Толстой Лев Николаевич

Толстой Лев Николаевич 

М. Юнович 

Толстой Лев Николаевич (1828—1910). — I. Биография. Р. в Ясной Поляне, бывш. Тульской губ. Происходил из старинного дворянского рода. Дед Т., граф Илья Андреевич (прототип И. А. Ростова из «Войны и мира»), к концу жизни разорился. Отец Толстого, Николай Ильич (1795—1837, прототип Николая Ростова), участник походов 1813—1814, поправил свои дела, женившись на кн. Марии Николаевне Волконской (1790—1830, изображена в лице Марии Болконской). Т. с тремя братьями и сестрой рано остались сиротами:  Николай Ильич умер внезапно в Туле на улице от удара. Первой опекуншей была тетка сирот гр. Александра Ильинишна Остен-Сакен. Наибольшее влияние на Т. в его детском возрасте оказала другая его, троюродная, тетка — Т. А. Ергольская. Все тетки, религиозно настроенные, стремились дать детям соответствующее воспитание, причем особое внимание уделялось светским манерам, знанию французского языка и т. п. Учителями Т. были немец Рессель (тип Карла Ивановича из «Детства и отрочества») и француз Сен-Тома (Сен-Жером из той же повести). 

В 1841 умерла Остен-Сакен; новая опекунша, сестра Остен-Сакен, Пелагея Ильинишна Юшкова, недалекая светская дама, перевезла детей в Казань, где проживал ее муж. В Казани Т. жил до 1847. В 1844 он поступил в Казанский ун-т по разряду арабско-турецкой словесности философского факультета, в 1845 перешел на юридический факультет, но курса не кончил и был уволен из ун-та в 1847. По раздельному акту этого года он получил 1 470 дес. земли, в том числе Ясную Поляну, Крапивенского уезда, Тульской губ. Приехав туда, он решил заняться хозяйством, стремясь улучшить положение своих крестьян, но не достиг желаемого в условиях крепостного хозяйства (отразилось в незавершенном «Романе русского помещика», 1852—1856); часто переезжал с места на место: в 1848 Т. — в Москве, в 1849 мы его находим в Петербурге. Согласно его собственной дневниковой записи живет он «очень безалаберно, без службы, без занятий, без цели». То он начинает держать экзамены в Петербургский ун-т на степень кандидата прав, то предполагает принять участие в Венгерской кампании, то хочет служить по министерству иностранных дел. Наконец, летом 1849 Т. вновь поселился в Ясной Поляне, где между прочим занимался музыкой, определился на службу в Тульское губернское правление, «увлекается цыганами, охотой, кутежами». Однако при самых  непоследовательных поступках и безалаберной жизни, по дневнику, который Т. с перерывом за 1860—1880 вел в продолжение всей жизни и который является исключительно ценным источником для его внутренней биографии, можно видеть, что у Т. никогда не прекращались искания при самом суровом суде над самим собой и непрерывной работе мысли. В дневнике мы находим данные о чтении Т. разнообразных книг с самых юных лет. На первом месте следует поставить Ж.-Ж. Руссо. Еще до этого Т. увлекался чтением, зачитываясь русскими былинами, сказками, стихами Пушкина, библейскими рассказами и др. К 1851 относится первое литературное произведение Т. «История вчерашнего дня», выполненное по плану: «написать нынешний день со всеми впечатлениями и мыслями, которые он породит». Этот неоконченный рассказ был напечатан лишь недавно, он писан под сильным влиянием Стерна. В том же году Т. отправился на Кавказ с братом Николаем Николаевичем; волонтером он участвовал в набеге, а в январе 1852 держал экзамен на звание юнкера и был зачислен на военную службу фейерверкером 4-го класса. В сентябрьской книжке «Современника» (1852) появилось первое печатное произведение Т.: повесть «Детство», которая сразу обратила на себя внимание критики. Первая повесть писалась свыше года и четыре раза заново редактировалась автором. Некрасов очень сочувственно отнесся к литературному дебюту Т., и вскоре в «Современнике» появился кавказский очерк Т. «Набег». Между тем военная карьера Т. была неудачна, его обходили наградами. 10 марта 1853 он записал в дневнике: «То, что я не получил креста, очень огорчило меня». В 1853 началась русско-турецкая война. В начале следующего года Т. был произведен в прапорщики и переведен в действующую армию. Он покинул Кавказ и в марте уехал в Дунайскую армию. В апреле из Бухареста Т. отправил Некрасову рукопись второй своей большой повести «Отрочество» (напеч. в «Современнике», 1854, № 10). При содействии Т. в группе офицеров штаба артиллерии Южной армии возникла мысль об устройстве общества для просвещения и образования солдат. В дневнике 1854 запись Т. неизменно заканчивается фразой: «важнее всего для меня избавление от пороков: лень, бесхарактерность и раздражительность», а под 4 марта 1855 он записывает: «Вчера разговор о божественном и вере навел меня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта — основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, религии практической, не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле». 

С ноября 1854 Т. принял участие в обороне Севастополя, где летом 1855 служил в самом опасном месте города — четвертом бастионе. Литературная деятельность Толстого не прекращалась, несмотря на военные обязанности, а также игру в карты и т. п. Толстой задумал издавать журнал «Военный листок».  Николай I отказал в разрешении, тогда Т. обратился к Некрасову с предложением помещать в «Современнике» статьи, предназначавшиеся для неразрешенного «Военного листка». В Крыму Т. написал третью часть своей трилогии «Юность» и три очерка из севастопольских рассказов. Первый очерк из «Современника» (1855, № 6) был перепечатан в «Русском инвалиде», рассказ в отдельном оттиске был представлен вступившему на престол Александру II. Однако второй очерк председатель цензурного комитета хотел вовсе запретить «за насмешки над нашими храбрыми офицерами», и он был напечатан в № 8 «Современника» в 1855 с сильными цензурными искажениями. В следующем номере журнала появляется «Рубка леса». После сдачи Севастополя Толстой командируется в Петербург, где останавливается у Тургенева, знакомится лично с Некрасовым, Дружининым и рядом писателей и журналистов и завязывает обширные литературные связи. В № 1 «Современника» в 1856 появляется третий очерк «Севастополь в августе 1855 г.», впервые подписанный полным именем Т. (вместо Л. Н. Т.). За 1856 печатается также ряд других очерков Т. («Метель», «Два гусара», «Встреча в отряде с московским знакомым») и выходит первое отдельное издание рассказов Т. («Военные рассказы»). В ноябре 1856 Т. увольняется с военной службы. 

В следующем году Т. предпринял заграничное путешествие; в Париже он присутствовал при казни гильотиной, что произвело на него неизгладимое впечатление; путешествовал по Швейцарии и Северной Италии. В Люцерне он был свидетелем эпизода с уличным певцом, который собрал большой круг изысканных слушателей, но в награду за труд не получил ни сантима. По свежим следам поразившей его картины он написал рассказ «Люцерн» («Современник», 1857, № 9), в котором выразил свое возмущение по поводу черствости цивилизованного общества. Кроме этого рассказа Т. по возвращении в Россию напечатал в 1858 и следующем годах ряд очерков и повестей («Альберт», «Три смерти», «Семейное счастие»), но они прошли незамеченными, что дало основание А. Григорьеву в 1862 отнести писания Т. к литературным явлениям, пропущенным критикой, и говорить о нем, как о забытом писателе. 

В 1859—1860 Т. отдается школьному делу, занимаясь с крестьянскими детьми в Ясной Поляне. Летом 1860 он предпринял вторичное путешествие за границу в связи с болезнью своего старшего брата, Н. Н. Толстого. Вовлеченный в вопросы народного образования, Толстой познакомился с немецкими педагогами и писателями — Ф. Дистервегом и Б. Ауэрбахом, посетил в Берлине лекцию Дюбуа-Реймона, закупил педагогические издания и руководства; в Лондоне слушал Пальмерстона и Диккенса, познакомился там с Герценом, а через него с Прудоном, в Брюсселе — с польским революционером Лелевелем. Вернувшись в Россию, он с увлечением отдался школьным занятиям, называя себя приходским учителем, организовал в своем участке 12 школ и начал в 1862 издавать журнал  по вопросам народного образования «Ясная Поляна». Журнал просуществовал год и успеха не имел. В связи с ликвидацией крепостного права Т. был назначен мировым посредником. Деятельность Т. как посредника вызвала недовольство среди местных дворян, которые жаловались предводителю дворянства, что «все действия и распоряжения Толстого невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и принесут дворянам «огромные потери». В 1862 в Тулу направляется сыщик со специальным поручением следить за Т., а 6 и 7 июля в отсутствие Т. в Ясной Поляне производится обыск. Ничего «подозрительного» однако найдено не было, за исключением двух выписок из Герцена у одного из учителей. По поводу этого обыска Т. писал своей двоюродной тетке А. А. Толстой в Петербург: «Ежели бы можно было уйти куда-нибудь от этих разбойников с вымытыми душистым мылом щеками и руками, которые приветливо улыбаются... не видать всю мерзость житейского разврата — напыщенного, самодовольного, и в эполетах и кринолинах». 

В сентябре 1862 состоялась свадьба Толстого с Софьей Андреевной Берс (1844—1919), дочерью врача Московской дворцовой конторы. Женившись, Т. целиком ушел в семейную жизнь и, вместе с тем, в заботы о своем имении. Он стал отцом многочисленного семейства (всего 13 человек детей, из них пятеро умерли малолетними). 

В первых двух номерах «Русского вестника» (1863) были напечатаны две новые повести Т.: «Казаки» (писалась с перерывами более 10 лет) и «Поликушка». 

В 1860-х гг. создается самое грандиозное произведение Т. «Война и мир». Первоначально первые две части романа были напечатаны под названием «1805 год» в «Русском вестнике» (1865, №№ 1 и 2; 1866, №№ 2, 3  и 4), затем печатание в журнале приостановилось; продолжая работать над романом, Т. предполагал его назвать «Все хорошо, что хорошо кончается»; отдельным изданием роман под своим окончательным заглавием вышел в 1867 (три тома), 1868 (четвертый том) и 1869. Для работы над источниками романа и наблюдением за печатанием его Толстой несколько раз ездил в Москву, а в сентябре 1867 выезжал в Бородино для изучения Бородинского поля в связи с описанием сражения. Работа над романом продолжалась в общей сложности около шести лет. В 1870 Т. был усиленно занят изучением греческого языка. В 1872 он выпустил «Азбуку» (с книгами для чтения), встреченную вначале неодобрительно, впоследствии весьма популярную. На 1873—1877 падает работа над «Анной Карениной», замысел которой восходит к 1870, когда С. А. Толстая написала о Т. в своем дневнике: «Вчера вечером он мне сказал, что ему представился тип женщины, замужней, из высшего общества, но потерявшей себя. Он говорил, что задача его сделать эту женщину только жалкой и не виноватой и что, как только ему представился этот тип, так все лица и мужские типы, представлявшиеся прежде, нашли себе место и сгруппировались вокруг этой женщины». В лице Левина с его увлечением хозяйством и привязанностью к семейной жизни Т. частично изобразил самого себя; в образе Китти и отчасти Долли отражены черты С. А. Толстой. Первоначально Т. предполагал выпустить роман отдельным изданием, но в 1874 оставил это намерение и со следующего года стал печатать «Анну Каренину» в «Русском вестнике». Роман публиковался в журнале в 1875 (№№ 1, 2, 3, 4), 1876 (№№ 1, 2, 3, 4, 12) и 1877 (№№ 1, 2, 3, 4); эпилог Катковым напечатан не был, т. к. он считал неприемлемым высказанное в эпилоге отрицательное отношение Т. к добровольческому движению в пользу сербов. Заключительная часть романа была выпущена Т. отдельной книгой (1877). 

Вслед за тем Т. возвращается к своим старым замыслам романа «Декабристы» и романа времени Петра I, пытается создать роман из крестьянской жизни, но эти замыслы остаются неосуществленными. Начинаются усиленные искания в области религиозно-философской, связанные с недовольством Т. существующим строем, условиями социального неравенства и культовой стороной религии. В результате этого возникает целый ряд произведений Т. этического, социального и религиозного характера: «Исповедь» (1882), «В чем моя вера?» (1883), «Так что же нам делать?» (1885), «О жизни» (1887), «Критика догматического богословия» (1880—1881; вышла впервые за границей в 1891 и 1896) и «Соединение, перевод и исследование четырех евангелий» (1880, 1891, издано 1892). Эти произведения систематически запрещались в России. В них нашли свое выражение к этому времени окончательно определившиеся взгляды Т. как идеолога патриархального крестьянства. Все эти произведения создавались тогда, когда Т. вновь пришлось соприкоснуться со  столичной жизнью. Для образования детей семья Т. в 1881 переехала в Москву, проживая там по зимам. Городская жизнь представлялась Т. особенно ненормальной, и он обычно спешил скорее покинуть город, чтобы замкнуться в деревенской тиши; там он отдавался земледельческим работам: сам пахал, косил и т. п., помогал беднейшим крестьянам. С 1881 начинается ряд политических и общественных выступлений Т., приведших к тому, что в Т. стали видеть представителя оппозиционных групп. Т. при вступлении на престол Александра III обратился к нему с увещеванием не казнить убивших его отца; 6 июня 1881 он записал в своем дневнике: «Революция экономическая не то что может быть, а не может не быть. Удивительно, что ее нет». В январе 1882 Т. принял участие в трехдневной московской переписи и посетил притоны «самой страшной нищеты и разврата». С сентября 1882 за Т. был установлен секретный надзор «вследствие сношения с сектантами»; в сентябре 1883 Т. отказался по религиозным убеждениям от исполнения обязанностей присяжного заседателя. В октябре того же года ему было запрещено публичное чтение о Тургеневе. К началу 1885 относится первый отказ от военной службы (Залюбовского) под влиянием сочинений Т. 

