Лесковский цикл о праведниках и народная культура

Лесковский цикл о праведниках и народная культура






Содержание



Введение

Основная часть

Заключение

Библиографический список






Введение



На Орловщине, в селе Горохово, 4 (16) февраля 1831 года в семье небогатого судейского служащего, поповича Семена Дмитриевича Лескова родился сын Николай.

В Орле, недалеко от крутого обрыва над рекой Орликом, некогда стоял высокий деревянный дом с мезонином, в котором прошло его детство. Семья Лесковых жила в нем до 1839 года, когда чиновник орловской уголовной палаты, отличавшийся "твердостью убеждений", близкий в прошлом к Рылееву и Бестужеву, ушел в отставку, резко разойдясь во взглядах с губернским начальством. Семья переселилась в Кромской уезд на небольшой хутор Панино. Там, как вспоминает писатель, где "была водяная мельница с толчеею, сад, два двора крестьян и около сорока десятин земли".

Обаяние родной стороны овладевало воображением мальчика. Навсегда запали в его память предания русской старины, легенды о чудесных странниках и благородных разбойниках, крестьянских поверьях, которые слышал он в глуши Кромского уезда от нянюшек и дворовых. На всю жизнь проникся будущий писатель народным миропониманием. Лесков, по воспоминаниям современников, "верил в народные приметы, хотя и старался этого не показывать". Всю жизнь он испытывал глубокий интерес к народному творчеству, без которого невозможно ощутить полноту духовности народа. Постижение народной жизни рождалось, прежде всего, в самом непосредственном общении с товарищами детства, подневольными крестьянами.

Творчество Лескова трудно сопоставить с произведениями русских писателей XIX века, - и это не потому, что его талант не так велик, как у признанных классиков литературы, а в силу того, что Лесков смотрит на жизнь под другим углом, пытается уловить в ней что-то свое, иное, нежели его предшественники и современники. Л. А. Аннинский так говорит об этой особенности писателя: "Лесков смотрит на жизнь с какого-то другого уровня, чем Толстой или Достоевский; ощущение такое, что он трезвее и горше их, что он смотрит снизу или изнутри, а вернее - из "нутра". Они с необъятной высоты видят в русском мужике... неколебимо прочные основы русского эпоса - Лесков же видит живую шаткость этих опор: он знает в душе народа что-то такое, чего не знают небожители духа, и это знание мешает ему выстроить законченный и совершенный национальный эпос". Но может быть, и не в этом цель художественного изображения? Своеобразие творческого подхода писателя в том, что он не пытается заковать образ в рамки той или иной традиции, он смотрит на жизнь гораздо шире.






Основная часть



В конце жизненного пути Николай Семенович Лесков, оценивая созданное им за три десятилетия подвижнического служения литературе, сказал А. И. Фаресову, своему первому биографу; "Сила моего таланта в положительных типах... Эти "Однодумы", "Пигмеи", "Кадетские монастыри", "Инженеры-бессребреники", "На краю света" и "Фигуры" — положительные типы русских людей". А значительно ранее в письме к И. С. Аксакову он очень точно определил характернейшую черту своего творчества; "Я, рисуя реально, всегда стараюсь найти частицу добра в описываемых лицах. Это я действительно ищу, нахожу и отмечаю всегда с усиленным старанием".

Неустанные поиски добра и добрых людей с неизбежностью привели Лескова к знаменитому циклу рассказов и легенд "Праведники". Цикл складывался постепенно: в его основу лег сборник 1880 года "Три праведника и один Шерамур", куда вошли "Пигмей", "Однодум", "Кадетский монастырь". Позднее Лесков значительно расширил состав книги.

В предисловии к сборнику Лесков рассказал предысторию книги: о том, как им овладело "лютое беспокойство", вызванное мрачными словами "большого русского писателя" (А. Ф. Писемского), объявившего, что он во всех соотечественниках видит лишь "одни гадости" и "мерзости". С точки зрения Лескова, это глубоко несправедливое мнение, отчаянный и гнетущий пессимизм. "Как, — думал я, — неужто, в самом деле, ни в моей, ни в его и ни в чьей иной русской душе не видать ничего кроме дряни? Неужто все доброе и хорошее, что когда-либо заметил художественный глаз других писателей, — одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно".

