Чередниченко и цирк

Чередниченко и цирк

Автор: Шукшин В.М.

В южный курортный городок приехал цирк. 

Плановик Чередниченко отдыхал в том городке, устроился славно, чувствовал себя вольготно, даже слегка обнаглел -- делал выговор продавщицам за теплое пиво. В субботу вечером Чередниченко был в цирке. 

На следующий день, в воскресенье, в цирке давали три представления, и Чередниченко ходил на все три. 

Он от души смеялся, когда смуглый длинноволосый клоун с нерусской фамилией выкидывал разные штуки, тревожился, когда молодой паренек в красной рубахе гонял по арене, отгороженной от зрителей высокой клеткой, семь страшных львов, стегал их бичом... Но не ради клоуна и не ради страшных львов ухлопал Чередниченко шесть рублей, нет, не ради львов. Его глубоко взволновала девушка, которая открывала программу. Она взбиралась по веревке высоко вверх и там под музыку крутилась, вертелась, кувыркалась... 

Никогда еще в своей жизни Чередниченко так не волновался, как волновался, наблюдая за гибкой, смелой циркачкой. Он полюбил ее. Чередниченко был холост, хоть разменял уже пятый десяток. То есть он был когда-то женат, но что-то такое получилось у них с женой -- разошлись. Давно это было, но с тех пор Чередниченко стал -- не то что презирать женщин, -- стал спокоен и даже несколько насмешлив с ними. Он был человек самолюбивый и честолюбивый, знал, что к пятидесяти годам станет заместителем директора небольшой мебельной фабрики, где теперь работал плановиком. Или, на худой конец, директором совхоза. Он заканчивал сельхозинститут заочно и терпеливо ждал. У него была отличная репутация... Время работало на него. "Буду замдиректора, будет все -- и жена в том числе". 

В ночь с субботы на воскресенье Чередниченко долго не мог заснуть, курил, ворочался... Забывался в полусне, и мерещилось черт знает что -- маски какие-то, звучала медная музыка циркового оркестрика, рычали львы... Чередниченко просыпался, вспоминая циркачку, и сердце болело, ныло, точно циркачка была уже его женой и изменяла ему с вертлявым клоуном. 

В воскресенье циркачка доконала плановика. Он узнал у служителя цирка, который не пускал посторонних к артистам и львам, что та циркачка -- из Молдавии, зовут Ева, получает сто десять рублей, двадцать шесть лет, не замужем. 

С последнего представления Чередниченко ушел, выпил в ларьке два стакана красного вина и пошел к Еве. Дал служителю два рубля, тот рассказал, как найти Еву. Чередниченко долго путался под брезентовой крышей в каких-то веревках, ремнях, тросах... Остановил какую-то женщину, та сказала, что Ева ушла домой, а где живет, она не знала. Знала только, что где-то на частной квартире, не в гостинице. Чередниченко дал служителю еще рубль, попросил, чтобы он узнал у администратора адрес Евы. Служитель узнал адрес. Чередниченко выпил еще стакан вина и пошел к Еве на квартиру. "Адам пошел к Еве", -- пошутил сам с собой Чередниченко. Он был человек не очень решительный, знал это и сознательно подгонял себя куда-то в гору, в гору, на улицу Жданова -- так, ему сказали, надо идти. Ева устала в тот день, готовилась ко сну. 

-- Здравствуйте! -- приветствовал ее Чередниченко, ставя на стол бутылку "Кокура". Он за дорогу накрутил себе хвоста -- заявился смелый и решительный. -- Чередниченко Николай Петрович. Плановик. А вас зовут Ева. Правильно? 

Ева была немало удивлена. Обычно поклонники ее не баловали. Из всей их труппы поклонники осаждали троих-четверых: смуглого клоуна, наездницу и -- реже -- сестер Геликановых, силовых акробаток. 

-- Я не помешал? 

-- Вообще-то, я спать готовлюсь... Устала сегодня. А что? Я немножко не понимаю... 

-- Да, сегодня у вас денек... Скажите, а вот этот оркестр ваш, он не мешает вам? 

-- Нет. 

-- Я бы все-таки несколько поубавил его: на нервы действует. Очень громко, куда к шутам... 

-- Нам ничего... Привыкли. 

Чередниченко отметил, что вблизи циркачка не такая уж красавица, и это придало ему храбрости. Он серьезно задумал отвезти циркачку к себе домой, жениться. 