Не оставлял Т. и художественной работы. Он лишь перешел к другому жанру. Т. создал  ряд народных рассказов («Чем люди живы», 1881, «Упустишь огонь — не потушишь», 1885, и др.). В конце 1884 Т. совместно с В. Г. Чертковым было основано народное книгоиздательство «Посредник», ставившее целью издание и распространение в народе картин и рассказов в духе учения Т. Для этого издательства Т. был написан ряд мелких рассказов. Создаются им и большие художественные произведения: «Смерть Ивана Ильича» (1886), драма «Власть тьмы» (1886), «Плоды просвещения» (напис. 1886—1889, изд. 1890), «Хозяин и работник» (напис. 1894—1895, изд. 1895) и «Крейцерова соната» (напис. 1887—1889, изд. 1890), первоначально запрещенная цензурой и напечатанная по личному разрешению Александра III в результате настойчивых хлопот С. А. Толстой, добившейся свидания с царем. К началу 1890-х гг. относится работа Т. по оказанию помощи голодающим. Еще в 1872 Т. работал на этом поприще в связи с голодом в Самарской губ. В голодные годы (1891—1893) Т. организовал помощь голодающим в Рязанской губ. Статья Т. «О голоде» (1891) была запрещена цензурой, но появилась в Англии. В связи с этим правая пресса начала травлю против Т. Свою доктрину о непротивлении злу насилием Т. изложил в трактате «Царство божие внутри вас» (напис. 1890—1893, изд. 1894), а взгляды на искусство — в статье «Что такое искусство?» (1897—1898). В 1890 Т. познакомился с произведениями Генри Джорджа и увлекся идеей уничтожения земельной собственности и системой единого налога (налога на земельную ренту), выдвинутой Джорджем. В 1898 Т., протестуя против преследования сектантов, принял деятельное участие в переселении духоборов в Канаду. На это дело Т. пожертвовал свой авторский гонорар по договору с А. Марксом, который купил для печатания в «Ниве» последний роман Т. «Воскресение», выходивший в продолжение 1899; публикация эта значительно пострадала от цензуры. 

22 февраля 1901 состоялось определение Синода об отлучении Т. от церкви. Это постановление привело к обратным результатам. Т. сделался объектом оваций и многочисленных выражений сочувствия. Популярность Т. достигла мирового масштаба, ни один писатель не пользовался при жизни такой славой и авторитетом. Как это было естественно для Т., он во время событий 1905 относился несочувственно к революционным методам борьбы. Тем не менее его заявления и воззвания объективно служили делу революции. Таково было напр. его воззвание «Не могу молчать» (1908) с протестом против смертных казней. Последние годы жизни корреспонденция Т. разрослась до грандиозных размеров: Т. получал письма со всех концов мира с самыми разнообразными вопросами — политического, социального, этического и личного характера; дочери, знакомые и последователи неустанно исполняли при Т.  обязанности секретарей. Из художественных произведений последнего десятилетия, не напечатанных при жизни Толстого, следует назвать: повесть «Хаджи Мурат» (писалась с 1896 по 1904), «Отец Сергий», «После бала» (1903). К этому же периоду относится усиленная работа Т. над составлением книг ежедневного чтения. В 1903 выходят «Мысли мудрых людей на каждый день». В 1906 был выпущен Т. «Круг чтения» — «избранные, собранные и расположенные на каждый день мысли многих писателей об истине, жизни и поведении». Вскоре этот сборник подвергся новой переработке и прошел восемь редакций. Новое издание «Круга чтения» появилось уже в 1910. 

Последний год жизни Т. был омрачен тяжелой семейной обстановкой. С. А. Толстая уже с начала 1880 не сочувствовала общественно-политическим и религиозным взглядам Т. В 1883 Т. выдал ей доверенность на ведение всех имущественных дел. С 1885 С. А. Толстая стала издательницей произведений мужа. Т. тяжело переживал то обстоятельство, что из издания его сочинений извлекается материальная польза. В 1891 с согласия жены он опубликовал письмо в газетах об отказе от права авторской собственности на последние произведения. Семейные условия и режим дома продолжали тяготить его. Несколько раз ему приходила мысль об уходе (в 1884, 1885, 1897). В 1910 обстановка еще более осложнилась. В своем духовном завещании Т. распорядился, чтобы все его произведения не были ничьей частной собственностью, возложив на младшую дочь исполнение своей воли. Завещание скрывалось, но С. А. Толстая о нем догадывалась; кроме того в середине 1910 у нее появились симптомы истерического заболевания. Положение Т. стало невыносимым. В продолжение ряда лет лелея в себе мечту о выходе из условий не удовлетворявшей его жизни, он ночью 28 октября 1910 принял окончательное решение и тайком ушел из дому. Побывав у своей сестры в Шамардине (бывш. Калужской губ.), Т. решил ехать дальше, на Кавказ, но, простудившись, принужден был сойти на станции Астапово (бывш. Рязанской губ., ныне «Лев Толстой»), где и скончался от воспаления легких. Смерть Т. послужила поводом для ряда демонстраций, имевших большое общественное значение при царившей тогда реакции. 

Деятельность Т. определялась двумя поворотными пунктами русской истории — 1861 и 1905. 

Сам писатель, как нельзя лучше, по мнению Ленина, определил, в чем состоял перевал истории за эти полвека. «...У нас теперь... все это переворотилось и только укладывается», говорит о России Т. устами своего героя Левина. «Переворотилось» крепостничество,  «укладывался» новый, буржуазный строй. Шла быстрая, тяжелая, острая ломка всех «старых устоев» старой России; шло быстрое развитие капитализма; но крепостничество было еще живучим, цепким, оно держало в помещичьей кабале деревню, отданную на разграбление капиталу. 

Остатки средневекового рабства переплелись с капиталистическим порабощением, порождая невиданное разорение, нищету, все бедствия жизни народных масс, пробуждая их революционное сознание. Этот переходный период выдвинул Т. — гениального художника-аналитика с его неизменным стремлением познать переплетение социальных противоречий, разрешить «великий» вопрос социального неравенства. 

Потомок графов Толстых и князей Волконских, Т. по рождению принадлежал к высшей помещичьей знати. Но и в первые десятилетия жизни и творчества, когда еще крепка была его связь с барской средой, он видел крушение феодального мира и стал на путь переоценки прошлого и осознания нового. 

Ленин писал: «Острая ломка всех „старых устоев“ деревенской России обострила его внимание, углубила его интерес к происходящему вокруг него, привела к перелому всего его миросозерцания» (Соч., т. XIV, стр. 405). Т. — выдающийся художник-психолог, несравненный мастер бытописания, но прежде всего — писатель больших общественных интересов, и его художественные достижения неотделимы от того, что Ленин определял как «безбоязненную, открытую, беспощадно-резкую постановку Толстым самых больных, самых проклятых вопросов нашего времени...» (Соч., т. XIV, стр. 403). Ленин подчеркивал в Т. стремление «дойти до корня», хотя сам же показал, что до корня Т. не дошел. Но способность писателя итти против своих же верований, надежд и предрассудков, величайшая честность — были залогом высших достижений писателя, которые Ленин определил как «срывание всех и всяческих масок». Т. — величайший представитель критического реализма в мировой литературе. 

«Критика Толстого, — писал Ленин, — потому отличается такой силой чувства, такой страстностью, убедительностью, свежестью, искренностью, бесстрашием в стремлении „дойти до корня“, найти настоящую причину бедствий масс, что эта критика действительно отражает перелом во взглядах миллионов крестьян, которые только что вышли на свободу из крепостного права и увидели, что эта свобода означает новые ужасы разорения, голодной смерти, бездомной жизни среди городских „хитровцев“ и т. д.» (Соч., т. XIV, стр. 405—406). 

В творческом пути Т. нет периода литературных начинаний, ученичества. В 1851—1852 Толстой пишет «Детство» — свое первое произведение, сразу же получившее полное признание. Гений писателя сказался во всей своей мощи и самобытности уже в «Детстве»; оно принадлежит к числу совершенных, вошедших в мировую классическую литературу произведений Т. У него были, конечно, и предшественники и учителя. Руссо произвел на молодого Т., по  его словам, «огромное впечатление». Многими чертами своей деятельности — литературной, философской, педагогической — Т. близок Руссо — великому французскому просветителю, идеологу буржуазной революции. В период писания «Детства» Т. увлекался Стерном, его «Сентиментальным путешествием» и Тепфером («Bibliothèque de mon oncle»). Записи дневников этих лет свидетельствуют о том, как внимательно-критически следил Т. за современной литературой, а отзыв о «Капитанской дочке» Пушкина показывает, как сознательно писатель вырабатывал свою художественную манеру, улавливал тенденции времени, ставил новые задачи. Т. писал: «Проза Пушкина стара — не слогом, — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самих событий». 

Нужно отметить распространение в начале 50-х гг. в русской журнальной беллетристике жанра автобиографии (см. книгу Б. Эйхенбаума «Лев Толстой», кн. 1, 50-е годы, 1928, ч. I, гл. 4). Так, «Детство» выступает перед нами в историко-литературных связях и как создание гения, в котором в характерной для эпохи форме отражены ее общественные противоречия. 

У Т. был свой путь, которым он шел к созданию первых художественных произведений: это — дневники. Они имеют огромное значение для понимания творческой индивидуальности Т. Основа дневников молодости, охватывающих десятилетие с 1847 по 1857, — самонаблюдение. Т. им буквально захвачен. С точностью чувствительного механизма он отмечает каждое душевное движение; он разлагает душевную жизнь, и она отражена в дневниках во всех тончайших изгибах противоречивого движения. Чернышевский первый дал проницательную характеристику толстовского самонаблюдения. Он писал в статье о «Детстве и отрочестве», о «Военных рассказах»: «Внимание графа Толстого более всего обращено на то, как одни чувства и мысли развиваются из других: ему интересно наблюдать, как чувство, непосредственно возникающее из данного положения или впечатления... переходит в другие чувства, снова возвращается к прежней исходной точке и опять и опять странствует... как мысль, рожденная первым ощущением, ведет к другим мыслям, увлекается дальше и дальше...». Т., по словам Чернышевского, занимает «сам психический процесс, его форма, его законы, диалектика души, чтобы выразиться определительным термином». 

Т. как бы учился на себе. Но т. к. самонаблюдение никогда не доставляет Т. самоудовлетворения, т. к. Т. при всем пристальном внимании к своему интимному миру никогда не замыкается в себе, самонаблюдение приводит к объективному наблюдению, вырабатывает умение объективно раскрывать «диалектику души». «Кто не изучал человека в самом себе, — писал Чернышевский, — никогда не достигнет глубокого знания людей... Мы не ошибемся, сказав, что самонаблюдение должно было чрезвычайно изострить вообще его (Толстого) наблюдательность, приучить  его смотреть на людей проницательным взглядом». 

Дневники молодости показывают, как сплетены были в Т. самонаблюдение и самоосуждение, причем ясно проступает характерное для Т. противоречие. Он конкретен в наблюдениях пороков и слабостей, выводы же даются в отвлеченных нравственно-этических категориях. Т. со своим проникновением в человеческую индивидуальность в то же время исходит из отвлеченного представления о человеке и нравственности. Поэтому так силен в Т. ригоризм, поэтому так много места отводит он «правилам»: он пишет «Правила для развития воли», «Правила в жизни», «Правила вообще»; устанавливает норму поведения, которой никогда не достигает. Самонаблюдение — одно из самых ярких проявлений толстовского индивидуализма. А вместе с тем в Т. жили могучие социальные стремления. «Я» Толстого не заслоняло мира; напротив, Т. мыслил свою жизнь и деятельность направленными к пользе и счастью людей. «Ежели пройдет 3 дня, — пишет он, — во время которых я ничего не сделаю для пользы людей, я убью себя». 

Много лет спустя после написания «Детства», в 1878 и в 1903, Т. возвращается к теме своего первого произведения и пишет два отрывка «Первые воспоминания» и «Воспоминания моего детства». 

В обоих произведениях ясней, чем во всем остальном творчестве Т., выступают отличительные черты того социального мира, к которому писатель принадлежал по рождению и который исторически осужден был на разложение и гибель. Это — мир патриархального барства, высшей помещичьей, неслужилой знати. Т. писал о своем отце в «Воспоминаниях»: «Он не только не служил нигде, но даже все друзья его были такие же люди свободные, не служащие, и немного фрондирующие правительство Николая Павловича. За все мое детство и даже юность наше семейство не имело близких сношений ни с одним чиновником». В «Детстве» феодальная патриархальность и культура быта заслоняют в сознании молодого автора отношения эксплоатации и угнетения, и жизнь помещичьей среды рисуется как светлая картина жизни семьи, где родичи, чада и домочадцы, господа и слуги образуют как бы «естественное» единство. Так написаны главные образы повести — maman и ее нянька Наталья Саввишна. С ними более всего связан маленький герой повести; с этими образами и гармонирует детское любовно-радостное восприятие мира. Нельзя было удачней найти композицию. Идеализированный мир старого барства дан через призму детских восприятий, в которых так естественны радость жизни, доверчивость, любовь к близким. Идеализация приглушена; наивная патриархальность отношений выступает художественно убедительной. В повести нет ни слащавости, ни сентиментальности. Ее образы тем более убедительны, что отодвинуты в прошлое, овеяны грустью воспоминания. «Детство» написано взрослым человеком, сознающим, что «невозвратима» «счастливая, счастливая пора детства». В  светлое течение рассказа смерть матери вводит трагические ноты; в гармонию входит разлад. Он едва диссонирует в «Детстве», усиливается в «Отрочестве» и «Юности», воплощаясь в образе юного героя. Николенька Иртеньев «склонен к умствованию», к анализу себя и окружающих. Это и отличает его от родичей, барски-самонадеянно принимающих жизнь, «удаляя от себя», как говорил Т., ее темную сторону. Николенька живет напряженной внутренней жизнью, работой пытливой мысли. Анализ не убивает в нем внимания к социальному миру, в котором он живет. Напротив, началом отрочества, т. е. формирования своей личности, Иртеньев считает тот момент, когда впервые начинает «чувствовать» и «сознавать» (слова Т.) жизнь других людей. 

