Эволюция материнства

Контрольная работа

На тему: "Эволюция материнства"






Введение



Изучение психологии материнства – одна из малоразработанных наукой областей.

Материнство – это направленность на ребенка, умение интуитивно чувствовать, чего именно малыш хочет. У юных мам именно с этим чаще всего возникают проблемы.

С эволюционной точки зрения материнство – вариант родительской сферы поведения (как составной части репродуктивной сферы), присущего женскому полу, которое приобретает особое значение у млекопитающих. Исключительность материнского поведения на высших эволюционных стадиях развития позволяет выделить материнство в самостоятельную материнскую сферу – как предмет научного исследования. Ее эволюционное назначение состоит в обеспечении матерью адекватной заботы о потомстве. Заботу о потомстве можно рассматривать как родительские (в данном случае – материнские) функции, которых очень много. У животных содержание этих функций имеет видотипичные особенности, а у человека, помимо специфически человеческих, добавляются конкретно-культурные, обеспечивающие воспитание ребенка как члена своей, конкретной культуры. В поведении матери ее материнские функции выражаются в эмоциональных реакциях на ребенка, выполнении операций по уходу за ним и общению с ним. Все эти функции матери обусловлены структурой и содержанием ее собственной материнской сферы.






1. Определенное материнство



Материнская семья, в которой самцы не принимают участия, хотя продолжают жить после оплодотворения самок не меньшее время, чем эти последние, давая начало целому ряду поколений. Заботы матери о потомстве носят определенный и более или менее сложный психологический характер:

1) Можно считать доказанным, что факторами материнства у животных являются не одни самки, как это полагает часть авторов, и не один зародыш, как это полагают другие авторы, а являются и самка и зародыш, каждый из которых, хотя и бессознательно, играет активную роль и «работает» в пользу и в интересах своей индивидуальности.

2) Вследствие этого материнство у животных отнюдь не является следствием стремления родителей сделать свой уход за детьми возможно более совершенным и продолжительным (как это старались доказать авторы, выходившие в решении задач из тезисов Дарвинова учения о том, что материнское чувство людей всех рас и животных всех ступеней развития тождественно и что высшие формы животного царства со стороны материнства представляют собою результат эволюции форм низших), а как раз наоборот: представляет собою продукт естественного отбора на почве систематически усложняющейся и непрерывной борьбы самки с потомством за существование.

3) Индивидуальность самки и ее интересы, будучи противоположными интересам потомства, скажутся в том, что самка всегда обнаруживает совершенно определенно выраженную тенденцию уделять потомству лишь столько (пластического материала, времени насиживания, ухода за молодью и пр.), сколько это ему безусловно необходимо в данных условиях жизни, а если это по совокупности биологических условий возможно, то и совсем освобождать себя от забот о потомстве.

4) Индивидуальность потомства и его интересы, радикальным образом противоположные интересам самки, сказываются в том, что потомство всегда обнаруживает совершенно определенно выраженную тенденцию эксплуатировать мать как можно более полно и разносторонне, а если по совокупности биологических условий это возможно, то и совсем поглотить индивидуальность самки в пользу своей индивидуальности.

5) Интересы каждой из этих борющихся сторон строго охраняются естественным отбором, пресекающим в самом же начале возможность уклонений той или другой из них, если она переступает границу безусловной необходимости.

Другими словами, материнство в каждом данном случае представляет собою среднее пропорциональное в борьбе интересов самки (индивидуальности) и потомства (вида), регулируемой естественным отбором в пределах средств и условий существования данного вида.

Естественный отбор, поэтому устанавливает не только содержание и форму, но и самую длительность материнского чувства каждого данного вида, определяя кривую постепенного его повышения и понижения.

Он представляет собою тот железный закон, с которым бороться не смеет не только особь, но и вид, составляющий лишь покорный субстрат для велений естественного отбора. Устанавливаемая им средняя пропорциональная интересов индивидуальности матери и потомства есть грань, через которую ни отдельные особи, ни виды не дерзают перешагнуть, не подозревая, разумеется, что эта грань существует.