Что она была циркачкой, они скроют, никто знать не будет. 

-- Вы не позволите предложить вам?.. -- Чередниченко взялся за бутылку. 

-- Нет, нет, -- твердо сказала Ева. -- Не пью. 

-- Совсем? 

-- Совсем. 

-- Нисколько-нисколько? 

-- Нисколько. 

Чередниченко оставил бутылку в покое. 

-- Проба пера, -- к чему-то сказал он. -- Я сам выпиваю очень умеренно. У меня есть сосед, инженер-конструктор... Допивается до того, что опохмелиться утром рубля нет. Идет чуть свет в одних тапочках, стучит в ворота. У меня отдельный дом из четырех комнат, ну, калитку, естественно, на ночь закрываю на запор, "Николай Петрович, дай рубль". -- "Василий, -- говорю, -- Мартыныч, дорогой, не рубля жалко -- тебя жалко. Ведь на тебя смотреть тяжело -- с высшим образованием человек, талантливый инженер, говорят... До чего же ты себя доведешь!" 

-- Но рубль-то даете? 

-- А куда денешься? Он, вообще-то, всегда отдает. Но действительно, не денег этих жалко, я достаточно зарабатываю, у меня оклад сто шестьдесят рублей да премиальные... вообще, находим способы. Не в рубле дело, естественно. Просто тяжело глядеть на человека. В чем есть, в том и в магазин идет... Люди смотрят... У меня у самого скоро высшее образование будет -- это же должно как-то обязывать, так я понимаю. У вас высшее? 

-- Училище. 

-- Мгм. -- Чередниченко не понял -- высшее это или не высшее. Впрочем, ему было все равно. По мере того как он излагал сведения о себе, он все больше убеждался, что тут не надо долго трясти кудрями -- надо переходить к делу. -- А родители у вас есть? 

-- Есть. Зачем вам все это? 

-- Может быть, все-таки пригубите? С наперсток?.. Мм? А то мне неловко одному. 

-- Наливайте -- с наперсток. 

Выпили. Чередниченко выпил полстаканчика. "Не перебрать бы", -- подумал. 

-- Видите ли, в чем дело, Ева... Ева?.. 

-- Игнатьевна. 

-- Ева Игнатьевна. -- Чередниченко встал и начал ходить по крошечной комнате -- шаг к окну, два шага к двери и обратно. -- Сколько вы получаете? 

-- Мне хватает, 

-- Допустим. Но в один прекрасный... простите, как раз наоборот -- в один какой-нибудь трагичный день вы упадете оттуда и разобьетесь... 

-- Слушайте, вы... 

-- Нет, послушайте вы, голубушка, я все это прекрасно видел и знаю, чем все это кончится -- эти аплодисменты, цветы... -- Ужасно понравилось Чередниченко вот так вот ходить по комнатке и спокойно, убедительно доказывать: нет, голубушка, ты еще не знаешь жизни. А мы ее, матушку, как-нибудь изучили -- со всех сторон. Вот кого ему не хватало в жизни -- такой вот Евы -- Кому вы потом будете нужна? Ни-ко-му. 

-- Зачем вы пришли? И кто вам дал адрес? 

-- Ева Игнатьевна, я буду с вами напрямик -- такой характер. Я человек одинокий, положение в обществе занимаю хорошее, оклад, я вам уже сказал, до двухсот в целом. Вы тоже одиноки... Я второй день наблюдаю за вами -- вам надо уходить из цирка. Знаете, сколько вы будете получать по инвалидности? Могу прикинуть... 

-- Вы что? -- спросила Ева Игнатьевна. 

-- У меня большой дом из лиственницы... Но я в нем один. Нужна хозяйка... То есть нужен друг, нужно кому-то согреть этот дом. Я хочу, чтобы в этом доме зазвенели детские голоса, чтобы в нем поселился мир и покой. У меня четыре с половиной тысячи на книжке, сад, огород... Правда, небольшой, но есть где отвести душу, покопаться для отдыха. Я сам из деревни, люблю в земле копаться. Я понимаю, что говорю несколько в резонанс с вашим искусством, но, Ева Игнатьевна... поверьте мне; это же не жизнь, как вы живете. Сегодня здесь, завтра там... ютитесь вот в таких комнатушках, питаетесь тоже... где всухомятку, где на ходу. А годы идут... 