Иртеньев начинает собой галлерею толстовских героев: Нехлюдов («Утро помещика»), Пьер Безухов, Андрей Болконский, Левин, Нехлюдов («Воскресение») — все они не отделяют судьбы своего «я» от решения коренных социальных вопросов. 

Рисуя скрытую игру душевных сил человека, Т. заставлял своих лучших героев жить общественными интересами времени. Мы видим бесконечно изменчивое течение духовной жизни, зависимой, как показывает Т., от того большого общественного мира, в котором человек живет. Постановка вопросов, что так подчеркивал в Толстом Ленин, вплетена в изображение «диалектики души», и это сообщает образам Т. ту полную глубокую жизненность, которая выделяет писателя как художника-психолога во всей мировой литературе. 

Стремления Иртеньева, рожденные смутным сознанием социальной несправедливости, приводят к усиленной работе мысли и к личному совершенствованию, а не к деятельности среди людей. Это и характерно для всего творчества Т. Он возвышался до беспощадно-резкой постановки «самых больных, самых проклятых вопросов» и в то же время переключал эти политические и социальные вопросы в морально-этические. А это всегда связано с гипертрофией сознания, внутренней жизни в изображении человека. Отсюда своеобразная структура образов у Т.: преобладание внутренних монологов и диалогов, «неслышных разговоров», контрастность процесса душевной жизни — взлеты и падения, порожденные противоречиями личности. 

Идеализированный мир патриархального барства, уходящий в прошлое, связанный с «невозвратной» порой детства, и человек нового поколения, юноша, который, несмотря на приверженность к родичам — людям «comme il faut», охвачен нравственной тревогой, упорно анализирует себя и окружающих, осуждает их и себя, страстно ищет новое место и назначение свое в жизни — вот сущность идейной и художественной композиции толстовской  трилогии. В ней выразил писатель свое осознание распада феодального мира — одного из главных социальных явлений эпохи. 

«Отрочество» писал Толстой в 1852—1854, «Юность» в 1855—1856 наряду и вперемежку с другими вещами, из которых главные — военные рассказы («Набег», 1852; «Севастополь в декабре», 1855; «Севастополь в мае», 1855; «Севастополь в августе», 1855; «Рубка леса», 1855; «Встреча в отряде с московским знакомым», 1856) и «Роман русского помещика», 1852—1856. «Роману» этому Т. придавал большое значение, называя его «полезной и доброй книгой». Широкие общественно-актуальные замыслы «Романа русского помещика» зрели в то время, когда Т. был участником войны на Кавказе и Крымской кампании. 

Пафос военных рассказов — правда. Задача Т., в противовес литературной традиции — изображению громких военных подвигов, — воспроизвести свои наблюдения с самой трезвой, суровой правдой. Т. так и пишет: он рисует войну «не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а... в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти...». Т. обличает военную знать, ужас и мерзость царской войны — братоубийственной бойни. 

Т. в военных рассказах выступает великим сердцеведцем. «Неслышные разговоры», которые ведут с собою люди в обстановке войны — в виду смертельной опасности, в последние мгновения угасания сознания — не могут не быть глубоко искренними. Но автору этого мало. Он вмешивается в самонаблюдение героя, он «исправляет» и «объясняет», уничтожает иллюзии, показывает «как оно есть на самом деле». Сокровенные человеческие побуждения — простые, как инстинкт жизни, возвышенные, как стремление исполнить свой долг — и вожделения тщеславия и корысти подняты из глубины душевной. Т. не устает изобличать себялюбие, самодовольство, самолюбование, не покидающие человека даже в предсмертные минуты (напр. сцена смерти  Праскухина в «Севастополе в мае месяце»). Он дает ряд зарисовок офицеров из военной знати и показывает, как ими владеет мелкое честолюбие, низменная корысть, как все они тянутся быть «аристократами» и завидуют друг другу. 

Замечательно, что в изображении Т. солдаты, люди народной массы чужды индивидуализма и поэтому чужды расчетов тщеславия. Они просты, «естественны», — что подчеркивает Т. Они не стараются скрыть страх смерти, естественно боятся смерти. Но именно солдаты и люди, им по духу близкие, как напр. бедный армейский капитан Хлопов, храбры настоящей, непоказной храбростью; сила героизма, мужества, любви к родине таится в народной массе. Мысль Грибоедова («1812 год») и Лермонтова («Бородино») о роли крестьянско-солдатской массы в войне 1812 получила свое подлинное развитие у Т. В «эпопее Севастополя», пишет Т., «героем был народ русский». Эта мысль движет повествование «Войны и мира». 

Характерна для военных рассказов такая постановка вопроса: «Мне интереснее знать, каким образом и под влиянием какого чувства убил один солдат другого, чем расположение войск при Аустерлицкой или Бородинской битве». Человек с его «неистребимой», как думал Т., жаждой личного счастья всегда был перед глазами писателя. Т. не дал решения проблемы личного и общественного — этой основной проблемы всего его творчества, не дал ответа на вопрос о причинах войны. Но всем содержанием рассказов, их суровой правдой Т. протестует против братоубийственной бойни. Это — пацифистский протест. Т. не знает, кто бросил массы людей, не имеющих основания враждовать друг с другом, в огонь войны, не знает общественных законов, управляющих действиями людей, и потому обращает свои взоры к природе, и его протест принимает форму противопоставления человека и природы. В этом учителем Т. был Руссо, предшественником в русской литературе — Лермонтов. 

Т. видит бесконечность жизни природы. Эта мысль имела для писателя огромное значение. От нее он шел дальше — к пониманию того, что неистребима жизнь народа, нации. Лучшие произведения Т. оставляют впечатление, что судьбы отдельных людей, о которых рассказывает автор, включены в судьбы человечества, в жизнь мира, исполнены какой-то закономерности и смысла. 

Философская насыщенность рассказов Толстого определяет их своеобразную структуру. Сюжет их распадается на несколько событий, эпизодов, связанных идейным единством; Т. даже в рассказах стремится широко охватить жизнь, контрастно сопоставить людей различных социальных групп или различные человеческие характеры. Он перебивает развитие сюжета философско-лирическими отступлениями, не ослабляя ни эффекта исполненных действия сцен, ни живой пластичности образов. В рассказах, отягощенных сложным сюжетом, философскими отступлениями, Т. достигает удивительной гармоничности и завершенности композиции.  Это тем более замечательно, что большинство рассказов Т. заканчивается не эффектной развязкой сюжета, а лирической сценой, рассуждением. 

Военные рассказы Т. были актуальны и по содержанию и по форме; они входят в тот поток полурассказов, полуочерков, «статей», по терминологии Некрасова, которые в 40-х гг. вытесняли поэму и новеллу. Не случайно свою «Рубку леса» Т. посвятил Тургеневу, знаменитому в то время автору «Записок охотника» — типичного для эпохи сборника рассказов и очерков. 

К 1856, т. е. ко времени, когда вышли в свет произведения первого творческого десятилетия — трилогия, военные рассказы, «Метель», «Два гусара», «Утро помещика» (все три вещи 1856), Толстой — признанный писатель. Положительно вся критика, — в том числе и революционно-демократическая — Чернышевский, Некрасов, Анненков, Боткин, Дружинин, Григорович, Тургенев, — говорят о Т. как о выдающемся таланте. И когда молодой, 27-летний писатель, участник севастопольской обороны, приезжает в 1855 из Дунайской армии в Петербург, его встретили с восторгом. Т. попадает в гущу литературной жизни, в круг «Современника», он живет у Тургенева, близко знакомится с Некрасовым и с Дружининым. Все чувствуют в нем недюжинную силу. Он радуется своему успеху, но успех не кружит ему головы, не усыпляет критического отношения к себе, к окружающим. Все, знавшие Т. в это время, отмечают его неустанное движение вперед, его могучий духовный рост. 

Т. попал в Петербург в момент напряженной общественной и литературной борьбы. Крушение николаевской монархии обнажило разложение крепостнического строя, подымается волна крестьянских восстаний, назрели условия и силы социального переустройства. Общество активно живет политическими и социальными интересами, из которых главный — вопрос об уничтожении крепостного права. Авангардные позиции занимают и руководящую роль ведут революционные крестьянские демократы, против них выступает дворянско-буржуазный блок. Это кипение классовой борьбы получает живое выражение в литературе, публицистике, критике. Дворянско-буржуазные писатели и критики во главе с Дружининым и вкупе с Тургеневым нападают на Чернышевского, стремясь всеми мерами ослабить революционное воздействие «Современника». В это время Т., как и всегда, далек от профессионально-литераторских интересов. По живым следам сражений под Севастополем он писал в дневнике: «Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к отечеству, восставшее и вылившееся из несчастной России, оставит надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы». 

Но автор этих пророческих строк и севастопольских рассказов вместе с тем и помещик, принадлежащий по рождению к высшей помещичьей знати. В Т. в эту пору только лишь пробуждается сознательное противопоставление  себя барской среде. Правда севастопольских рассказов и есть тот художественно обобщенный материал трезвых и честных наблюдений, который, накапливаясь, будет все более и более углублять это противопоставление и приведет писателя к разрыву с родной по рождению средой. В 50-е гг. Т. встает на этот путь исканий, но еще крепка его связь с помещичьей Россией. Т. выступает против Чернышевского — вождя крестьянской революционной России. На некоторое время его литературными советниками и друзьями становятся Анненков, Дружинин, Боткин — «бесценный триумвират». Выступая против Чернышевского и возглавляемого им революционно-демократического направления, Т. подчеркивает свое резко отрицательное отношение к политике. Он предлагает организацию журнала в противовес «Современнику» для борьбы с политикой, которая угрожает, по его мнению, искусству. В действительности это означало организацию сил для борьбы с революционным направлением в литературе и общественной мысли. Однако замысел издавать журнал заглох. Т. было не по пути ни с Дружининым, ни с Фетом, этими ярыми поборниками и представителями теории «чистого искусства». Т. и в это время при всей враждебности к Чернышевскому и его направлению, был очень далек от дружининского эстетизма и фетовской безыдейности. Он быстро «объелся», по выражению Тургенева, Дружининым. Общество либеральных «праздно-болтающих» литераторов становится вскоре ему «противным». По самому существу своей творческой индивидуальности, по складу ума и общественным замыслам Т. враждебен либералам. Он видит лицемерный характер их позиций, половинчатость, дряблость. Ленин подчеркивал в Т. «стремление дойти до корня». Именно это и чуждо сознанию либералов. Антагонизм между ними и Т. сказался в отношении его к Тургеневу. Отзывы Т. о произведениях Тургенева показывают, что ссоры между писателями, едва не закончившиеся дуэлью и приведшие к длительному разрыву, не случайны и причина их более глубокая, чем простое несходство характеров. Интересно описание ссоры между писателями, сохранившееся в воспоминаниях Фета: «Я не могу признать, — говорил Толстой, — чтобы высказанное вами было вашим убеждением. Я стою с кинжалом или саблею в дверях и говорю: „пока я жив, никто сюда не войдет“. Вот это убеждение. А вы друг от друга стараетесь скрывать суетность ваших мыслей (разрядка моя. — М. Ю.) и называете это убеждением». Это — меткая, прозорливая характеристика сознания и поведения либералов, это — не в бровь, а в глаз Тургеневу, который, как известно, «грешил» свободомыслием и каялся, который приглушал в своем творчестве противоречия жизни. Т. их обострял, а не замазывал. 

Т. был чужд также и славянофилам. «Славянофилы тоже не то», пишет он Боткину, быстро разглядев «тупость» и «ограниченность» славянофилов. С кем же этот «дикий», по выражению Чернышевского, человек? Для выяснения позиций Т., без чего нельзя понять его творчества, нужно знать, как он решал основной, разделявший общество на партии, вопрос  того времени — освобождение крестьян. Т. — за освобождение. Вспомним, что «главная», по его словам, мысль «Романа русского помещика»: «невозможность жизни правильной помещика — образованного нашего века — с рабством. Все нищеты его должны быть выставлены и средства исправить указаны». 

В 1858 Т. вместе с Тургеневым и Хомяковым в числе 105 дворян Тульской губ. подписал мнение о необходимости освобождения крестьян от крепостной зависимости с наделением их землею за выкуп. Но анализ сложившейся обстановки приводил Т. в смятение. На собственном опыте он убеждался, что крестьяне не хотят «освобождения» с выкупом, считая землю своей. Т. отлично понимал, что вопрос именно в том и заключается — чья земля — и что перед помещиками стоит, по его словам, «выбор резни или нищеты». 

Документы, относящиеся к освобождению крестьян, — главные из них — письмо к Блудову и «Записка о дворянстве», — интересны тем, что в них Толстой устанавливает «чрезвычайно важные», по его мнению, и действительно существенные факты; он разоблачает либеральные иллюзии, хотя и не делает правильных выводов из фактов и наблюдений. Но трезвость и честность, беспощадно-острая наблюдательность и неусыпный критицизм ведут вперед Т. 

Т. обладал таким бесстрашием самобытной мысли, такой великой способностью видеть сложное движение жизни и сводить сложность к самым простым, очевидным вопросам, такой, как говорил Достоевский, «исступленной прямолинейностью», что в то время, когда «все переворотилось» в стране, он не мог не стремиться познать и распутать переплетение мучительных социальных противоречий. Это и привело Т. к народным массам. 

В 1856 Т. обрабатывает отрывки задуманного в 1852 «Романа русского помещика» в небольшую повесть «Утро помещика». Критики и комментаторы Т. рассматривают обычно повесть как автобиографическое произведение, отразившее планы и хозяйственную практику Т., в частности неудачную попытку освобождения крестьян. Но повесть далеко выходит за пределы автобиографичности, и не в ней ее значение. Герой «Утра помещика» — князь Нехлюдов — прямой наследник Иртеньева и Нехлюдова из «Юности». Искание цели и обязанностей жизни движет им, он уходит с проторенной дороги светской карьеры. 

