Горлова добиться восстановления Патриаршества, кончается ничем. Значение Синода все более и более падает и постепенно из правительственного учреждения он становится простым придатком Верховного Тайного Совета. 

Ростовский архиепископ Георгий так характеризует состояние православной церкви в докладной записке, поданной Екатерине I: 

“...происходит относительно духовенства такой беспорядок, какого искони не бывало. У архиереев и монастырей с церквей сборы и деревни отнимают, и определяют на вновь учрежденных правителей, на приказных да иностранцев, на гошпитали, на богадельни, на нищих, и то правда, что церковное имение нищих для государственной славы; но как видно судей и приказных не накормить, иностранцев не наградить, а богадельни нищих не обогатить, домы же архиерейские и монастыри в иных местах ли не богадельными стали; архиереи и прочие духовные бродят, как бывало, иностранцы, или еще хуже, ибо потребного к церковной службе в достаточном количестве не имеют, и приходят в нищенское состояние, а деревенские священники и хуже нищих, потому что многих из податных денег на правежах бьют, а оплатиться не могут”. <17В еще более ужасном положении находились старообрядцы, на которых обрушивалось одно преследование за другим. 

Когда верховная власть оказалась в руках Меньшикова, которого Петр Первый именовал “мин херц” (то есть “мое сердце”), но про которого писал “Меньшиков в беззаконии зачат, во грехе родила его мать и в плутовстве скончает живот свой”, то против Меньшикова создалась оппозиция. Во главе оппозиции стоял князь Д. М. Голицын, считавший, что Петр совершил ошибку уничтожив Боярскую думу, которая препятствовала возвышению отдельных знатных лиц. По мнению Голицына необходимо было создать “вышнее правительство”, то есть, чтобы правило правительственное учреждение, а не одна “сильная персона”. Возник проект организации Верховного Тайного Совета. Но Верховный Тайный Совет был создан не по образцу Боярской Думы, а по образцу шведского сената. В результате совершенной Петром I революции, самобытные принципы русского самодержавия потеряли свой ореол в глазах европеизировавшихся верхов. Идеи, положенные Голициным в основу Верховного Тайного Совета взяты им из политических сочинений Маккиавелли, Локка, Пуффендорфа и Гроция. Ближайшим советником князя Голицына был швед Фик, которого некоторые исследователи считают масоном. Фик познакомил Голицына с идеями шведских конституционалистов, усилиями которых в 1720 году было покончено в Швеции с неограниченной королевской властью. 

В Верхний Тайный Совет были “избраны”: Меньшиков, гр. Апраксин, гр. Головкин, кн. Голицын и барон Остерман. Они подали Екатерине I проект, который она одобрила. Согласно этому проекту, “чтобы безопаснее высоким ее именем указы выходили, надобно писать в них так: в начале: “Мы, Божьей милостью” и проч., в середине: “повелеваем” и проч. и наконец: “дан в Тайном Совете”. Никаким указам прежде не выходить, пока они в Тайном Совете не состоялись. Ведению Тайного Совета подлежат: а) дела чужестранные, и б) все те, которые до Ее Императорского Величества собственного решения касаются. Сенат утрачивает свою самостоятельность, по делам особой важности требуется мнение Верховного Тайного Совета. Коллегия иностранная, военная и морская выходит из-под Сената и надзор за ними, как и прочими учреждениями, принадлежит Верховному Тайному Совету. Синод пишет в Сенат указы о старых обыкновенных делах, а новых не доносится Верховному Тайному Совету”. 

В. Иванов в книге “От Петра I до наших дней” утверждает, что: “Идея Верховного Тайного Совета — идея масонская, а автор этого учреждения Фик, свободный мыслитель в религиозных вопросах, рационалист”. Фик, как утверждает В. Иванов, советовал Петру ввести в России конституционную монархию. По мнению В. Иванова Фик был главным инициатором ограничения царской власти с помощью Верховного Тайного Совета. Точных данных о том, что Фик был масоном, нет, но то, что он находился под влиянием масонских идей, получивших в его время широкое развитие в Швеции — это вполне возможно. Совершенно ясно только одно, что создание Верховного Тайного Совета — есть идея не русская и, что это есть новое отступление от идей, положенных в основу русского самодержавия. 

“Зачатому в беззаконии” А. Меньшикову было мало того, что он награбил миллионы, что фактически он стал русским царем. Неограниченное честолюбие и жадность заставляли его желать все новых и новых почестей и богатств. 

Летом 1726 года Курляндский сейм избрал герцогом Курляндским незаконного сына польского Короля Августа II, Морица Саксонского. Сейм хотел, чтобы вдовствующая герцогиня Курляндская, Анна Иоанновна, дочь брата Петра I, вышла замуж за Морица Саксонского. Анна Иоанновна согласилась на брак, но против него восстал Меньшиков, решивший сам стать герцогом Курляндским. Меньшиков отправился в Митаву и заявил Анне Иоанновне, что если она не откажется от брака с Морицом Саксонским, то он введет в Курляндию русские войска. 

Наглое требование Меньшикова вызвало большое негодование в Курляндии и Польше. Боясь возникновения войны с Польшей, Екатерина I упросила, чтобы Меньшиков покинул Курляндию. 

Когда Екатерина I тяжело заболела, снова встал вопрос о том, кто же наследует русский престол. Тут опять со всей силой проявилась вся губительность нелепого закона Петра I о престолонаследии. Как и после смерти Петра I, снова царский трон сделался игрушкой в руках пригретых Петром морально нечистоплотных личностей и иностранных послов. 

