Дядя Филипп - судовой механик

Дядя Филипп - судовой механик

Автор: Астафьев В.П.

Дядя Филипп -- судовой механик 

Из бабушкиных гостей мне больше других памятен дядя Филипп -- судовой механик. Он был бабушкиным крестником и братом дяди Левонтия. Тот его "поднял" и пустил "на воду". Оставшись на суше, сам он вечно тосковал по морю. Однако из-за многодетства или из-за тетки Васени, которой негде было приютить гостя и потчевать нечем, дядя Филипп заезжал перво-наперво к нам. По окончании каждой путины, если не зимовал с судном на севере, он являлся гостить в село вместе со своей женой, теткой Дуней, и... коли принес Бог гостя, стало быть, и хозяевам пир. 

Бабушка, всплеснув руками, выбегала на крыльцо, да так проворно, что забывала прихлопнуть дверь. На крыльце раздавались многократные охи, ахи, чмоканье, в момент возникшие женские всхлипы, бабушка на ходу напевала, что якобы точь-в-точь оправдались ее наблюденья и предполо- женья -- вечор куры передрались и чья-то собака перед домом каталась -- быть гостям, непременно быть! -- порешила она, на всякий случай замесила квашонку и, как в воду глядела: квашонка-то кразу! 

В сенках стоном стонали старые половицы под сапогами дяди Филиппа, проем двери заслонялся на секунду, и я взлетал к потолку с остановившимся сердцем. 

-- Растешь? -- спрашивал меня дядя Филипп, держа под потолком, и опускал на пол с разрешением: -- Ну, расти! 

Он небрежно кидал на мою голову картуз с громадной "капустой", горящей невиданным золотоцветом, и поскольку картуза хватало до самых плеч, то я на секунду задыхался спертым воздухом, в котором смешались пот, одеколон, запах головы. 

Все смеялись. Я осторожно щупал "капусту" и почтительно возвращал великолепный картуз дяде Филиппу. Поскольку в чинах тогда ходили немногие мои односельчане, с "капустой" был всего-навсего один человек -- дядя Филипп, ему разрешались кое-какие вольности, как личности выдающейся. Забывшись, он сидел иной раз в картузе под божницей, и бабушка очень переживала. Хороший гость хозяевам в почет. Но после отъезда бабушка все же молилась, шептала святой деве: "Ну и что, что Филипп -- человек от веры отрешенный? Работа у него ответственная, времени для Бога не выкраивается, вот почему простить бы его надо, а заодно и ее, потому что сама она ни в каком картузе под божницей не сиживала и не сядет, к тому же строго блюдет Великий пост". 

Должно быть, Святая Дева была женщина сговорчивая, потому что до следующего приезда дяди Филиппа бабушка больше не напоминала ей о картузе, обращалась по разным другим вопросам, и мне иногда казалось, что дева эта, засиженная мухами, как-нибудь рассердится, скривит тонкие губы. "И до чего ты докучливая старуха! -- скажет. -- Одолела, допекла, нечистый дух!" 

В последний раз дядя Филипп приехал к нам отчего-то ранней осенью, а не зимой, и тетка Дуня держалась совсем смиренно, глаза ее были красными от слез, она то и дело промокала их скомканным батистовым платочком. 

Прежде, бывало, дядя Филипп сидел, занявши почти всю скамью, сбоку, на краешке лепилась тетка Дуня со спущенным на плечи платком. Узенькая, тонкошеяя, нервная, она все норовила показать характер и выглядеть строгой-престрогой женой. Дядя Филипп протягивал руку, на тыльной стороне которой была синяя змея, обвившая кинжал, к граненой рюмке с водкой -- тетка Дуня тут как тут, накрывала рюмку. Дядя Филипп сурово взглядывал на жену, и она, ровно обжегшись, отдергивала руку. Выплеснув влагу в широкий рот, механик крякал и занюхивал хлебом так, что ломоть прогибался. 