И должно сказать, что от действия этого закона обе борющиеся стороны, и мать и потомство, в конечном итоге остались в безусловном выигрыше: потомство и питается и охраняется все лучше и лучше, а индивидуальность матери становится все более и более сильной, долголетней и независимой.

Сначала жизнь индивидуальности самки, как таковой, была величиной, равной нулю; самка, так сказать, оправдывала свое существование предстоящим деторождением, с окончанием которого умирала, так как жизнь ее теряла смысл.

Затем индивидуальность самки становится величиной равноценной с потомством, первоначально, однако, лишь под предлогом вторичного воспроизведения, за которым следовала смерть; потом – третичного воспроизведения и, наконец, независимо от воспроизведения. Параллельно с этим роль потомства изменяется в обратном порядке: из хозяев они мало-помалу превращаются в сторону равнозначащую.

Мы увидим сейчас, что на земле человек только один, пользуясь силою своих разумных способностей, преступил этот железный закон отбора, и преступил его дважды: сначала, когда использовал борьбу индивидуальности самки-матери с потомством в пользу первой из этих сторон, а потом, когда признал за побежденной стороной – ребенком – право на жизнь и взял эту жизнь под охрану общества, когда, другими словами, он противопоставил силе биологических законов силу своих разумных способностей. Принимая во внимание всю совокупность изложенного выше материала, мы получаем возможность представить общую картину эволюции материнского инстинкта в форме такого линейного процесса (рис. 1).



А В С D E F G H

…………

Рис. 1.



1) А – В-этап неопределенного материнства с относительно огромной затратой пластического материала, незначительной затратой психической энергии на уход за потомством, как правило, почти полным поглощением индивидуальности матери-самки интересами потомства; лишь в исключительно редких случаях тенденция к освобождению самки от «налога» в пользу потомства уже начинает выясняться.

2) C – D – этап неопределенного родительства заступает место первого. Количество уделяемого на потомство пластического материала систематически понижается; затрата психологической энергии на уход за потомством систематически возрастает, стремление сократить и эту затрату начинает выявляться все определеннее; индивидуальность матери-самки соответственно этому процессу приобретает все большую устойчивость.

3) E – F – этап определенного материнства замещает этап второй. Количество пластического материала заметно идет на убыль; затрата психологической энергии, затрачиваемой на уход за потомством матерью-самкой, вполне очевидно стремится заместить затрату пластического материала как более выгодного для животного; параллельно с этим наблюдается стремление сократить и эту затрату и поставить индивидуальность самки-матери в возможно меньшую зависимость от интересов потомства. Уход за потомством в жизни самки занимает все меньше и меньшее время, зато самый уход становится все более совершенным.

4) G – H – этап определенного родителъства достигает последних ступеней эволюции материнства у животных; количество пластического материала становится относительно ничтожным; затрата психологической энергии вследствие разделения труда по уходу за потомством между самкою и самцом в значительной мере уменьшается; зато уход за потомством становится еще более разносторонним, чем у предшествующих групп животных, а достигаемые им результаты – еще более совершенными. Обезьяны имеют только одного детеныша и любят его с такою силою, что Лебон, например, утверждает, что материнская любовь у некоторых обезьян развита больше, чем у человека, что мартышки никогда не переживают смерти своих детенышей и т.д. Отсюда некоторые ученые делают вывод, что материнское чувство есть животное чувство и что женщины, обладающие этим чувством, представляют самые низшие формы человеческой эволюции.




1.1 Позвоночные рыбы



У рыб, если в процессе оплодотворения икры участвует одна самка и один самец, как у щук, например, то боев между самцами не наблюдается. А там, где при оплодотворении в одном месте собирается большое количество самок и самцов, там последние стараются занять место возле самки и оттеснить друг друга. Борьба между ними в прямом смысле слова тоже не наблюдается. Но есть виды рыб, у которых борьба самцов описывается авторами такой интенсивной, что она как будто напоминает борьбу у высших животных. Такой, например, она описывается у дерущихся лососей-самцов и у некоторых других рыб. Очень возможно, однако, что эти описания не вполне соответствуют истине и что в них много преувеличения. Мне лично никогда этих боев у рыб наблюдать не приходилось. То, что я видел, представляет картину задора, объясняющуюся физиологическим состоянием этих животных в период размножения, задора, который ни к каким последствиям не ведет. Что описания авторов грешат и преувеличением и антропоморфизмом, об этом можно судить, например, по соображениям Лоудена, изложенным в книге Дарвина «Происхождение человека», о том; что побежденный самец колюшки теряет свою удалую осанку; яркая окраска блекнет, и он спешит скрыть свой позор между мирными товарищами.