Как и после смерти Петра I, старинные знатные роды и духовенство, купечество и крестьянство, стояло за то, чтобы в случае смерти Екатерины наследником сделался Петр, сын убитого царевича Алексея. Но с мнением широких слоев народа Меньшиков и другие “птенцы Петровы” считались так же мало, как и их кумир. Пережившая разгром духовных и политических старинных традиций во время тиранического правления Петра I, страна не имела сильной, сплоченной церковной власти. Старинные рода были унижены и оттеснены на задворки. Купечество и народные низы, сыгравшие большую роль в спасении государства во время Великой Смуты, были угнетены и не имели необходимых нравственных сил для сопротивления новым замыслам “Петровых птенцов”. 

Толстой, Меньшиков, темный проходимец Макаров и другие, хотели, чтобы трон достался одной из дочерей Петра I и Екатерины. Вся эта темная компания была замешана в вынесении незаконного смертного приговора Царевичу Алексею. Они опасались, как бы Петр II не отомстил бы им за убийство отца. 

Наконец, после всякого рода интриг и планов, было принято предложение датского посла Вестфалена. Австрийский посол граф Рабутин передал Меньшикову мнение Вестфалена, что Меньшикову не будет грозить никакой опасности от возведения на престол Петра II, если он выдаст за него свою дочь. Чтобы склонить Меньшикова в пользу этого плана, граф Рабутин пообещал Меньшикову, что он станет герцогом Австрийской Империи. Меньшикову этот план понравился и он уговорил Екатерину согласиться на него. Дочери Екатерины упрашивали мать отказаться от принятого ею решения. 

Дивьер, Толстой, князь Долгорукий начали интригу против Меньшикова. Боясь его усиления, они намеревались склонить Екатерину на передачу власти ее дочерям Елизавете и Анне, но им помешала внезапная смерть Екатерины. 

Меньшиков, неотлучно находившийся при больной Императрице, успел подсунуть ей завещание, согласно которого наследником престола назначался Петр Алексеевич, а Цесаревнам и государственным чинам предлагалось всячески стараться склонить наследника престола к бракосочетанию с дочерью князя Меньшикова. 

За несколько часов до смерти Меньшиков подсунул умирающей также указ о ссылке своих противников: Дивьера, Толстого, Бутурлина, Нарышкина и князя Долгорукова. 

“Царствование” Петра II 

После вступления на престол Петра II власть Верховного Тайного Совета возрастает. Главную роль в нем по-прежнему играет Меньшиков, второстепенную князь Голицын, Апраксин и Головкин. Занятые борьбой за первенство и личные интересы, члены Совета очень мало внимания уделяют задаче вывести государство из того катастрофического положения, в котором оно оказалось. Армия и флот пришли в полный упадок. В стране расцвело такое хищение государственных средств, какого никогда не знала допетровская Русь. Православная церковь находится в унижении. В таком положении находилось русское государство, по словам историков-западников оказавшееся после смерти Петра в “зените могущества и славы”. 

С воцарением Петра II часть духовенства, считавшая введенные Петром I новые порядки в церкви не отвечавшими духу православия, стремилась восстановить снова Патриаршество. Во главе духовных лиц, желавших восстановить Патриаршество, стоял Ростовский Архиерей Георгий Дашков, подавший Екатерине I сообщение о бедствиях русского духовенства. Видную роль в этом движении играл член Синода Игнатий Смола, бывший при Петре Митрополитом Крутицким. Патриархом, сторонники возвращения к традиционной форме управления церковью, предполагали поставить Архиерея Георгия Дашкова. 

Сторонники восстановления Патриаршества начали борьбу за отстранение от управления церковью главного помощника Петра I в деле уничтожения Патриаршества, Феофана Прокоповича. 

Против Феофана Прокоповича было возбуждено обвинение в отступлении от православия. Но “Птенцы гнезда Петрова”, с которыми Феофан Прокопович пьянствовал на кощунственных сборищах “Всешутейшего Собора”, постарались оправдать Прокоповича. Обвинявший же его М. Робышевский был отправлен в Петропавловскую крепость. Его было приказано держать “от других колодников особо, под крепким караулом”. 

Хозяйничанья Меньшикова не нравились многим. Многим хотелось бы быть на его месте. Князья Долгорукие сумели войти в доверие к юному Императору и добились ссылки обнаглевшего негодяя в Сибирь. 

Но и новые “знатные персоны” оказались такими же аморальными людьми, как и Меньшиков. Как и Меньшиков, князья Долгорукие думали не об интересах Государства, не о народе, а о личных выгодах. Вместо дочери Меньшикова невестой Петра II была объявлена княжна Долгорукая. 

Замыслы Долгоруких занять место Меньшикова не были выполнены только из-за внезапной смерти, простудившегося и заболевшего потом оспой Петра II. Во время предсмертной агонии Петра II Долгорукие составили от его имени подложное завещание, что он будто бы передает русский престол своей невесте княжне Екатерине Долгорукой, но потом испугались и уничтожили его. 

Попытки “верхних господ” установить конституционную монархию 

По составленному Екатериной I завещанию, после смерти Петра II, власть должна была перейти ее дочери Елизавете. Но члены Тайного Верховного Совета поступили по-своему. Они решили, что им будет выгоднее, если власть перейдет не в руки дочери Петра I, а в руки дочери царевича Иоанна (брата Петра), Анны Иоанновны, вдове Курляндского герцога. Так “Птенцы гнезда Петрова” отблагодарили своего покойного покровителя. 

Для того чтобы, по словам князя Голицына, “Себе воли прибавить” Тайный Верховный Совет составил условия, которые ограничивали власть новой Императрицы. Эти условия состояли из следующих пунктов: 

Анна Иоанновна должна дать обещание замуж не выходить. 