Жгучая душевная потребность и побудила Лескова "искать праведников". Расспросы и "розыск" привели к открытию не праведных, а просто хороших людей. Рассказы о них и предложил он читателю с просьбой рассудить, что в его "антиках", "теплых и живых" чудаках "возвышается над чертою простой нравственности".

Предисловие Лескова с "хитринкой"; в нем есть своего рода вызов, лукавство. Автору "Соборян", "Захудалого рода", "Запечатленного ангела" не было никакой необходимости вдруг пуститься в путешествие по стране в поисках положительных русских типов. Они давно уже обрели достойное место в произведениях писателя, по словам одного из героев Горького, "пронзившего... всю Русь". И конечно не случайно Лесков позже включил в цикл "Праведники" написанный еще в начале 1870-х годов рассказ "Очарованный странник", герой которого Иван Северьянович Флягин ("в полном смысле богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца") мечтает "за народ умереть". С полным правом Лесков мог причесть к праведникам и героев "Павлина", "На краю света", святочных рассказов.

Да и начал Лесков "розыск" в местах и ведомствах, природой вещей созданных для взращивания мздоимцев, палачей и "службистов". Герой "Пигмея", "служил... в ведомстве с. петербургской полиции и, на самом ничтожном месте: на обязанности его лежало распоряжаться исполнением публичных телесных наказаний". Естественно, что он к своим обязанностям привык, исполняя их со спасительным и необходимым в таком деле автоматизмом. В "Однодуме" повествуется о квартальном, в "Кадетском монастыре" — о тех,, кого "любят представлять сплошь "скалозубами"".

Не следует, впрочем, торопиться с выводом, что целью Лескова было парадоксальными ситуациями и сочетаниями поразить читателя. В преднамеренности, сказавшейся в выборе героев и сюжетов первых рассказов о праведниках, по-своему выразилось широкое гуманистическое миросозерцание" писателя, врага любых "гуртовых" и скороспелых приговоров на основании только сословной или служебной "видимости". Логично предположить, что, создавая "Пигмея", Лесков вспоминал слова высоко чтимого им Герцена: "Ничего в мире не может быть ограниченнее и бесчеловечнее, как оптовые суждения целых сословий по надписи, по нравственному каталогу, по главному характеру цеха".

Герои Лескова, как правило, люди маленькие, занимающие незначительные должности, — "настоящие пигмеи", "мелкотравчатые". Писатель предельно заостряет ситуацию, показывая, "что может сделать для ближнего самый маленький человек, когда он серьезно захочет помочь ему" ("Пигмей"), до какого "неожиданного акта дерзновенного бесстрашия" ("Однодум") способен он в особенные минуты подняться. А солдата Постникова ("Человек на часах") Лесков называет "героическим лицом", хотя вообще он старается избегать высоких слов, всячески подчеркивая земную и очень "простую", гуманную суть характеров и дел своих деликатна совестливых чудаков-правдолюбцев, "которые любят добро просто для самого добра и не ожидают никаких наград за него, где бы то ни было". В то же время жизнь Рыжова, воспитателей кадетов и других правдоискателей, по убеждению Лескова, есть именно трудный, величественный подвиг. Лесков писал в заметке "О героях и праведниках": "Прожить изо дня в день праведно долгую жизнь, не солгав, не обманув, не слукавив, не огорчив ближнего и не осудив пристрастно врага, гораздо труднее, чем броситься в бездну, как Курций, или вонзить себе в грудь пук штыков, как известный герой швейцарской свободы..."