Отношения самцов друг к другу у амфибий, хотя по описанию авторов и представляют «ожесточенные сражения», у жаб-повитух, например, серьезного значения не имеют.



1.2 Пресмыкающиеся и птицы



У пресмыкающихся они уже являются очень упорными. Так, по описанию одного из авторов, самцы ящериц (Analis cristatellus, напр.) во время драки хватают друг друга зубами, кувыркаются по земле и наносят друг другу побои до тех пор, пока слабейший не обращается в бегство.

У птиц драчливость самцов в период спаривания представляет явление очень широко распространенное. Они пускают при этом в ход крылья, ноги и клювы. На низах человеческой культуры самцы птиц держатся для боев между собою в качестве зрелища, доставляющего удовольствие зрителям. Петушиные бои собирают целые толпы зрителей столь же невежественных и диких, как еще более дикие толпы культурных дикарей в Испании на бое быков.

Из таких бойцовых птиц особенною известностью пользуются тетерева, рябчики, куропатки и другие. Многие из них при этом обладают для боев особыми приспособлениями как для нападения (шпоры), так и для защиты (обильные и длинные перья на шее). Есть, однако, виды птиц, самцы которых, по-видимому, не дерутся. Так, по свидетельству Одюбона, самцы одного из видов североамериканских дятлов (Picas auratus), без боев между собою, следуют за самкой по полудюжине. Здесь необходимо указать, что у птиц наблюдаются бои, значение которых, как драка самцов между собою, совершенно ничтожны и которые имеют смысл «битвы напоказ», битвы, созерцание которой вызывает у самок возбуждение, необходимое для половых сношений. Этот род боев для нас представляет особенный интерес.

Такую именно роль играет драка самцов на току у тетеревов. Предполагать это дает основание давно отмеченный факт, в силу которого выразительные движения у высших животных вызывают соответствующие чувства у тех особей того же вида, которые эти движения наблюдают. Гипотеза эмоций Джемса Ланга и циклический процесс Серджи находят в этих явлениях хорошую иллюстрацию: улыбка вызывает улыбку, смех вызывает смех, проявление эмоции полового чувства в движениях вызывает аналогичные эмоциональные состояния у тех, кто их воспринимает. У птиц на току, где самцы состязаются между собою, они движениями, служащими выражением их полового возбуждения, вызывают у самок такое же возбуждение, вследствие которого последние, первоначально скрываясь поблизости тока, появляются на нем и спариваются с первым попавшимся самцом.

Совершенно такой же смысл имеют, как мы это видели, и «танцы» самцов и другие, так называемые выразительные движения в эту пору жизни, до «песен любви» включительно.

Заключение это можно формулировать так: у птиц и вообще у позвоночных животных циклический процесс нервной деятельности уже получил совершенно определенное биологическое приложение и фактически прекрасно использован ими в различных формах без малейшего, разумеется, представления о том, что такой процесс существует.



1.3 Млекопитающие



В классе млекопитающих половой инстинкт достигает своего высшего напряжения и силы. Борьба за самку не знает пощады сопернику. Борьба самцов-оленей представляет классическую иллюстрацию к сказанному. Борьба самцов у кабанов привела даже к образованию специальных анатомических приспособлений самозащиты. Есть, однако, звери, у которых она очень слаба, а есть и такие, у которых борьба между самцами и вовсе не наблюдается, как у сумчатых, например, или броненосцев. Но это ничтожное исключение представлено видами, занимающими низшие ступени классификации, и указывают на то, между прочим, что борьба за самок у млекопитающих животных представляет явление прогрессирующее.