Наследников, без согласия Верховного Тайного Совета, не назначать. 

Править страной во всем в согласии с Верховным Тайным Советом, который имеет право сам избирать своих членов и сам назначать чиновников на самые важные государственные должности. 

Власть над гвардией и войсками должна принадлежать Верховному Тайному Совету.

Императрица не имела также права без согласия Верховного Совета: 

никому даровать чин выше полковника, 

никого не определять “к знатным” делам, 

никого не назначать самовольно на придворные должности, 

не начинать ни с кем войны, 

не заключать ни с кем мира и т.д.

“Кондиции, — говорит Милюков, — имеют несомненное сходство с государственным строем Швеции, как он установился в так называемое “время свободы”, т. е. после переустройства 1720 г., покончившего с самодержавными реформами Карла XI (1680 г.)”. <18Проект этих “кондиций” был послан в Митаву и Анна Иоанновна поняла, что если она не подпишет их, то ей не придется стать Императрицей. 

Члены Верховного Тайного Совета пытались провести операцию с ограничением царской власти тайно, но все же слух о “кондициях” проник в дворянские круги и взволновал их. 

Дворянству перспектива установления власти “Петровых птенцов” не улыбалась. Рядовые дворяне и при Петре, и после его смерти достаточно хорошо поняли с какого рода “птенцами” они имеют дело. 

Они поняли, что ограничение царской власти приведет к тому, что будет “вместо одного самодержавного Государя, десять самодержавных и сильных фамилий”. Дворянство беспокоилось, конечно, о своих интересах, а не о судьбах народа. Дворяне говорили: “Так мы шляхетство, совсем пропадем”. 

После получения известия из Митавы, что замысел “верховников” удался и Анна Иоанновна будто бы сама, по собственному желанию, “наикрепчайше обещается” отменить самодержавие и править только в согласии с Верховным Тайным Советом, дворянство добилось разрешение от Верховного Тайного Совета обсудить новый порядок управления. 

В результате обсуждения выяснилось, что дворянство было против ограничения верховной власти в пользу Тайного Совета. Часть дворянства была за то, чтобы было сохранено самодержавие, а другие хотели, чтобы самодержавие было ограничено, но не в пользу Верховного Тайного Совета, а в пользу всего шляхетства. 

Недовольством дворянства воспользовалась группа опытных интриганов в лице Остермана, Феофана Прокоповича, Левенвольде и других. Не желая из личных соображений укрепления власти Верховного Тайного Совета, среди членов которого были у них враги, эта группа прикинулась сторонниками самодержавия и возглавила движение дворянства за установление будто бы самодержавия. На самом же деле Остерман, действовавший в интересах Прусского короля Фридриха Великого и Левенвольде использовали личные интересы Феофана Прокоповича, Ягужинского и других вельмож в целях утверждения в России власти иностранцев. 

Конституционная монархия просуществовала всего несколько дней. Когда Анна Иоанновна приехала в Москву, дворянство стало просить ее отменить “кондиции”, Анна согласилась и разорвала “кондицию”, то есть составленную членами Верховного Тайного Совета грамоту, которая ограничивала ее права. 

Анна не доверяла ни “верховникам”, ни шляхетству, среди которого продолжали идти толки о необходимости ограничений власти императрицы в пользу дворянства. 

В виду этого Анна Иоанновна решила опереться на вывезенных ею из Курляндии немцев. По выражению Ключевского “немцы посыпались в Россию, как сор из дырявого мешка”. 

Все эти издевательства над русским народом, когда фактическим правителем России стал Бирон, начались через пять лет после смерти Петра I. Когда было положение хуже, при восшествии Петра на престол, или пять лет после его смерти, ясно любому юноше. Но историк С. Платонов, тем не менее, как и все остальные историки-западники до него, не хотят прямо и открыто признаться, что именно после Петра Россия оказалась на краю бездны. И что до этой бездны довел Россию своей революционной деятельностью Петр. 

“Самодержица” Анна Иоанновна и некоронованный царь Бирон 

В лекциях по русской истории С. Платонов так оценивает десятилетний период царствования Анны Иоанновны 

“Правление Анны (Анны Леопольдовны. — Б. Б.) — печальная эпоха русской жизни XVIII века, время временщиков, чуждых России”. <19“При Анне в придворной сфере первое место занимали немцы; во главе текущего управления стоял немец (Остерман); в коллегиях президентами были немцы; во главе армии стояли немцы (Миних и Лассо). Из них главная сила принадлежала Бирону. Это был человек совершенно ничтожный и безнравственный по натуре. Будучи фаворитом Анны и пользуясь ее доверием, Бирон вмешивался во все дела управления, но не имел никаких государственных взглядов, никакой программы деятельности и ни малейшего знакомства с русским бытом и народом. Это не мешало ему презирать русских и сознательно гнать все русское”. 

“Когда же поднялся ропот, Бирон для сохранения собственной безопасности, прибегнул к системе доносов, которые развились в ужасающей степени. Тайная канцелярия Преображенского приказа Петровской эпохи, была завалена политическими доносами и делами. Никто не мог считать себя в безопасности от “слова и дела” (восклицание, начинавшее, обыкновенно, процедуру доноса и следствия). Мелкая житейская вражда, чувство мести, низкое корыстолюбие, могло привести всякого человека к следствию, тюрьме и пытке. Над обществом висел террор”. 

“Бирон буквально грабил, — пишет Чистович в своем исследовании “Феофан Прокопович и его время”. 