Искание это — первые шаги отхода от господствующего класса феодальной России. В «Утре помещика» нашла выражение мысль писателя о назревшем социальном конфликте между крепостным крестьянством и помещиками. 

Все попытки Нехлюдова изменить «жалкое и бедственное» положение своих крестьян кончаются постыдной неудачей. Нехлюдов не доходит до простой мысли, что положение крестьян коренным образом изменится, когда его земля станет крестьянской, хотя жизнь, как показывает Т., приводит его к этой одной, единственно реальной, мере. 

«Глубокой и трезвой правде» (слова Некрасова о Т.) не изменяет Т. Он рисует беспросветную  жизнь крестьянства — бедность, невежество, мрак и показывает, что барские проекты встречают неколебимое недоверие крестьян. Пред нами два враждебных мира, и между ними невозможно примирение. В этом идейное значение повести и сила ее художественной композиции. Т. сам наносит удар своим верованиям, как художникотореалист идет против надежд и симпатий, воплощенных в образе Нехлюдова. 

В 1857 Т. от имени Нехлюдова («Из записок князя Нехлюдова» — «Люцерн») рассказывает о своих заграничных впечатлениях, дает критику буржуазного строя и его цивилизации. 

Поразительно, с какой силой и всесторонним охватом жизни поставил Т. в маленьком рассказе основные вопросы буржуазного прогресса: политического и общественного устройства, несоответствия нравственного уровня общества и его культуры. В этом отношении «Люцерн» — характерное произведение, отразившее то время, когда в России побеждал буржуазный строй, а на Западе проявились противоречия его развития. Но Т. не в силах был ответить на поставленные вопросы, что отражало отсталость общественных отношений в России. Для Т. как будто не существует не только революционной, но и радикальной философской политической мысли Европы. Он не только не идет дальше Руссо, но зачастую растворяет идеи последнего в реакционной мистике. 

Хаос остро ранящих противоречий и конфликтов обступает писателя. «Неразрешимая бессмыслица!» — восклицает он и возводит свое недомыслие в закон жизни, хватается за «боженьку», благословляющего личное совершенствование, при котором до поры до времени уживаются нищий певец и богатый лорд. 

В 1858 написан рассказ «Три смерти». Умирают три существа: барыня, мужик и дерево. Барыня — «жалка и гадка», мужик и дерево — прекрасны. Т. поясняет это в письме к Ал. Андр. Толстой (от 1 мая 1858): «Его (мужика) религия — природа, в которой он жил. Он сам рубил деревья, сеял рожь и косил ее, убивал баранов, и рожались у него бараны, и дети рожались, и старики умирали, и он твердо знает этот закон... Une brute (скотина) есть счастье и красота, гармония со всем миром, а не такой разлад, как у барыни...» (разрядка моя. — М. Ю.). Вот чего искал Т. всю жизнь, во всей своей деятельности — гармонии личности с миром. Он действовал в орбите буржуазного индивидуализма, неизменно, упорно стремясь выйти за его пределы, что и означало найти гармонию, уничтожить разлад личности с миром. Т. не находил реального пути осуществления своих стремлений, ограниченный пределами, поставленными эпохой и обществом, его породившими. Вот почему Т. постоянно, мучительно размышлял о смерти — уничтожении материального «я». Образ ее проходит через все творчество, завершаясь «Смертью Ивана Ильича». 

В 1862 — после почти двухлетней «остановки» — «отступления» из литературы в педагогику — Т. заканчивает «Казаков».  Повесть писалась более десяти лет и вобрала в себя заветные мысли и любимые образы; то была «поэма» — так сам Т. вначале называл эту вещь — о личности, народе и природе. Три произведения созвучны были впечатлениям и замыслам Т., когда он работал над «Казаками»: «Измаил-бей» Лермонтова, «Цыганы» Пушкина, «Илиада» Гомера. Главное, что соединяет на этот раз имена Пушкина, Лермонтова и Толстого, — это антитеза человека цивилизованного мира и народа, не испорченного цивилизацией, живущего одной жизнью с природой. Т. эту антитезу наполняет новым философским содержанием и потому ищет новой формы ее воплощения. Связь «Казаков» с романтическими поэмами осложняется влиянием античного эпоса. В дневнике 1857 Т. отмечает, что под влиянием чтения «Илиады» решил «переделать всю кавказскую повесть». 

Оленин бежит из «неволи душных городов». Он продолжает искания Нехлюдова. Т. берет любимого героя в особом плане. Олениным руководит, как показывает Т., «всемогущий бог молодости», не позволяющий ему надеть на себя «первый попавшийся хомут». Оленин с его по-молодому живым и сильным восприятием неведомого мира казачьей станицы, с его восхищением природой, в котором сливаются эстетическое чувство и физическое наслаждение, сделан носителем идеи возвращения к естественному состоянию. Тенденция воплотилась, оделась плотью психологически-убедительного образа. В ряду достижений Т. образ Оленина выделяется тем мастерством, с каким показано рождение мысли из ощущений и переживаний. 

Оленин любит красавицу-казачку Марьяну как «олицетворение прекрасного природы» и, любя ее, чувствует себя «нераздельною частью всего счастливого божьего мира». Оленин хочет жить, как Лукашка и Ерошка, согласно законам, которые проложила природа «солнцу, траве, зверю, дереву». Тогда, думает Оленин, замолкнет немолчный голос: «кто я? и зачем я?» Но все решения Оленина иллюзорны. И сила Т. в том заключается, что, показав с исключительной психологической и художественной убедительностью возникновение этих решений, он сам же их опровергает. Т. показывает, что ничего не выходит из опрощения Оленина. 

Мысли, к которым через сложную историю личности приходит Оленин, от лица матери-природы проповедует дядя Ерошка. Ерошка — великий охотник, знающий повадку всякого зверя и птицы, поистине — бог лесов и удалой казак-джигит — одно из самых оригинальных и естественно-живых воплощений пантеизма. Оленин и Ерошка — две стороны одного явления — исканий Толстого. Оленин — реалистический тип, Ерошка — романтизированный образ казака, устами которого Толстой высказывает заветные мысли. Проповедь пантеизма сливается с чудесным проникновением в жизнь природы; образ Ерошки приобретает силу подлинно художественного создания. Несравненно более типичны образы Лукашки, Марьяны. Толстой не заставляет их произносить философско-лирические  монологи. Их внутренняя жизнь дана скупыми чертами. Лукашка и Марьяна даны во внешнем. В изображении «видимости» мира сказался и пластический, и чисто живописный талант Т. Этюды пейзажей в записной книжке 1856 замечательны живописностью в точном смысле этого слова. В Марьяне и Лукашке это мастерство направлено к тому, чтобы передать красоту внешности — пропорций, линий, цвета: чисто живописная игра красок сочетается со словесной лепкой тела, рельефно-скульптурной рисовкой его позы, движений. Это не значит, что образы казаков лишены духовности, внутреннего содержания. Художник нашел форму, наиболее соответствующую содержанию сознания людей, о которых он говорил, что «они сами в себе», которые не выделились как личности из патриархального коллектива. Вместе с тем Т. нашел наиболее выразительную художественную форму своих философских идей. Т. вложил в изображение природы и красоты человеческой, как красоты природы, большое прогрессивное содержание, несмотря на идеализацию стихийности и неизменности жизни народной, которую Т. сливал с жизнью природы. Утверждение превосходства трудящегося народа над праздным командующим меньшинством, воплощение в художественном образе материального, «естественного» человека — имели прогрессивный смысл и значение. «Холстомер», идейно завершающий «Казаков» (писался в 1863), — гимн природе и обличение собственников, отрицание собственности. 

Наряду с «Казаками» и «Холстомером» писался «Поликушка» (1861—1862) — мрачная правдивая история крепостного, о которой Тургенев отзывался: «даже до холода спинной кости пробирает». «Поликушка» — типичное произведение 60-х годов в том смысле, что «доля народа» занимает автора и он изображает ее не только сочувственно, но с присущей ему силой реализма. И в то же время — в 1863—1864 Т. пишет «Зараженное семейство» — антихудожественную комедию, направленную против «Новых людей» (так называлась комедия в одном из черновых набросков), прежде всего против Чернышевского, который и выведен в комедии в карикатурно-клеветническом виде. «Зараженное семейство» имело злободневно-реакционный характер: оно писалось в ответ на роман Чернышевского «Что делать?» 

С 1857—1858 назревает в Т. первый кризис, приведший в 1860 к отступлению от литературы. В творческом пути Т. мы наблюдаем несколько таких «остановок»; они знаменуют подведение итогов пройденного, а это всегда совпадает с тем, что противоречия жизни и сознание своего бессилия их разрешить начинают особенно донимать, «ранить» писателя; в исканиях выхода он вступает в новую фазу развития. 

Осенью 1859 Т. начинает свои занятия с крестьянскими детьми в яснополянской школе и увлекается педагогической деятельностью.  Педагогические воззрения Толстого связаны с его взглядом на исторический прогресс, а решение этого боевого вопроса времени имело непосредственное отношение к творчеству Толстого. 

Т. отрицал исторический прогресс. Он развернул широкую, острую критику всех форм прогресса в капиталистическом развитии, проявив, как всегда, гениальную наблюдательность. Но критика эта даже в свое время не имела общественно-передового значения (что понял и вскрыл Чернышевский) потому, что велась с позиций прошлого и приводила к реакционным выводам. «Общего закона движения вперед человечества нет, — заявляет Т., — как то нам доказывают неподвижные восточные народы». Эту цитату из статьи Т. «Прогресс и определение образования» приводит Ленин, разъясняя, что «именно идеологией восточного строя, азиатского строя и является толстовщина в ее реальном историческом содержании» (Соч., т. XV, стр. 101). В статье «Прогресс и определение образования» Т. ставит самый значительный вопрос своей переходной пореформенной и дореволюционной эпохи — о капиталистическом развитии России. Ленин указал на близость Т. к народникам в разрешении этого вопроса. Толстой отвергал для России путь европейского развития. И также в народническом духе Толстой дает положительную программу: «По понятиям русского народа, увеличение благосостояния состоит в равномерном разделении земель». 

В 1863, в обстановке усиленного интереса русского общества к проблемам истории, в связи со своими же раздумьями по этим вопросам, Т. принимается за работу над романом «Декабристы». Он в это время — в расцвете своего гения. Вначале «Декабристы»  и «Война и мир» мыслились автором как одно произведение. В 1863 написан был отрывок — три главы о возвращении декабриста Лабазова из Сибири. Т. оставил начатое, от настоящего перейдя к 1825. «Постепенно перед автором, — пишет Софья Андреевна со слов Т. в 1884, — раскрывались все глубже и глубже источники тех явлений, которые он задумывал описать: семья, воспитание, общественные условия и проч. избранных им лиц; наконец он остановился на времени войны с Наполеоном, которое и изобразил в „Войне и мире“. В конце этого романа видны уже признаки того возбуждения, которое отразилось в событии 14-го декабря 1825 года». Эта данная С. А. со слов автора, а потому авторитетная творческая история проливает свет на самое сложное его произведение. Т. обрисовывает ход работы над романом как работы историчной. Так оно в действительности и было. Т. изображает события военной и гражданской мировой истории, вплетает их в картины семейной, общественной жизни России. Цари и полководцы и солдатская масса, герои и масса, девочка и девушка Наташа, с ее ограниченным, исполненным очарования молодости, счастливым личным миром, и Андрей Болконский, Пьер Безухов, живущие сложными общественно-политическими интересами времени, дипломатическая возня и события, где кровью, а не болтовней решаются человеческие судьбы, передвижения армий, сражения, военные смотры, советы, смерти и рождения, — все это входит в грандиозно раздвинутые рамки толстовского романа. Широта охвата действительности — его выдающееся идейное и художественное качество. Сила Толстого, его композиционное мастерство — в сочетании грандиозности масштабов с занимательностью. «Война и мир» — хроника: события развиваются во временной последовательности с такой динамикой, с таким разнообразием приемов контраста или внутреннего глубокого созвучия, что большой философский роман по увлекательности можно сравнить с новеллами и повестями Пушкина. Т. сохранил пушкинское мастерство «интереса самих событий», сочетав его с «интересом подробностей чувства». 

В первых двух томах романа изображены войны 1805—1807 России, Австрии и Пруссии против бонапартистской Франции; во втором томе международная военно-политическая история отступает перед картинами мирной жизни, хотя и здесь несколько ярких эпизодов и сцен воскрешают такие значительные события, как Фридландское сражение, Тильзитский мир. В изображении 1805—1807 сказались противоречия Т. как исторического романиста. С одной стороны, он со всей присущей ему силой художественной правды рисует безвестных героев войны — Тимохина, Тушина. В этих томах Т. верно показывает образы Кутузова и Багратиона как талантливых стратегов и мужественных полководцев — среди бездарных карьеристов-военачальников, штабных офицеров-трусов. С другой стороны, Т. искажает действительность, когда делает ответственным за аустерлицкое поражение австрийское командование и рисует Александра I в духе  царедворческих писаний. В письме Билибина рассказано (не случайно только лишь рассказано) о «комедии» бездарного руководства кампанией 1807, вопиющих беспорядках в армии, о грызне между собою военачальников и голоде солдат, которых Билибин ивонически называет «третьим врагом» генералов. Денисов — герой, олицетворяющий храбрость и честность неподкупного патриота, отдан под суд за то, что отбил провиант для своих голодающих солдат, а Берг и Друбецкой, знающие о выгодах службы под командою высокопоставленных лиц, удачно делают карьеру. Вот верные очертания военной действительности, встающие под пером Т. Но они заслоняются светлыми картинами барского быта. Т. как будто не видит связи между беспечальным житьем крепостников-помещиков — Болконских, Ростовых — и голодом солдат, страшными солдатскими лазаретами. Т. увлекает семейность, домашность патриархальной землевладельческой знати, он любуется архаической фигурой старого князя Болконского и саркастически рисует придворную знать. Своеобразная толстовская сатира преследует представителей светского дворянства: так даны салон Анны Павловны Шерер, мать и сын Друбецкие, семья Курагиных, являющая пример экономического, социального, морального вырождения дворянства. 