-- Вы что, сватаете меня, что ли? -- никак не могла понять циркачка. 

-- Да, я предлагаю вам поехать со мной. 

Ева Игнатьевна засмеялась. 

-- Хорошо! -- воскликнул Чередниченко. -- Не надо мне верить на слово. Хорошо. Возьмите на неделю отпуск за свой счет, поедемте со мной -- посмотрите. Посмотрите, поговорите с соседями, сходите на работу... Если я хоть в чем-нибудь обманул вас, я беру свои слова назад. Расходы -- туда и обратно -- беру на себя. Согласны? 

Ева Игнатьевна долго, весело смотрела на Чередниченко. Тот открыто, тоже весело, даже игриво принял ее взгляд... Ему нравилось, как он действует: деловито, обстоятельно и честно. 

-- Мне сорок второй год, забыл вам сказать. Кончаю сельхозинститут заочно. Родни мало осталось, никто докучать не будет. Подумайте, Ева. Я не с бухты-барахты явился к вам... Не умею я говорить красивые слова, но жить будем душа в душу. Я уже не мальчишка, мне теперь -- спокойно трудиться и воспитывать детей. Обещаю окружить вас заботой и вниманием. Ведь надоела вам эта бездомная жизнь, эта багема... 

-- Богема. 

-- А? 

-- Бо-ге-ма. Через "о", 

-- Ну, какая разница? Суть-то одна. Разная, так сказать, по форме, но одинаковая по содержанию. Мне хочется уберечь вас от такой жизни, хочется помочь.... начать жизнь морально и физически здоровую. -- Чередниченко сам проникался к себе уважением -- за высокое, хоть негромкое благородство, за честность, за трезвый, умный взгляд на жизнь свою и чужую. Он чувствовал себя свободно. -- Допустим, что вы нашли себе какого-нибудь клоуна -- помоложе, возможно, поинтересней... Что дальше? Вот так вот кочевать из города в город? О детях уже говорить не приходится! Им что!.. -- Чередниченко имел в виду зрителей. -- Посмеялись и разошлись по домам -- к своим очагам. Они все кому-то нужны, вы -- снова в такую вот, извините, дыру -- никому вы больше не нужны. Устали вы греться у чужого огня! (Эту фразу он заготовил заранее.) Я цитирую. И если вы ищете сердце, которое бы согрело вас, -- вот оно. -- Чередниченко прижал левую руку к груди. Он чуть не заплакал от нахлынувших чувств и от "Кокура". Долго было бы рассказывать, какие это были чувства... Было умиление, было чувство превосходства и озабоченности сильного, герой, и жертва, и учитель жили в эти минуты в одном Чередниченко. Каким-то особым высшим чутьем угадал он, что больше так нельзя, дальше будет хуже или то же самое... Надо уходить. -- Не буду больше утомлять вас -- ухожу. Ночь вам на размышления. Завтра вы оставите записку вашему служителю... такой, с бородавкой, в шляпе... 

-- Знаю. 

-- Вот, оставьте ему записку -- где мы встретимся. 

-- Хорошо, оставлю. 

Чередниченко пожал крепкую ладонь циркачки, улыбнулся, ласково и ободряюще тронул ее за плечо: 

-- Спокойной... простите, наоборот, -- неспокойной ночушки. 

Циркачка тоже улыбалась: 

-- До свидания. 

"Не красавица, но очень, очень миловидная, -- подумал Чередниченко. -- Эти усики на губе, черт их возьми).. пушочек такой... в этом что-то есть. Говорят -темпераментные". 

Чередниченко вышел на улицу, долго шел какими-то полутемными переулками -- наугад. Усмехался, довольный. "Лихо работаешь, мужик, -- думал о себе. -- Раз-два -- и в дамки". 