“Его доверенный, еврей Липпман, которого Бирон сделал придворным банкиром, открыто продавал должности, места и монаршие милости в пользу фаворита и занимался ростовщичеством на половинных началах с герцогом Курляндским. Госпожа Бирон тратила бешеные деньги на туалеты. У нее было на два миллиона бриллиантов (это по тогдашним-то ценам. — Б. Б.); платья ее были оценены в 400 тысяч рублей; когда ее муж сделался регентом, она заказала себе туалет, зашитый жемчугами, стоивший сто тысяч рублей” (Князь Долгорукий, записки). Неудивительно, что многие русские говорили, как это показывали допросы, “пропащее наше государство”. 

“Даже издали, на расстоянии 1.5 веков страшно представить то ужасное, мрачное и тяжелое время с его допросами и очными ставками, с железами и пытками. Человек не сделал никакого преступления, вдруг его схватывают, заковывают в кандалы и везут в С.-Петербург, Москву, неизвестно куда, за что. Когда-то год-два назад он разговаривал с каким-то подозрительным человеком. О чем они разговаривали — вот из-за чего все тревоги, ужасы, пытки. Без малейшей натяжки можно сказать про то время, что, ложась спать вечером, нельзя было поручиться за себя, что не будешь к утру в цепях и с утра до ночи не попадешь в крепость, хотя бы не знал за собой никакой вины”. 

В царствовании Анны Иоанновны русские говорили: “Ныне у нас в России честным людям никак жить невозможно; паче кои получше других разумеют, те весьма в кратком времени пропадают”. <20После царствования обеих Анн, по свидетельству Чистовича: “наступило точно воскресение из мертвых. Сотни, тысячи людей без вести пропавших и считавшихся умершими, ожили снова. Со всех отдаленных мест Сибири, после смерти Императрицы Анны потянулись освобожденные страдальцы на свою родину, или в места прежней службы, — кто с вырванными ноздрями, кто с отрезанным языком, кто с перетертыми от цепей ногами, кто с изувеченными от пыток руками и изломанной спиной”. 

Вот каковы были естественные результаты учиненного Петром разгрома, до сих пор признаваемого “гениальным реформатором”. Многие до сих пор верят этой лживой легенде, упорно закрывая глаза на катастрофическое положение, в котором оказалось русское государство в результате учиненной им “европеизации”. 

Право сановников избирать государя отчасти было подтверждено Анной Иоанновной. “В ее завещании говорилось, что в случае смерти Иоанна Антоновича и его братьев без законных наследников или, если наследство будет ненадежно, то регент Бирон с кабинет-министрами, Сенатом, генерал-фельдмаршалами и прочим генералитетом должны заблаговременно избрать и утвердить преемника, и постановление это должно иметь такую же силу, как бы исходило от самой государыни. Но несмотря на это, все-таки в народе жило чувство, что царь должен иметь право на престол”. 

Продолжение разгрома православной церкви 

Права православной церкви, основы духовной самобытности русского народа, в эпоху правления Бирона и окружавших его немцев, попирались на каждом шагу. Окружавшие Анну Иоанновну и Бирона протестанты-немцы снова поставили во главе Синода Феофана Прокоповича. Сторонники восстановления Патриаршества, Коломенский архиерей Игнатий, Воронежский архиерей Лев, Ростовский Георгий, оказываются в опале. 

“С воцарением Анны Иоанновны для него (Ф. Прокоповича) засияла заря новой будущности, но эта заря была вместе с тем зарей Бироновщины. Крепкую для себя опору он нашел в господствовавшей при дворе Анны Иоанновны немецкой партии, с интересами которой множеством нитей связывались его собственные интересы. 

...Полемика против протестантства, обвинение кого-нибудь в ереси среди таких обстоятельств становилось признаком нерасположения к правительству, политическим преступлением, за которым следовали страшные допросы в Тайной Канцелярии”. <22Сторонники восстановления Патриаршества продолжают, однако, вести борьбу против полу протестанта Прокоповича. 

Архиерей Маркелл Родышевский, отправленный в заточение за то, что он при Петре II обвинил Феофана Прокоповича в протестантстве, выпускает книгу “Житие Новгородского Архиепископа еретика Феофана Прокоповича”. Тверской Архиерей Феофилакт Лопатинский выпускает написанную Стефаном Яворским против протестантов книгу “Камень веры”. В Киеве издает “Камень веры” митрополит Варлаам. 

Феофан Прокопович и его друзья-протестанты представили дело так, что всякое выступление против протестантства есть выступление против правительства. Этот нелепый довод пришелся по вкусу правившим Россией немцам, большинство которых были протестанты. 

Архиерея Маркелла за “развратное толкование” “Духовного регламента” и Михаила Аврамова, подавшего Анне Иоанновне проект восстановления Патриаршества, отправили в заточение в разные монастыри. 

Феофилакта Лопатинского и митрополита Варлаама арестовывают и лишают сана. По требованию Бирона запрещается распространение “Камня веры”. 

Против своих врагов Феофан Прокопович употреблял все средства: писал доносы в Тайную Канцелярию, употреблял подлоги, обвинял в политической недоброжелательности. По доносам Прокоповича Тайная Канцелярия арестовывала очень многих людей. 

В последнее время Прокопович, по оценке П. Знаменского, автора “Руководства к русской церковной истории”, “достиг такой высоты, до какой не достигал ни один из архиереев после патриархов. Бирон и Остерман были его друзьями. Он лично имел 16000 крестьян, получал громадные доходы с своих кафедральных имений, имел 4 дома в столицах, мызу около Стрельцы и окружал себя роскошной обстановкой вельмож XVIII в.” 

