Линия «Зла» в произведениях русской литературы 90-х годов ХХ века

Линия «Зла» в произведениях русской литературы 

90-х годов ХХ века .



( на основе критических статей , опубликованных в литературных журналах )



         В настоящей работе мне бы хотелось затронуть одну из самый ярких черт , на мой взгляд , русской литературы конца ХХ века , я бы назвала ее «линией зла» или жестокости . Написание этой работы было вдохновлено статьей Алексея Варламова «Убийство» («Дружба Народов» 2000 , №11 ) и рядом критических статей из журналов «Знамя» , «Вопросы литературы» и «Новый мир» . 

         Российская действительность последнего десятилетия такова , что невозможно хотя бы раз не упомянуть о пролитии крови , о посягательствах на жизнь людей . В данной работе рассматривается вопрос о том , как отразилась «жестокая» российская действительность на творчество современных писателей ? Оправдывается или осуждается ими убийство ? Как они решают проблемы жизни и смерти ? И наконец , какие открытия были сделаны современными писателями ? Посмотрим на некоторые произведения последнего десятилетия ХХ века . 



 «Великая русская литература , чистая русская литература» можно услышать от иностранцев , читавших Толстого и Достоевского . А знают ли они какой путь прошла русская литература из XIX в XXI век ? Задумывались ли они в каких условиях приходится писать нынешним авторам ? К сожалению , а может быть это так и должно было быть , период «чистой» русской литературы оборвался Революцией 1917 года и последовавшим за ней «красным террором» . Началась новая история , новая литература . В последних строках своей гениальной поэмы «Двенадцать» Александр Блок написал :

Впереди – с кровавым флагом 

И за вьюгой невидим , 

И от пули невредим , 

Нежной поступью надвьюжной ,

Снежной россыпью жемчужной , 

В белом венчике из роз – 

Впереди – Исус Христос .

         Блок видел будущее советской России , видел под каким знаменем она будет шагать , отказавшись от Святого . В послереволюционной литературе можно увидеть два больших лагеря : в первом - авторы , осуждающие насилие , как средство восстановления нового режима ( например , Иван Бунин ) , во втором – те , кто провозглашает террор , как единственно правильный путь к светлому будущему ( Исаак Бабель «Красная гвардия» ) . «У России и нет иного пути цивилизованного развития , как искоренение варварства варварскими средствами . «Красный угол истории» оправдывал любые средства на пути к историческому прогрессу , любые жестокости , любой произвол : гибель той или иной личности , того или иного числа людей – все это мелочи в контексте исторического целого и преследуемых целей !» 4)   

         В особый лагерь следует отнести Николая Островского и Алексея Толстого . Кажется , что Толстой в романе «Петр Первый» оправдывает своих коронованных героев , поет осанну русскому самодержавию , его созидательному потенциалу , чем писатель эстетизирует Зло в русской истории как конечное проявление исторического Добра и поклоняется страданию русского народа как предпосылке его грядущего , не осознанного им самим величия . Николай Островский в романе «Как закалялась сталь» обосновал «новое православие» , если угодно , по-другому коммунистическую идейность . С помощью этих изысков и новаций писатели , по мере своего таланта и творческих сил , возвышались над советской эпохой или убегали от нее . И часто получалось , что , убегая от своего времени – в будущее или прошлое , - они как раз и возвышались над своей эпохой , обретая более или менее долгую жизнь в искусстве , если уж не бессмертие . Но феномен Островского и Толстого в том , что их идеи соответственно коммунистического православия и советского самодержавия , сильно смахивают на те , революционные , «уваровские» ... 4)

            В русской литературе 1-й половины XX века убийство освящалось революционной необходимостью , объяснялось классовой борьбой . Литература оправдывала человека , совершавшего убийства , потому что он плыл в «железном потоке» , плыл к единой для всего народа светлой цели . Но чем же можно объяснить такое обилие «жестоких» произведений в русской литературе конца XX века ?  

         После затишья в литературе 60-70-х гг. в произведениях 80-х годов , сначала скромно , начинают появляться персонажи , проливающие кровь , а в 90-х гг. почти в каждом произведении речь идет о жестокостях и смерти . Эпоха «исторических сдвигов» окончилась , построено то общество , которое было когда-то так желанно . Жизнь вошла в свое обычное русло , и теперь преступников нельзя оправдать ходом истории . Следует смотреть в их души , умы . 