Имеют ли бои самцов у млекопитающих животных значение возбуждающего средства для самок? Некоторые факты свидетельствуют о том, что имеют. Заслышав голос самца, львица отзывается на него, если бы при ней уже и был «ухаживающий» за нею лев. Во время боя самцов львица принимает в нем участие внимательной зрительницы.

Мне пришлось наблюдать, как кошка-мать бросила котенка и галопом помчалась на голоса дерущихся между собою, на некотором расстоянии, котов.

Таким образом, борьба у млекопитающих животных, кроме своей прямой задачи – устранить конкурента, может служить средством возбуждения полового инстинкта. Первая ведется и в отсутствии самок, вторая – большею частью в их присутствии.




2. Эволюция материнского инстинкта у человека и законы, обусловливающие его современное положение у культурных народов



Человек в полной мере унаследовал от животных тот антагонизм, который лежит в основе отношений матери и потомства друг к другу.

Но есть в числе факторов, определяющих материнство человека, и нечто такое, чего мы не наблюдаем ни у одного из животных ни на одной ступени его развития, что в этом материнстве составляет исключительно человеческое и что с должною полнотою можно оценить и определить, лишь хорошо ознакомившись с данными биопсихологии материнства у животных.

Вот чему нас учит последняя в эволюции материнства у человека и что между прочим дает нам ответ на такие вопросы, которые до сих пор рассматривались или как «извращения материнских инстинктов», или как нечто «загадочное» и «непостижимое».

Я разумею здесь детоубийство, которое у некоторых дикарей, как известно, очень широко распространено. Попытка ослабить значение относящихся сюда фактов бесплодна. Идея одних о том, что явления эти «суть следствие не столько черствого сердца, сколько суровости жизни», а других – о том, что «детоубийство у дикарей есть дело необходимости» и т.д. и т.д. – мало убедительна. Если бы, однако, мы и признали, что детоубийство у них производится только вследствие тяжелой нужды, а не вследствие понижения материнского инстинкта, то как объяснить такие явления, например, как почти поголовное истребление детей у одного из меланезийских народов в Ужи для того, чтобы заменить их Боросами? Как объяснить, что детоубийство и вытравливание плода встречается и у египтян, и у греков, и у римлян, и в Средние века; встречается, наконец, и в наши дни не только в Индии или в некоторых провинциях Китая, где оно широко распространено, но и в Европе?

Мечников, ссылаясь на книгу Бартельса, свидетельствует, что в Константинополе в 1872 году за 10 месяцев было произведено 3 000 случаев искусственных выкидышей.

Причины этого уничтожения потомства, конечно, уже не те, которые были у дикарей; но, каковы бы они ни были, факт детоубийства остается фактом, прежде всего свидетельствующим о том, что как только материнскому чувству у человека приходится сталкиваться с теми или другими обстоятельствами, могущими стеснять мать, она с большею или меньшею легкостью им поступается; другими словами, что инстинкт этот, систематически и на протяжении многих тысячелетий подавляемый разумными способностями, стал в значительной мере менее интенсивным, чем мы его видели у животных.

Известны многочисленные случаи, когда женщины убивали детей потому, что им неудобно было с ними ходить за мужчинами, и делали они это свое дело так же просто, как бросили бы не очень нужную, но обременяющую их вещь, и потому только, что эта вещь их обременяет.

У австралийцев, например, выкидыши и детоубийство – дело обычное; на эти явления смотрят как на вопросы, касающиеся только родителей. Поучительно, что матерям в этих делах помогают бабушки.

Логика явлений совершенно понятна: разум дикарей, несмотря на свою элементарность, оказывается достаточным для того, чтобы сначала поставить вопрос: нельзя ли как-нибудь облегчить тяготы жизни? (вопрос, которого, кстати сказать, ни одно животное себе поставить не может), – а затем прийти к единственно доступному для них решению: надо избавиться от предмета, который эти тяготы увеличивает, не доставляя никакой пользы. Решая задачу одними и теми же приемами в течение многих тысяч поколений, систематически подавляя материнские инстинкты, естественно было прийти к их ослаблению. Матери, у которых чувства эти проявились более значительно, должны были гибнуть от непосильного труда в большем числе, чем те, у которых оно проявилось менее значительно.