В то время как всякая попытка представителей православного духовенства возразить против насилия над православной церковью и против искажения ее догматов на протестантский образец расценивалась как политическое выступление против правительства, протестанты безнаказанно могли сеять еретические взгляды. Тяжелое состояние православной церкви в это время очень ярко охарактеризовал митрополит Димитрий Сеченов после смерти Анны Иоанновны: 

“...Было то неблагополучное время, когда враги наши до того вознесли свою главу, что дерзнули порочить догмат св. веры, догматы христианские, от которых вечное спасение зависит. Ходатайницу спасения нашего на помощь не призывали и заступления ее не требовали; святых угодников Божьих не почитали; иконам святым не кланялись; знаменем креста святого гнушались; предания апостолов и святых отцов отвергали; добрые дела, которыми кивается вечная мзда, отметали; в святые посты пожирали мясо, а об умерщвлении плоти и слышать не хотели; над поминовением усопших смеялись; существованию геены не верили”. 

А Архиепископ Санкт-Петербургский Амвросий (Юшкевич) в своем слове в день рождения Императрицы Елизаветы, произнесенном им в 1741 году, дает следующую оценку страшной эпохе, наступившей после смерти Петра I: 

“Но такие то все были враги наши, — говорит он, — которые под видом будто верности, отечество наше разоряли. И смотри какую диавол дал им придумать хитрость! Во-первых, на благочестие и веру нашу православную наступили: но каким образом и претекстом будто они не веру, но непотребное и весьма вредительское христианству суеверие искореняют. О коль многие множество под таким притворам людей духовных, а наипаче ученых, истребили, монахов поразстригли и перемучили. Спроси-ж: за что — больше ответа не услышишь, кроме сего: суевер, ханжа, лицемер, ни к чему не годный. Сие же все делали такою хитростью и умыслом, чтобы во вся в России истребить священство православное и завесть свою нововымышленную безпоповщину”. 

“Под образом будто хранения чести, здравия интереса государства, коль бесчисленное множество, коль многие тысячи людей благочестивых, верных, добросовестных, невинных. Бога и государство весьма любящих в тайную (Преображенский приказ) похищали, в смрадных узилищах, в темницах заключали, гладом морили, пытали, мучили, кровь невинную потоками проливали”. 

“Сего их обмана народ не знающий помышлял, что они делают сие от крайние верности, а они таким-то безбожным образом и такою-то завесою покровенные люди верных истребляли. Кратко сказать: всех людей добрых, простосердечных государству доброжелательных и отечеству весьма нужных и потребных под равными претекстами избили, разоряли и во вся искореняли, а разных себе безбожников, бессовестных грабителей, казны государственный похитителей весьма любили, ублажали, почитали, в ранги великие производили, отчинами и денег многими тысячами жаловали награждали”. 

И это не было преувеличением: местные власти издевались над православным духовенством как хотели. Архиереи, священники и монахи арестовывались, их пытали, как уголовных преступников, совершенно не считаясь с их саном. У монастырей отнимали земли, на монастыри накладывались огромные налоги. Монахов, заподозренных в недовольстве существующим порядком вещей, ссылали в рудники или отдавали в солдаты. 

Каждому монастырю было установлено определенное число монахов и монахинь. В 1734 году был издан указ, согласно которому в монахи можно было принимать только отставных солдат и овдовевших священнослужителей. Если обнаруживалось, что в монахи принят кто-нибудь сверх утвержденного числа монахов, то Архиерей должен был уплачивать штраф в 500 рублей, постриженный расстригался и жестоко наказывался, а игумен монастыря расстригался и ссылался на вечную каторгу. 

В результате беспрерывного преследования, к концу правления Бирона православная церковь оказалась в страшном упадке. Синод жаловался, что: “везде в церковном причте находится крайний недостаток, а определить на место некого”, только в Московских соборах не хватало 60 священнослужителей, в Новгородской древней епархии не хватало 638 священнослужителей, в Архангельской епархии — 135 и так далее. В Архангельской, Вологодской, Новгородской, Псковской и Тверской епархиях за отсутствием священников было закрыто 182 церкви. 

Монашество уменьшилось почти на половину. Констатируя создавшееся положение вещей, Синод выражал опасение, что монашество может вскоре совершенно исчезнуть в России. 

Осенью 1736 года злейший враг православия Феофан Прокопович умер. Но преследование православного духовенства продолжалось облепившими русский трон немцами с еще большей силой. Авраамова, подавшего Анне Иоанновне проект восстановления Патриаршества, переводят в Охотск, Харьковского архимандрита Платона Малиновского тоже ссылают в Сибирь, в Тайной Канцелярии томятся непреклонные защитники православия. Архиерей Маркелл (Родышевский), Ретилов, Маський, Чудовский архимандрит Ефимий, Черниговский архиерей Илларион, Псковский — Варлаам, Новгородский — Досифей. 

Если в первой четверти 18 века в России, после предпринятых Петром I мер к ограничению числа монашества, в России оставалось всего только 14.593 монаха и 10.673 монахини, то в конце правления Бирона число их сократилось еще почти наполовину. В монастырях, как сообщает А. Доброклонский в “Руководстве по истории Русской Церкви”, — осталось лишь 7829 монахов и 6453 монахини. Большинство монахов и монахинь были настолько преклонного возраста, что не могли исполнять необходимых работ, ни производить богослужений. 

Раньше большинство доходов с архиерейских домов шло на поддержку духовных семинарий и приходских школ. Бирон присвоил эти доходы себе и завел на них конские заводы. 

В конце правления Бирона во всех духовных училищах России было всего только 2589 учащихся. 