Преступники Достоевского , Лескова еще ходят под Богом , преступники конца XX века остались без Него . 2) Тема убийства 

для нас не нова. Первое, что приходит на ум, — «Преступление и наказание» Федора Достоевского , затем рассказ Ивана Бунина «Петлистые уши» , где главный его герой , необыкновенно высо -кий «ужасный господин», патологический убийца по фамилии 

Соколович , рассуждает следующим образом :

   «Страсть к убийству и вообще ко всякой жестокости си-дит, как известно, в каждом. А есть и такие, что испытывают со-вершенно непобедимую жажду убийства, — по причинам весьма 

разнообразным, например в силу атавизма или тайно накопив – 

шейся ненависти к человеку, — убивают, ничуть не горячась , а 

убив , не только не мучаются , как принято это говорить , а , на-против , приходят в норму, чувствуют облегчение, — пусть даже их гнев, ненависть, тайная жажда крови вылились в форму мерз-кую и жалкую. И вообще пора бросить эту сказку о муках, о совес-ти, об ужасах, будто бы преследующих убийц . Довольно людям лгать, будто они так уж содрогаются от крови. Довольно сочинять романы о преступлениях с наказаниями, пора написать о преступ-лении безо всякого наказания» .

   Это было написано в 1916 году, то есть как раз накануне страшного периода братоубийственных войн, и представляло со -бой очевидную полемику с «бульварными романами» Достоевско –го . Но именно этими двумя полюсами при всей разновеликости образов Раскольникова и Соколовича и обозначается названная те- ма в новой русской литературе . Достоевским была задана мило-сердная традиция — Бунин устами и поступком своего персонажа против нее восстал . Третья линия, даже не срединная, а стоящая особняком, принадлежит Лескову. Его наделенный неизбывными жизненными силами Иван Северьяныч Флягин совершает убийст-во безвестного монашка бездумно, а если пристальнее вглядеться в авторский замысел, то по Божьему попущению. Убийство было необходимо , чтобы с героем случилось то, что с ним случилось, послужило своеобразной з а в я з к о й его жизненных странст- вий и, в конечном итоге, — спасению души, но никак не финалом. Точно так же убийство старухи-процентщицы служит завязкой и у Достоевского, и хотя странствия героев двух писателей оказы- ваются очень разными , оба они ходят под Богом и к Богу прихо-дят 2) .

  Главный герой романа Вл. Маканина «Андеграунд, или Герой нашего времени», одного из больших романов , которым завершался XX век , утверждает: «если есть бессмертие, все позво-лено» . XIX век завершался романом «Братья Карамазовы» ( «Воскре-сение» все же больше принадлежит уже к следующему столетию), грозным предупреждением нараставшему разгулу богоборческой 

эйфории : «Если Бога нет , то все позволено» . Здесь, конечно, не случайная перекличка : в контрапункте этих высказываний вся суть изменившихся за сто с лишним лет основ миропонимания 7) .

 Петрович не материалист, он признает существование Бо-га. Но Бог для него где-то там, за закрытыми Небесами, непонят-ная, загадочная и страшная сила (в буквальном смысле — то есть обладающая возможностью наказать ) — так всегда бывает , если отсутствует единственно возможная двусторонняя связь — любовь. Наказание подразумевается лишь внешнее, ибо с совестью герой нашего времени научился управляться уже давно — с помощью 

ума. Логику Бога понять невозможно: Он может наказать за убий-ство, а может и не наказать... Связи человека с Богом и другими людьми нет: жажда покаяния — лишь признак слабости 7) .

            

         Первым после затишья 60-70-х годов оказался Виктор Ас –тафьев , опубликовавший в 1987 году едва ли не лучший из своих рассказов — пронзительную, горестную «Людочку». Там не бы-ло еще выстрела, не было, как сказал бы маканинский Петрович, удара, но убийство состоялось. Вернее, не убийство, но праведная расправа , святая месть сильного и волевого человека подонку за поруганную человеческую жизнь . Болевой шок , обрушенный в этом рассказе на читателя, был столь велик, что невольно забы -валась одна вещь : в противовес русской традиции всегда и во 

всем входить в обстоятельства каждой человеческой жизни , да-же самой мерзкой (например, Ставрогина, особенно если считать ставрогинский грех в романе «Бесы» бывшим, Федьки-каторжника или того же бунинского Соколовича) , Астафьев в образе «пороч - ного, с раннего детства задроченного» насильника Стрекача вывел нелюдя, который в буквальном смысле не имеет права на сущес-твование. А точнее, даже не создал, не придумал, не обобщил, но увидел и обозначил хорошо узнаваемый тип, достойный именно той страшной смерти в кипящей адской воде , которая и была ему автором уготована .