Изображение «мира» преобладает над изображением «войны» в первых томах романа,  охватывающих события, предшествующие войне 1812. Т. колеблется между двумя планами — лично-семейным и историческим. Очертания романа меняются, пока материал 1812, в который углубился писатель, не подсказал мысли, соединившей оба плана. Т. ее впоследствии определил: «Чтобы произведение было хорошо, надо любить в нем главную основную мысль. Так в „Анне Карениной“ я любил мысль семейную, в „Войне и мире“ люблю мысль народную вследствие войны 1812 года». Война, решавшая вопрос национальной независимости, открыла перед писателем источник силы нации — социальную и духовную мощь народа. Народ творит историю. Эта мысль озарила все события и лица. «Война и мир» стала историческим романом, получила величественную форму эпопеи. Т. шел вперед вместе с работой над романом. 

Появление «Войны и мира» в печати вызвало самую разноречивую критику. Радикально-демократические журналы 60-х гг. встретили роман ожесточенными нападками. В «Искре» за 1869 появляется «Литературно-рисовальное попури» М. Знаменского (В. Курочкина), пародирующее роман. Н. Шелгунов отзывается о нем: «апология сытого барства». На Т. нападают за идеализацию барской среды, за то, что оказалось обойденным положение крепостного крестьянства. Но роман не получил признания и в реакционно-дворянском лагере. Некоторые его представители договорились до обвинения Толстого в антипатриотическом направлении (см. П. Вяземского, А. Нарова и др.). Особое место занимает статья Н. Страхова, который подчеркивал обличительную сторону «Войны и мира». Очень интересна статья самого Т. «Несколько слов по поводу „Войны и мира“» (1868). Т. как бы оправдывался в некоторых обвинениях, когда писал: «В те времена тоже любили, завидовали, искали истины, добродетели, увлекались страстями; та же была сложная умственно-нравственная жизнь...» 

Спор о «Войне и мире» решен историей — ленинской оценкой Т., всенародным признанием его в нашей стране. 

Демократы-шестидесятники не видели, — это была не вина, а беда их, — исторически верного содержания «Войны и мира». Оправдание Т. не в том, что в романе есть обильный материал обличения: не в обличении пафос произведения. Но любовно выписанные картины старого барства Т. осветил сознанием гибели, распада патриархального феодального мира. В изображении Т. этот распад связан с крушением дворянской государственности. В своем ответе критикам Т. как бы говорил: не все высшее сословие состояло из Митрофанушек и Салтычих. А в романе своем он показал, что лучшие люди дворянства в своем стремлении переделать существующие общественные порядки или обречены на трагическое одиночество и гибель, как Андрей Болконский, или принуждены итти против дворянского государства, как Пьер Безухов. В «Войне и мире» нет изображения крестьянства; богучаровский бунт дает искаженное представление о крестьянских восстаниях. Автор романа как будто не видит крепостнических порядков,  сверху донизу пронизавших помещичью жизнь. Анненков правильно отмечал, что Т. умудрился обойти в романе разночинцев, а Тургенев указал на отсутствие в «Войне и мире» «декабристского элемента». Ни влияние французской просветительной философии, сильное в образованном дворянском кругу, ни влияние заграничных походов 1814—1815 на развитие декабристского движения не отражены в достаточной мере в романе. Но глубоко подняты были Т. иные мощные пласты действительности; настолько верно отразил он некоторые существенные стороны жизни русского общества и государства начала прошлого века, что отразил тем самым целостность общественных противоречий. И с исторической необходимостью выступили причины и предпосылки декабристского движения. 

В галлерее персонажей «Войны и мира» выделяются неустанной работой мысли Андрей Болконский и Пьер Безухов. Они как бы призваны осветить критическим сознанием окружающую нерадостную действительность. Как Николенька Иртеньев и Нехлюдов, они охвачены нравственной тревогой, самоанализ обостряет их социальные стремления. Болконского отличает редкая в героях Т. черта — «практическая цепкость». Он не довольствуется отвлеченными выводами, он не успокаивается отвлеченными размышлениями об истине и добродетели. Болконский — феодал по своему социальному положению, прямой наследник своего отца — екатерининского вельможи. Традиции поколений тяготеют над ним, они пронизали его психику, что сказалось ясно напр. в его отношении к  Сперанскому. И в то же время враг Сперанского, ярый поборник крепостнической монархии — Аракчеев враждебен Болконскому. Болконский должен выбирать между антипатичным ему Сперанским и «холопом венчанного солдата». Он не делает выбора, отстраняется от жизни потому, что у него есть Лысые Горы — боярская вотчина, где можно окопаться, временно уйти от государственной деятельности. Болконский, как и многие герои Т., двойственен. Его двойственность заключается прежде всего в той «несообразности положения человека и его моральной деятельности», о которой писал Т. еще в «Отрочестве». Болконский — феодал, но деятельность его сознания направлена против феодального мира. «Вторая душа» Болконского — душа человека, который преклоняется перед гением Наполеона, сознает свои недюжинные силы, жаждет власти и славы, мечтает о «Тулоне». Он осуществляет первые мероприятия по улучшению положения крестьян: подобно Онегину, «ярем он барщины старинной оброком легким заменил». 

Противоречия «двух душ» в Андрее Болконском не были бы так остры и трагичны, если бы они не осложнялись пониманием ничтожности той деятельности, которую отводит ему действительность. Андрей ищет великой общественно-полезной деятельности, полного проявления своей индивидуальности и не находит, потому что действует в пределах дворянской государственности. Бесплодность деятельности «практически цепкого» Болконского, его одиночество являются обличением дворянской государственности. 

В критике не без основания установилось мнение, что Т. модернизировал людей изображаемой эпохи — 10—20-х гг. прошлого века. Модернизация, которую вносит Т. в образ Андрея Болконского, это — сознание своего бессилия. Оно могло возникнуть после декабристского разгрома, после либеральных реформ, как отражение противоречий буржуазного общества. «Ах, душа моя, говорит Болконский Пьеру, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла». Это гордое и горькое признание Болконского звучит как самоопределение Т., настолько верно в нем схвачены основные черты толстовского мировоззрения. «Познание добра и зла» — анализ действительности, в котором сильна негативная сторона и который не приводит к пониманию хода исторического процесса, отчего «тяжело жить», — это и есть определительная черта Т. — художника-аналитика, величайшего жизнелюбца, но и пессимиста. 

Болконский по своему психическому складу, как индивидуальность, контрастирует с Пьером Безуховым, оттеняет его наивную доверчивость и отвлеченность его «умствований». Но не случайно они друзья. Их жизненные пути сходятся, что подчеркивает их социально-типическое сходство. При всей своей склонности к отвлеченным размышлениям Пьер не удовлетворяется масонством. Ему близка идея «собственного исправления и  очищения», но он не успокаивается на ней, ищет практического осуществления идеи общественного блага. Т. вскрывает безрезультатность проектов Пьера, они никогда не спасут и не могут спасти и только тешат самолюбие барина-филантропа. Т. констатирует двойственность своего героя, разрыв между отвлеченным стремлением к благу и эмпирическими наблюдениями зла, разрыв, парализующий общественную активность. 

В эпилоге романа Пьер показан одним из организаторов тайного общества, будущим декабристом. Он упоминает о Тугендбунде, устав которого был положен в основу Союза благоденствия. Замечательно, что в его рассуждениях отчетливо сказались будущие противоречия декабристского движения. Пьер решительно выступает против Александра I и его правительства — Магницкого, Аракчеева. И тут же оговаривается, отвечая на возражения Николая Ростова, который грозит по приказу Аракчеева «рубить» членов тайного общества: «мы только для того, чтобы Пугачев не пришел зарезать моих и твоих детей...» 

Роман, изображавший эпоху безраздельного помещичьего господства, принял мрачные очертания. Не просто обличение высшего сословия, а неспособность дворянства управлять страной и народом, двойственность и бессилие его интеллигенции — вот выводы, к которым, вопреки своим первоначальным намерениям, пришел Т. и которые вели его к народу. 

Т. написал художественную историю войны 1812 как национально-освободительной народной войны. 

Т. делает честь то, что он показал различие между захватническими, империалистскими и национально-освободительными войнами. Ленин писал о наполеоновских войнах: «...когда Наполеон создал французскую империю с порабощением целого ряда давно сложившихся, крупных, жизнеспособных, национальных государств Европы, тогда из национальных французских войн получились империалистские, породившие в свою очередь национально-освободительные войны против империализма Наполеона» (Соч., т. XIX, стр. 181). 

Т. подробно описывает события с момента вступления Наполеона в Россию вплоть до изгнания французов. Картинами из рассказа выделены важнейшие моменты: Бородинское сражение, совет в Филях, ожидание Наполеоном депутации от «бояр», оставленная Москва, партизанская война. Целеустремленность романа: показать, что силой исторического процесса является народ, масса, а не личности, герои. На армию Наполеона, ставшую орудием национального порабощения, на интервентов, захватчиков, которые, разоряя страну, вторгались в жизнь миллионных масс, обрушилась «дубина народной войны». И Наполеон был побежден. 

Т. рассказывает о безвестных героях, огнем встретивших неприятеля в оставленном Кремле. «Кто были эти люди, никто не знал». Т. рисует партизанское движение, уничтожившее по частям наполеоновскую армию — армию, которая, по верным словам Т., «в самой себе несла уже тогда неизбежные условия  гибели». В народных массах живет непокоримая сила — «скрытая теплота» патриотизма — эта главная мысль, как лейтмотив, развита в образах и картинах эпопеи 1812. Но цель народа, пишет Т., была одна: «очистить свою землю от нашествия». И Кутузов, олицетворяющий в изображении Т. «народное чувство... во всей чистоте и силе его», отрицательно относится к продолжению войны после изгнания французов из пределов России. 

В национально-освободительной войне Т. увидел единство личных и общественных интересов; это — один из основных вопросов романа и всего творчества Т. В действительности единство осуществлялось в условиях классовой борьбы. Т. этих условий не понимал. В своем устремлении к народу Т. растворил личность в массе, в «роевой» жизни, теоретически «подкрепив» это реакционнейшей философией истории. 

Перед нами кричащие противоречия. Толстой — великий художник человеческой индивидуальности. Но Толстой же — мыслитель, не только отрицающий роль личности в истории, но и субъективное начало в людях, составляющих народную массу. Толстой — упрямый отрицатель разума, проповедник стихийности, исказивший в угоду этим своим воззрениям многие исторические лица, в том числе и такие значительные в романе, как Наполеон, Кутузов. Роль Кутузова сводится в изображении Т. к тому, чтобы не мешать стихийному ходу событий, и тем самым решительно отвергается значение познаний, энергии, воли человека в руководстве событиями. Т. саркастически рисует Наполеона, как ребенка, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит. С другой стороны — сила Т. в том, что он открыл историческую перспективу в «Войне и мире», показал мощный подъем народного национального самосознания. Но, противореча себе, он отказывает в сознательности народной массе и возводит в закон жизни темноту, покорность крепостного крестьянства, взращенную веками рабства. В Платоне Каратаеве верно схвачены некоторые черты наивного, патриархального крестьянства — способность приноровляться ко всяким обстоятельствам, «сносливость», покорность, вековое давление норм христианской морали. Это рабское долготерпенье Толстой возводит в идеал, делает олицетворением всего «русского, доброго и круглого». Но как центральная фигура крестьянской России, России, которая, восставая против помещиков, дала отпор национальным поработителям, Платон Каратаев — ложный образ. 

«Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений» — вот смысл толстовской философии истории. И, как всегда в таких случаях, на помощь приходит «боженька». 

«Вот именно идеологией восточного строя, азиатского строя и является, — писал Ленин, — толстовщина в ее реальном историческом содержании. Отсюда и аскетизм, и непротивление злу насилием, и глубокие нотки пессимизма, и убеждение, что „все — ничто, все —  материальное ничто“ („О смысле жизни“, стр. 52), и вера в „Дух“, „начало всего“, по отношению к каковому началу человек есть лишь „работник“, „приставленный к делу спасения своей души“, и т. д.» (Ленин, Собр. соч., т. XV, стр. 101). 

Но, побеждая «толстовщину», в романе выступает художественное воссоздание «громадно-несущейся жизни». «Без ложной скромности — это как Илиада», говорил Т. о «Войне и мире». 

Жизнь дворянского общества предстала в «Войне и мире» в таких картинах быта, семейности, повседневности, за плотью которых угадывается костяк общественных отношений. Сквозь живую игру индивидуального в образах Т. проступают грани социального типа. В критике распространено мнение, будто бы образы Т. лишены типичности. Нет ничего ошибочней этого взгляда. Старый граф Ростов, как и Василий Курагин или Друбецкой, — это типические характеры в полном смысле этого слова. Но особенность Т. в том, что социальная сущность не обнажена, не дана первым, крупным планом, как у Салтыкова-Щедрина напр., а проступает сквозь разноречивые, изменчивые проявления характера. 

Для Т., художника-гуманиста, его герои. от императора до Платона Каратаева, от прославленных деятелей до рядовых участников, — это прежде всего обыкновенные люди. Т. охотно показывает, как прославленные деятели, а в ту пору — это цари, полководцы, совершают обыденные дела. Т. сводит признанных героев с пьедестала, лишает их героизм ореола, показывая героизм трудным и незаметным, неоцененным делом. Эти особенности творческого метода Т. — выражение его принципа равенства, его демократизма, который обусловил и характерные черты его реалистического изображения истории. 

Т., столь внимательный к человеческой индивидуальности, в то же время — замечательный изобразитель массовых сцен. Такова напр. сцена убийства Верещагина, описания сражений, в которых Т. показал сложное, «бесконечно разнообразное» движение, когда люди, действуя согласно самому сильному и самому личному побуждению — инстинкту жизни, в то же время вливаются в общий поток. 