Продолжение роковой политики Никона и Петра I по отношению к старообрядцам 

Уже царевна Софья и Петр I стали расценивать раскол, как государственное преступление. Такой же взгляд на раскол продолжал существовать и при его преемниках. 

К великому несчастью русского народа, борьба с расколом путем насилий со стороны государства и церкви продолжалась и после смерти Петра. Преемники Петра продолжали роковую политику и Никона и Петра — этих двух чрезвычайно близких по духовному складу деятелей. 

Раскольники правильно тревожились за судьбы Руси: Если Московская Русь — этот третий Рим — последний оплот православия, если вся православная и национальная старина оказывается “ересью”, как утверждали Никон и его сторонники — то на что же тогда может опереться русский народ в будущем. 

Продолжение борьбы с расколом путем насилия при Петре и после Петра, принесло очень серьезные исторические последствия, так как отталкивало значительные и лучшие слои народа от государства, содействуя созданию сект, начавших отрицать государственную власть — признавших государство “делом рук Антихриста”. Это искажало и ослабляло сильно развитый у русского народа государственный инстинкт. Идея создания истинного православного царства была основной религиозно-политической идеей русского народа. Свое выражение она получила в идее создания “Третьего Рима” — идее стремления к Святой Руси. Измена древним религиозным традициям воспринималась раскольниками, как измена, совершаемая государственной властью и церковными верхами идее создания “Святой Руси “. 

X. “Перестань быть русским, и ты окажешь великую услугу отечеству” 

Совершенная Петром революция не смогла ни уничтожить духовное своеобразие Руси, ни превратить ее в европейскую страну. 

В результате совершенной Петром I революции, Московское православное царство, по выражению автора одной из повестей начала 18 столетия, превратилось в “русскую Европию”, в странную и нелепую пародию Европы. 

Интересные признания об этой “русской Европии” мы встречаем в книге Д. Д. Благого “История русской литературы XVIII века” (Москва 1955 г.). 

“В первой трети XVIII в. церковь утрачивает не только свое политическое влияние, но и преимущественное влияние в области идеологии. Заботы о просвещении, созидании культуры, переходит в руки светской власти”. 

“...Такие меры, как уничтожение Патриаршества, создание Синода и т. п., привели к тому, что над авторитетом церкви непререкаемо стал авторитет государства. Именно государство, по понятиям большинства людей XVIII века, являлось высшей не только политической, но и моральной ценностью...” 

“...Самое представление о государстве приобретает теперь новый, не церковный, а вполне светский характер: в основе государственного устройства и законов, по воззрениям передовых мыслителей и деятелей того времени, лежит не Божественное предначертание, а “общественный договор” — принципы “естественного права”, т. е. свойства и качества, присущие человеческой природе”. 

Подчинив церковь государству, превратив крепостную зависимость в крепостное право европейского типа, внеся чужеродное европейское начало в русское мировоззрение, Петр внес смертельную заразу в душу народа, расколов его на два враждебных духовных типа: русских и полуевропейцев-полурусских. 

По своим увлечениям культурой Европы и по фантастичности своих замыслов, Петр был прообразом будущей русской интеллигенции, появление которой он вызвал. С Петра начинается реакционное западничество, ориентирующееся на германские народы. По выражению Герцена — Петр является первым “русским немцем”, пруссаки — для него образец, особенно для армии. Английские свободы ему кажутся неуместными. Он высказывается за немецкий и голландский языки и против французского. Отталкиваясь от тонкого французского вкуса, он занят “опруссением” России. Петр хотел, чтобы Россия стала походить во всем на Европу, а русские во всем на иностранцев. 

В статье “Новая фаза русской литературы” А. Герцен, вождь русских западников, дал следующую оценку результатов совершенной Петром революции: “Петр I хотел создать сильное государство с пассивным народом. Он презирал русский народ, в котором любил одну численность и силу, и доводил денационализацию гораздо дальше, чем делает это современное правительство в Польше. 

Борода считалась за преступление; кафтан — за возмущение; портным угрожала смерть за шитье русского платья для русских, — это, конечно nes plus ultra. 

Правительство, помещик, офицер, столоначальник, управитель (intendant), иноземец только то и делали, что повторяли — и это в течение, по меньшей мере, шести поколений, — повеление Петра I: перестань быть русским и ты окажешь великую услугу отечеству”. 

Даже такой убежденный западник, как профессор Г. Федотов, и тот признает, что: 

“Петру удалось на века расколоть Россию: на два общества, два народа, переставших понимать друг друга. Разверзлась пропасть между дворянством (сначала одним дворянством) и народом (всеми остальными классами общества) — та пропасть, которую пытается заваливать своими трупами интеллигенция XIX века. Отныне рост одной культуры, импортной, совершается за счет другой, — национальной. Школа и книга делаются орудием обезличения, опустошения народной души. Я здесь не касаюсь социальной опасности раскола: над крестьянством, по безграмотности своей оставшимся верным христианству и национальной культуре, стоит класс господ, получивших над ними право жизни и смерти, презиравших его веру, его быт, одежду и язык и, в свою очередь, презираемый им. Результат приблизительно получился тот же, как если бы Россия подверглась польскому или немецкому завоеванию, которое, обратив в рабство туземное население, поставило бы над ним класс иноземцев-феодалов, лишь постепенно, с каждым поколением поддающихся обрусению”. <23“Петровская реформа, как морской губкой, стерла родовые воспоминания. Кажется, что вместе с европейской одеждой русский дворянин впервые родился на свет. Забыты века, в течение которых этот класс складывался и воспитывался в старой Москве на деле Государевом”. <24“Со времени европеизации высших слоев русского общества, дворянство видело в народе дикаря, хотя бы и невинного, как дикарь Руссо; народ смотрел на господ как на вероотступников и полунемцев. Было бы преувеличением говорить о взаимной ненависти, но можно говорить о презрении, рождающемся из непонимания. “Разумеется, за всеми частными поводами для недоброжелательства зияла все та же пропасть, разверзшаяся с Петра. Интеллигенция, как дворянское детище, осталось на той стороне, немецкой, безбожной, едва ли не поганой”. 

