Знание в социокультурном пространстве: инструментальные и экзистенциальные функции

ЗНАНИЕ В СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ: ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЕ И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ



Бакланов Игорь Спартакович доктор философских наук, доцент, профессор кафедры философии СевКавГТУ



Вопрос развития общества является одним из наиболее проблемных в социальной философии. Социальные изменения появились в фокусе философской рефлексии с того момента, когда был поставлен вопрос о смысле и направленности истории, хотя уже в рамках мифологического сознания у многих народов мы видим наличие легенд о прошедшем "золотом" веке и последующем нравственном, технологическом или экономическом упадке.

Закономерным явилось наполнение вопроса о динамике общества ценностным контекстом. Появилось учение о "прогрессивном" развитии человечества. Однако в чем заключалась эта "прогрессивность"? На чем базировались ее критерии? Гегель, например, считал, что социально-историческое развитие выступает как "прогресс в сознании свободы – прогресс, который мы можем познать в его необходимости" 1. Конт видел в качестве базиса развития общества "позитивную" науку, под которой он подразумевал естествознание.

Очевидно, что подходы Гегеля и Конта различны и несоизмеримы. Сложность поисков критериев социальных изменений и "прогресса" усугубляется многочисленностью характеристик социальной динамики другими философами, которые чаще всего ориентируются на аксиологический подход. Тем не менее, как известно, все же существует свободный от всякой ценностной нагруженности критерий социального развития, который показывает степень изменения общества. Речь здесь, конечно же, идет об инновациях – новшествах. В свою очередь, социальные инновации по своей природе могут быть совершенно различными: они могут быть технологическими, техническими, культурными, религиозными, политическими, экономическими. Кажется, что они тоже несоизмеримы. Однако надо обратить внимание на то, что каждая инновация базируется на определенном знании. Таким образом, актуальным становится вопрос о типологии знания и его социальном статусе. Именно так можно выявить роль определенного вида знания в динамике общества. Традиционное деление знания на "материальное и духовное", на наш взгляд, будет малопродуктивным для решения данного вопроса, поэтому необходимым будет обратиться к наиболее плодотворным, как нам представляется, концепциям в данной области, чтобы затем их критически использовать при решении заявленной проблемы.

Одной из наиболее известных концепций взаимосвязи форм знания и социальной динамики является теория одного из крупнейших обществоведов ХХ века Питирима Александровича Сорокина. Хотя он и считается социологом, но вопрос о формах знания лаконично, четко решает с позиций философии, вводя для них понятие "системы истины", тем самым, придавая этим типам знания особый онтологический статус, исключающий в какой-то мере субъективизм. Сорокин утверждает, что само понятие истины может осмыслить лишь всеведущий, всечеловеческий разум, а для ограниченного человеческого ума возможен целый ряд решений вопроса об истине, который, в конечном счете, распадается на три класса. "Каждый имеет свою собственную систему истины, свои источники и критерии. Эти три главные системы истины, - пишет Сорокин, — соответствуют нашим трем сверхсистемам культуры, а именно: идеациональной, идеалистической и чувственной системам истины и знания. Идеациональная истина – это истина, открываемая милостью Божией через его глашатаев (пророки, мистики, "отцы церкви"), обнаруживаемая сверхчувственным способом посредством мистического опыта, прямого откровения, божественной интуицией и вдохновением. Чувственная истина суть истина чувств, постигаемая органами чувственного восприятия. Идеалистическая истина есть синтез двух других истин, то есть синтез, созданный нашим разумом" 2. Фактически Сорокин говорит о трех формах знания – религиозной, научной и философской. Причем мыслитель не просто констатирует здесь существование этих форм знания, а рассматривает их соотношение и противоречия между ними в динамике.

Наиболее четко просматривается конфликт между религией и наукой, "между идеациональной истиной веры и чувственной истиной чувств. Если каждую из них рассматривать как "правду, всю правду и ничего, кроме правды", то тем самым они становятся взаимонесовместимыми" 3. Действительно, по Сорокину, идеациональная истина, которая может быть названа истиной веры, непогрешима и дает адекватное знание о подлинно реальных ценностях, тогда как любая система чувственной истины и реальности предполагает отрицание или, по крайней мере, совершенно холодное отношение к любой сверхчувственной ценности и реальности. То есть чувственные культуры считают исследование Божественной природы бесплодными размышлениями или заблуждениями. Но почему Сорокин, говоря о науке, называет ее "чувственной системой истины"?