В течение многих тысячелетий слагался взгляд на детей как на предмет собственности родителей, которым они могут распоряжаться по своему желанию: дарить, продавать, променивать, убивать, а в связи с этим явилось широкое распространение выкидышей и умерщвление детей, если они составляют обузу для родителей.

Ясно, что мы имеем здесь не повторение того, что иногда наблюдается у животных, как это утверждает Мечников, например, а нечто совершенно новое. Там уничтожение детенышей самками наблюдается только в неволе, где и половые и материнские инстинкты подвергаются большему или меньшему извращению; там поэтому умерщвление потомства – всегда акт патологический и никогда не целепонимательный. Здесь, у человека, акт этот всегда целепонимателен и естественно вытекает из установленных выше законов материнства для животных и человека. Матери дикарей племени Маори на вопрос: почему они убивают своих детей? – отвечают совершенно просто, что они это делают потому, что дети мешают матерям следовать за мужчинами в их постоянных перемещениях с места на место. Позднее, когда материнское чувство понизилось, некоторые племена Южной Африки стали употреблять своих детей в виде приманки в западнях для львов, а жители долины Нигера и многие другие дикари стали продавать своих детей или променивать их на разные безделушки; дикари-матери начали убивать детей, потому что заботы о них старят женщину – мать.

Тасманийки прибегали к выкидышам в течение первых лет своего замужества для того, как это свидетельствует Вонвик, «чтоб сохранить свежесть своих прелестей». Туземки бассейна Ориноко, по словам Гумбольдта, употребляют многочисленные средства для производства выкидышей с целью отложить бремя материнства до более зрелого возраста.

Интересно отметить, что в то время как у высших животных уход за потомством и материнское чувство тем больше и тем сильнее, чем в том и другом представляется большая надобность в условиях жизни данного вида, у человека стремление к освобождению себя от забот о потомстве тем сильнее и последствия этого стремления тем значительнее, чем больше дети могут стеснять индивидуальность родителей в условиях данной среды и условиях существования вообще. Там, где эти условия тяжелы, там убийство детей представляет явление, освященное обычаями, прочно укоренившимися и широко распространенными; там, где эти условия не так суровы, там явление это, вытекая из факторов меньшей мощности, проявляется с меньшей силой.

В противоречии с этим заключением, на первый взгляд, как будто бы стоят многочисленные факты, свидетельствующие о наличности любви к тем детям матери-дикарки, которые ею не убиты и оставлены живыми. На самом деле факты эти никакого противопоказания установленному выше закону материнства не представляют.

Дело в том, что инстинкт материнства как у высших животных, так и у человека стимулируется не одним, а несколькими факторами, в числе которых значатся и чисто физиологические: кормление молоком. У животных связь материнства с кормлением молоком отмечена была еще Дарвином. У человека эта связь констатирована многими авторами. Один из них описал случай, как девушка (француженка), получив от пастора разрешение на грех, который задумала совершить под условием «покормить», приняла все меры к приведению своего плана в исполнение, т.е. к отдаче «незаконного» ребенка в воспитательный дом; но перед тем как это сделать, вспомнила данное пастору обещание «покормить», дала ребенку грудь и… оставила ребенка у себя, с любовью ухаживала за ним и вырастила его.

По свидетельству путешественников, за оставленными в живых детьми дикари Патагонии ухаживают, проявляя все признаки животной привязанности к ним и любви: мать не сводит глаз со своего ребенка и постоянно дает ему-то грудь, то кусочки кровяного мяса, которые он приучается сосать. Матери-бушменки так любят своих детей, что во время голодовки делятся с ними скудной пищей. Любовь эта, однако, – присовокупляет Моффа (Vingt – trois ans dans I'Afrique australe), – чисто животная.