Потом, когда вышел на освещенную улицу, когда вдосталь налюбовался собой, своей решительностью (она просто изумила его сегодня, эта решительность), он вдруг ни с того ни с сего подумал: "Да, но как-то все ужасно легко получилось. Как-то уж очень... Черт ее знает, конечно, но не оказаться бы в дурацком положении. Может, она у них на самом плохом счету, может, ее... это... того... Не узнал ничего, полетел сватать. Хоть бы узнал сперва!" С одной стороны, его обрадовало, что он с таким блеском сработал, с другой... очень вдруг обеспокоила легкость, с какой завоевалось сердце женщины. То обстоятельство, что он, оказывается, умеет действовать, если потребуется, навело его на мысль: а не лучше ли -- с такой-то напористостью -- развернуться у себя дома? Ведь есть же и там женщины... не циркачки. Есть одна учительница, вдова, красавица, степенная, на хорошем счету. Почему, спрашивается, так же вот не прийти к ней вечерком и не выложить все напрямик, как сегодня? Ведь думал он об этой учительнице, думал, но страшился. А чего страшился? Чего страшиться-то? 

"Так-так-так... -- Чередниченко прошел вдоль приморской улицы до конца, до порта, повернул назад. Хуже нет, когда в душу вкралось сомнение! Тем-то, видно, и отличаются истинно сильные люди: они не знают сомнений. Чередниченко грызло сомнение. -- Скрыть, что она циркачка, конечно, можно, только... А характер-то куда деваешь? Его же не скроешь. Замашки-то циркаческие, они же останутся. Ведь он у нее уже сложился, характер, -- совершенно определенный, далекий от семейных забот, от материнства, от уюта. Ну, обману я людей, скажу, что она была, допустим, администраторша в гостинице... Но себя-то я не обману! На кой черт себя-то обманывать?! Ведь она, эта преподобная Ева, столько, наверно, видела-перевидела этих Адамов, сколько я в уме не перебрал баб за всю жизнь. Она, наверно, давала жизни... с этим своим пушком на губе. -- Уже теперь не сомнение, а раскаяние и злость терзали Чередниченко. Он ходил вдоль приморской улицы, сжав кулаки в карманах пиджака, долго ходил, не глазел на встречных женщин, весь ушел в думы. "Так, так, так... Значит, обрадовался -- сразу покорил! А она, наверно, счас богу молится: нашелся один дурак, замуж взять хочет. А то -- будь она на хорошемто счету -- не нашелся бы никто до двадцати шести лет! Эка... Вывез Николай Петрович царевну из-за синих морей, елки зеленые! Все с ней: "поматросил да бросил", а один долдон в жены себе определил. А потом выяснится, что она рожать не может. Или хуже: переспит с кем-нибудь, забеременеет, а скажет -- от меня. И нечего ее винить, у нее это как алкоголизм: потребность выработалась -- обновлять ощущения. А начни потом разводиться, она потребует полдома... Иди доказывай потом судьям, что я ее... с канатов снял. Можно сказать, разгреб кучу-мала и извлек из-под самого низа... сильно помятую драгоценность, -- Опять вспомнилась Чередниченко вдовая учительница в их городке... И он чуть не взялся за голову: каких глупостей мог наворотить! Ведь вывез бы я эту Еву домой, вывез, она бы мне там устроила парочку концертов, и тогда -- завязывай глаза от стыда и беги на край света. Насмешил бы я городок, ай, насмешил! Да приехай ты домой, дурак ты фаршированный, возьми такую же бутылочку винца или лучше коньяку, хороших конфет и иди к учительнице. Поговори обстоятельно, тем более она тебя знает, что ты не трепач какой-нибудь, не забулдыга, а на хорошем счету... Поговори с человеком. Ведь умеешь! Ведь скоро диплом в карман положишь -- чего же ждать-то? Страдатель, елки зеленые!" 

Опять долго не мог заснуть Чередниченко -- думал о вдовой учительнице. Мысленно жил уже семейной жизнью... Приходил с работы, говорил весело: "Мать-порубать!" Так всегда говорил главный инженер мебельной фабрики, получалось смешно. Ездил на маевку с женой-учительницей, фотографировал ее... Воровато, в кустах, выпивал с сослуживцами "стременную", пел в автобусе "Ревела буря, гром гремел...". Думал о детях -- как они там с бабкой? Но он -- то еще ничего, базланил с мужиками про Ермака, а вот жена-учительница, он видел краем глаза, уже вся давно дома -- с детьми, ей уже не до веселья -- скорей домой! Да нет, черт побери, можно устроить славную жизнь! Славнецкую жизнь можно устроить. 

Он так усладился воображением, что и циркачку вспомнил как далекий неприятный грех. Попробовал посадить на маевке вместо жены-учительницы жену-циркачку... Нет, циркачка там никак не на месте. Чужая она там. Начнет глазами стрелять туда-сюда... Нет! 