По нашему мнению, наука у него предстает как явление экспериментальное, как деятельность эмпирическая. Не случайно рассуждения о природе научного знания он начинает с высказывания философа-эмпириста Джона Локка: "Нет ничего в сознании, чего бы не было раньше в ощущении". Но для нас очевидно то, что наука это не только опыт, но и теория. То есть должны существовать и рациональные основания науки. Игнорирует ли этот факт Сорокин? Нет. Его идеалистическая система истины включает в себя не только философию, но и логику с ее теорией силлогизмов (индуктивных умозаключений), и математику с ее доказательствами и выводами. Таким образом, граница между чувственной и идеалистической системами истины подвижна и прозрачна. Действительно, иногда, рассматривая научные проблемы на общенаучном уровне, ученые ловят себя на вопросе о том, имеют ли они дело с научными абстракциями или же с философскими обобщениями. С другой стороны, идеалистическая система истины по отношению к сверхчувственным явлениям заявляет, что их осознание и познание невозможно с помощью одних чувств, их можно постигнуть только с помощью прямого обращения к Божественному откровению. Именно идеалистическая система истины является ответственной за интеллектуальное творчество. "Человеческий разум "возбуждает" ощущения и восприятие нашими органами чувств и трансформирует их в достоверный опыт и знания. Человеческий разум таким образом соединяет в единое целое истину чувств, истину веры и истину разума" 4. Мы также хотим заметить, что термин "идеалистическая система истины" по своему характеру близок к понятию "рационализм", хотя и не сливается с ним. Так же и чувственная система истины никогда не отождествляется с наукой полностью.

Однако вернемся к феномену науки и к ее динамике так, как это представлял Сорокин. На его взгляд, отсутствие интереса чувственной системы истины к сверхчувственным аспектам действительности способствует явному предпочтению изучения чувственного мира со всеми его физическими, химическими и биологическими качествами и связями. Познавательный интерес сосредоточен на изучении материальной стороны мира, а также на технических изобретениях, служащих нашей чувственности. Поэтому познание отождествляется Сорокиным с эмпирическим знанием, кристаллизующимся в естественных науках. Именно поэтому, по мнению Сорокина, в чувственном обществе (одной из форм которого является современная глобальная цивилизация) естественные науки теснят или даже вытесняют религию, теологию, философию. То есть здесь Сорокин объясняет появление массовой культуры падением когнитивного интереса к другим системам истины. В чувственных культурах и обществах набирают силу именно эмпирические системы философии, а философские системы, базирующиеся на идеациональных и идеалистических системах истин, приходят в упадок. Сорокин рассматривает динамику развития эмпиризма в философии на фоне других систем и указывает на то, что в течение большей части средних веков эмпиризм оставался на уровне, близком к нулю, хотя и был популярен у античных философов. "Короче говоря, чувственная форма искусства, эмпирическая система философии, чувственная истина, научные открытия и технологические изобретения двигаются параллельно, поднимаясь и падая в строгом соответствии со взлетами и падениями чувственной сверхсистемы культуры. Точно так же двигаются в одном направлении идеациональное и идеалистическое искусство и неэмпирические философские теории, основанные на идеациональной и идеалистической истинах. Их движение противоположно движению чувственного искусства, технологии и эмпирической философии" 5.

Сорокин также последовательно и оригинально рассматривает чувственную систему истины и знания, которая, по его мнению, неизбежно по своему характеру материалистична, а, следовательно, также механистична и бихевиористична. Поэтому сознание, как едко замечает Сорокин, объявляется неточным и субъективным понятием, означающим физиологические реакции и открытые действия заданного типа, а все теории и предположения, основанные на духовной, нематериальной, сверхчувственной реальности, отвергаются как невежество или злоупотребление словами. Вместе с тем, научные теории, базирующиеся на истине чувств, имеют тенденцию стать материалистическими, механистическими и количественными, даже в интерпретациях антропологических, культурных и духовных феноменов. Здесь Сорокин четко уловил тенденции в науке первой половины XX века, когда в социальных и психологических науках имитировались методы физики и химии, а явления гуманитарного порядка трактовались с позиций бихевиоризма, физиологии, рефлексологии, эндокринологии и психоаналитики. Сорокин также логично замечает, что нахождение чувственного мира в состоянии постоянного течения и становления, в котором даже вечное высшее бытие изменяется, способствует развитию темпорального, релятивистского и нигилистического склада ума. Поэтому чувственная истина вместо действенного познания объективной реальности и ценностей дает нам все больше и больше относительных условных намеков, узаконивающих мимолетные оттенки постоянно изменяющихся чувственных впечатлений, которые разнятся в зависимости от людей, групп и внешних обстоятельств. Нарастает тенденция, когда, вместо того чтобы вскрывать истину как тождество сознания и реальности, чувственная система истины дает всего лишь впечатление и искусственные конструкции, относящиеся к чему-то, по существу, неизвестному.

В какой-то мере Сорокин утрирует тенденции в современной ему науке, но разве в современной нам науке и философии фундаментальный онтологизм господствует? Даже в математике канторовская теория множеств делает эту науку не такой уж и точной, а мода в философии на постмодернистскую деконструкцию и бесконечный поиск контекстов также является данью релятивизму. Заслуга Сорокина именно в том и состоит, что он, изучая кризисные явления общества середины XX века, связывал их с инструментальным характером науки и образования. "Поскольку чувственное познание не ищет ничего абсолютного (включая действенную истину, независимую от чувственных заключений) и рассматривает любую "истину" как инструмент приспособления к чувственному миру, сотворенному для того, чтобы сделать жизнь более приятной и менее тягостной, то утверждения и теории, которые оказываются полезными, доставляющими удовольствие и удобными, становятся истинными, а те, которые оказываются бесполезными, неудобными и неэкономичными, считаются ложными" 6. Таким образом, Сорокин остро ставит вопрос о релевантности и элевантности знания, объясняя прогресс естественных и технологических знаний и фактическое игнорирование таких дисциплин и направлений, как, например, абсолютная этика и метафизическая философия. Выход из наметившегося кризиса Сорокину видится в синтезе религиозного, чувственного и рационального элементов истины в тигле идеалистической (философской) системы. В качестве лучших примеров попыток синтезировать в одном целом божественную, чувственную и диалектическую истину Сорокин указывает на системы античных мыслителей Платона и Аристотеля, а также средневековых схоластов Альберта Великого и Фомы Аквинского. Отсюда становится ясным, как трепетно русско-американский мыслитель относится к роли философии в познании вообще и научном познании в частности. 