Т. мир рассматривал в микроскоп, соответственно своему «химическому» методу изучения человека. Природа, обстановка составляют одно целое с духовной жизнью, и если последняя воссоздается со всеми «подробностями чувства», то им соответствуют детали сопутствующих описаний вещного и природного мира. Отсюда толстовское искусство подробностей, исключительно богатое по разнообразию приемов. Какая-нибудь одна деталь внешности делает запоминающимися отдельные лица массы, и она приобретает многоликий живой образ. Искусством детали Т. преодолевает огромность масштабов, историческую отдаленность многих картин в «Войне и мире». 

«Война и мир» — центральное произведение. Оно — итог первого творческого периода. «Война и мир» — проверка исторической роли  дворянства. В борьбе крепостнической России с буржуазно-бонапартистской Францией Т. увидел обреченность крепостнического мира и буржуазное, неотделимое от национального, порабощение, которое нес Наполеон, и встал на сторону народа. Но прежде, чем писатель порвет с помещичьим классом, он светом беспощадного критического реализма осветит жизнь дворянства в современную ему эпоху. Так закономерно шел Т. от «Войны и мира» к «Анне Карениной». 

После окончания «Войны и мира» (роман вышел в свет отдельным изданием в 1868—1869) Т. продолжает занимать история. Он усиленно работает над эпохой Петра I, пишет ряд отрывков романа (1870—1873, 1878—1879). Задумал Т. писать из жизни XVIII в. о крестьянах-переселенцах. В 1878 он возвращается к «Декабристам», изучает материалы, создает новые варианты. Ни один из замыслов не оказался осуществленным, но все они доказывают историзм Т., вопреки распространенному мнению об антиисторизме писателя. 

Работа над «Анной Карениной» — романом из современной Т. действительности — оттеснила исторические начинания. 

«Анна Каренина» (1873—1877) — роман, показавший «укладыванье» капитализма в России. Это — произведение переходного времени, отразившее в своих драматических коллизиях социальные конфликты, переплетение особенно острых общественных противоречий, столь характерное для того времени, когда рушатся старые формы классового господства и на их месте возникают новые формы также классового собственнического мира. Не случайно на этот роман ссылается Ленин, определяя в своей статье «Л. Н. Толстой и его эпоха» Т. как художника и мыслителя переходного периода — «после 1861 и до 1905 гг.» (Соч., т. XV, стр. 100). 

Роман представляет выдающийся познавательный интерес для изучения пореформенной  экономики России, настолько верно отражены в нем направление развития помещичьего хозяйства, условия этого развития, его «экономические детали». 

Левин, один из наиболее значительных образов романа, — помещик. По рождению он принадлежит к старинной землевладельческой аристократии; он с презрением относится к придворному кругу, к дворянской бюрократии, но ему чужды мечты о великой государственной деятельности, столь характерные для феодала Андрея Болконского. Жизнь поставила Левина, состоятельного помещика — в узкие рамки его хозяйства, требующего, как показывает Т., неусыпного внимания и заботы, хозяйственной инициативы. Иначе помещика ожидает разорение, от которого едва спасает чиновничье жалованье. Такова участь Стивы Облонского и многих других беззаботных расточителей отцовского достояния, представителей оскудевшего барства. 

То, что трудно дается Левину, того легко достигает крупнейший землевладелец Вронский. Т. отрицает Вронского и сочувственно относится к «совестливому» барину Левину. Но, сочувствуя ему, показывает, что жизнь заставляет и Левина стать эксплоататором батраков, работающих в его имении. Со свойственной ему трезвой правдой Т. показывает, что хозяйственный процесс в имении Левина неразрывно связан с теми отношениями, которые, вопреки воле и намерениям землевладельца, складываются между ним и батраками. Входя в противоречие со своими же верованиями, уничтожая надежду на спасение человечества через личное совершенствование, Т. вскрывает буржуазный по своему характеру, классовый антагонизм, проникающий в производственный процесс в помещичьем сельском хозяйстве пореформенной поры. 

В положение бесстыдного «эксплоататора» поставлен Левин, а между тем его сознание и «моральная деятельность» направлены против капитализма и эксплоатации. Он мучительно размышляет о социальной несправедливости и не может скрыть от себя истины своих отношений и расчетов с рабочими; он знает, в чем источник благосостояния, и ясно видит ничтожность либеральной земской деятельности. Перед ним со всей неумолимостью встает выбор, рожденный обнажившимися противоречиями действительности: «бессердечного чистогана» или разрыва с эксплоататорским классом. 

Но не легко отказаться от собственности, от сознания господства и превосходства. Большая заслуга Т.-реалиста в том, что он показал, какой крепкой, кровной связью привязан человек к родному по рождению и социальному положению, господствующему в обществе, классу. 

Левин не дает прямого ответа на «проклятый вопрос». Он то бросается в идеализацию феодального прошлого, то приходит к выводам,  которые нельзя назвать иначе, как мещанством. Левин решает, что он не будет увеличивать разницы между своими доходами и доходами крестьянина. Он вырабатывает целую систему «ограничений» эксплоатации, не замечая ханжества, в которое он невольно впадает, ничтожности своих средств «спасения». Система эта освящается «богом». В конце концов Левин находит откровение, указывающее пути жизни, в словах крестьянина: Фоканыч «для души живет, бога помнит». Выводы левинской критики — реакционная утопия и тогда, когда он идеализирует феодальное прошлое, и когда мечтает путем самоограничения достигнуть социальной гармонии. Это сочетание в сознании толстовского героя феодальных традиций и мещанства представляет большой интерес. Ленин иронически писал: «...не создали ли некоторые идеологи мещанства теории непротивления злу насилием?» И, предугадывая либеральные «долгие вопли», добавлял: «Называют, дескать, Толстого мещанином!! — кель оррер, как говорила дама, приятная во всех отношениях» (Соч., т. IX, стр. 119). Но главное в Левине — критическое сознание; оно привело к вопросу о выборе между бесстыдной эксплоатацией и народом. 

Крепостничество «переворотилось» с основания — экономики. А вместе с этим распадается его главная опора — семья, идет процесс социального вырождения дворянства, его морального загнивания, омертвения его государственности. Но мертвое сохраняет господство и губит живое. Такова правда толстовского изображения русской действительности 70-х гг., выступающая в романе со всей убедительностью, вопреки ложным тенденциям автора. 

В Анне — огонь жизни, в этом ее обаяние. Создавая ее портрет, Т. неизменно подчеркивает физическую «оживленность», энергию Анны. Этот огонь жизни сочетается в ней с правдивостью. Каренин безжизнен — «министерская», «злая машина», по словам его жены, он — лицемер. Анна в изображении Т. — естественно-прекрасный, сильный, человечный человек, восставший против мертвого дворянского общества. Искания Левина и гибель Анны — это две стороны одного явления — трагедии личности, в которой принадлежность к «господам» не убила лучших стремлений. 

Искания Левина в области экономического и социального устройства «укладывающегося» капиталистического общества придают глубокий смысл личной драме Анны. Два плана романа соединяются идейной связью. 

«Анна Каренина» дает образцы толстовского искусства изображения личности. Это материалистическое искусство. Рассказывая о сложных умственных построениях Левина, рисуя тончайшие переходы «диалектики души», Т. с той же тонкостью, с той же изумительной наблюдательностью вскрывает физиологию эмоций, показывает рождение мысли из ощущений и представлений, порожденных  объективным миром. В этом отношении творчество Т. представляет выдающийся научный интерес. Т. описывал роды и смерти, целомудренно-чисто рисовал здоровую чувственность, власть пола; он показывает переживания кормящей матери, телесную связь матери с ребенком. Рисуя возвышенные человеческие порывы, продиктованные сложными личными и общественными побуждениями, напр. Андрея Болконского в Аустерлицком сражении, Т. не забывает показать физиологию поведения. Замечательны его зарисовки аффектов, волнений, напр. волнение Вронского перед скачками, физиологии труда, напр. сцена косьбы крестьян в «Анне Карениной», физиологии массы, напр. сцены сражений. Телесный, материальный человек всегда пред глазами писателя. Чувственный опыт Т. кажется безграничным. Он знает таинственные физиологические процессы жизни животных. Толстовские образы — Холстомера, Ласки — собаки Левина, которая «только что не говорит», Фру-Фру — одни из лучших в мировой художественной литературе о животных. На физиологичность Т.-художника обращала внимание вся критика: Т. называли «ясновидцем плоти». Многие критики считали, что биологическое начало в образах Т. так сильно, что образы теряют свою социальную типичность. Это — ошибочная оценка. Как ни внимателен Т. к биологическому началу в человеке, оно не заслоняет общественного  содержания, но придает его персонажам полную жизненность. Николай Ростов не теряет типичных черт крепостнического дворянства. Левин не перестает быть помещиком; Наташа — «графинюшкой», выросшей в шелку и бархате. Сохраняя силу социальной типизации, Т. выявляет биологическое и тем как бы делает людей равными. 

Материалистическое искусство изображения человека у Т. — это выражение его принципа равенства, его демократизма. Материализм Т. определил главные особенности его портретного искусства. Т. отвлеченные внутренние состояния человека переводил на язык внешних телесных движений. Выдающийся портретист в мировой литературе — Т. в совершенстве владел языком тела. Дружинин шутя писал Т.: «Иногда Вы готовы сказать: у такого-то ляжка показывает, что он желает путешествовать по Индии». И так же, как под пером Т. вырисовывается «диалектика души», так же встает «диалектика тела». У Т. нет статичных портретов; обычно главный большой портрет персонажа сопровождается зарисовкой самых разнообразных поз, движений, самых различных положений, костюмов. Образцом такого мастерства — диалектического в своих приемах — может служить портрет Анны Карениной. Толстовское искусство изображения личности — искусство объективного диалектика. Т. рисовал  человека в его многоразличных связях с объективным, социальным миром. Рисуя целые жизни, Т. ведет своего героя разными путями. Мы видим Левина хозяином-помещиком, отцом, мужем; мы видим его в отношениях к батракам, работающим в его имении, к откупщику Рябинину, торгующему дворянский лес, к старому князю Щербацкому — представителю вымирающей знати, либеральному дельцу — Свияжскому. Т. рисовал целостность личности в таком ее изменчивом движении, когда перемены в сознании и поведении человека определены социальными условиями. 

После окончания «Анны Карениной» Т. начал работать над «Исповедью», знаменовавшей переворот в его жизни, мировоззрении, творчестве, общественной деятельности. «Со мной случилось то, — писал Т. в „Исповеди“, — что жизнь нашего круга — богатых, ученых — не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл». 

«Революция экономическая не то, что может быть, а не может не быть, удивительно, что ее нет», писал Т. в дневнике в 1881. 

Принципиально новый, по сравнению с предыдущими кризисами, перелом в мировоззрении Т. в том и заключался, что Т. пришел к решительному, безоговорочному отрицанию помещичьего землевладения, к признанию права на землю лишь за теми, кто на ней работает. Т. пришел к отрицанию частной поземельной собственности, думая, что это и есть основа уничтожения социального неравенства. В толстовском отрицании частной поземельной собственности нет ни грана истинного социализма; его реальное содержание — стремление крестьянства смести до основания господство помещиков и помещичье правительство, «уничтожить все старые формы и распорядки землевладения, расчистить землю, создать на место полицейски-классового государства общежитие свободных и равноправных мелких крестьян, — это стремление, писал Ленин, красной нитью проходит через каждый исторический шаг крестьян в нашей революции...» (Соч., т. XII, стр. 333). 

Противоречив путь Т. В то время, когда русский пролетариат, во главе всех демократических сил страны, шел «прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции» (Ленин), Т. стал выразителем самых широких, но и самых отсталых политически масс крестьянства. Отражая в своем развитии историческую закономерность революционного подъема, Т. стал выразителем взволновавшегося до самых глубин «великого народного моря». Но он возвел в закон его стихийность, бессознательность, сопутствующую непоследовательности в революционной борьбе. 

В своем устремлении к народу Т. взял у крестьянства его отрицательные свойства: политическую невоспитанность, бессознательное отношение к тому, какой борьбой надо завоевывать себе свободу, «мягкотелость патриархальной  деревни и заскорузлую трусливость «хозяйственного мужичка», его религиозную отсталость, его страх перед городской культурой. Ленин писал, что «Толстой переносит его (патриархального крестьянина. — М. Ю.) психологию в свою критику, в свое учение» (Соч., т. XIV, стр. 405). Это со всей очевидностью сказалось в народных рассказах. 

80-е гг. открываются народными рассказами: «Чем люди живы?», «Ильяс», «Где любовь, там и бог», «Вражье лепко, а божье крепко», «Девчонки умнее стариков», «Зерно с куриное яйцо», «Много ли человеку земли нужно?», «Свечка», «Сказка об Иване-дураке и его двух братьях» и др. (1881—1886), статьей «Так что же нам делать?» (1882—1886) и работой над евангелием. 

В 1860, размышляя над повестью из народного быта, Т. поставил пред собой задачу: «Форма повести: смотреть с точки зрения мужика». Рассказы 80-х гг. явились решением этой задачи. Т. достиг близости к фольклору в ясной простоте композиции рассказов, в конкретности и простоте языка и превосходном знании народного быта. Т. проникся духом народных легенд и потому овладел формой этого жанра. Рассказы Т. — это проповедь всепрощения, покорности и пассивности, облеченная в образы религиозной фантастики; это — воплощение долготерпения, рабьего сознания, взращенного веками крепостного гнета. Рассказы Т. близки к тем народным легендам, в которых сказалось влияние церковной учительной литературы. Однако Т. так верно передал точку зрения патриархального крестьянина, что наряду с религиозной фантастикой есть в его народных новеллах черты, говорящие об истинном положении крестьянства, его чаяниях, его трудовой морали. Замечательна «Сказка об Иване-дураке и его двух братьях». Это — сатира на русский государственный строй и возвеличение работника-пахаря, чьим трудом все держится, утверждение его закона и морали: «у кого мозоли на руках — полезай за стол, а кто не работает — тому объедки». В 1886 Т. пишет свое первое выдающееся драматическое произведение — «Власть тьмы». По силе изображения жестокости деревенских нравов — это одно из самых реалистических произведений. Но Т. не видит и не понимает, что «власть тьмы» в деревне и религиозная мистика, долготерпение, покорность крестьян — это две стороны одного явления. 