"Младопитатели" кадетского монастыря не герои, но, настаивает Лесков, несомненные праведники, да еще жившие в "глухую пору" николаевской реакции, во времена, "в которые святое и доброе больше чем когда-либо пряталось от света" К тому же они были "не из чернородия и не из знати, а из людей служилых, зависимых, .коим соблюсти правоту труднее.,." Директор "обители" Перский, эконом Бобров, "воспетый Рылеевым", доктор Зеленский, архимандрит Ириней Нестерович — все эти бессребреники и холостяки ("Мне провидение вверило так много чужих детей, что некогда думать о собственных", — говорил безукоризненно честный и доблестный генерал-майор Перский) оставались преданы высшему человеческому долгу, что, как прекрасно показано в рассказе, в их положении после событий 14 декабря 1825 года было равнозначно героизму Они спасли тысячи душ, оставшись жить в памяти своих "детей" навечно. "Такие люди, стоя в стороне от главного исторического - движения, как правильно думал незабвенный Сергей Михайлович Соловьев, сильнее других делают историю", — поясняет главную и очень глубокую мысль произведения писатель. Лескова всегда влекло к прошлому, и особенно к той "глухой поре", в которую делали историю праведники "Кадетского монастыря" и совершил подвиг солдат Постников, чья нервная натура (дошел до "сомнений рассудка") не выдержала криков утопавшего. В "Человеке на часах" (по определению писателя, это "отчасти придворный, отчасти исторический анекдот") преобладают ирония и гнев Лескова, достигающие кульминационной точки в предпоследней главе рассказа, где на сцене появляется новое и отнюдь не героическое лицо "пьесы" — "тихоструйный" митрополит с "восковыми перстами", цинично внушающий, что "наказание... на теле простолюдину не бывает губительно и не противоречит ни обычаю народов, ни духу Писания", и "воину претерпеть за свой подвиг унижение и раны может быть гораздо полезнее, чем превозноситься знаком".

Митрополит — это "катехизатор" Филарет Дроздов, фигура особенно ненавистная Лескову, любившему повторять слова историка С. М. Соловьева: "Николай погубил тысячи, а Филарет тьмы". Духовный владыка разрешает сомнения "службистов", вполне разделяя мнение полковника Свиньина, державшегося "того правила, что на службе всякая вина виновата". Митрополит доволен тем, как счастливо закончилось неприятное и чрезвычайное событие. Доволен, понятно, получивший медаль "лжеспасатель". Удовлетворены и все остальные герои, в том числе Постников* заслуживший "награду" на спине, по приказу Свиньина запечатленную не испорченными "либерализмом" новобранцами. Уже "вознагражденный", он благодарит "высокородие" за "отеческую милость". Лишь автор отказывается присоединиться к "патриархальной" идиллии, ставя последнюю точку над в рассказе: "вероятно и сам бог был доволен поведением созданной им смирной души Постникова".

Гуманный командир роты Миллер бессилен чем-либо облегчить участь часового. Напротив, его заступничество только усугубило наказание. Бессилен и "неутомимый правдолюбец" Фермор, этот "чудак, опоенный самою щекотливою честностью", отказавшийся купаться в золоте, но и не пожелавший уйти в монастырь, последовав благому "правилу" Брянчанинова и Чихачева: "отыди от зла и сотвори благо" ("Инженеры-бессребреники"). Лесков воздает должное честности и благородству несостоявшихся инженеров, очень хорошо понимает логичность, даже неизбежность их "бегства" из мира, но ему гораздо ближе и симпатичнее смелый "боец" Николай Фермор, который "не хотел бежать от жизни в свете, а, напротив, хотел борьбы со злом... хотел внести посильную долю правды и света в жизнь".

Фермор — трагическая фигура, а сдержанный, стилизованный под документальную хронику рассказ "Инженеры-бессребреники", пожалуй, самое грустное произведение в цикле "Праведники". Отчаянием, превосходящим мрачные суждения "большого русского писателя", веет от слов из письма Фермора: "Я не вижу смысла жить в том ужасном сознании, что чести и настоящему благородству нет места в русской жизни.." .Неизлечима "болезнь" героя, потерявшего "веру в людей". В донкихотстве Фермора, как и во всяком донкихотстве, есть и смешная сторона. Его речи слишком не соответствуют среде и обстоятельствам. Лесков рельефно вскрывает всю несостоятельность и бессмысленность усилий героя что-либо изменить в самом капище зла. Обычно писатель добродушно подсмеивается над своими трогательными чудаками. Но здесь господствует скорбное недоумение автора, шаг за шагом прослеживающего как донкихотство "переходит в трагизм": Петербург, Варшава, сумасшедший дом на седьмой версте и, наконец, самоубийство героя, "который желал переведаться со злом и побороть его в жизни", а в итоге "сам похоронил себя в бездне моря", В небольшом историческом "анекдоте" ("Человек на часах") и "бытовых апокрифах" ("Инженеры-бессребреники") с исключительной художественной силой обрисован Лесковым духовный климат и характеры эпохи тридцатых годов ("директории").