Довольно оригинально учение о формах знания развивает Макс Шелер, который, безусловно, является самой противоречивой и оригинальной фигурой германской философии начала XX века, а глубокое чувствование и осознание духовного кризиса европейской цивилизации и философская рефлексия по этому поводу делают Шелера классиком континентальной философской традиции. 

Проводя классификацию форм знания в своей работе "Философское мировоззрение", впервые опубликованной в 1928 году, он различал знание господства, образовательное знание и знание спасения. Шелер отмечал, что "ни один из этих трех видов знания не существует только для самого себя. Каждый вид служит преобразованию сущего – либо вещей, либо образовательной формы самого человека, либо абсолютного" 7. Каждая форма знания сопряжена, по Шелеру, с особым структурированным видом реальности. Так, знание ради господства или знание позитивных наук сопряжено с действительностью, образовательное знание связано с сущим, а священное знание покоится на самом бытии. Поэтому можно сказать, что образовательное знание имеет онтический статус, а священное – онтологический.

Первый вид знания – знание ради господства служит для достижения возможной технической власти над природой и обществом. "Позитивная наука, ориентированная на труд и достижения, напротив, начинает свой вопрос "почему" не с удивления, а с потребности (вызванной неожиданностью чего-то непривычного, нового события, отклоняющегося от "регулятивного" хода вещей), потребности это "новое" ожидать в другой раз, предсказать и, наконец, иметь возможность практически воспроизвести его, или, по крайней мере, иметь возможность домыслить то, как его можно было бы воспроизвести, как это "сделать". Если "новое", неожиданное встроено в идею о регулярном ходе вещей, если "законы природы" определены так, что событие при точно указанных обстоятельствах оказывается "следствием" этих законов и тем самым уже чем-то относительно известным, то "наука" вполне удовлетворительна" 8. На данной форме знания держится вся западная цивилизация. Шелер утверждает, что знание господства есть объект исследования специальных позитивных наук, целью которых является поиск законов пространственно-временной связи окружающих нас явлений, упорядоченных в определенные классы, то есть "случайного здесь-и-теперь-так-бытия". Знание господства выступает как знание о действительности. Сам Шелер признает существование действительности, но, как заметил швейцарский теолог, философ и логик Юзеф Бохеньский, он консолидируется с другим своим великим современником – Дильтеем, утверждая, что "чисто познающее существо не имеет дело с реальностью, ибо реальность – это то, что оказывает сопротивление нашему стремлению. Столкновение с этим сопротивлением свидетельствует о существовании действительности" 9. 

Мотивом получения знаний в области данных специальных позитивных наук выступает желание господства над социальным и природным миром и как следствие – над людьми. Таким образом, согласно Шелеру, все фундаментальные формы бытия естественной и позитивно-научной картины мира обусловлены не только установлениями человеческого разума, живым человеческим влечением к господству над природой.

Но и здесь, абсолютизируя знание ради господства, западная цивилизация в эпоху Модерн дала крен в пользу культивирования только одной возможной половины этой формы знания, той части, что предназначена служить овладению и управлению внешней, неорганической природой. "Однако внутренняя техника жизни и души, — указывает Шелер, — т.е. задача максимального распространения власти и господства воли и посредством нее – духа на психофизиологические процессы организма (поскольку он как ритмизированное временное единство регулируется по витальным законам) отступила далеко назад перед целью овладения внешней и мертвой природой в самом организме" 10. Немецкий философ последовательно проводит критику эпистемологических ориентиров новоевропейской культуры, которые кристаллизовались в виде таких философских позиций, как прагматизм и позитивизм, так как оба они фактически делают "трудовую" науку единственно возможным видом знания вообще. Более того, по мнению Шелера, "наука для науки" или же "мнимо умозрительная теоретическая наука" занимает место возможного образовательного и спасительного знания в человеческом духе и поэтому знание ради господства не должно считаться универсальным и абсолютным, а лишь должно быть инструментом практически-технического изменения мира. Однако тенденция доминирования знания господства все более и более проявляется не только в общеевропейском, но и в общемировом историческом процессе. Шелер пишет: "Если бы на вратах грядущей мировой истории я должен был написать название, которое бы передавало всеобхватывающую тенденцию этой эпохи, то, как мне кажется, ей подходило бы только одно – "уравнивание"... Уравнивание специального научного знания и образования человека, физического и умственного труда" 11. Однако Шелер последовательно проводит мысль о необходимости дифференциации знания господства и сущностного знания, что даст стимул к дальнейшему развитию человеческого духа. "Лишь после этого чистое образовательное знание и чистое спасительное знание (их подлинные цели, несущие их духовные позиции, их мыслительные и созерцательные средства, их методы и техники могут, так сказать, отыграться, могут быть вновь извлечены из мусора цивилизации, ориентированной на труд и достижения" 12. 