"Как же быть завтра? Не ходить совсем к цирку? Неудобно. Явился, наговорил сорок бочек -- и нету. Нет, схожу увижусь... Скажу, что срочно отзывают на работу, телеграмму получил. Уеду -- спишемся, мол. И все. И постараться не попасть ей на глаза в эти дни на улице. Они скоро уедут". 

С тем и заснул Чередниченко. И крепко спал до утра. Во сне ничего не видел. На другой день Чередниченко загорал на пляже... Потом, когда представление в цирке началось, пошел к цирку. 

Служитель встретил Чередниченко, как родного брата. 

-- Вам письмишко! -- воскликнул он, улыбаясь шире своей шляпы. И погрозил пальцем: -- Только наших не обижа-ать. 

Наверно, еще хотел получить трешку. 

"фигу тебе, -- подумал Чередниченко. -- Жирный будешь. И так харя-то треснет скоро". 

Письмецо было положено в конверт, конверт заклеен. Чередниченко не спеша прошел к скамеечке, сел, закурил... 

Под брезентовым куполом взвизгивала отвратительная музыка, временами слышался дружный смех: наверно, длинноволосый выкомаривает. 

Чередниченко, облокотившись на спинку скамьи, немного посвистел... Конверт держал кончиками пальцев и слегка помахивал им. Поглядеть со стороны, можно подумать, что он, по крайней мере, раза три в неделю получает подобные конверты и они ему даже надоели. Нет, Чередниченко волновался. Немного. Там где-то, внутри, дрожало. Неловко все-таки. Если, положим, ему пришла такая блажь в голову -- идти сватать женщину, то при чем здесь сама эта женщина, что должна будет, согласившись, остаться с носом? 

Чередниченко вскрыл конверт. 

На листке бумаги было написано немного... Чередниченко прочитал. Оглянулся на цирк... Еще раз прочитал. И сказал вслух, негромко, с облегчением: 

-- Ну вот и хорошо. 

На листке было написано: 

"Николай Петрович, в сорок лет пора быть умнее. Ева". 

А ниже другим почерком -- помельче, торопливо: "А орангутанги в Турции есть?" 

Чередниченко еще раз прочитал вторую фразу, засмеялся: 

-- Хохмач. -- Он почему-то решил, что это написал клоун. -- Ну, хохмач!.. У меня совесть есть, дорогой мой, совесть. Вам этого не понять. 

Чередниченко встал и пошел по улице -- в сторону моря. Мысленно отвечал Еве: "Умнее, говоришь? Да как-нибудь постараемся, как-нибудь уж будем стремиться, Игнатий Евович. Все мы хочем быть умными, только находит порой такая вот... Как говорят, и на старуху бывает проруха. Вот она, проруха, и вышла. Советуешь, значит, быть умнее Николаю Петровичу? Ах, дорогуша ты моя усатая! Хотя, конечно, ты же по веревке умеешь лазить, кому же и советовать, как не тебе -- "мне сверху видно все"! Ты лучше посоветуй длинноволосому, чтоб он с другой какой-нибудь не ушлепал сегодня. А то ушлепает, будешь одна куковать вечер. А тебе вечер просидеть одной никак нельзя. Как же! Жизнь-то дается один раз, тело пока еще гнется, не состарилось. Как же вам можно вечер дома посидеть! Нет, это никак невозможно. Вам надо каждый день урывать -- "ловите миг удачи"! Ловите, ловите... Черти крашеные". 

Чередниченко опустил конверт в мусорную урну, вышел на набережную, выпил в ларьке стаканчик сухого вина, сел на лавочку, закурил, положил ногу на ногу и стал смотреть на огромный пароход "Россия". Рядом с ним негромко говорили парень с девушкой. 

-- Куда-нибудь бы поплыть... Далеко-далеко! Да? 

-- На таком, наверно, и не чувствуешь, что плывешь. Хотя в открытом море... 

"Давайте, давайте -- плывите, -- машинально подхватил их слова Чередниченко, продолжая разглядывать пароход. -- Плывите!.. Молокососы". 

Ему было очень хорошо на скамеечке, удобно. Стаканчик "сухаря" приятно согревал грудь. Чередниченко стал тихонько, себе под нос, насвистывать "Амурские волны".