На основании изложенных и длинного ряда других аналогичных данных сравнительная психология считает понижение чувства материнской любви у человека научно установленным фактом и объясняет это тем, что сила и форма материнского чувства представляют собою продукт не какого-то спонтанно стремящегося к усовершенствованию психологического свойства животных, всем им принадлежащего, а продукт отбора на почве борьбы матери (за свою индивидуальность) с потомством (за свою жизнь). С этой точки зрения, как мы сейчас увидим, явление детоубийства получает не только простое объяснение (и не в разрез с данными филогенеза, а в полном с ними согласии), но и совершенно иной смысл: «отвратительные и непонятные страницы далекого прошлого», как называет Сутерланд, период жизни людей с широко распространенным детоубийством, превращаются в полные глубокого эволюционного значения события.

Мы знаем теперь, что, как только развитие умственных способностей человека достигло той высоты, на которой он оказался способным к более активному участию в борьбе индивидуальности с потомством, способности эти тотчас, разумеется, стали на сторону индивидуальности матери, ибо у ребенка их еще нет. Интересы же матери требовали отнимать у потомства то, что отнять было можно. Изменить анатомо-физиологические основы материнства и отнять или уменьшить что-либо в этой области можно было только оперативным путем, – явился аборт; если он сделан не был, оставалось детоубийство, которое стало широко распространенным. Ближайшим следствием указанных явлений должно было произойти систематическое понижение материнского чувства.

Каким бы ни представлялось нам это явление с точки зрения современной этики и морали, дело исследователя заключается не в том, чтобы оправдывать или клеймить этот период прошлого, а в том, чтобы исследовать его истинные причины и выяснить его значение, чтобы его понять и правильно учесть.

Истинная же причина этого явления, как я только что сказал, заключается в том, что материнский инстинкт человека, будучи тем же по своим основам, что и материнский инстинкт млекопитающих животных, и являясь и там и тут результатом борьбы индивидуальности матери с таковой потомства, с момента нарушения равновесия сил заинтересованных в этой борьбе сторон вмешательством в нее силы разума, ослабившим роль инстинктов, не могла удержаться на уровне средней пропорциональной интересов этих борющихся сторон, которую мы видим у животных. Победа должна была склониться на сторону более сильного, т.е. на сторону индивидуальности матери, в интересах которой действовала новая сила (разума). Победа, как и везде, ведет за собой если не всегда гибель, то более или менее значительный ущерб побежденному: детоубийство явилось логическим следствием победы.

И вот что особенно интересно и что вместе с тем представляется особенно непонятным с точки зрения авторов, незнакомых с данными биопсихологии: у дикарей первого периода эволюции человечества – у пигмеев, огнеземельцев, японских айнов и других – детоубийства не наблюдается; явление это встречается лишь у дикарей второго периода эволюции, когда они достигли сравнительно значительного умственного развития. «Вместе с возрастанием разума, – говорит Сутерланд, – детоубийство, не наблюдаемое у низших рас, получает место и становится все более и более широким». Выходит так, что материнское чувство, эволюция которого была, по мнению Сутерланда, непременным условием развития нервной системы и которое становилось тем более глубоким, чем совершеннее была организация нервной системы, у человека оказалось к ней в обратном отношении: большее развитие нервной системы повлекло за собой не большее, как бы следовало, а меньшее развитие материнского чувства…

Иным представляется этот факт с точки зрения биологии и законов биологической наследственности: материнство у человека, как и у животных, представляет собою результат борьбы индивидуальности матери с потомством. На самых низших стадиях человечества (у дикарей первого периода эволюции) дело должно было идти поэтому совершенно так же, как оно шло у животных, где естественным отбором определялся и объем материнского чувства, и его содержание, и период его длительности.

Отбор этот регулировал отношение матери и потомства в биологическом направлении, т.е. в интересах обеих сторон. По мере того, однако, как развивались разумные способности, матери открывалась возможность, пользуясь ими, противопоставить свои индивидуальные интересы интересам потомства.

Мы знаем, что эволюция психических способностей красноречиво свидетельствует о том, что ее смысл заключается в систематическом возрастании роли разумных способностей и их значения в жизни животных, а у человека эта роль достигла крайних пределов своего развития. Мы знаем далее, что по мере эволюции общественности естественный отбор ослабевает, а с этим вместе и то его значение, которое он имел в качестве регулятора взаимоотношений между матерью и потомством у животных и на низших ступенях человеческой культуры.