Второй вид знания – сущностное знание – выступает как противоположное знанию ради господства и кристаллизуется в качестве громадного поля философского исследования с собственной методологией. В противоположность первому виду знания, сущностное знание строго методически игнорирует пространственно-временное положение и все то, что случайно существует так или по-другому, то есть пытается исследовать окружающий мир независимо от случайного темпорального потока сознания того или иного человека. Иначе говоря, сущностное знание, или знание образования выступает не как знание действительности, а как знание сущностной структуры всего того, что есть, "чтойности" вещей.

Главные особенности этого вида знания заключены, согласно Шелеру, в следующем:

- вместо установки на господство по отношению к миру появляется попытка возможно более полного включения всякого страстного поведения, руководимого влечением;

-  игнорируется реальное наличное бытие вещей, то есть их возможная сопротивляемость человеческой деятельности, и как раз тем самым игнорируется все чисто случайное здесь-и-сейчас-так-бытие в том виде, в каком дает его человеку чувственное восприятие;

- сущностное знание, хотя и не зависит от всякого опыта, является независимым от количества опыта или предшествует последнему;

-  познание сущностей и познание сущности взаимосвязей имеет значение, выходящее далеко за пределы той очень маленькой области реального мира, который доступен человеку через посредство чувственного опыта и его инструментального подкрепления.

Таким образом, сущностное знание ставит себе целью познание сущего, как оно есть само по себе, и в самом себе; оно выступает как собственно "разумное", "интеллектуальное" знание. В этой связи интересно определение Шелером интеллекта, который есть "способность организма, преодолевая застывший врожденный инстинкт и ассоциативную память, осмысленно приспосабливаться к новым ситуациям – внезапно и независимо от числа прежде сделанных пробных попыток решить задачу" 13. Сущностное знание отождествляется с образовательным знанием, и для Шелера образованным человеком "является не тот, кто может в соответствии с законами в максимальной степени предвидеть процессы и управлять ими (первый есть "ученый", второй есть "исследователь"), образованным является тот, кто овладел структурой своей личности, совокупностью выстроенных в единство одного стиля идеальных подвижных схем созерцания, мышления, толкования, оценки мира, обращения с ним и с какими бы то ни было случайными вещами в нем; схем, которые предзаданы всякому случайному опыту, которые единообразно перерабатывают его и включают в целостность личного "мира" 14.

Возможности для применения сущностного знания воплощаются в каждой области позитивных наук (в математике, физике, химии, биологии, психологии), где оно охватывает высшие предпосылки соответствующей исследовательской области и образует "сущностную аксиоматику" последней. С другой стороны, сущностное знание, объясняя и делая понятной саму "подлинную сущность бытия", стимулирует "растущее одухотворение творческого порыва", который всегда первоначально слеп по отношению к идеям и высшим ценностям. Тем самым Шелер подходит к третьему виду знания – метафизическому, или священному знанию. К метафизическому знанию ведет соединение результатов позитивной науки, обращающейся к сущности, а также соединение их результатов с положениями аксиологических дисциплин, среди которых Шелер называет общее учение о ценностях, эстетику, этику и философию культуры. Метафизическое знание первоначально ведет к метафизике "пограничных проблем" позитивных наук, метафизике первого порядка (что такое "жизнь", что такое "материя"), а через нее – к метафизике абсолютной, метафизике второго порядка. По Шелеру, основу "священного знания" составляет "трансцендентальный способ рассуждения", основывающийся на законе, который гласит: "Так как достоверно, что бытие самого мира не зависит от случайного наличного бытия земного человека и его эмпирического сознания, и так как все же существуют строгие сущностные взаимосвязи между известными классами духовных актов и определенными сферами бытия, доступ к которым получаем посредством этих классов актов – основе всех вещей должно быть приписано все те из актов и операций, что дает нам, приходящим существам, этот доступ" 15. Иными словами, метафизическое знание выступает у Шелера как "метаантропология и метафизика акта" и сама метафизика не может идти от предметного бытия. Метафизическое, или священное знание выступает как знание о бытии, а, следовательно, священное знание имеет не онтический, а онтологический статус, так как оно сопряжено с бытием и Абсолютом.

Таким образом, каждому рациональному познавательному действию предшествует эмоциональное переживание ценности, поскольку лишь в лучах этой ценностной обращенности предмет только и может стать значимым и достойным исследовательского внимания. То есть как в метафизическом, так и в сущностном и особенно в техническом знании присутствуют этико-эстетические и аксиологические мотивы. Отсюда следует, что познавательная деятельность базируется в понимании Шелера не столько на мотивах-интенциях, сколько на мотивации, навеянной общественными нормами и ценностями. В частности, непременные для возникновения науки и техники материальные и идеальные условия определены для него изначально одинаковым, эмоционально окрашенным этосом, предпосланным им обоим: не идея практической пользы, а стремление к власти и господству над природой и обществом характерно для современной науки и техники.

