Процессы глобализации в экономике

Процессы глобализации в экономике



Введение



Эта работа посвящена процессам включения и исключения в ходе глобализации. Ключевой теорией для меня является теория цивилизации Норберта Элиаса. Согласно его представлению, цивилизационный процесс характеризуется переходом от внешнего давления к самопринуждению, а также к морали, праву и обеспечивающим внутренний порядок институтам. Национальное государство получает монополию на насилие благодаря отказу индивида от насилия. В период модерна оно устанавливает важную границу между внутренней и внешней моралью.

Теперь социологи уже обсуждают переход от современного к постсовременному обществу, и некоторые из них видят в нем переход к мировому обществу. Основной для меня вопрос звучит так: что произойдет в ходе глобализации с национальным государством, с его монополией на насилие, с внутренним и внешним насилием?

В первой части работы я хотел бы обсудить глобализацию как совокупность процессов. Я покажу, что благодаря глобализации национальная идентичность и внутренняя мораль теряют свое значение. Наряду с гомогенизацией последствиями глобализации являются также локализация и фрагментация. Эти три процесса подрывают монополию государства на насилие.

Во второй части работы я приведу доказательства того, что переход монополии на власть от национального государства к международным организациям маловероятен. Пессимистическим следствием утраты легитимности господства национального государства без соответствующего переноса легитимности на наднациональный уровень является возможное усиление внутри- и внегосударственного насилия. Оптимистический вариант состоит в том, что в процессе формирования сети коммуникаций восстанавливается прежнее основание нарушенных, регламентированных государством социальных отношений. Персонифицированные системы связей в качестве “моральных экономик” структурируют, таким образом, социальный и хозяйственный мир.



1. Процессы глобализации и политические арены

По мнению Маргарет Арчер, глобализация - это процесс, который приводит к охватывающему весь мир связыванию структур, культур и институтов. Для нее глобализация означает, что на сегодняшний день общества не являются больше первичными единицами анализа. Олброу доказывает, что общества следует рассматривать лишь как систему в окружении других систем и, таким образом, как субсистему мирового сообщества.

В области экономических наук глобализация связывается, прежде всего, с идеей свободного мирового рынка, глобальной массовой культурой и мировым информационным сообществом. Интернациональные предприятия действуют на глобальном товарном и финансовом рынке на основе высоких информационных технологий, а труд конкурирует на глобальном рынке труда. Неоклассическая модель закрытой рыночной экономики здесь транснационализируется. Теория международных отношений Розентау прогнозирует развитие в направлении к “одному миру”. Национальные государства, по Мейеру, представляют собой лишь подсистемы общей мировой политики. В соответствии с этим они все больше делегируют свой суверенитет в пользу объединения в наднациональные организации 5.

Теория мировой системы Уоллерстайна тоже исходит из концепции мировой капиталистической экономики, которая в Новое время распространилась по всей планете. Однако ее интеграция произошла благодаря торговым и производственным взаимосвязям, причем национальные государства были до некоторой степени насильственно организованы в основанную на эксплуатации трехполюсную структуру: центр - полупериферия - периферия. Правда, Уоллерстайн видит в будущем социалистическое мировое правительство, так как международный капитализм из-за своих собственных противоречий обречен, в конечном счете, на поражение.

Действительно ли национальное государство является уходящей моделью современности, как это описывают выше приведенные теории? Рассмотрим дискуссию об изменении значения национального государства в ходе глобализации несколько подробнее: нация является центральным понятием, обозначающим включение человека в политическую систему, которая благодаря дифференциации (включения “подобных” и, соответственно, исключения “других”) создает когерентность (взаимозависимость). Андерсон говорит о национальном государстве как о “воображаемом сообществе”. Он указывает на его моральный фундамент, национальную идентичность: имплицитное предположение братского объединения одинаковых индивидов находится по ту сторону фактических различий и классовых отношений - создание горизонтальной солидарности и доверия, а также публичные усилия ради благосостояния (well-being) “матери-нации”. Национальное государство далее отождествляется Вальцером с хорошим управлением (“good governance”), справедливым господством, в отличие от деспотического государства.

Только этот моральный фундамент может объяснить силу и долгую жизнь концепции национального государства и временами готовность к жертвам ради “отечества”. Бэмье также подтверждает, что эта сила основывается на превосходящей организационной способности государства 1. До сегодняшнего дня система суверенных национальных государств успешно противостояла таким конкурирующим транснациональным концепциям, как панисламизм, таким международным организациям, как ООН, мировой банк или международный валютный фонд, и идеям мирового общества. Именно международные организации благодаря принципу взаимного признания придают своим членам международную и национальную легитимность в лице международных представителей национальных государств. Национальное государство поэтому имело зачастую более важное международное, нежели национальное значение. В контексте миграции существует соответствие патриотизма и “дальнего” национализма 2. По мнению Робертсона, идея национального государства не утратила своего значения, а напротив, была глобализирована.