         Выстрел появился позднее — у Леонида Бородина в «Бо - жеполье» . Он прозвучал даже не как месть оскорбленной женщи-ны за ею обманутого, но не ею преданного мужа, а как своеобраз- ное покаяние перед ним . Важно то, что в обоих случаях писатели не то чтобы морально оправдывают убийство (вопрос об оправда-нии ими не ставится) , а то , что для их персонажей это единст- венное возможное действие , неподсудный поступок настоящих людей . Астафьев и Бородин ставят выстрелом или справедли - вой расправой т о ч к у в своих произведениях, вынося все мета-физические вопросы за скобки , утверждая таким образом победу добра над злом , справедливости над несправедливостью и даже не проверяя свою идею на прочность, ибо она для них аксиома, доказывать которую нет нужды 2) .



        Достоевский сквозь дым и разрывы адских машин первых террористов прошлого века, но все же еще издалека, видел впере-ди России пропасть , загадывал, что будет в мире, где нет Бога и все дозволено , Лесков противопоставлял революционному ниги –

лизму своих праведников , Бунин приблизился к провалу вплотную и оставил «Окаянные дни»; «Петлистые уши» были прологом и предчувствием . Герои Астафьева и Бородина в бездне и в этом 

мире живут . Они обитают в бесчеловечном измерении — иную , человеческую , реальность утратив или вовсе ее не зная 2) .

         Особенно это ощущение бездны, антимира чувствуется в астафьевском романе «Прокляты и убиты» , где количество смер -тей повергает автора в отчаяние и ужас, из которого он не видит выхода и лишь некоторое утешение находит в сцене справедли - вой казни . И хотя ни у Бородина , ни у Астафьева убийство не является главным событием и проистекает оно скорее от отчаян- ной решимости , а герои их , в сущности, никакие не убийцы, за всем этим, повторюсь, стоит нечто новое, появляющееся на наших глазах , чего в литературе прошлого века не было и не могло 

быть . Причем речь идет о писателях, которых я отношу к наибо-лее значительным и неслучайным сегодняшним прозаикам — че-рез которых говорит сама наша жизнь. Так что же это — измена милосердным заповедям русской литературы , усталость , безыс- ходность , отчаяние , отсутствие иного выхода или же подлинная литература в совершенно новых обстоятельствах ? 2)

  Подобный сдвиг доказывает не косвенно, но прямо, что мы действительно уже давно находимся в состоянии войны . Не-ясно только, гражданской или какой-то еще, потому что гражда- нами героев нынешней русской литературы , равно как и жите- лей страны , назвать трудно . Они живут в обезбоженном мире , где нет ни закона, ни милосердия, ни пригляда свыше и вся на- дежда на справедливость , на защиту человеческого достоинства ложится на человеческие плечи . Если зло не накажу я , его не 

накажет никто . И в этом смысле мы стали еще дальше от хрис-тианства, чем были в советские времена. «Матренин двор» Солже-ницына и распутинский «Последний срок», «Привычное дело» Бе-лова и «Последний поклон» Астафьева , «Калина красная» Шукши-на и «Обелиск» Василя Быкова, «Друг мой Момич» К. Воробьева и «Хранитель древностей» Ю. Домбровского , произведения Е. Носо- ва , В. Курочкина , Ф. Абрамова , И. Акулова — все эти лучшие 

книги мирного, «странного», как называл его Леонид Бородин, вре-мени ( и список этих книг, конечно же , может быть продолжен ) были пронизаны христианским светом, который не могла заглуш-ить никакая цензура . Сегодня этот свет почти померк ... 2)



  Ощущение богооставленности 1) (максимум религиозности, — и это очень честно! — на которую способен персонаж «Людочки», — содрать с насильника Стрекача крест и сказать : «Это не тро – 

гай !» , и не случайно эпиграфом к другой своей повести, «Весе-лому солдату», выбирает Астафьев слова Гоголя : «Боже правый! Пусто и страшно становится в Твоем миру»), горькое, бесприютное и искреннее чувство, которое дано ощутить лишь тем , кто Бога ведал, потерял и алчет, и составляет нашу русскую беду и содер-жание лучшей части нашей сегодняшней литературы .