Но Шелер не является адептом какой-либо одной формы знания, так как, по его мнению, ни одна из рассмотренных форм знания не может ни "заменить", ни "представить" другую, а там, где одна форма знания вытесняет обе другие (или только одну из них) так, что эта форма знания предъявляет притязания быть единственно значимой и единственно господствующей, там единству и гармонии общего культурного бытия человека наносится большой ущерб. Шелер указывает, что различные локальные цивилизации по-своему односторонне развивали различные формы знания. Например, в Индии доминировали спасительное знание и особая форма позитивного знания – "витально-душевная техника обретения человеком власти над самим собой". Китайская и античная цивилизации базировались на образовательной форме знания. Западноевропейская цивилизация, начиная с XII столетия, стала опираться на трудовое знание позитивных наук, ориентированное на внешнюю природу. Шелер подчеркивает, что "...сегодня во всем мире пробил час, когда надо проложить путь к уравниванию и в то же время взаимодополнению этих односторонних направлений духа. Будущая история человеческой культуры будет проходить под знаком этого уравнивания и этого взаимодополнения, а не под знаком одностороннего попрания одного рода знания другими, заботы исключительно об исторически "самобытном" в каждом культурном регионе" 16. 

Анализ форм знания в учениях Шелера и Сорокина позволяет сделать вывод, что триада Шелера "техническое знание – сущностное знание – метафизическое знание" аналогична триаде Сорокина "чувственная система истины – идеациональная система истины – идеалистическая система истины". Обратим внимание, что медиальный компонент представленных триад фактически связывает ярковыраженные инструментальные и экзистенциальные виды знания, и по своему характеру он является общеобразовательным, даже, скорее всего, философским. И Шелер, и Сорокин безусловно правы в том, что дальнейшее развитие общечеловеческой цивилизации и культуры должно происходить под знаком гармоничного взаимодействия знания господства, образовательного знания и священного знания. Заметим, что все же у Шелера и Сорокина просматривается приоритетность именно экзистенциальных форм знания.

Однако есть и другой подход, который делает акцент на инструментальных функциях знания. Речь здесь идет о прагматизме. Один из его основателей – Уильям Джеймс определял прагматизм как теорию истины. Сам изобретатель термина "прагматизм" – Чарльз Пирс, оправдывая свое терминологическое "изобретение", в своей статье "Природа прагматизма" писал, что важнейшая черта концепции, которую он развивает, состоит в "признании неразрывной связи, которая существует между рациональным знанием и разумной целью". Иначе говоря, установка прагматизма, по Пирсу, призвана выразить "дух лаборатории", характерный для "позитивного" ученого, исследователя, связанного с реальной жизнью. В двух словах, в гносеологическом отношении суть прагматизма заключается в отрицании чисто теоретического, созерцательного познания и в сведении истинного к полезному. При этом самое радикальное крыло прагматизма считает, что любое предположение, ведущее к личному, индивидуальному успеху, истинно, тогда как более умеренное крыло считает истинным все то, что подтверждается объективными фактами. Однако всегда именно успех, ценность, полезность в прагматизме считаются главными и единственными критериями и обычно сутью истины. Поэтому очевидно, почему, зародившись в Америке, он стал не просто философским направлением, а идеологией деловитых американцев, превратившись в общественно значимое учение. Наиболее сильно акцент инструментального действия слышится в учении Дьюи. Напомним, сам свой вариант прагматизма американский мыслитель назвал "инструментализмом", программу которого он провозгласил в 1903 году в "Лекциях по логической теории", где был предложен универсальный метод решения жизненных задач. Но, являясь адептом прагматизма, Дьюи последовательно критиковал быстро распространившееся с легкой руки Джеймса мнение, что прагматизм суть идеология "грубого" практицизма. Прагматизм у Дьюи уже не выступает как простое средство достижения практических целей или удовлетворения практических потребностей, а само слово "практический" согласно его взглядам, высказанным в "Очерках по экспериментальной логике" (1916), "означает лишь правило, которое состоит в требовании искать окончательные значения и последние оправдания всякой мысли, всякого рефлексивного рассуждения в его следствиях. Оно ничего не говорит о природе этих следствий, которые могут быть эстетическими или этическими, политическими или религиозными – какими угодно" 17.

Таким образом, прагматизм является течением, акцентировавшим внимание на инструментальных функциях знания и видящим основания знания в индивидуальной и социальной практике, однако от позитивизма его отличало то, что здесь также учитывались и экзистенциальные аспекты знания. 

Наиболее удачно сочетание инструментального и экзистенциального аспектов знания показал Юрген Хабермас. Он по-своему обосновал идею о том, что социальный прогресс проявляется, прежде всего, как развитие познавательных способностей индивида. Хабермас самобытно и критически использует учение Шелера о типологии человеческого знания. Методологически это достигается путем исследования каждого общественного процесса (в том числе и рационализации) как с точки зрения социальной системы, так и с точки зрения жизненного мира. Таким образом, основанием для рассмотрения природы знания у Хабермаса служит формула "система" плюс "жизненный мир".