Бабушка пыталась угощать его. Стол ломился от снеди. Тут были и рыжики, и грузди соленые, и капуста, и огурцы, и малосольная сельдюшка "туруханская" -- гостинец дяди Филиппа, -- дивная рыбешка, ныне почти выведенная, как и многие ценные рыбы. Только черемшу соленую бабушка не ставила на стол. С черемшой этой происшествие было. Как-то бабушка все же настояла, чтобы дядя Филипп отведал хоть немножечко чего-нибудь. И чтобы не обидеть крестную, дядя Филипп сунул вилку в первую подвернувшуюся тарелку. Потом еще подцепил чего ни попало и жевал, нисколько не интересуясь, чего он жует и зачем. Так вот рассеянно черпнул он черемшу из тарелки. А черемшу у нас солят с речной галькой, чтоб она не плесневела. Ну, жманул дядя Филипп черемшу зубами, хруст раздался такой, будто матица на потолке лопнула, и теперь у дяди Филиппа блестят два серебряных зуба. 

Зубы эти сводят меня с ума. Если б хоть кто-нибудь знал, как мне хотелось вставить такие же зубы! 

Меж солений и печений в наследственной бабушкиной вазе, хранимой до случая в сундуке, -- черничное варенье. У нас в селе принято ставить варенье на стол, если у кого оно есть, сразу же, не дожидая, когда подадут чай. Пользуясь благостным моментом, я ложкою черпал варенье, обкапался. Бабушка, стесняясь гостей, не очурывала меня, лишь с горестной безоружностью молила глазами: "Ну будет, будет!" А я будто ничего не понимал, возил себе и возил вареньице. Тогда бабушка отыскивала под столом своей ногой мою ногу, мстительно и молча придавливала ее. Я утягивал ногу под себя и упорно работал ложкой. Тогда бабушка, подавляя в себе гневные чувства, льстиво предлагала мне: 

-- Шел бы ты на улку. Играл бы. Тут застолье, может, изругается кто или чЕ, а ты стесняш... 

-- Не-э, -- бодро отвечал я, продолжая убавлять варенье в вазе, -- чЕ-то неохота сЕдня играть, -- совершенно уверенный, что размякший от выпивки, бездетный механик непременно удержит меня в застолье. 

-- Ай, пятнай его! -- хлопала себя по юбке обезоруженная бабушка. -- То дак домой не заманишь. 

Меж тем в застолье все шло своим чередом. Бабушка подливала водочки в рюмки, пригубляля сама, пригубляла тетка Дуня, после чего успевала накрыть рюмку дяди Филиппа. Он снова разил ее взглядом, и она снова отдергивала руку, и снова, булькнув, укатывалась водка в широко растворенный рот дяди Филиппа. От рюмки к рюмке он накалялся, будто самовар, багровела его шея у загривка, да в отличие от своего брата Левонтия мягчел взглядом дядя Филипп. Замечалось, что вот-вот он, не умеющий высказать свои чувства, всхлипнет, перецелует всех широкими губами, перетискает до хруста костей и отправится спать. 

-- Ты кушай, кушай, Филиппушка, -- все насылалась с закуской бабушка и пододвигала к нему тарелку за тарелкой, помня, однако, что потчевать потчуй, а неволить не смей. 

-- Что "кушай"? Что "кушай"? Я без кушанья... 

Эти слова дяди Филиппа мы понимали так: "Не за кушаньем я приехал, и не в угощении дело! А в приглашении. И вообще я всех вас очень даже люблю и стосковался я по тебе, крестная. И по брату стосковался. Не идет, горюн, гордится. А я к нему пойду. Вот погостюю у тебя и пойду! Дунька пусть лучше не перечит и не докучает: ушибить могу. Кушать же мне совсем ни к чему, кушать я буду на судне, дома, а здесь я и так выпить могу, и ничего со мной не случится. Я человек не квелый, речник-механик, плаваю не первый год. Зимовал, бывало, и на Крайнем Севере, да судно мое все одно пар в сроки пущало, хотя ни затону, ни притону там нету. Гайки к рукам зимою примерзали, когда судно к навигации готовили. А ты -- "кушай!!!" 

Вот как мы понимали ничего вроде бы не значащие слова дяди Филиппа. Бабушка даже слезу выжимала, оценивши их глубину и смысл. 