          Все отчетливее проступают в нашей словесности жесто- кость и мстительность. Рискну предположить, что именно с этим трагическим мироощущением, с сиротливостью и бездомностью со-временного человека и связано напрямую убийство как централь-ная тема русской литературы нового рубежа столетий 2) .

 Все вышесказанное вовсе не означает, что нынешняя про-за стала безнравственнее или хуже , чем два десятка лет назад , что сделались злодеями или аморальными людьми писатели, их герои и читатели, — нет, мы все те же, хоть и денежный вопрос нас порядком подпортил, но многие подошли к какому-то пределу, бездумно исчерпали прежние запасы духовности, оставленные нам нашими предками, и, по-видимому, иначе как через тьму и отчая-ние , через страдание не сможем подлинную духовность снова об-рести . Эта страница неизбежна и должна быть прожита, сегодня она пишется, и вопрос лишь в том: не грозит ли русской литера-туре себя потерять на ее пути за героями , идущими по такому 

хрупкому и коварному весеннему льду над стылой водой 3) .

         Именно по такому пути идет Владимир Маканин , писа -тель, очень к рефлексии и утонченному психологизму склонный. В романе «Андеграунд , или Герой нашего времени» он пишет 

убийцу изнутри , детально прорабатывает его психологический портрет , его душевное состояние, мотивы, ощущения . Мир героя очень зыбок, вообще зыбкость, непрочность — вот черты маканин-ской прозы, и только в этих условиях его персонаж чувствует се-бя хорошо. Петрович при всей своей внешней неустроенности и никчемности, не оставивший после себя ничего, кроме двух мерт-вых тел , — ни рукописи , ни детей , ни имущества ,— по-своему счастлив. Убийство маканинский герой совершает с целью ут-верждения собственного достоинства. то, что герой Маканина по-винен в двух смертях , не совершив которые (пусть даже и мыс - ленно) не смог бы утвердить себя как личность, — тоже примета времени 2) .

         И все же своеобразный «пацифизм» , определенная нере- шительность и неуверенность обыкновенного человека в своем 

праве на убийство и месть , если только не случилось с ним со- бытия чрезвычайного, а даже если и случилось, сожаление и пе- чаль гаснут и растворяются в произведениях более «решительно» настроенных прозаиков, своего рода новых радикалов .

  Все последние романы Анатолия Афанасьева, написанные на стыке жанров патриотического боевика и политического памф-лета ( сознательно несущие на себе определенные признаки ком- мерческой литературы и все же очевидно выходящие за ее рам- ки ) , тянут за собой целый шлейф праведных и неправедных 

убийств . В своеобразном бестселлере «Зона номер три» создается целый кошмарный мир, в котором убийство становится нормой, развлечением для богатых подонков, новых хозяев жизни, и , что-бы этот мир одолеть, надобно тоже без устали убивать, и только человек, способный в ответ убивать, может быть сегодня героем. В этом же ряду стоят роман Юрия Козлова «Колодец пророков» , 

его же повесть «Геополитический романс» и повесть А.Бородыни «Цепной щенок» .

   Идея злосчастной зоны , возникающей на теле России , очевидно витает в пропитанном жутью воздухе и не разбирает , 

где право , где лево .

   Чингиз Айтматов в романе «Тавро Кассандры» фактичес-ки допускает или даже освящает убийство младенцев во чреве 

матери , если из них могут вырасти потенциальные злодеи . В 

его произведении, хотел автор того или нет, космический монах Филофей претендует на то, чтобы стать своеобразным праведным Иродом — идея изначально столь же порочная , сколь и нелепая , но ведь не от хорошей жизни пришла она писателю в голову 2) .

    Можно привести еще множество примеров, и все они так или иначе говорят об одном . Концентрация зла в современной 

литературе превысила все мыслимые пороги , зашкаливает за 

крайнюю черту и становится объектом для пародий и экспери - ментов, убийство сделалось такой же неотъемлемой частью ро-манного сюжета, какой в литературе прежних лет была история любви .