Прямым следствием вновь создавшегося положения являлось то, что биологические интересы потомства были принесены в жертву биологическим интересам матери. Детоубийство являлось прямым и логическим следствием этого создавшегося положения вещей.

Другой вопрос, повторяю: что представляет собой это явление с точки зрения морали; но здесь мы говорим не о ней и ее требованиях, а о данных сравнительной психологии, с точки зрения которой мы должны признать эту первую страницу истории человеческой эволюции биологически закономерной: женщина-мать освободила себя от тяготевшей над нею силы видовых стимулов.

Против этой моей теории, в свое время опубликованной, было несколько выступлений. Одно из них принадлежит проф. Л.С. Бергу в его книжке «Борьба за существование и взаимная» помощь» (1922 г.). Сущность соображений ученого сводится к следующему: пользуясь разумом, человек совершает не одни детоубийства, но и другие преступления: подлоги, мошенничества, грабежи, убийства; если объяснять детоубийство как «акт прогрессивной эволюции, акт победы разума», то ясно, что и указанные преступления, мы должны будем признать актами прогрессивной эволюции.

Я полагаю, прежде всего, что не смысл фактов нужно исправлять общими рассуждениями, а как раз наоборот: общие рассуждения – фактами и их смыслом.

Преступления, которые Л.С. Берг отождествляет с детоубийством у человека, ничего общего, кроме соображений от морали, не имеют: первые с самого же начала считались недопустимыми и карались как преступления (за исключением междуплеменных, а в наше время международных столкновений, когда они возводились и возводятся в доблесть, а совершителей их именуют героями); тогда как детоубийство не только не встречало осуждения, а санкционировалось общественностью. Родители признавались хозяевами жизни своих детей. Общественность, которая карала мошенников, грабителей и убийц в своей среде, – признавала детоубийство в своей среде актом нормальным и правомерным.

Ч. Дарвин по этому поводу пишет: «Этот обычай (детоубийство) чрезвычайно распространен на свете, и есть основание думать, что он господствовал в гораздо больших размерах в древние времена». «В Южной Америке некоторые племена, по словам Азары, уничтожали прежде такую массу детей обоего пола, что были близки к вымиранию. На островах Полинезии женщины убивают по четыре, пяти и даже десяти детей, а в Эллисе нельзя найти ни одной женщины, которая не убила бы по крайней мере одного ребенка».

Позднее, когда последствия от такого порядка вещей были признаны опасными, общественность приняла меры к охране детей, а поведение матери признано было аморальным, и не столько само по себе, сколько вследствие нарушения установленных в этом направлении правил поведения. Прошло много времени, прежде чем детоубийство было признано деянием аморальным и каралось законом, как деяние само по себе преступное.

Одного этого факта достаточно для того, чтобы заключение, построенное на отождествлении явлений, сходных с точки зрения современной морали и совершенно различных по своему генезису, признать неправильным. Это обстоятельство, это отождествление различных по своему существу явлений привело Л.С. Берга и к неправильной оценке самого детоубийства как такового. По его мнению, это такое же извращение материнского инстинкта у человека, как и у некоторых животных, поедающих своих детенышей. Это грубая ошибка: детоубийство у животных всегда наблюдается только в неволе и всегда является следствием связанных с неволей дегенерации или извращением психических способностей, тогда как у дикарей детоубийство явилось не на низшей ступени их культуры, а на более высокой, и сверх того, если бы мы допустили, что у человека детоубийство является, как и у животных, следствием дегенерации, то как объяснить, что целые племена дикарей вымирали от слишком широко практиковавшегося у них уничтожения детей? Как объяснить свидетельство статистики, удостоверяющей, что детоубийство не уменьшается?

Таким образом, логика фактов приводит нас к заключению, что детоубийство у человека явилось следствием победы биологической индивидуальности матери над биологической индивидуальностью потомства, благодаря поддержке, оказанной первой из них разумными способностями.