-- Работал бы на берегу, отчаянная ты головушка! -- не раз советовала бабушка крестнику. -- Порешишься либо утонешь. Шутка ли: утесы кругом, быки да каменья. Страсть -- наш Енисей-то! Не река, а Господь его ведает что. 

-- Х-хэ! -- усмехался дядя Филипп и подмигивал мне -- единственному мужчине за столом, кивая в сторону бабушки: дескать, занятная у тебя старуха, но в нашем деле ни черта не понимает. Я ему тоже подмигивал: не обращай ты, дядя Филипп, внимания. Я тоже, когда вырасту, в речники подамся, зуб, хоть один, да вставлю и "капусту" попрошу. Возьмешь меня к себе? "Знамо, возьму. Куда тебя девать-то?" -- отвечал мне взглядом дядя Филипп и опрокидывал рюмку. Но тетка Дуня раз от раза становилась смелее и строптивее: 

-- Филипп, хватит! Хочешь как братец? Спиться хочешь? 

Выведенный из терпения, дядя Филипп выразительно шмыгал носищем и смахивал со скамейки тетку Дуню. 

-- Э-э, крестничек! -- грозила пальцем бабушка большено- сому человеку в черном картузе. -- Гляди у меня! Рукам волю не давай! 

Дядя Филипп подхватывал тетку Дуню и шмякал рядом с собой. Он тут же выплескивал в себя рюмку водки, но уж как-то досадливо, без удовольствия, и не занюхивал даже хлебом. 

-- Вот так и живу, так и мыкаюсь я, тетенька Катя, -- принималась жаловаться и причитать тетка Дуня. -- Изгаляется он надо мною дни и ноченьки. Ушла бы я от него, утопилась бы, дак пропадет ведь, краснорожий, пропьется до картуза... 

Дядя Филипп втягивал воздух так протестующе, что нос его загибался к уху, но говорить ничего не говорил. И за эту гордость и невозмутимость уважал я его трепетно, благоговел, можно сказать, перед ним. Вот это мужик! Сила! 

Бабушка выручала из незавидного положения дядю Филиппа, урезонивала никак не унимающуюся тетку Дуню: 

-- Ну уж, так уж и ушла бы... Какие вы ноне проворные! Эку волю вам дали! Я вон век отвековала, но таких речей не только сказывать, думать не смела. "Ушла бы!" Пробросаешься, милая! Ноне мужик-то какой пошел? То-то, девонька! Твоему ить картуз-то такой не зря даден. На картузе золото, под картузом золотое того. А ты -- "ушла бы"... 

-- Вот-вот. Это ты в точку, крестная. Я выпиваю, конечно. Нехорошо, конешно. Но я... -- дядя Филипп сжимал кулачище и потрясал им под потолком. Мы все замирали, боясь за висячую лампу с абажуром. -- Но я кординат не тер-р-ряю! 

-- Как же, как же не теряешь? А в Подтесове не терял будто? -- вскидывалась тетка Дуня все еще обидчиво, но уже с нотками примирения. 

-- В Подтесове? -- дядя Филипп бессильно ронял кулак. Был грех, терял, видно, дядя Филипп "кординат" в Подтесове. -- Так мы ж там на ремонте, не в рейсе ж... 

-- А в Дудинке? -- наступала тетка Дуня, понимая, что дядя Филипп наполовину уже сражен и самое время его добивать. 

-- В Дудинке? -- дядя Филипп краснел до самых бровей. -- В Дудинке? Тьфу, трепло! -- плевался он и уходил из избы, большой, сгорбившийся, ни чуточки не колеблющийся, в лихо сдвинутом на бровь картузе, со своим загадочным "кординатом", который мне казался чем-то вроде золотой капусты, но был спрятан где-то в нагрудном кармане, и если его потеряешь, то уж все -- не человек ты... 

Тетка Дуня подробно поведала, как потерял "кординат" в Дудинке дядя Филипп. Работал он тогда первый год на катере с дизельным пускачом. И набрался на берегу до того, что ни тяти, ни мамы сказать не мог. А тут от причала гонят. Причал понадобился. Шумит начальство порта, штрафом грозится. Дядя же Филипп не только мозгами, но и пальцем единым не владеет. Чего только с ним ни делали: и нашатырным спиртом терли, и водой обливали, и уши почти напрочь оторвали -- не берет. Тогда капитан катера приказал волочь механика в машинное отделение и притиснуть его к дизелю. 