"Розыск" праведников среди "людей служилых" дал парадоксальные в трагические результаты: "неберущий квартальный" Рыжов, инженеры-бессребреники, петербургский полицейский, совершивший "измену", часовой, нарушивший устав, "скалозубы", оказавшиеся людьми "такого ума, сердца, честности и характеров, что лучших, кажется, и искать незачем", "бывший офицер, да еще и без всякой благородной гордости" Вигура. Пестрое собрание чудаков и правдоискателей — "маленьких великих людей", по точному и образному определению Горького.

И все же в центре книги не они, а легендарные богатыри "Очарованного странника", "Несмертельного Голована". Улавливая типичные черты устного народного творчества, Лесков создает "легенды, нового сложения": "Это их эпос, и притом с-очень, "человечкиной душою"". Прослеживая, каким путем складывается современная легенда, писатель менее всего стремился к педагогическим или публицистическим целям — изобличению суеверия темной массы, простонародной "глупости". Лесков бережно передает "ребяческую поэзию" народной легенды, убежденный, что познать, "как складывается легенда, не менее интересно, чем проникать, как делается история".

Движение легенды с наибольшей отчетливостью прослежено Лесковым в "Несмертельном Головане". Прост состав легенды и очевидны обстоятельства (эпидемия), взрастившие ее: "В этакие горестные минуты общего бедствия народ выделяет из себя избранника, и тот творит чудеса, которые делают его лицом мифическим, баснословным, "несмертельным". Начало легенде положил Голован тем, что "безбоязненно входил в зачумленные лачуги" и его "язва не касалась", чему "не умедлили подыскать сверхъестественное объяснение", а мифическим героем он стал после рассказа мужика Паньки о том, как "молокан" отрезал икру у ноги и бросил ее в реку: "Он, таким образом, изболясь за людей, бросил язве шмат своего тела и тем... за всех отстрадал, а сам он от этого не умрет, потому что у него в руках аптекарев живой камень и он человек "несмертельный"". Поступок Голована потряс всех. Естественному действию тут же нашлась суеверно-поэтическая рамка: возникла баснословная легенда, вскоре обросшая фантастическими подробностями.

Подвиги Голована во время морового поветрия направили работу "мечтательного суеверия" по определенному руслу. Не будь язвы, его известность ограничилась бы узким кругом прислуги дворянских домов, а в глазах остальных он остался бы кем-то вроде медника Антона, "астронома" и "вольнодумца", с очевидными для среды признаками слабоумия. Антон вне общества. Он отверженец и одиночка. Подвижничество и бесстрашие Голована вознесли его над средой, превратили в "кудесника" и "волхва".

	Все тайны, возникшие вокруг Голована, имеют простую, реальную "подноготную". Праведность и невероятность Голована, разъясняет Лесков, заключается в его нравственной чистоте и любви, что превыше смерти и тлена. Но и народная легенда отнюдь не "лыгенда". Она эквивалент правды, парадоксально уступающий последней в невероятности: "Они (Голован и другие народные герои. — В, Т.) невероятны, пока их окружает легендарный вымысел, и становятся еще более невероятными, когда удается снять с них этот налет и увидать их во всей святой простоте. Одна одушевлявшая их совершенная любовь поставляла их выше страхов и даже подчинила им природу..."