Такие признания делает Г. Федотов, убежденный западник, интеллигент 96 пробы. 

“Сейчас едва ли кто станет отрицать, — резонно заключает князь Д. Н. Святополк-Мирский в книге “Чем объяснить наше прошлое и чего ждать от нашего будущего”, что: 

“Главным недостатком общественной и государственной жизни новейшей России всегда являлась та духовная пропасть, которая существовала у нас между высшими и низшими классами населения. Начало этой пропасти положено неуклюжими реформами Петра. Теперь доказано, что Петровские неосмысленные, насильственные, оскорблявшие национальную гордость и самолюбие реформы не дали России ничего положительного. Они, понятно, не сделали и высших русских общественных классов западно-европейцев, так же точно как насильственно надетое на русского французское платье, вдобавок еще плохо скроенное, не может сделать из него француза, но зато эти реформы вверх дном и притом, если, может быть, не навсегда, то надолго перевернули психику наших высших общественных классов. Не вступая в неуместные пространные историко-философские рассуждения, скажу по этому поводу следующее. 

Чем самобытнее протекает жизнь народа, тем прочнее и обеспеченнее от всяких пагубных потрясений его национальный и государственный организм. В психике народов, как и отдельных личностей, есть свои ярко-определенные особенности, которые важно знать и понимать и с которыми необходимо считаться. Особенно резко проявляются и упорно держатся эти особенности в жизни простонародных масс, духовная близость к которым руководящих общественных классов есть conditio sine qua non (залог) успешности их руководительской деятельности. Всякий народ эволюционирует и должен эволюционировать в своих чувствах и понятиях, но чтобы быть приноровленной к его жизненным требованиям и запросам и, следовательно, целесообразной и плодотворной, это эволюция должна быть последовательной и постепенной и, что еще важнее, она должна быть согласованной и одновременной как в высших, так и в низших общественных классах данного народа (понятно, с соблюдением той второстепенной разницы в подробностях, которая вызывается несходством имущественного положения, умственного развития и т. под.). Там, где нет этой последовательности, а главное согласованности, теряется точка духовного соприкосновения между высшими и низшими общественными классами, утрачивается взаимное ими друг друга понимание, исчезает всякая духовная между ними общность и сродство, а следовательно, весьма естественно, чрезвычайно затрудняется, вплоть до полной ее утраты, возможность культурного влияния и воздействия высших классов на низшие. 

Старые, или вернее, родные порядки, старые навыки и обычаи, даже старые предрассудки в том отношении ценны, что они показывают, что присуще именно данному народу, что именно ему свойственно, а, следовательно, именно для него и пригодно, и потому и нужно уметь относиться к ним бережно. Огульное подражание чужеземному по большей части ведет к усвоению данным народом значительной доли не только для него “чужеземного”, но и “чуждого”, ему несвойственного, а если так, то не только для него бесполезно, но даже и вредно. Если это чужеземное в чем-нибудь лучше, блестящей, показней своего родного (что не всегда значит, что для народа заимствующего оно будет уместно), государственному деятелю особенно легко поддаться соблазну и увлечениям, и, вот в этом отношении консерватизм, традиционность, привязанность к старому — великая страховка и гарантия от пагубных непоправимых в связи с новшествами ошибок, ошибок; часто потрясающих и колеблющих самые основы, ценные и характерные особенности народного духа. 

Взгляните на образованных современных англичан, немцев, даже на разрушителей-французов! Какая тесная связь у них с своим прошлым. Русские образованные классы, после и благодаря реформам Петра, в культурном отношении оказались в своеобразном положении как бы “непомнящими родства” и то после того, как дотоле не было класса, более привязанного к своим национальным привычкам, прошлому и особенностям, чем высший класс допетровской Руси. Все это тем более для нас, русских, печально, что ныне беспристрастная История рисует нам совсем иную, правдивую картину нашего очень долго неоцененного по заслугам допетровского прошлого. Как некое ископаемое, восстанавливаемый историками социальный и государственный строй Допетровской Руси, поражает исследователя своей целесообразностью и относительным совершенством. Но для поколений, следовавших за Петром, русское прошлое оказалось своего рода tabula rasa. Со времени Петра русский образованный человек похерил и потерял свое прошлое. Оказалось, что он может жить только заимствованиями. С тех пор русские высшие общественные классы очутились в роли то попугая внешних выражений французской жизни, то обезьяны наружных форм немецкой. Как это отразилось на их духовном облике, на их житейских и бытовых привычках, на их привязанности и отношении к русской захолустной деревне, понять не трудно. 

Каждый из нас в достаточной степени исторически начитан, чтобы рельефно представить себе образ француза или немца, сперва 17-го, а затем 18-го столетия. Тут может идти речь о разнице в оттенках. Зато попробуйте сравнить духовный и внешний облик русского высшего общественного класса 17-го и 18-го столетия. В них нет и тени сходства. Можно думать, что эти люди с двух разных планет. Никакого следа какой бы то ни было связи освоим прошлым, никакой преемственности, а следовательно, и полное отсутствие какого бы то ни было устойчивого умственного и нравственного фундамента, каких-либо прочных умственных и нравственных устоев. Не значит ли это, говоря иносказательным языком, что как сказано в Евангелии, “дом построен на песке”, а последствия этого, как сказано в том же Евангелии — “и подули ветры и разлились реки и дом тот не устоял, потому что был построен на песке”. 