Многие авторы писали о возникновении европейского национального государства в новейшее время и о его моральных корнях во французской революции. Тесная нормативная связь между понятиями нации и благополучия (well-being) переросла в итоге в современное государство благоденствия, в котором существующая в рамках общины (семьи, соседства, деревни и т.д.) система ответственности и безопасности была перенесена на общество, т.е. на государственные институты. Наряду с увеличением свободы индивида, которое признают многие ученые социальных наук, при моральном обосновании государства благоденствия возникает одна дилемма: эти процессы перекладывания ответственности на государство ослабляют горизонтальную солидарность, национальное мы-чувство. Действия в солидарном сообществе современного государства и, соответственно, сверхпредпочтение “генерализованной взаимности”, согласно Салинсу, противостоят индивидуальным предпочтениям краткосрочной максимизации успеха и во многих случаях ведут к иждивенческим настроениям, которые установлены теорией рационального выбора. Современное государство благоденствия теряет свой фундамент: национальную идентичность. Закат великих идеологий в ходе коллапса централизованных экономик способствует этому процессу.

Кроме того, во многих странах национальная идентичность ставится под сомнение по другой причине: возникшие в постколониальный период национальные государства в противоположность национальным государствам старого мира, особенно в странах с глубокими традициями гражданского общества, таких, как Франция или Англия, характеризуются постепенным распадом национальной и этнической идентичностей. Государственные границы являются скорее политическими, чем этническими границами, а национальные идентичности, как и этничности, по мнению Барта, - это конструкции, которые могут конкурировать друг с другом. Процессы этничности - это признак особенно слабых национальных государств (я вслед за Вебером называю слабыми те государства, которые не имеют монополии на власть) 3. В ряде стран третьего мира и бывших социалистических странах Восточной Европы национальная идентичность очень слаба и уязвима, и сильный националистический символизм (военные парады, празднование дат освобождения и т. д.) не может скрыть эту слабость. Этнические процессы могут привести к распаду национальных государств на более мелкие единицы, что и имело место в Югославии и бывшем Советском Союзе. 

Экономическая практика показывает, что максиме охватывающей весь мир свободной торговли и трехполюсной структуре (центр - полупериферия - периферия) противостоит другое направление развития экономики: образование различных супранациональных пространств. Здесь буржуазные подходы видят повышение эффективности и международной конкурентоспособности, в то время как неомарксистский подход усматривает в южной и восточной региональной кооперациях и автаркичном развитии возможность образования противоположного центра власти по отношению к старым индустриальным странам. С позиции национальной экономической политики экономические пространства предполагают устранение торговых барьеров, обусловленных существованием границ национальных государств (например, общая таможенная, валютная, экологическая политика, а также политика рынка труда и др.) и, как гласит теория международных отношений, перенос определенных полномочий и прав национального государства с уровня государства на уровень международных организаций. Последние стремятся к унификации ряда национальных законов, прав и обязанностей. Цель этих попыток состоит в создании определенных интернациональных пространств с общей политикой в экономической и общественной сферах. 

Идея таких международных пространств не нова, и в послевоенной истории было много экономических объединений: ЕЭС, Европейская ассоциация свободной торговли, Ассоциация государств Юго-Восточной Азии, Организация африканского единства, СЭВ или СНГ (они зачастую представляли собой надуманные организации, но обозначали себя как сообщества). Некоторые из них выжили, некоторые исчезли с распадом социалистических экономик, а некоторые были поглощены другими организациями. Перспективой таких экономических и политических объединений является возникновение “супер-рынка” в каком-либо определенном регионе мира. Основная сложность при создании и дальнейшем расширении таких пространств состоит в том, что политика глобализации требует от национального государства координации определенных, прежде независимых решений с другими национальными государствами и подчинения интересам сообщества государств.

С социологической точки зрения политика новых транснациональных пространств направлена на открытие и поддержку новых транснациональных идентичностей в рамках соответствующих экономических пространств с помощью одинаковых прав и обязанностей, одинаковых личных документов, флагов и гимнов, единой валюты и т.д. В ходе этого процесса образования транснациональной идентичности наряду с братьями и сестрами данной общины граждан и “чужими” возникает промежуточная категория: “сосед”, бывший чужой. Соседи получают привилегированные условия в многочисленных экономических и политических областях, в то время как чужие из-за новых правил оформления визы и местожительства, права убежища и т.д. остаются “за бортом”.

“Прибывающие сегодня и остающиеся завтра чужие” рассматривались в эпоху предмодерна как подозрительные и потенциально враждебные. В эпоху модерна, как утверждают многие представители социальных наук, в результате пространственных и временных перемен изменилось восприятие чужих: чужого воспринимали поверхностно, вежливо игнорировали. Однако эта характеристика кажется мне слишком одномерной. Охватившие весь мир погромы меньшинств в новейшее и постмодернистское время говорят сами за себя. Вслед за Фуко я приведу доказательства того, что каждая нация и каждое экономико-политическое пространство нуждаются не только в символах общности, но и в правилах исключения, так как именно инаковость сообщает отличие и особенность собственной культуре. Поэтому эти пространства возникают внутри определенных культурно-региональных границ (христианско-европейских, азиатских, панисламистских и т.д.).