Уточним, что категория "жизненный мир" служит для концептуализации действия, сферы непосредственного взаимодействия субъектов деятельности, области практического опыта. При этом субъективная сторона социума используется для того, чтобы показать, как социальная действительность производится и воспроизводится в ходе целенаправленной, мотивированной, сознательной деятельности. Хабермас показывает, что различные виды деятельности субъекта чрезвычайно переплетены и практически неотделимы, как неотделимы и мотивы поступков человека. Укажем, что интерпретация Хабермаса субъективной стороны социума довольно близка теории социальной феноменологии Щюца, в которой жизненный мир понимается как вся совокупность интерсубъективного разделяемого опыта повседневной жизни, структурированного (и, что важно, типизированного) определенным образом. 

В противоположность жизненному миру социальная система интегрирует разрозненные действия в соответствии с целями адаптации к внешнему миру, регулируя непреднамеренные последствия стратегического действия посредством экономического и политического механизмов, ограничивающих пределы свободного волеизъявления. Таким образом, "система" и "жизненный мир" выступают как две жестко разделенные области социальной действительности, между которыми можно провести четкую границу (хотя и достаточно подвижную и проницаемую). Система возникает внутри жизненного мира в качестве непреднамеренного последствия действия и остается связанной с ним посредством норм. Поэтому "жизненный мир" и "система" выступают как методологические категории для рассмотрения социальных явлений и, конечно, знания и рациональной деятельности, их прагматики: "Разумное действие детерминировано тем, чего мы желаем: речь идет о рациональном выборе средств при заданной цели или о разумном осмыслении целей при наличии определенных предпочтений. Наша воля фактически уже определена желаниями и целями; для дальнейшего определения она открыта лишь там, где нам представляется альтернатива в выборе средств и деталей. Речь идет только об отыскании нужной техники... стратегии..." 18.

Отметим, что в концепции Хабермаса научное знание не является ни единственным правильным, ни единственным возможным. Опыт субъектов деятельности состоит из практических навыков, а не из научного знания, которое возникает на определенном этапе эволюции "жизненного мира" из практического знания. Полученный опыт преобразуется в последовательную информацию, пригодную для межличностной и межгенерационной трансляции. Далее потребность в более рефлексивных подходах к решению практических проблем дает импульс появлению специализированных научных дисциплин и росту дифференциации областей знания. Другой стороной эволюции "жизненного мира" является возникновение ряда способов рациональной деятельности, каждый из которых, отчуждаясь, становится особой "идеологией", искажающей сам процесс деятельности. Хабермас видит идеологизм науки в том; "...что мы больше не считаем науку лишь одной из возможных форм знания, а, скорее, идентифицируем знание с наукой" 19. 

Процесс формирования знания согласуется с определенными интересами. Методологически данный тезис Ю. Хабермас обосновывает в своей работе "Знание и человеческие интересы". В центре внимания Хабермаса находятся три вида интереса: технический, практический и освободительный.

Технический познавательный интерес характерен для естествознания и технических наук. Генезис данного интереса прослеживается из трудовой деятельности, выступающей в качестве совместной человеческой деятельности с целью изменения и "овладения" внешней, природной средой и как следствие – использование ее для удовлетворения потребностей. Технический интерес рождает "инструментальное знание", которое увеличивает сферу контроля над природными процессами и возможность людей изменять мир в процессе деятельности. Постепенно "инструментальное знание" оформляется в эмпирико-аналитические науки, а также в философские концепции, задача которых состоит в легитимизации и концептуализации научной методологии.

Основываясь на дихотомии двух видов человеческой деятельности (трудовой и коммуникативной), Хабермас приходит к выводу о неспособности "инструментального разума" (а следовательно и эмпирических наук) объяснить сущность языка общения, а также описать природу взаимодействия и согласия субъектов деятельности. Решить данную проблему способно "практическое знание", возникающее при реализации целей коммуникативной деятельности субъектов. Область "практического знания" включает в себя знания об отношении друг к другу, о способах интерпретации действий субъектов другими субъектами, а также о координации и объединении действий в социальных организациях. Подчеркнем, что, по мнению Хабермаса, именно в сфере "практического интереса" вырабатываются идеалы и цели, определяющие самое общее направление развития и использования науки и техники.

Если вокруг трудовой деятельности формируется "техническое знание", а коммуникация субъектов обуславливает становление и развитие "практического знания", то субъективная структура "жизненного мира", формирующаяся вокруг личности (самоидентичности) человека, служит источником третьего – "критического знания". Формирование и развитие "критического знания" связано с так называемым "освободительным (или эмансипационным) интересом", который отражает стремление человека к освобождению от всех и всяких форм "отчуждения" и угнетения, возникающих, согласно Хабермасу, в связи с переносом технических средств и методов на область собственно взаимоотношений субъектов деятельности. 

В качестве примера "критического знания" рассматриваются исторический материализм и теория психоанализа Зигмунда Фрейда. В частности, Хабермас утверждает, что "критика, которую Маркс разработал как теорию общества, а Фрейд как метапсихологию, различается именно включением интереса, направляющего знание, — интереса к эмансипации, выходящего за пределы технического и практического интересов к знанию" 20. Преодоление коммуникационных искажений с помощью критического знания создает основы устранения препятствий на пути развития цивилизации.