Голован не мученик, подобно святому Антонию. Ему не нужно "закапываться в землю", "бороться с видениями", да и не может быть никаких видений у героя легенды Лескова. Вера Голована всеобъемлюща, он признает единый закон, равно существующий для всех — православных, сектантов, язычников, русских, украинцев, евреев. "Сумнительность в вере", веротерпимость, еретичество Голована — черты, роднящие его с другими праведниками и реформаторами Лескова, к которым должны быть отнесены и поп-запивашка, молящийся за души самоубийц, не одолевших "борений жизни" ("Очарованный странник"), и бедняк Пизонский, сочинивший молитву о хлебе на долю каждого человека — "на хотящего, просящего, на произволящего и неблагодарного" ("Соборяне"), и "мужиковатый серафим" отец Василий ("Дворянский бунт в Добрынском приходе").

Еретик, разумеется, "полицейский философ", "библейский социалист" Рыжов: он и "в вере был человек такой-некий-сякой". Что же касается отца Кириака ("На краю света"), тот прямо назван Лесковым "своего рода новатором", который, "видя этот обветшавший мир, стыдился его и чаял нового, полного духа и истины". Поразительна фигура необычного миссионера, отказывающегося крестить язычников, сердящегося, когда их именуют "неверными", с его проникновенной речью о "человечке без билета" и трогательной заботой о "девчонках маленьких дикарских", для которых он мастерит "уборчики".

Автор "Соборян" признавался в 1875 году (накануне создания рассказа "На краю света"), что его "подергивает теперь написать русского еретика — умного, начитанного и свободомысленного духовного христианина, прошедшего все колебания ради искания истины Христовой и нашедшего ее только в одной душе своей. Я назвал бы... повесть "Еретик Форносов"..." Такой повести Лесков не написал, но "сомнительным" еретическим духом буквально пропитаны почти все его произведения, начиная с замечательного рассказа "На краю света", о котором Л. Н. Толстой сказал: "Очень хорошо. У тунгуза показана простая, искренняя вера и поступки, соответствующие ей, а у архиерея — искусственная". Язычник-проводник, озадачивший архиерея своими представлениями о христианской вере и "Христосике", преображается в финале рассказа в символический и фантастический образ: пустынный ангел ("крылатая гигантская фигура", "сказочный Гермес"), спаситель и благовестник—"небо вдруг вспыхнуло, загорелось и облило нас волшебным светом: все приняло опять огромные, фантастические размеры, и мой спящий избавитель представлялся мне очарованным могучим сказочным богатырем... Мнилось мне, что это был тот, на чьей шее обитает сила; тот, чья смертная нога идет в путь, которого не знают хищные птицы: тот, перед кем бежит ужас, сокративший меня до бессилия..."

Постепенно еретические мотивы перерастали в творчестве Лескова в антицерковные, — все более и более дерзкие, "потрясовательные". В проложных (византийских) сказаниях они выступили еще обнаженнее, чем в русских рассказах и легендах. Проложные повести создавались параллельно с рассказами о русских праведниках. Их многое объединяет, что было сразу же распознано современной критикой; так, публицист журнала "Русская мысль" обоснованно сближал "Скомороха Памфалона" и "Человека на часах"; "Не лишено... значения... напечатание рядом в одной книжке "восточной легенды" и чисто русского рассказа о том, как часовой, оставивший, вопреки "уставу", свой пост, спас утопавшего и получил за то "наказание на теле". Скоморох Памфалон и рядовой Постников поступали совсем не по "регламентам", даже вопреки "регламентам"; оба, "спасая жизнь другому человеку", губили самих себя".

Лесков в византийских легендах "интернационализирует" тему праведничества, переводит ее во вселенскую плоскость. Мечта писателя о всеобщей гармонии, царстве разума, добра и света получает дальнейшее, углубленное развитие в притчах о блудницах, разбойниках, скоморохах Александрии и Дамаска первых веков христианства.