Приволокли, притиснули. Капитан гаркнул: "Филипп, заводи!" Дядя Филипп раз-раз -- покрутил рычажки, колесики, ручки, и дизель завелся. Тогда капитан громче: "Филипп, переводи на мотор!" И дядя Филипп выполнил команду точка в точку, не открывая глаз. А когда его отпустили, пал тут же, так и не проснувшись. 

-- А я что толкую? -- подняла палец бабушка, выслушав этот рассказ.-- Золотая голова! 

-- Ой, где же Филипп-то? Уж не к братцу ли ушел? -- спохватилась тетка Дуня. -- Ой, матушки мои! Сойдутся -- не растащить. А та тетеря-то недосмотрит... -- И помчалась тетка Дуня искать дядю Филиппа, уверенная в том, что он без нее ни прожить, ни обойтись не может и что тетке Васене одной с братьями не совладать. 

Но в тот последний приезд тетка Дуня не накрывала рюмку дяди Филиппа, не оговаривала человека, не притесняла, только все взглядывала на него, длинно вздыхала и украдкой плакала. Дядя Филипп держался разухабисто, выкрикивал одну и ту же фразу из песни: "И н-на Тии-ихи-им океани-и свой зако-ончили по-ход!" 

-- Дунька! Ты кого оплакиваешь? Меня? Ха-ха! Да я этих самураишек во! -- Он зажимал кулачище так, будто самураи были муравьями и он их давил в горсти. 

Я потихоньку вылез из застолья и убрел на улицу, и варенье как-то не всласть елось, потому что бабушка не стерегла его, на меня не обращала внимания. 

Дядя Филипп с теткой Дуней ушли "по родне" и появились у нас снова дня через три, усталые, осунувшиеся. Они отсыпались в широкой и чистой постели. Бабушка отпаивала дядю Филиппа огуречным рассолом, отводила душеньку, ругая его каким-то новым словом -- "некрут". 

-- Ну, чЕ, нагулялся, некрут? Наколобродил? Дядя Филипп кряхтел тяжко, горестно морщился. 

-- Когда вы с Левонтием все вино это клятое выжрете? И когда вы, язвило бы вас, захвораете чем-нибудь, чтоб пить нельзя, чтоб на сторону воротило?.. 

-- И так воротит, крестная... 

-- Воротит? Как не поворотит? С ведро выхлестал? 

-- Два наберется. 

-- Два! -- ужаснулась бабушка. -- А та, пигалица-то, -- напу- стилась бабушка на тетку Дуню, таящуюся за спиной дяди Филиппа, -- та кикимора-то, нет чтоб мужика окоротить, норму ему определить, сама, холера, туда же! Ведь на чужу сторону человек уезжат... Совет да беседу бы мужу с женой провести... 

Отпоив дядю Филиппа рассолом, бабушка послала его в баню, потом опохмелила, угощала стряпней. Полный мешок набила печенюшками, калачами, шаньгами, со слезами провожала супругов к лодке, на берегу крестила новобранца при всем народе, и он смиренно стоял под благословением, большой, сконфуженный, покорный. 

Дядя Левонтий, непроспавшийся, с початой бутылкой в кармане, гремел: 

-- Филипка, держи кординат! Круши врагов на море и на суше! -- и лез к брату обниматься. 

-- Да сокрушит, сокрушит! Не подавай только ему больше, -- остепеняла Левонтия тетка Дуня. 

Дядю Филиппа и тетку Дуню выплавили на проходящий мимо села пароход. Пароход сбавил пар, взял супругов на борт. Дядя Левонтий плакал, бежал по берегу следом за пароходом, повторяя слова, которые забыл сказать: 

-- Филипка! Филиппушка! Братан!.. 

Высыпавший на берег деревенский люд почтительно говорил меж собою: "Шишка Филипп-то наш! Гляди, пароход застопорили. Выплыви бы кто из нас, так хоть заорись -- не возьмет. Такой человек и в армии не затеряется. Его и в армии чином не обнесут..." 