    Подлость нашего «свободного» времени в том и прояви-лась , что оно оказалось безОбразным и безобрАзным , но зато 

слишком зрелищным и телевизионным, и литература начала вы- нужденно к этому приспосабливаться. В отличие от прежних лет в лучших своих проявлениях привыкшее не только противостоять насилию , но и быть в разладе с действительностью, противоре- чить газетам и телевидению, различать добро и зло и уберегать человеческую душу, сегодня практически не доходящее до общес-тва слово писателя оказалось в положении весьма странном. Оно не только нарушает многие традиционные запреты, говорит о том, о чем говорить прежде не было принято, но все больше и больше всеобщему безумию уподобляется, гоняясь за читателем и превра-щая его в заложника занимательности, притупляя болевой порог и , если так можно выразиться, «беллетризируя», а еще точнее, «телевизируя» и приручая убийство . Вот здесь-то, в этой точке со- отношения д е й с т в и т е л ь н о й или в и р т у а л ь -  

н о й картины бытия, и происходит водораздел между истиной и ложью, на этом поле и случается измена традиции слова, а зна-чит, правде 2) .

    Бытие литературы не подсудно никаким законам и аб -страктным рассуждениям, и если эти романы, повести и рассказы были написаны, значит, они должны были быть написаны . Ви- нить писателя в том, что он пишет так, а не иначе , бессмыслен-но , и не об этом речь , да и потом разве возможно рождение без смерти, а жизнь без убийства, куда и зачем прятаться, чему брез-гливо противиться, когда пролитая кровь обступает все больше и больше и наше сознание, и наше бытие ? 2)



          Русские мыслители минувших веков, предвидя надвига-ющийся кризис религиозного сознания, пытались предсказать, как будут жить люди , утратившие Бога . Вынужденные компенсиро-вать потерю питающей жизнь божественной любви, люди снача-ла начнут сильнее любить друг друга (но только ближних, даль-ние, за пределами «освещенного круга», вообще перестают воспри-ниматься как реальные, способные испытывать боль живые су - щества ) . Но эта любовь станет не дарующей , а забирающей 

(для себя) , в большой степени пожирающей, восполняющей соб- ственную энергию — и главным образом направленной не на ду-шу , а на плоть ближнего . ( В романе Маканина это проявляется наглядно : при описании многочисленных «любовей» Петровича ) . Следование небесным идеалам и образцам в выстраивании своей жизни заменяется ориентацией на “галерею” политических, воен-ных, литературных, артистических, спортивных и т.п. культовых фигур . Вера в сверхъестественные силы и в чудеса сохраняется, но понять их действие становится невозможно; в то же время хо-чется разгадать их «механизм» и овладеть ими (для утверждения своей власти) . И, наконец, люди перестают понимать друг друга, ибо каждый начинает вкладывать в слова свою правду, и насту-пает непонимание , раздоры , а затем и война всех против всех . Все это , повторяю , происходит под закрывшимися Небесами , в 

усиливающемся мраке , в подполье 7) .



 Такие писатели-«могикане» , как Ч.Айтматов , В.Быков , первые преодолевшие эстетику соцреализма , и заслужившие этим признание читателя , в своих последних произведениях говорят о Зле как о неискоренимом и непобедимом . Взгляд Чингиза Айтматова на человечество вполне безнадежен . В своем скудо – 

умном упрямстве оно так далеко зашло стезею зла, что начинают бунтовать уже его физические гены, клеточная материя . Образы романа Ч. Айтматова «Тавро Кассандры» чрезвычайны и поражают воображение : космические невозвращенцы, бунт эмбрионов, икс - роды, зечки-инкубы, киты-самоубийцы - из всего этого выстроена оригинальная художественно-философская конструкция, призванная разбудить в читателе эсхатологическое видение действительнос-ти 6) .

 В последней повести В. Быкова «Стужа» пожилая белорусс-кая крестьянка и изощренный французский интеллектуал бьются над одним и тем же вопросом: следует ли бороться со злом в об-

стоятельствах , когда оно непобедимо ? Итог борьбы предрешен ; средств нападения нет; средств защиты тоже; о том, что произош-ло, никто никогда не узнает. Если учить по Быкову, то фашизм , нацизм, большевизм и множество иных скверн подобного рода из-вечно дремлют в межклеточных мембранах людской природы . 