Анализ хабермасовской триады знания (техническое – практическое – критическое) показывает, что "практическое знание", непосредственно наполняется (посредством языка) ценностными и социокультурными установками. В критическом знании наряду с общественными нормами присутствуют (и играют ведущую роль) политические, экономические, философские, а возможно, и религиозные концепции. С другой стороны, и практический, и критический виды знания заинтересованы в росте рациональных представлений об окружающем мире, природе и обществе. Поэтому для всех трех видов человеческой деятельности осознается важность процесса познания.

Говоря об инструментальном характере знания, важно подчеркнуть, что инструментальность может быть присуща не только позитивному научно-техническому знанию, но и ненаучному знанию. Исторически первой формой такого знания было мифологическое знание. Конечно, наука дала нам телефон и телевизор, автомобиль и атомную бомбу. Миф этого дать не смог. Говорит ли это о превосходстве науки? На протяжении тысячелетий люди в своей жизни руководствовались мифом и при этом достигли чрезвычайно многого. Многие народы и сейчас используют миф для организации своей жизнедеятельности. Поэтому сейчас встречаются суждения об инструментальной значимости для социума мифологического познания. Например, такова позиция Фейерабенда: "Примитивные племена имели более подробные классификации животных и растений, чем современные научные зоология и ботаника; им были известны средства, эффективность которых изумляет физиков...; у них были способы воздействия на соплеменников, которые длительное время рассматривались наукой как несуществующие (колдовство); они решали сложные проблемы способами, которые все еще не вполне понятны (сооружения пирамид, путешествия полинезийцев); в древнекаменном веке существовала высокоразвитая и интернационально известная астрономия и эта астрономия была как фактуально адекватной, так и эмоционально удовлетворительной, ибо она решала и физические, и социальные проблемы (чего нельзя сказать о современной астрономии)... Существовало приручение животных, был изобретен севооборот, выведены новые виды растений и очищены благодаря устранению перекрестного оплодотворения, были сделаны химические изобретения, существовало поразительное искусство, сравнимое с лучшими достижениями настоящего... Во все времена человек смотрел на свое окружение широко раскрытыми глазами и использовал свой изобретательный ум, во все времена он совершал невероятные открытия, и мы всегда можем что-то почерпнуть из его идей" 21. 

Также инструментально важными для человечества могут быть и формы знания, непосредственно связанные с экзистенцией. Таким видом знания выступает религиозно-мистическое знание. Мы не будем здесь касаться истин, которые даются в виде Божественных Откровений и являются базисом Веры. Обратимся к религиозно-практическому познанию. По мнению Х.-Г. Гадамера, суть такого познания раскрывает греческая трагедия, в частности, Эсхил. "Он нашел, или вернее, раскрыл в ее метафизическом значении формулу, дающую выражение внутренней историчности опыта: учиться благодаря страданию ... То, чему человек должен научиться благодаря страданию, не есть та или иная вещь – он должен осознать пределы человеческого бытия, осознать неснимаемость тех границ, которые отделяют его от божественного. В конечном счете это есть религиозное познание – то самое, за которым последовало рождение греческой трагедии" 22. Иными словами, религиозно-практическое знание выступает как своеобразный инструмент структурной организации существования человека в мире и обществе. Функционально аналогичными инструментами могут быть и астрология, и магия, и шаманизм.

С другой стороны, наука может выполнять и экзистенциальные функции в социуме, так как эта форма знания также тесно связана с динамикой общества, с фундаментальными его составляющими. Так, в XIX веке научное знание функционально выступило как эмансипационное, освобождавшее теории от метафизических и теологическим построений. Вот что Швейцер А. писал о победе позитивного знания: "Окрепшие тем временем естественные науки взбунтовались и с поистине плебейской жаждой правды действительности до основания разрушили созданные фантазией великолепные сооружения" 23 (под которыми он подразумевал философские построения, например, систему Гегеля).

Мы намеренно не случайно так пристально рассмотрели идеи о формах знания и их конструктивной для социума значимости, так как они позволяют создать наиболее полную классификацию знания, исходя из инструментальной и экзистенциальной функциональности. С другой стороны, любая классификация – это процедура формально-логическая, связанная с идеализацией. Тем более классификация, связанная с рассмотрением феномена знания в контексте релевантностей, наблюдаемых в рамках социальной реальности. Все же попытаемся указать на эти функции. 

В первом приближении знание может выступать как инструмент решения социальных задач, либо как фактор, воздействующий на наиболее глубинные истоки социального и человеческого бытия. Именно так проявляются инструментальные и экзистенциальные функции знания в обществе.

Что касается инструментальных функций знания, то исходя из них, знание можно классифицировать следующим образом:

	по степени востребованности обществом (релевантное и элевантное);

	по степени ценности для отдельных компонентов социальной системы (функционально значимое и функционально бесполезное – так, например, знание о поражающей способности оружия необходимо для военно-политической сферы, но фактически бесполезно для экономики);

	по степени востребованности в ходе деятельности индивидов (утилитарное – связанное с повседневными мотивами-интенциями и прагматическое – базирующееся на рациональноосознаваемых целях деятельности);

	по степени значимости для членов общества (общесоциальное, групповое, индивидуальное);

	по степени значимости для жизнедеятельности общества (адаптационное, которое позволяет обществу поддерживать свою функциональную жизнеспособность, и гедонистическое, которое существенным образом улучшает уровень и качество жизни, способствует созданию комфорта);

	по степени непосредственной возможности использовать в технических устройствах и технологических процессах (прикладное и фундаментальное).