После я узнал -- дядя Филипп оттого так рано нынче был в гостях, что разразился "дальневосточный конфликт" и его "нибилизовали" крушить "самураев". Приходило нам от него несколько обстоятельных писем с пожеланием всем родным здоровья, а друзьям приветы с Дальнего Востока, затем из Финляндии. 

Погиб дядя Филипп в сорок втором под Москвой, где командовал ротой сибирских лыжников. Тетку Дуню я как-то встретил на Красноярском речном вокзале. Стоял в очереди за билетом на пароход, ко мне кинулась маленькая старушонка, распихивая народ, и поцеловала шершавыми, точно груздок, губами. 

-- Я гляжу со щеки-то -- вылитая тетенька Катя!.. Слезы катились по усохшему лицу тетки Дуни, вся она сделалась, как птичка, совсем махонькая, носик у нее заострился. 

-- В Скиту живу, голубь, в Скиту, -- рассказывала она о себе. -- По-нонешнему-то в Дивном горске. Ну, это приезжие так, а мы, здешние, по-старому... Сошлась с одним ссыльным уж лет десять как. Электриком состоит. -- Она скорбно смолкла и отвернулась. -- Жить надо. Не дождалась я Филиппушку с позиций. Помнишь ли ты его? 

Я сказал, что помню. Тетка Дуня пальцем убрала со щеки слезу и уже буднично продолжала: 

-- Крутонравный, покойничек, был, и пообидит, бывало, меня, а вот дня не проходит, чтоб не вспомнила я об нем. -- Она еще помолчала, глаза ее остановились на каком-то далеком воспоминании. -- Нонешний хозяин слова вкось не скажет, не то чтоб пальцем тронуть. А Филипп все одно с ума не идет. Так уж, видно, до гробовой доски и носить мне тоску-кручину в сердце... 

Я еще раз вспомнил войну, еще раз подивился вековечной загадке -- женской душе, еще раз восхитился великим и святым чувством, имя которому -- любовь, и решил помянуть дядю Филиппа. 

На пристани купил бутылку пятидесятиградусной водки -- другой тут не было. Водку эту речники именовали тучей. Пить одному мне не хотелось, и, когда погрузились в пароход, я зазвал в каюту проходившего мимо матроса. 

-- Выпейте, пожалуйста, со мной, -- предложил я и кивнул на налитый стакан. Матрос быстро взглянул на меня: не пьяный ли? 

-- За что выпить? 

-- За дядю Филиппа. До войны он механиком плавал на этом пароходе. 

Матрос покрутил стакан в руке. 

-- Не помню. -- Он еще посидел, еще повертел стакан в руке и стеснительно повторил: -- Нет, не помню. 

"Где уж тебе помнить. Ты до войны-то небось еще босиком по берегу за пароходами гонялся". 

Матрос выпил полстакана, закусил кусочком колбасы и поднялся: 

-- Извините, больше не могу. Скоро вахтить. 

Он ушел. Пароход "Спартак" -- единственный пассажир- ский пароход, уцелевший из "стариков", -- развернулся и суетливо зашлепал плицами, оставляя позади город, шумы его, дымы его и мосты. 

Народу на пароходе реденько. Все ездят нынче на новеньких быстроходных кораблях. Это я решил потешить свою блажь. "Спартак" миновал пригород, свистнул тоненько на Лалетинском шивере и пошел меж бакенов. Его старинный, переливчатый и музыкальный гудок так ни разу за рейс и не оказал себя. Гудеть полным гудком запрещено. 

И что-то еще откололось и ушло из моей жизни вместе с этим гудком. Поговаривали, что и сам "Спартак" дохаживает последние навигации, скоро его пустят на дрова либо приспособят под какое-нибудь полезное заведение. 

Побухивали внизу подо мной колеса парохода, подрагивало стекло в раме, покачивалась и брякала подвешенная над головой люстра, старинная еще, пузырем. Весь пароход поскрипывал, позвякивал и тяжело, словно конь па подъеме, дышал. На столе дребезжал, ударяясь о бутылку, стакан. Была водка, было время, были деньги, были люди кругом, но не с кем выпить за дядю Филиппа -- судового механика, не с кем.