Пролог—старинный литературный сборник, в котором повести, сказания, жития распределены по 366 дням древнерусского года, с первого сентября по тридцать первое августа. Уже в XIII веке он стал одной из популярнейших книг на Руси. Печатный Пролог многократно переиздавался, начиная с. 1641 года. К рассказам Пролога часто обращались писатели нового времени: А. Н. Радищев, В. А. Жуковский, Н.М. Карамзин, А. С. Пушкин, Н. А. Некрасов. Высоко ценил Пролог Л. Н. Толстой. Книга послужила источником многих произведений писателя, на что сочувственно откликнулся Лесков, защищая Толстого от нападок ревнителей благочестия в статье "Лучший богомолец", и одновременно давая свой "пересказ" одной из притч ("Повесть о богоугодном дровоколе") Именно Толстой вдохновил Лескова, побудив обратиться к Прологу. Большинство легенд Лескова вышли в издательстве "Посредник", куда они и предназначались как чтение для народа, что, бесспорно, было с просветительской точки зрения разумно, отвечало вкусам и традиционным интересам простолюдина. "Дух житийских сказаний, — подчеркивал Лесков,— ближе знаком нашему... простолюдину. Он усвояется простонародьем по устным рассказам, часто очень попорченным в устной передаче, но зерно той идеи, из которой развилось повествование, всегда в нем сохранено".

В эпилоге "Сказания о Федоре-христианине..." Лесков очертил характер и педагогическую цель предпринятого им "нового изложения" старинной притчи. "Повесть эта не есть баснословие, измышленное досугом писателя. Это есть истинная история, в древние годы действительно бывшая и в давние же годы писанная... Ныне она от старых записей взята и в новом изложении подается для возможного удовольствия друзей мира и человеколюбия, оскорбляемых нестерпимым дыханием братоненавидения и злопомнения".

Лесков, однако, вовсе не ограничился пересказом "старых записей". Он всего лишь воспользовался фабулой притчи, да и в нее внес немаловажные изменения. В остальном "Сказание" — оригинальное художественное творение Лескова, по сути, чисто внешне соприкасающееся с рассказом Пролога. Горячий противник национальной религиозной розни, Лесков темпераментно отстаивает здесь, как и в других легендах, единство человеческого рода, воюя "не с плотью и кровью, а с тьмою века, — с духами злобы, живущими на земле". Вероучителям — младопитателю и меламеду он противопоставляет грека Панфила (по-гречески: "Всеми любимый") "старого эллинского научения". Этот умный и справедливый человек стремился к тому, "чтоб' у детей в постижении разума никакого разделения не было, а больше бы крепли любовь и согласие", "не только учил их по книгам, но и на словах давал всем правильные наставления к жизни, чтобы никто один другого не уничижал, и никто друг над другом ничем не превозносился".

Лесков решительно осовременивает сюжеты и образы притч Пролога. Симптоматично то, как он сочувственно воспринял "Иродиаду" и "Искушение св. Антония" Г. Флобера: "Это буквально был вспрыск свежей струи из-под седого, мхом обросшего камня. Одни сравнения Иоанна с придворными проповедниками нашего времени как ожгли глаза всем, кто хотел в это всмотреться". И в свои ближневосточные и "африканские" легенды писатель постоянно и' обильно вводит злободневные мотивы. Сжатая панорамная картина византийских нравов, открывающая повесть "Скоморох Памфалон", несомненно, имеет самое непосредственное отношение к России 1880-х годов: "Как сверху, так и снизу все общество было испорчено порчей". "Катехизатор" в "Прекрасной Азе", младопитатель в "Сказании о Федоре-христианине..." с его фанатичной религиозной нетерпимостью, римский папа, патриархи едесский, цареградский, иерусалимский, антиохийский, единодушные в презрении и вражде к варварам в "Совестном Даниле" ("все сказали, что убить иноверца и обидчика это вовсе не грех, и что... совсем не о чем скорбеть, что он убил варвара"), епископ в проложном романе "Гора", то есть высшее духовенство и церковный клир гневно, сатирически изображены Лесковым. То были прямые нападки на институт церкви. Современники безошибочно узнали в легендарных владыках вполне реальные русские фигуры: не только московского митрополита Филарета, но и обер-прокурора святейшего Синода К. П. Победоносцева, которого Лесков в письмах и устных беседах неизменно называл Лампадоносцевым или Лампадоносцем. Неудивительно, что легенды встретили' энергичное противодействие русской цензуры. Они вызвали крайнее неодобрение Победоносцева, возможно, усмотревшего в образе младопитателя из "Сказания о Федоре-христианине..." и личный выпад против себя. По мнению обер-прокурора Синода, Лесков был коварный враг православной церкви и "вредный" писатель.