Физиологическая основа материнства, однако, осталась, а с нею вместе и те первичные инстинкты, которые с этими основами связаны. И вот, когда коллективная психология общественности (а под ее руководством совершались все важнейшие события культурной эволюции: ограничение, а потом и запрещение кровосмесительства, борьба когнатического рода с агнатическим, индивидуализация имущественных отношений, так тяжело отразившихся на судьбе женщины, усыновление и пр.), когда эта коллективная психология, во многих отношениях заменившая роль естественного отбора, приняла на себя регулирование отношений матери к ребенку, то последний нашел в этой психологии свою поддержку; детоубийству был положен предел. Физиологические основы материнства, оставшиеся неприкосновенными, положили начало новым формам взаимоотношений матери и потомства: общественная жизнь и обусловливающие ее факторы вызвали в матери новые способности и развили их в человеческом смысле, Превратив животную привязанность самки в разумное чувство любви и заботы о воспитании.

Уровень этих забот пока еще очень низок и в подавляющем большинстве случаев сводится к «вынашиванию и выхаживанию детей» с обычными понижениями и повышениями экспансивного чувства любви к тому или иному ребенку, в кормлении через меру, к взысканиям без системы и без всякого знания научных основ педагогического дела.

Наряду с этим большинством, однако, прокладывает путь и новый тип материнства.

Факты свидетельствуют, что достижения на пути к освобождению индивидуальности от поглощения ее видом не исчезли. Факты свидетельствуют далее, что чем больше разумные заботы человека-матери заменяют ее животные чувства, характеризующие любовь матери-самки, тем чаще встречаемся мы с ее стремлением связать свою жизнь с жизнью общественной; стремление это ищет новых путей, которые давали бы возможность решения новых задач средствами, удовлетворяющими обе заинтересованные стороны.

Как в свое время индивидуальный, эгоистический разум матери подсказал ей, что она может, если найдет это нужным, освободить себя от наложенных на нее биологически-наследственных обязательств по отношению к потомству, вследствие чего она выработала, путем опыта и наблюдения, целый ряд приемов к решению задачи в желательном для себя направлении, – так тот же разум, но уже не индивидуально-материнский, а коллективным путем наблюдения и познавания опасности, которая грозит от дальнейших злоупотреблений матери, от ее обязанностей по отношению к потомству, – противопоставил выработанным за период падения материнского чувства правилам поведения – новые правила. Они были первоначально такими же принудительными, как правила, регулирующие взаимоотношения членов общества друг к другу; но затем, в течение веков, по тем же законам, по которым сложившиеся первоначально правила поведения членов общества по отношению друг к другу превратились в закон нравственности, новые правила поведения в области материнского чувства сложились в новую форму материнства и новое, несравненно более сложное содержание, которое снова повело его эволюцию вверх (r-s) по пути, неведомому в царстве животных, и если еще далеко не поставило на ту высоту, на которой она может и должна стоять, то самый путь, которым прошла эта эволюция, дает уверенность в правильности принятого направления и в правильности грядущего решения задачи.






Заключение



Указываемый биопсихологией путь дальнейшей эволюции материнства, как видимо, делает совершенно излишними рассуждения об извращении материнского инстинкта в связи с его ослаблением, делает ненужным лицемерное воздержание, как принцип неомальтузианизма и самый этот мальтузианизм, со старыми и «новоизобретенными» средствами избавления от деторождения. Вместе тем, однако, этапы пройденного пути свидетельствуют и о том, что жить, не принимая энергичных мер к борьбе с порожденным вековой культурой злом и неправдой в так называемом женском вопросе – о котором речь шла выше, – нельзя, а с другой стороны, что борьба эта с надеждой на успех возможна.




Список литературы



		Вагнер В.А. Этюды по сравнительной психологии. Вып. 9. М.: 1929. С. 4–92 (с сокр.).

		Сравнительная психология и зоопсихология. СПб: Питер, 2001. С. 156–203.

		Анцыферова Л.И., Завалишина Д.Н., Рыбалко Е.Ф. Категория развития в психологии // Категории материалистической диалектики в психологии. М., 1988, с. 9–36.

		Тинберген Н. Поведение животных. М., 1985.

		http://www.ethology.ru/library





2