Многообразны и экзистенциальные функции знания, в связи с чем попытаемся дать как можно более полную соответствующую классификацию знания:

по степени широты воздействия знание может быть связано либо с экзистенцией индивида, либо с бытием всего общества;

по степени влияния на динамические характеристики социума знание может быть направлено либо на поддержание социальной аутентичности в определенных границах, либо может способствовать определенным социальным инновациям или же собственно манифестировать их, проявляя свой эмансипационный потенциал;

по степени реального воздействия на социальное и человеческое бытие знание является объективным или же субъективным (в определенном смысле все знание субъективно, но наиболее крайним случаем можно считать тот, когда знание способствует созданию новых слоев экзистенциальной реальности, в результате чего рядом с культурой появляются новые ментальные миры – например, киберпространство, а также другие формы замещающего опыта);

по степени субъективного ощущения реальности можно говорить о профаном, повседневном знании и знании священном, связанном с Абсолютом (последний функциональный вид знания представляется нам очень важным для поддержания человеческой идентичности, так как оно способствует устойчивости человеческого бытия в структуре всего Универсума в целом, вне зависимости от того, что человек понимает в качестве Абсолюта, но, безусловно, здесь прежде всего мыслится Бог и принципы мироздания);

по степени объективного воздействия на экзистенциальные основания и степени их открытости человеку можно говорить о знании профаном и сакральном (в отличие от предыдущих видов эти типы связаны с наиболее глубинными характеристиками знания, о чем пойдет речь в следующей главе);

по степени значимости для экзистенции, существования какой-либо локальной культуры или цивилизации, общества знание может проявлять либо функции поддержания внутренних границ и аутентичности, либо функции идентичности с другим или другими аналогичными социальными объектами, либо вообще быть направленными на разрушение границ данного объекта или его стагнацию (в качестве примера укажем на экзистенциальную функцию парадигм социально-исторического знания, где существуют образы России как самостоятельной цивилизации, как части Европы или Евразии, либо вообще игнорируется особое место нашей цивилизации в общемировом социокультурном пространстве);

по степени воздействия на структуру социального объекта знание может способствовать легитимации социального порядка, либо трансформировать его;

по формам эмансипации и преодоления отчуждения индивида знание может выполнять функцию освобождения личности от диктата всего общества в целом или от контроля отдельных социальных институтов.

Особая функция знания связана с созданием у индивида чувства включенности в исторический процесс и преодолением так называемой "социально-темпоральной" формы отчуждения.

Укажем на то, что инструментальные функции проявляет прежде всего естественнонаучное и техническое знание, тогда как в социально-гуманитарном и различных формах ненаучного знания (религия, астрология, магия) доминируют экзистенциальные функции. Тем не менее, естественнонаучные и технические виды знания могут выполнять важные экзистенциальные функции в обществе, тогда как иные виды знания могут иметь важную инструментальную значимость для социума. Еще раз оговоримся, что предложенная классификация – продукт абстрагирования и идеализации. На практике функции знания проявляются комбинированно, причем зачастую их проблемно дифференцировать, даже проводя основательное исследование.





Примечания.

Гегель Г.В.Ф. Сочинения. М., 1948. Т. 7. С. 19.

Сорокин П.А. Кризис нашего времени. / Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М.: Политиздат, 1992. С. 413.

Сорокин П. Там же. С. 464.

Сорокин П. Там же. С. 463.

Сорокин П. Там же. С. 468.

Сорокин П. Там же. С. 471-472.

Шелер М. Философское мировоззрение / Шелер М. Избранные произведения. М.: Гнозис, 1994. С. 5.

Шелер М. Формы знания и образования / Шелер М. Там же. С. 44.

Бохеньский Ю.М. Современная европейская философия. - М.: Научный мир, 2000. С. 124.

Шелер М. Формы знания и образования / Шелер М. Там же. С. 43.

Шелер М. Человек в эпоху уравнивания / Шелер М. Там же. С. 106.

Шелер М. Формы знания и образования / Шелер М. Там же. С. 43.

Шелер М. Философское мировоззрение / Шелер М. Там же. С. 9.

Шелер М. Формы знания и образования / Шелер М. Там же. С. 45-46.

Шелер М. Философское мировоззрение / Шелер М. Там же. С. 11-12.

Шелер М. Формы знания и образования / Шелер М. Там же. С. 47.

Dewey J. Essay in Experimental Logic. Chicago: Univ. Press, 1916. P. 130.

Хабермас Ю. О прагматическом, этическом и моральном употреблении практического разума. / Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. М.: Academia, 1995. С. 9.

Habermas J. Knowledge and Human Interests. - London, 1971. P. 4.

Habermas J. Theory and Practice. - London, 1974. P. 9.

Фейерабенд П. К. Против методологического принуждения. Лондон, 1975 // Фейерабенд П. К. Избранные труды по методологии науки. М.: Прогресс, 1986. C. 463-464.

Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 420.

Швейцер А. Культура и этика. М., 1973. С. 35.