Антицерковные мотивы в проложных повестях органично переплетались с антигосударственными. Сожженный заживо в Иродовой темнице разбойник Анастас кричит похотливому епарху (византийскому губернатору) Милию: "Ты самый лютый злодей аскалонский!" Темничнику Раввуле, скорописцу Евлогию, циничному, отвратительному доимщику Тивуртию в "Аскалонском злодее", вельможам, купцам, ростовщикам в других повестях Лесков противополагает мир отверженных и несчастных. Здесь он обретает своих праведников. Спасенная Тения не без грусти заключает, вспоминая недавние коллизии страшной и неравной борьбы, в которой сломался даже муж-христианин, что поддержали ее лишь "те, которые сами жить не думали: один был отшельник в могиле, а другой — обреченный на смерть Анастас". Памфалона прогнали высокомерные подруги Магны Таора и Фотина, а Сильвия-дева приказала слугам побить медным прутом жалкого лицедея. Откликнулась на мольбу о помощи Магне гетера Азелла, а в "Прекрасной Азе" береговая блудница поделилась с героиней циновкой и прикрыла от ночной стужи одеждой

Праведники легенд Лескова подобно Памфалону (эта "дегтярная бочка", "негодная тварь", развлекающая гетер и их клиентов) не могут "о своей душе думать, когда есть кто-нибудь, кому надо помочь". Веселый и беззаботный шут из повести, в которой, по словам автора "нет ничего религиозного,—до того, что даже не упоминается ни про евангелие, ни про церковь, ни про попа, ни про дьякона, ни про звонаря", преподносит спасительный урок Ермию. Лесков едко иронизирует над отшельническим подвигом столпника, тонко опровергает его мизантропический приговор: "Весь мир лежит во зле". Карикатурен и нелеп внешний облик старца. "Полинявший пустынник" с потешным синим хохолком превратился в идеального партнера скомороха. Многолетние молитвы и размышления о боге и людях привели бывшего епарха только к отчаянию. Все его столпничество и отшельничество — ложь, гордыня и самомнение, в чем Ермия убедил безыскусный и правдивый рассказ Памфалона. Ермий возвращается к людям, так как знает теперь, что "птицы должны жить в скале, а человек должен служить человеку".

Лесков и в византийских легендах держится "перстного и земного". Правда, старец-молчальник Фермуфий ("Аскалонский злодей") призывает обратить взоры к небу ("Храни чистоту! Вверх гляди, вверх!"), укрепляя Тению в намерении остаться верной супружескому долгу, а не "разлиться ручьем" ради блага близких, как ей советуют все. Но как-то холодно звучат монологи благочестивой язычницы, и, напротив, с подлинным вдохновением, броско обрисованы общедоступные красавицы "труппы" Сергия, исполняющие сладострастные танцы с "исканием осы, залетевшей в одежду", Иродова темница, ритуальное грехопадение "в честь Диониса и богини Изиды". В "Аскалонском злодее", "Горе" проложиый рассказ перерастает в историческую повесть и роман.

Судя по обзору "Легендарные характеры", Лесков задумал создать несколько томов византийских легенд и повестей. Осуществил замысел писатель лишь частично. Как бы далеко ни уходил Лесков в новых переложениях притч от источника, сам по себе жанр проложных сказаний все-таки сковывал его творческие возможности. Лескова неодолимо притягивала современность, животрепещущие, "проклятые" русские вопросы, на которые он испытывал потребность откликнуться прямо и не в "историческом роде". В 1890-е годы "розыск" праведников явно отошел на задний план в творчестве писателя. "Мои последние произведения о русском обществе, — передает слова Лескова Фаресов, — весьма жестоки. "Загон", "Зимний день", "Дама и фефела"... эти вещи не нравятся публике... Да я и не хочу нравиться... Пусть она хоть давится моими рассказами, да читает.. .Я хочу бичевать ее и мучить. Роман становится обвинительным актом над жизнью".