Для того, чтобы лучше ознакомиться с положением городской трудящейся массы и городской бедноты, Т. участвовал в переписи 1882, взяв на себя самые бедные участки. Результатом работы Т. по переписи явилась статья «Так что же нам делать?» — центральная в публицистике этого периода. Главное в этой статье — то понимание связи между роскошной, беспечной жизнью богачей и потрясающей нищетой трудящихся масс, к которому пришел Толстой. 

«Так что же нам делать?» вплотную подводит к «Воскресению» (1889—1899). Символично  самое название последнего романа Т. По мысли автора, роман дает решение вопроса социального неравенства; решение это претворяет в жизнь один из «касты» «праздной, угнетающей» — в этом его «воскресение». 

Не случайно героя «Воскресения» Толстой назвал Нехлюдовым. Мы знаем Нехлюдова по «Детству, отрочеству и юности», «Утру помещика», «Люцерну». В произведениях этих Нехлюдов показан в начале жизненного пути, и с толстовской силой намечена, но не развернута, тема разлада между «благими порывами» и бессилием их осуществить. В «Воскресении» Т. показал, что стало с Нехлюдовым, когда он изменил «благим порывам», перестал думать «о боге, о праве, о богатстве, о бедности», слился с окружающими, «сдался», как говорит Т. По основным чертам социального типа герой «Воскресения» тот же, что Иртеньев, Андрей Болконский, Пьер Безухов, Левин. Это не «кающийся дворянин», как принято было говорить о нем в критике, хотя в Нехлюдове сильно чувство вины и покаяния перед народом. 

В 70-е гг. в «Анне Карениной» Т. приводит Левина к выбору: эксплоатация или защита интересов народа. В 90-е гг. в «Воскресении» Нехлюдов делает выбор: он отказывается от собственности на землю, его помещичья земля становится крестьянской. Т. показывает, как трудно дается это решение. В глубине души Нехлюдова, в тайниках подсознательного укоренились традиции барства, готовые ожить и завладеть сознанием. Т. учиняет своему герою допрос с пристрастием, показывает, как он колеблется, возвращается мыслью к прошлому, сомневается в своих силах и, преодолевая сомнения и соблазны, шаг за шагом отрываясь от барства, идет к своему  решению. Завеса, которая скрывала перед ним мерзость его жизни и тот ад, который в царской России назывался жизнью народной, поднята. Для Нехлюдова «несомненно», что нужно перестать жить господской жизнью, нужно «отдать землю крестьянам». Но неясно для него — «что выйдет из этого». Из разговора Нехлюдова с крестьянами видно, насколько неясны в его сознании очертания будущего социального устройства. Нехлюдов пропагандирует проект Генри Джорджа, доказывая тем самым, что далек он от путей достижения подлинного равенства. Нехлюдову неясны также пути и средства уничтожения господской жизни, всех старых форм и распорядков землевладения. Т. не приводит своего героя к мысли о необходимости борьбы. Т. с громадной силой показал социальные контрасты; с такой силой гнева и сострадания изобразил он ад народной жизни, царской тюрьмы и каторги, так глубоко и беспощадно обличал весь государственный и общественный строй царской России, где власть отдана в руки озверелых насильников, что кажется, эти страницы продиктованы ненавистью, вырастающей в восстание. Но Т. устами своего героя снова и снова проповедует религию,  любовь к ближним, прописывает все те же рецепты спасения человечества. Пред нами кричащие противоречия, выражающие в законченной форме противоречия всего пути писателя, его творчества в целом. Их классовая историческая основа вскрыта Лениным: «В произведениях Толстого, — писал Ленин, — выразились и сила и слабость, и мощь и ограниченность именно крестьянского массового движения» (Соч., т. XIV, стр. 401). Разъясняя особенности этого движения в период революции 1905, Ленин указывал, что крестьянские массы «слишком страдали болезнью доверчивости», «были еще слишком мирно, слишком благодушно, слишком по-крестьянски настроены», «совсем в духе Льва Николаевича Толстого». 

Т. «отразил наболевшую ненависть, созревшее стремление к лучшему, желание избавиться от прошлого, — и незрелость мечтательности, политической невоспитанности, революционной мягкотелости» (Соч., т. XII, стр. 333—334). 

«Воскресение» — новый в творчестве Т. жанр социально-политического романа. В нем — новый объект внимания писателя. «Высшее сословие», столь занимавшее воображение Т., когда он писал «Войну и мир», «Анну Каренину», отступило пред мрачными картинами жизни трудящихся масс в «Воскресении». «Высшее сословие» предстало в ином свете, дано новыми художественными приемами. В размышлениях Нехлюдова, философских отступлениях автора выступает политическая и социальная сущность вопросов, несмотря на отвлеченно-морализаторские выводы. Выводы эти бледнеют, кажутся ничтожными в сравнении с мощным реализмом образов. 

Т. так верно, даже в смысле экономических деталей, изобразил ограбленную и вырождающуюся русскую деревню, что картины «Воскресения» могут служить иллюстрацией к ленинскому анализу пореформенного сельского хозяйства России. Т. прямо сказал, что после 1861 одна форма крестьянского рабства сменилась другой. Он показал полную зависимость крестьянина от помещика, изобразив то страшное безземелье, когда ничтожные крестьянские наделы и усадьбы со всех сторон окружены помещичьими владениями так, что «курицу и ту выпустить некуда» (слова крестьян из «Плодов просвещения»). Отработки и штрафы стали хозяйственной системой помещика, непосильный труд — уделом крестьянина; тюрьма за потраву, нищета, одичание стали «долей народной». В деревенские картины «Воскресения» Толстой вложил такое знание крестьянского труда, быта, психологии, такую любовь к народу, что по одному этому роману можно назвать Т. «заступником» народным. 

Гневный сарказм писателя преследует царских сановников, господ и хозяев жизни. Т. сорвал с них маски, он разоблачил «комедию» (слово Т., повторенное Лениным) суда, роль церкви, благословлявшей насилие и грабеж.  «Срывание всех и всяческих масок» — вершина критического реализма. В допролетарской русской литературе ее достигли Салтыков-Щедрин и Толстой. Салтыков-Щедрин с самого начала — писатель-политик; ему ясна была социальная сущность и политическое значение изображаемых явлений, и каждым «намеком» видимости он пользовался для того, чтобы эту социальную сущность дать крупным планом. Толстой поистине «выстрадал» свое понимание социального, а не только психологического и морального содержания явлений, описанных в «Воскресении». Он выработал своеобразный, исключительно сильный в смысле художественного эффекта, прием срывания масок: он рисует маску, покров, сотканный из «поверхностнейшей внешней видимости», и показывает, что за ним таится. «Тот покров прелести, который был прежде на всем этом, — пишет Т., — был теперь для Нехлюдова не то что снят, но он видел, что было под покровом. Глядя на Mariette, он любовался ею, но знал, что она лгунья, которая живет с мужем, делающим свою карьеру слезами и жизнью сотен и сотен людей, и ей это совершенно все равно». Противоречие между внешностью и подлинным содержанием действительности, явлением и сущностью выступает в разительной форме — маска сорвана. Выражением этой замечательной особенности творческого метода Т. явился рассказ «После бала» (1903). Т. рисует привлекательную картинку бала, аналогичную описаниям балов в «Двух гусарах», «Войне и мире». Старый полковник танцует со своей красивой, милой дочерью. А после бала полковник гоняет сквозь строй солдата за побег, и Т. рисует страшную картину избиения, царской «зеленой улицы». Так Т. срывает маску внешней привлекательности, изящества, благовоспитанности. 

В одном из лучших своих последних художественных произведений — «Хаджи Мурате» (1896—1904) — Т. сочетал остроту социальной характеристики Николая Палкина, его сановной челяди с рисовкой подлинно народных характеров, с изображением борьбы горцев Кавказа за национальное освобождение. 

Т. вошел в литературу в то время, когда буржуазная Россия сменяла Россию крепостническую и буржуазно-демократический период революционного движения пришел на смену дворянскому. Идеологической формой этого развития была победа и расцвет реализма, представленного именами Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Гончарова, Островского, Достоевского, всей плеядой писателей-демократов, всем народническим направлением. В этом ряду — имя Т. Он входит в первый круг «Современника», пишет одновременно с Салтыковым-Щедриным, но и одновременно с Чеховым, и закат его более чем полувековой деятельности совпадает с расцветом творчества основоположника пролетарской литературы — М. Горького. В литературе XIX в. Т. не только величайший представитель ее основного направления — реализма, но писатель, который подводит итог вековому развитию. 

Критическая мысль Т. была направлена на самопознание в том смысле, что он трезвыми  глазами смотрел на тех представителей господствующего класса, которые возвышались над барской средой, искали путей переделки действительности. Вслед за Пушкиным и Лермонтовым Толстой с новой силой, драматизмом и философской глубиной поставил вопрос о судьбах, правах и обязанностях личности; на протяжении всей своей деятельности Т. разрабатывал проблему личности и общества. Т. — великий гуманист. История его творчества — это история побед и поражений допролетарского гуманизма. Победы писателя — в самопознании, в том, он что показал, как жизнь отнимает одну за другой сферы деятельности у человека, не соединившего свои усилия с борьбой масс, как жизнь разбивает иллюзии и надежды будто бы «независимой» личности. Поражения Т. — в мистике, в религии, в упорном сведении общественных вопросов к личной нравственности, в отрицании общей политической деятельности. Победы искупают поражения. Никто до Т. не показал так полно, глубоко, всесторонне, с такой неумолимой убедительностью бесплодность усилий одинокой личности и, следовательно, крушение индивидуализма. От юного Иртеньева до «живого трупа» — Протасова развивается, неуклонно нарастая, захватывая все новые и новые стороны жизни, трагедия допролетарского гуманизма. 

Критическая мысль Т. была направлена на современную ему социальную действительность, на то «укладывание» капитализма в самодержавно-полицейской стране, которое несло с собою «все бедствия „эпохи первоначального накопления“», обостренные во сто крат перенесением на русскую почву самоновейших приемов грабежа, выработанных «господином Купоном». Исторически-конкретное содержание толстовского реализма определяется словами Ленина: «...каждое положение в критике Толстого есть пощечина буржуазному либерализму...» Т.-реалист смыкается, несмотря на все различия, с Некрасовым, Салтыковым-Щедриным и с первых же шагов творчества идет далеко вперед по сравнению с Тургеневым. 

У Лермонтова Толстой наследует мастерство психологического анализа, разрабатывает его и возвышает до изображения «диалектики души». 

У Пушкина Толстой наследует искусство разностороннего изображения человека, противоречивого единства его характера, разрабатывает его и доводит до высокого совершенства, показывая субъективную, внутреннюю «диалектику души», и объективную диалектику развития личности и социальной действительности. 

Т. шел в том направлении реализма, которое создалось под мощным воздействием Гоголя. Т. наследовал у Гоголя его внимание к деталям явлений. Т. достиг философских и художественных вершин, когда показал противоречие явления и сущности, внутреннего содержания и «внешней и поверхностнейшей видимости». 

После Т. подлинно великое художественное творчество возможно было лишь на пути критического освоения всех его достижений.  Творческое освоение вершин литературного наследства — одно из условий развития пролетарской литературы, литературы социалистического реализма. Не случайно перу М. Горького, основоположника пролетарской литературы, принадлежит блестящая характеристика универсальности гения Т., глубокое определение толстовского творчества как «итога всего пережитого русским обществом за весь XIX век». 

«Толстой глубоко национален, он с изумительною полнотой воплощает в своей душе все особенности сложной русской психики: в нем есть буйное озорство Васьки Буслаева и кроткая вдумчивость Нестора летописца, в нем горит фанатизм Аввакума, он скептик, как Чаадаев, поэт не менее, чем Пушкин, и умен, как Герцен — Толстой это целый мир». 

«...шаг вперед в художественном развитии всего человечества» — как сказал о нем Ленин. 

Список литературы 

I. Издания сочинений, переписки и дневников: Детство и отрочество, СПБ, 1856

 Военные рассказы, СПБ, 1856

 Сочинения, чч. I—II, изд. Ф. Стелловского, СПБ, 1864

 Сочинения, 3 изд., тт. I—VIII, М., 1873

 то же, 4 изд., тт. I—XI, М., 1880

 то же, 5 изд., тт. I—XII, М., 1886

 то же, 6 изд., тт. I—XII, М., 1886—1887, то же, 7 изд., тт. I—XII, М., 1887

 то же, 8 изд., тт. I—XIII, М., 1889—1891

 то же, 9 изд., тт. I—XIV, М., 1893—1898

 то же, 10 изд., тт. I—XIV, М., 1897

 то же, 11 изд., тт. I—XIV, М., 1903

 то же, 12 изд., тт. I—XX, М., 1911

 Посмертные художеств. произвед., тт. I—III, М., 1911—1912

 Полн. собр. соч., под ред. и с прим. П. И. Бирюкова, тт. I—XXIV, изд. И. Д. Сытина, М., 1913

 Полн. собр. художеств. произв., ред. К. Халабаева и Б. Эйхенбаума, тт. I—XV, Гос. изд., М. — Л., 1928—1930

 Полн. собр. худож. произв., кн. 1—24, Гос. изд., М. — Л., 1928 (прилож. к журн. «Огонек» за 1928)

 Полн. собр. соч. (Юбилейное издание, под общей ред. В. Г. Черткова), Гос. изд. и ГИХЛ, М. — Л., 1928—1937 (издание продолжается

 вышли тт.: 1—12, 17—19, 25—27, 32, 33, 36, 38, 43, 44, 46, 47, 54, 55, 58, 59, 63, 72, 85, 86)

 Неизданные тексты, ред. и коммент. Н. К. Гудзия и Н. Н. Гусева, изд. «Academia», М., 1933

 Письма Л. Н. Толстого, собран. и редактиров. П. А. Сергеенко, тт. I—II, изд. «Книга», М., 1910—1911

 Толстовский музей, т. I — Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой (1857—1903), т. II — Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым (1870—1894), с предислов. и примеч. Б. Л. Модзалевского, СПБ, 1911—1914

 Новый сборник писем Л. Н. Толстого, собрал П. А. Сергеенко, под ред. А. Е. Грузинского, изд. «Окто», М., 1912

 Письма гр. Л. Н. Толстого к жене (1862—1910), М., 1913

 то же, 2 изд., испр. и доп., М., 1915

 Дневник Л. Н. Толстого, т. I (1895—1899), под ред. В. Г. Черткова, М., 1916

 Дневник молодости Л. Н. Толстого, т. I (1847—1852), под ред. В. Г. Черткова, М., 1917

 Письма Толстого и к Толстому (Юбил. сборн.), Гос. изд., М. — Л., 1928

 Толстой и Тургенев, Переписка, ред. А. Е. Грузинского и М. А. Цявловского, изд. М. и С. Сабашниковых, М., 1928

 Л. Н. Толстой и Н. Н. Ге, Переписка, изд. «Academia», М. — Л., 1930

 Лев Толстой и В. В. Стасов, Переписка (1878—1906), изд. «Прибой», Л., 1929

 Толстой Л. Н., Дневники и записные книжки 1910 г., ред. Н. С. Родионова, ГИХЛ, М., 1935

 Толстая С. А., Письма к Л. Н. Толстому (1862—1910), изд. «Academia», М. — Л., 1936. 