Когда эта иммунная мембрана истощается, человек, народ, челове-чество само призывает своими поводырями и праведниками Гитле-ра, Сталина, Пол Пота или какого-нибудь другого беса из ордена сатаны 6) .

     В конце 80-х—начале 90-х годов по ошеломленной и 

весьма пестрой русской словесности от грандиозной леоновской «Пирамиды» до вездесущего Вик. Ерофеева через книги В. Макани-на, Л. Петрушевской, А. Кима, О. Ермакова, В. Шарова, В. Белова, Ф. Горенштейна , В. Распутина , П. Алешковского , А. Проханова , С. Залыгина , А. Слаповского — ну, казалось бы, что между этими авторами общего? — прокатилась волна апокалиптической, при-чем не в религиозном, а светски-катастрофическом понимании это-го слова , литературы .

   Писатели самых разных направлений, от реалистов до постмодернистов , представители разных политических взглядов , от ультрапатриотов до ультрадемократов, в метрополии и в эмиг-рации , авторы разных возрастов, маститые и совершенно никому не известные , избирали тему конца света в качестве основного 

мотива для построения своих сюжетов. Не было б большой натяж-кой сказать, что в русской литературе 90-х годов труднее найти писателя, так или иначе не коснувшегося темы Апокалипсиса 2) .

    Ничего случайного в том не было. В основе «апокалип-тического всплеска» нынешнего fin de siecle лежал глубочайший 

кризис позитивистской мысли, вызванный исчерпанностью всех прогрессистских и утопических теорий и идей, идущих от эпохи Просвещения и поставивших мир на порог аннигиляции . И если Россия в силу целого ряда объективных и субъективных причин 

стала той страной , где общечеловеческий кризис достиг наи – 

большей глубины ( и в этом мы опять оказались впереди плане-ты всей , а потому наш опыт бесценен ) , то русская литература стала тем органом , который наиболее болезненно на него отреа- гировал 2) .



         В году 2000-м исторический опыт уже не оставляет нам права гадать, какое символическое содержание может знаменовать собой фигура , шествующая в финале «Двенадцати» «с кровавым флагом» (именно кровавым — тайновидческая интуиция Блока не подвела) 5) .

Десять лет назад выброшенные из социализма в никуда , мы готовились всем скопом погибнуть и пропели себе отходную . Но остались жить и первым делом схватились поодиночке за ору-жие и стали убивать . Национальная идея , новая архитема русс- кой прозы, кажется, обозначилась со всей очевидностью — нанес-ти удар и найти ему соответствующее оправдание . У кого-то по-лучается тоньше, у кого-то грубее, кто-то искренен, а кто и ловит рыбу в мутной воде, писатель пугает, его малочисленному чита-телю страшно , и ни тот ни другой не ведают , есть ли и каков выход из этого замкнутого круга ? Впрочем, если следовать Данте, выход есть: Чистилище 2).

Надо надеятся , что русская литература переживет это жестокое время . Она будет исцелена вместе с исцеленной Россией . Нам следует расскаятся и за себя и за предков . Возвать к Богу , после чего выключить у наших детей телевизор и дать им вместо этого сборник удивительных по своей доброте рассказов Леонида Нечаева «Старший брат» . Есть еще в России любящие ее праведники , которые молятся за нее . 









«Переживание богооставленности , - писал Бердяев , - не означает отрицание существования Бога , оно даже предполагает существование Бога . Это есть момент экзистенциальной диалектики богообщения , но момент мучительный . Богооставленность переживают не только отдельные люди , но и целые народы и все человечество и все творение . И это таинственное явление совсем не объяснимо греховностью , которая ведь составляет общий фон человеческой жизни . Переживающий богооставленность совсем может быть не хуже тех , которые богооставленности не переживают и не понимают» .

Варламов А., Убийство . // Дружба Народов , 2000. - №11 .

Екимов Б. «Возле стылой воды» .

Кондаков И., Наше советское «всё» . // Вопросы литературы , 2001 . - №4 .

 Лавров А., Финал «Двенадцати» - взгляд из 2000года . // Знамя , 2000. - №11 . 

Сердюченко В., Могикане . // Новый мир , 1996 .- №3 .

Степанян К., Кризис слова на пороге свободы . // Знамя 1999. - №8 .