Похвальное слово Толстого, духовным общением с которым Лесков необыкновенно дорожил, о желчном и "потрясовательном" "Загоне", весьма обрадовало писателя. К Толстому Лесков испытывал благоговейное чувство как к гениальному художнику и "учителю жизни", которого он ставил в один ряд с величайшими умами человечества. Многие произведения писателя, в том числе "Фигура", "Пустоплясы", византийские сказания, отмечены несомненным и сильным влиянием Толстого, хотя его строгая, аскетическая проповедь, не говоря уже о чудачествах "толстовцев", вызывала сопротивление и "ропот" Лескова. Толстой прекрасно сознавал, что в полном смысле Лесков не был его учеником и последователем. Впрочем, очень понятные и немалые разногласия не повлияли на интенсивные, плодотворные личные и творческие связи великих современников. Высоко были оценены Толстым "На краю света", "Томление духа", "Прекрасная Аза". Но больше всего он любил рассказ "Под рождество обидели": включил, переработав и переименовав ("Воров сын") в "Круг чтения", часто читал вслух близким и детям, вспомнил, создавая судебные главы романа "Воскресение".

Толстому принадлежат и пророческие слова: "Лесков — писатель будущего, его жизнь в литературе глубоко поучительна". Подлинное значение литературной деятельности Лескова открывалось, действительно, медленно и постепенно. Большую роль в открытии Лескова-художника сыграл Горький. "Он прекрасно чувствовал то неуловимое, что называется "душою народа"",— писал, Горький, выделяя в творчестве писателя именно рассказы и легенды о праведниках, в которых Лесков "как бы поставил целью себе ободрить, воодушевить Русь, измученную рабством".

Лесков однажды мудро сказал: "Искусство должно и даже обязано сберечь сколь возможно все черты народной красоты". Этому высшему завету Лесков оставался верен всегда, сохранив для потомков память о замечательных русских людях, душевную красоту которых он "прекрасно чувствовал" и "великолепно изображал".






Заключение



"Художник слова" — определение, отвечающее природе лесковского сказового таланта по существу. Натура, профессия, сословие проявляются в каждой произносимой героями Лескова фразе. И в ней же заключена бездна оттенков, столь важных для понимания времени, ситуации и каждого из участников развертывающихся событий.

Творчество Лескова оказало влияние на осмысление жизни писателями России и на формы этого осмысления. Идея анормальности нормального в рассказах Чехова, новые "праведники" в прозе Горького, "царские писари" и провинциальный офицерский быт у Куприна, заволжские помещик" Алексея Толстого, концепции и языковые искания Ремизова, Замятина, Ундина, Шишкова, Шергина, Соколова-Микитова, Леонова и более поздних мастеров — все это продолжило лесковские традиции.

"Как художник слова Н. С. Лесков вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров. Талант Лескова силою и красотой своей немногим уступает таланту любого из названных творцов священного писания о русской земле, а широтою охвата явлений жизни, глубиною понимания бытовых загадок ее, тонким знанием великорусского языка он нередко превышает названных предшественников и соратников своих" — так Горький в полемике с Михайловским определил раз и навсегда место Николая Лескова в истории русской литературы.






Библиографический список



1.Н. Лесков. "На краю света". Лениздат, 1985.

2.Н.С. Лесков. Повести и рассказы. Л., 1982.

3. Н. Лесков. "Соборяне". Эксмо. – М., 2008

4. Душечкина Е.В. Русский святочный рассказ. Становление жанра. СПб., 1995.

5.Дыханова Б.С. "Запечатленный ангел" и "Очарованный странник" Н. С. Лескова. М, 1980.

	6. Троицкий В.Ю. Лесков-художник. М., 1974.

	7. Столярова И.В. Н.С.Лесков и русское литературно-общественное 1880-1890-х гг. СПб., 1992.

	8. Андреева Г.Т. Творчество Лескова. Иркутск, 1992.

	9. Горелов А.А. Н. С. Лесков и народная культура. Л., 1988.