Всякому, я думаю, ясна моя мысль, хотя она выражена несколько схематически — резко. Благодаря непродуманным грубым насильническим, чисто большевистским преобразованиям Петра, русский высший общественный класс, дворянство, утратил тот необходимый духовный балласт, который для всякого народа представляет в его жизни его национальное культурное прошлое. Употребляя фигуральное выражение, называемое в риторике парономасией, можно сказать, что преобразования Петра не “преобразили”, а “обезобразили” духовный “образ” русского человека”. 

Нелепый замысел Петра скоропалительной европеизации России и глупая игра появившихся скороспелых “европейцев” в “конституции” на “европейский манер” надолго лишили Россию политической и духовной самостоятельности и отдали русский народ в рабство немцев и созданного Петром на “западный манер” шляхетства. 

XI. Перерождение дворянства — служивого слоя воинов — в рабовладельческое “шляхетство”. Появление “крещенной собственности” 

“Русское миросозерцание, — указывает Лев Тихомиров, — начало путаться тогда, когда в нее влилось слишком много чужеземного элемента, так много, что даже способность русского народа ассимилировать все что стоит по пути, — уже не смогла справиться с этим наводнением. Именно этот период нерусского влияния внес к нам западно-европейское крепостное право. То есть заменил чисто русский принцип общего служения государству — западно-европейским “юридическим принципом частной собственности на тех людей, которые строили и защищали национальное государство”. <25Начало рабству русского крестьянства на европейский манер положил Петр, его преемники, в частности “Великая Екатерина”, развили его и придали ему классические европейские формы. “По уложению 1649 года крестьянин был лишен права сходить с земли, но во всем остальном он был совершенно свободным. Закон признавал за ним право на собственность, право заниматься торговлей, заключать договоры, распоряжаться своим имуществом по завещаниям”. <26> Комментируя эту оценку Шмурло, И. Солоневич очень метко вскрывает ложные суждения большинства русских историков о происхождении и природе крепостного строя. “Наши историки, — пишет он, — сознательно или бессознательно допускают очень существенную терминологическую передержку, ибо “крепостной человек”, “крепостное право” и “дворянин” в Московской Руси были совсем не тем, чем они стали в Петровской. Московский мужик не был ничьей личной собственностью. Он не был рабом. Он находился примерно, в таком же положении, как в конце прошлого века находился рядовой казак. Мужик в такой же степени был подчинен своему помещику, как казак своему атаману. Казак не мог бросить свой полк, не мог сойти со своей земли, атаман мог его выпороть, — как и помещик крестьянина, — но это был порядок военно-государственной субординации, а не порядок рабства. Начало рабству положил Петр”. 

Когда Герцен и другие западники вопили во всю глотку о “крещеной собственности”, они молчали о том, что она создалась на базе принципов западно-европейского крепостного права. До Петра, вынуждаемые суровыми историческими условиями, русские цари сокращали возможность передвижения крестьян, но никогда не лишали крестьян личной независимости. Ими была установлена крепостная зависимость, но это не было крепостное право. При Петре Первом крестьянин Посошков выражал это народное мнение, заявляя в написанном им сочинении: “Крестьянам помещики не вековые владельцы... а прямой их владелец Всероссийский Самодержец”. Западник же Петр вместе с другими заимствованиями с запада, вроде Синода, идеи абсолютизма, позаимствовал и чуждую древней Руси идею крепостного права. Петр Первый установил в России крепостное право, по его западному образцу, которое вскоре после его смерти перешло в настоящее рабство, хотя и более мягкое по форме, чем на своей родине — западе, но все же рабство. 

“Петр I, — писал А. Герцен, — совершенно отделил дворянство от народа и, наделив его страшной властью по отношению к крестьянам, заложил в недра народной жизни антагонизм”. 

При ближайших преемниках Петра I положение крестьянства, то есть основной массы русского народа, ухудшилось. Для дворянства, или как тогда его называли по-польски — шляхетства, по оценке С. Платонова, “служба стала легче, землевладение свободнее, сверх того, часть дворян могла жить по закону, вне службы и хозяйничать, тогда как ранее все дворяне поголовно и бессрочно были привязаны к службе. Таким образам шляхетству стало лучше жить. 

Напротив, крестьянам, владельческим в особенности, жить стало труднее. При немецком правительстве Имп. Анны на крестьянские нужды обращали внимание только на словах, на деле же с крестьян нещадно взыскивали тяжелые подати, так как с владельческих крестьян подати и недоимки должен был доставить казне владелец-помещик, то правительство давало помещикам все большую и большую власть над крестьянами. В законе не было еще общего определения крепостного права на крестьян: но в жизни это право уже выросло и для помещика его крестьяне были такие же “поданные”, как в старину холопы. Крестьянин без разрешения помещика не мог предпринимать ничего; казна не вступала с ним ни в какие отношения помимо его владельца...” 

Таким образом, в глазах помещика, и фактически все, крепостные крестьяне превратились в холопов, как в средневековой Руси, в отличие от крепостных крестьян называли слой людей не имевших личной свободы. 

Перерождение крепостной зависимости в крепостное право вызвало большое сопротивление со стороны крестьянства. Чрезвычайно усилились случаи побегов крестьян от помещиков. Убегать стали уже не отдельные крестьяне и семьи, а целые деревни уходили “в бега”. Только с 1719 года бежало по официальным данным около 200.000 человек. 

Список литературы

Борис Башилов. Россия при первых преемниках Петра I