Слабая тара

Слабая тара

Автор: Зощенко М.М.

Нынче взяток не берут. Это раньше шагу нельзя было шагнуть без того, чтобы не дать или не взять. А нынче характер у людей сильно изменился к лучшему. 

Взяток, действительно, не берут. 

Давеча мы отправляли с товарной станции груз. 

У нас тетка от гриппа померла и в духовном завещании велела отправить ейные там простыни и прочие мещанские вещицы в провинцию, к родственникам со стороны жены. 

Вот стоим мы на вокзале и видим такую картину, в духе Рафаэля. 

Будка для приема груза. Очередь, конечно. Десятичные метрические весы. Весовщик за ними. Весовщик, такой в высшей степени благородный служащий, быстро говорит цифры, записывает, прикладывает гирьки, клеит ярлыки и дает разъяснения. 

Только и слышен его симпатичный голос: 

-- Сорок. Сто двадцать. Пятьдесят. Сымайте. Берите. Отойдите... Не станови сюда, балда, станови на эту сторону. 

Такая приятная картина труда и быстрых темпов. 

Только вдруг мы замечаем, что при всей красоте работы весовщик очень уж требовательный законник. Очень уж он соблюдает интересы граждан и государства. Ну, не каждому, но через два--три человека он обязательно отказывает груз принимать. Чуть расхлябанная тара,-- он ее не берет. Хотя видать, что сочувствует. 

Которые с расхлябанной тарой, те, конечно, охают, ахают и страдают. 

Весовщик говорит: 

-- Заместо страданий укрепите вашу тару. Тут где-то шляется человек с гвоздями. Пущай он вам укрепит. Пущай сюда пару гвоздей вобьет и пущай проволокой подтянет. И тогда подходите без очереди,-- я приму. 

Действительно верно: стоит человек за будкой. В руках у него гвозди и молоток. Он работает в поте лица и укрепляет желающим слабую тару. И, которым отказали,-- те смотрят на него с мольбой и предлагают ему свою дружбу и деньги за это самое. 

Но вот доходит очередь до одного гражданина. Он такой белокурый, в очках. Он не интеллигент, но близорукий. У него, видать, трахома на глазах. Вот он надел очки, чтоб его было хуже видать. А может быть, он служит на оптическом заводе, и там даром раздают очки. 

Вот он становит свои шесть ящиков на метрические десятичные весы. 

Весовщик осматривает его шесть ящиков и говорит: 

-- Слабая тара. Не пойдет. Сымай обратно. 

Который в очках, услышав эти слова, совершенно упадает духом. А перед тем, как упасть духом, до того набрасывается на весовщика, что дело почти доходит до зубочистки. 

Который в очках кричит: 

-- Да что ты, собака, со мной делаешь! Я, -- говорит,-- не свои ящики отправляю. Я, --говорит,-- отправляю государственные ящики с оптического завода. Куда я теперь с ящиками сунусь? Где я найду подводу? Откуда я возьму сто рублей, чтобы везти назад? Отвечай, собака, или я из тебя котлетку сделаю! 

Весовщик говорит: 

-- А я почем знаю? -- И при этом делает рукой в сторону. 

Тот, по близорукости своего зрения и по причине запотевших стекол, принимает этот жест за что-то другое. Он вспыхивает, чего-то вспоминает, давно позабытое, роется в своих карманах и выгребает оттуда рублей восемь денег, все рублями. И хочет их подать вевовщику. 

Тогда весовщик багровеет от этого зрелища денег. Он кричит: 

-- Это как понимать? Не хочешь ли ты мне, очкастая кобыла, взятку дать?! 

Который в очках сразу, конечно, понимает весь позор своего положения. 

-- Нет,-- говорит,-- я деньги вынул просто так. Хотел, чтобы вы их подержали, покуда я сыму ящики с весов. 

Он совершенно теряется, несет сущий вздор, принимается извиняться и даже, видать, согласен, чтобы его ударили по морде. 

Весовщик говорит: 

-- Стыдно. Здесь взяток не берут. Сымайте свои шесть ящиков с весов,-- они мне буквально холодят душу. Но, поскольку это государственные ящики, обратитесь вот до того рабочего, он вам укрепит слабую тару. А что касается денег, то благодарите судьбу, что у меня мало времени вожжаться с вами. 

Тем не менее он зовет еще одного служащего и говорит ему голосом, только что перенесшим оскорбление: 

-- Знаете, сейчас мне хотели взятку дать. Понимаете, какой абсурд. Я жалею, что поторопился и для виду не взял деньги, а то теперь трудно доказывать. 

Другой служащий отвечает: 

-- Да, это жалко. Надо было развернуть историю. Пущай не могут думать, что у нас 

попрежнему рыльце в пуху. 

Который в очках, совершенно сопревший, возится со своими ящиками. Их ему укрепляют, приводят в христианский вид и снова волокут на весы. 

Тогда мне начинает казаться, что у меня тоже слабая тара. 

И, покуда до меня не дошла очередь, я подхожу к рабочему и прошу его на всякий случай укрепить мою сомнительную тару. Он спрашивает с меня восемь рублей. 

Я говорю: 

-- Что вы, говорю, обалдели, восемь рублей брать за три гвоздя. 

Он мне говорит интимным голосом: 

-- Это верно, я бы вам и за трояк сделал, но говорит, войдите в мое пиковое положение -- мне же надо делиться вот с этим крокодилом. 

Тут я начинаю понимать всю механику. 

-- Стало быть, -- я говорю, -- вы делитесь с весовщиком? 

Тут он несколько смущается, что проговорился, несет разный вздор и небылицы, бормочет о мелком жалованьишке, о дороговизне, делает мне крупную скидку и приступает к работе. 

Вот приходит моя очередь. 

Я становлю свой ящик на весы и любуюсь крепкой тарой. 

Весовщик говорит: 

-- Тара слабовата. Не пойдет. 

Я говорю: 

-- Разве? Мне сейчас только ее укрепляли. Вот тот, с клещами, укреплял. 

Весовщик отвечает: 

-- Ах, пардон, пардон. Извиняюсь. Сейчас ваша тара крепкая, но она была слабая. Мне это завсегда в глаза бросается. Что пардон, то пардон. 

Принимает он мой ящик и пишет накладную. 

Я читаю накладную, а там сказано: "Тара слабая". 

-- Да, что ж вы,-- говорю,--делаете, арапы? Мне же,-- говорю,-- с такой надписью обязательно весь ящик в пути разворуют. И надпись не позволит требовать убытки. Теперь,-- говорю,-- я вижу ваши арапские комбинации. 

Весовщик говорит: 

-- Что пардон, то пардон, извиняюсь. 

Он вычеркивает надпись,-- я я ухожу домой, рассуждая по дороге о сложной душевной организации своих сограждан, о перестройке характеров, о хитрости и о той неохоте, с какой мои уважаемые сограждане сдают свои насиженные позиции. 

Что пардон, то пардон.