II. Биография и мемуарная литература: Löwenfeld, Leo Tolstoi, sein Leben, seine Weltanschauung, B., 1892 (рус. пер.: Левенфельд Р., Граф Л. Н. Толстой, его жизнь, произведения и миросозерцание, 2 изд., М., 1904)

 Соловьев Е., Л. Н. Толстой, его жизнь и литературная деятельность, 3 изд., СПБ, 1902 (в серии: Жизнь замечательных людей. Биограф. б-ка Ф. Павленкова)

 Бирюков П. И., Лев Николаевич Толстой (Биография), тт. I—II, изд. «Посредник», М., 1906—1908

 то же, под назв.: Биография Л. Н. Толстого, 3 изд., тт. I—IV, Гос. изд., М. — П., 1922—1923

 Сергеенко П. А., Толстой и его современники (Очерки), изд. В. М. Саблина, М., 1911

 О Толстом (Воспоминания и характеристики представителей различных наций), под ред. П. А. Сергеенко, 3 изд., тт. I—II, изд. В. М. Саблина, М., 1911

 Толстой Илья, Мои воспоминания, М., 1914

 то же, 2 изд., значит. доп., изд. «Мир», М., 1933

 Воспоминания о Л. Н. Толстом ученика Яснополянской школы В. С. Морозова, под ред. и с прим. А. Сергеенко,  изд. «Посредник», М., 1917

 Булгаков В. Ф., Лев Толстой в последний год его жизни (Дневник секретаря Л. Н. Толстого), 3 изд., «Задруга», М., 1920

 Его же, Трагедия Л. Толстого (Дневник секретаря Л. Н. Толстого), изд. «Прибой», Л., 1928

 Гольденвейзер А. Б., Вблизи Толстого (Записи за пятнадцать лет), тт. I—II, изд. «Кооп. изд-во» и изд. «Голос Толстого», М., 1922—1923

 Чертков В. Г., Уход Толстого, изд. «Кооп. изд-во» и изд. «Голос Толстого», М., 1922

 то же, изд. Ладыжникова, Берлин, 1922

 Горький М., Собр. соч., т. XXII, ГИХЛ, М. — Л., 1933 (Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом)

 Его же, Собр. соч., т. XXII, ГИХЛ, М. — Л., 1933 (статья «О С. А. Толстой»)

 Сухотина-Толстая Т. Л., Друзья и гости Ясной Поляны, изд. «Колос», М., 1923

 Толстой Л. Л., Правда о моем отце, изд. «Книжный угол», Л., 1924

 Кузминская Т. А., Моя жизнь дома и в Ясной Поляне, ч. 1—3, изд. М. и С. Сабашниковых, М., 1925—1926

 Гусев Н. Н., Жизнь Л. Н. Толстого. Молодой Толстой (1828—1862), изд. Толстовского музея, М., 1927

 Его же, Жизнь Л. Н. Толстого. Л. Н. Толстой в расцвете художественного гения (1862—1877), изд. Толстовского музея, М., без года

 Апостолов Н. Н., Лев Толстой и его спутники, изд. Комиссии по ознаменованию столетия со дня рождения Л. Н. Толстого, М., 1928

 Его же, Живой Толстой (Жизнь Л. Н. Толстого в воспоминаниях и переписке), изд. Толстовского музея, М., 1928

 Гусев Н. Н., Два года с Л. Н. Толстым (Воспоминания и дневник бывшего секретаря Л. Н. Толстого), 2 изд., значит. испр. и доп., изд. Толстовского музея, М., 1928

 Бонч-Бруевич Вера, В голодный год с Львом Толстым, Гос. изд., М. — Л., 1928

 Дневники С. А. Толстой, тт. I—IV, изд. М. и С. Сабашниковых и «Советский писатель», М., 1928—1936

 Гусев Н. Н., Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, изд. «Academia», М. — Л., 1936. 

Изучение творчества Т.: Ленин В. И., Сочинения, 3 изд., т. XII (статья «Лев Толстой, как зеркало русской революции»)

 Его же, Соч., 3 изд., т. XIV, 1930 (статьи: «Л. Н. Толстой», «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение», «Толстой и пролетарская борьба»)

 Его же, Соч., 3 изд., т. XV, М. — Л., 1930 (статьи: «Герои» «оговорочки» и «Л. Н. Толстой и его эпоха»)

 Зелинский В., Русская критическая литература о произведениях Л. Н. Толстого (Хронологический сборник критико-библиогр. статей), ч. I—VIII, М., 1888—1902

 то же, ч. I, 4 изд., М., 1911

 ч. II, 4 изд., М., 1914

 ч. III, 2 изд., М., 1901

 ч. IV, 2 изд., М., 1902

 ч. V, 3 изд., М., 1911

 ч. VI, 3 изд., М., 1915

 ч. VII, 2 изд., М., 1906

 ч. VIII, 2 изд., М., 1912

 Дружинин А. В., Собр. соч., т. VII, СПБ, 1865

 (Чернышевский Н. Г.), «Детство и отрочество», соч. графа Л. Н. Толстого, СПБ, 1856, «Военные рассказы» графа Л. Н. Толстого, СПБ, 1856, Полн. собр. соч., т. II, СПБ, 1906

 (Его же), Заметки о журналах, Полн. собр. соч., т. III, СПБ, 1906

 (Его же), «Ясная Поляна», Школа, Журнал педагогич., издаваем. гр. Л. Н. Толстым, Полн. собр. соч., т. IX, СПБ, 1906

 Григорьев Ап., Собр. соч., под ред. В. Ф. Саводника, вып. 12, М., 1916 («Ранние произведения графа Л. Н. Толстого»)

 Писарев Д. И., Избранные сочин., т. I, ГИХЛ, М., 1934 («Промахи незрелой мысли»)

 Его же, Избр. соч., т. II, ГИХЛ, М., 1934 (Старое барство, «Война и мир», Соч. графа Л. Н. Толстого...)

 Шелгунов Н. В., Избр. литературно-критические статьи, изд. «Земля и фабрика», М. — Л., 1928 («Философия застоя»)

 Никитин П. (П. Н. Ткачев), Салонное художество, «Дело», 1878, №№ 2 и 4

 Громека М. С., Последние произведения графа Л. Н. Толстого, «Русская мысль», 1883, №№ 2—4

 то же, отд. изд., М., 1884

 то же, под загл.: «О Л. Н. Толстом (Критический этюд по поводу романа «Анна Каренина»), 6 изд., изд. «Посредник», М., 1914

 Страхов Н., Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом (1862—1885), СПБ, 1885

 то же, 5 изд., Киев, 1908

 Леонтьев К. Н., О романах гр. Л. Н. Толстого. Анализ, стиль и веяние. (Критич. этюд), М., 1911

 Михайловский Н., Критические опыты. I. Граф Л. Н. Толстой, СПБ, 1887

 Скабичевский А. М., Граф Л. Н. Толстой как художник и мыслитель (Критич. очерки и заметки), СПБ, 1887

 Дистерло Р. А., Граф Л. Н. Толстой как художник и моралист (Критич. очерк), СПБ, 1887

 Вогюэ и Геннекен, Граф Л. Н. Толстой (Критич. статьи), М., 1892 (перев. с франц.)

 Овсянико-Куликовский Д. Н., Л. Н. Толстой как художник, вып. I, СПБ, 1899

 то же, 2 изд., испр. и доп., изд. «Орион», СПБ, 1905

 Его же, Лев Толстой (Очерк его художественной деятельности и оценка его религиозных и моральных идей), СПБ, 1911

 Андреевич (Е. Соловьев), Л. Н. Толстой, 1905

  СПБ, Вересаев В. В., Живая жизнь, ч. I. О Достоевском и Льве Толстом, изд. «Недра», М., 1928

 Роллан Р., Собр. соч., т. XIV, изд. «Время», Л., 1933

 Его же, Предшественники, Гиз, Л., 1924 (глава «Толстой свободный мыслитель»)

 Эйхенбаум Б., Молодой Толстой, изд. З. И. Гржебина, П. — Берлин, 1922

 Его же, Литература (Теория, критика, полемика), изд. «Прибой», Л., 1927 (статья «Лев Толстой»)

 Его же, Лев Толстой, кн. I (50-ые годы), изд. «Прибой», Л., 1928

 то же, кн. II (60-ые годы), ГИХЛ, Л. — М., 1931

 Его же, Пушкин и Толстой, «Лит. современник», 1937, № 1

 Луначарский А. В., Толстой и Маркс, изд. «Academia», Л., 1924

 то же, в кн.: Луначарский А. В., Классики русской литературы, Гослитиздат, М., 1937

 Его же, Предисл. к кн.: Толстой Л. Н., Полн. сбор. худож. произв., т. I, Гиз, М. — Л., 1928 (прилож. к журн. «Огонек» за 1928)

 Его же, О Толстом, Гос. изд., М. — Л., 1928

 Плеханов Г. В., Сочинения, т. XXIV, Гос. изд., М. — Л., 1927 (статьи «Отсюда и досюда», «Смешение представлений (Учение Л. Н. Толстого), «Карл Маркс и Лев Толстой», «Еще о Толстом», «Толстой и природа»)

 Розанов М. Н., Руссо и Толстой, изд. Акад. наук СССР, Л., 1928 (оттиск из Отчета о деятельности Академии наук СССР за 1927)

 Апостолов Н. Н., Лев Толстой над страницами истории (Историко-литературные наблюдения), изд. Комиссии по ознаменованию столетия со дня рождения Л. Н. Толстого, М., 1928

 Шкловский Виктор, Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир», изд. «Федерация», М., (1928)

 Ярославский Е., О Л. Н. Толстом и «толстовцах», изд. акц. о-ва «Безбожник», 1928

 Скафтымов А., Диалектика в рисунке Л. Толстого, в сб.: Литературные беседы, Саратов, 1929

 Его же, О психологизме в творчестве Стендаля и Л. Толстого, в сб.: Литературные беседы, вып. II, Саратов, 1930

 Мышковская Л., Работа Толстого над произведением (Создание «Хаджи-Мурата»), изд. «Федерация», М., 1931

 Меринг Фр., Литературно-критические статьи, т. II, изд. «Academia», М. — Л., 1934 (статьи: «Власть тьмы» и «Лев Толстой»)

 Брейтбург С., Лев Толстой за чтением «Капитала» Маркса (По неиздан. матер.), в сб.: «Звенья», V, изд. «Academia», М. — Л., 1935

 Гудзий Н. К., Как работал Л. Толстой, изд. «Советский писатель», М., 1936. 

Сборники статей и материалов о Толстом: Международный толстовский альманах, состав. П. Сергеенко, изд. «Книга», М., 1909

 «Война и мир» (Сб. под ред. В. П. Обниского и Т. И. Полнера), изд. «Задруга», М., 1912

 Толстовский ежегодник 1911—1913, вып. 1—3, М., 1911—1914

 Толстой (Памятники творчества и жизни), вып. 1—4, П. — М., 1917—1923

 Толстой и о Толстом (Новые материалы), сб. 1—4, М., 1924—1928

 Толстой (1850—1860). Материалы, статьи, под ред. В. И. Срезневского, изд. Акад. наук СССР, Л., 1927

 Сборник гос. Толстовского музея, под ред. Вл. Бонч-Бруевича, гос. изд. «Худож. литература», М., 1937. 

III. Библиографические указатели, каталоги рукописей: Битовт Ю., Граф Л. Толстой в литературе и искусстве (Подробн. библиограф. указатель русск. и иностран. литературы о гр. Л. Н. Толстом), М., 1903

 Драганов П. Д., Граф Л. Н. Толстой как писатель всемирный и распространение его произведений в России и за границей, СПБ, 1903

 Боднарский Б., Библиография произведений Л. Н. Толстого, вышедших в России с 7 нояб. 1910 г.

 Спиридонов В. С., Л. Н. Толстой (Био-библиография), т. I, 1845—1870, изд. «Academia», М. — Л., 1933

 Л. Н. Толстой, Рукописи, переписка и документы, ред. Н. Н. Гусева, изд. Жур.-газ. объедин., М., 1937 (в серии: «Бюллетени государственного литературного музея», № 2)

 Буслаев Ф. В., Рукописи Л. Н. Толстого (Каталог), под ред. И. К. Луппола, ч. I — Произведения, ч. II — Письма, Гос. соц. эк. изд., М., 1937.