Одновременно восприятие все больше обращено на внутреннее пространство, тогда как внешнее пространство постепенно исчезает из сознания людей, находящихся в этих границах. Представители социологии развития обсуждают проблему “конца третьего мира”. При этом они ссылаются не только на утрату великих теорий развития семидесятых годов, но и на усиливающееся вытеснение третьего мира из трансферных финансовых потоков, ограничение доступа его во внутренние пространства системы, лишение его сознания участника и выдавливание из периферии за пределы системы в состояние иррелевантности. Также в этнологии, науке столкновения с “чужим”, с развитием европейской этнологии (Volkskunde) все больше увеличивается значение понятия “сосед”.

Такие региональные экономические и политические пространства противостоят возникновению исторически складывающегося мирового общества и, наряду с сообществами государств и субнациональными этническими процессами, порождают дальнейшую партикуляризацию. С точки зрения политэкономии она может привести к следующим перспективам: 

К усиливающемуся соперничеству между международными блоками, которое приведет к возникновению новых границ (например, защитных таможен или котировок). В настоящее время мы можем наблюдать растущий меркантилизм на транснациональном уровне. Торговая статистика показывает, что торговые потоки в Европе и США находятся в основном в рамках данного экономического пространства и в меньшей степени - за его границами 4 , в то время как развивающиеся страны в своем импорте и экспорте ориентируются, как и прежде, на индустриальные страны. Однако именно через поддержку региональной кооперации предпринимаются попытки изменения зависимой экономической структуры развивающихся стран. 

Следующая возможная перспектива - это растущее напряжение внутри экономических блоков из-за расхождения интересов, напора власти, неравномерного распределения благополучия и экономической мощи, политических или культурных различий и норм 5.

 Третья возможная перспектива - это изменение системы мировой гегемонии как результат возникновения регионализированных политических и экономических пространств, упадок старого центра мировой экономики и возникновение нового центра в азиатско-тихоокеанском регионе. Неолиберальные экономисты подогревают эти настроения, доказывая, что старым индустриальным странам развитие дорого стоило, тогда как хищение и покупка технологий в ходе глобализации позволили новым индустриальным странам (NICs) наладить связь c Западом и, благодаря низким затратам на производство и развитие, даже обогнать его.

Подводя итоги дискуссии о значении национального государства в ходе глобализации экономики, культуры и политики, я, соглашаясь с Гидденсом, хотел бы констатировать: некоторые аспекты национального государства благодаря своей связи с международной системой государств сохраняют свое значение и приводят к усилению националистических настроений. Другие аспекты национального государства и его идентичности теряют свою силу в результате субнациональных (этнических) процессов, супранациональных процессов (поощрение и возникновение транснациональных экономических и политических пространств) и системных процессов в государстве благоденствия. Национальное государство базируется на нравственной основе (идентичности национального государства), которая разрушается изнутри в результате осознания отличия, исчезновения горизонтальной солидарности и перепроверки легитимности господства, что извне сопровождается возникновением супранациональных идентичностей и жизненных стилей, а также международных институтов. 

Норберт Элиас описывает общественный цивилизационный процесс как уменьшение индивидуальной власти и внешнего контроля (принуждения) посредством создания монополии на насилие и самоконтроля. С объединением в большие пространственные образования возникают новые институты и воцаряется внутренний мир. В то время как во внутреннем пространстве насилие влечет негативные санкции, вовне оно возможно и зачастую даже возрастает в интересах национального государства.

Интерпретация Элиаса завершается на уровне национального государства. Описанное мной уменьшение в ходе глобализации значения национального государства как комбинированного территориального, политического, социального, экономического и военного единства, в его тесной связи с монополией на насилие и внутренней моралью ставит вопрос о том, что при этом изменении происходит с монополией на насилие и с моралью. Есть ли какие-то указания на возникновение глобальной этики добродетели, согласно которой все люди братья и сестры? Настолько ли мы цивилизованы (или нравственно регламентированы), чтобы отказаться от насилия по отношению к чужим, к потенциальным врагам? Или мы такие варвары, что недавно спроектированные и возникающие транснациональные границы маркируют новые границы между внутренней и внешней моралью?

Чтобы устранить проблемы в отношении семантики понятия “мораль”, я хотел бы обозначить мораль функционально как интернализированный принцип управления, который подвергает эгоистическое действие определенным ограничениям в пользу общественной жизни 6. Однако по мнению Хомана, конвенциональные формы морали, которые базируются на вере, авторитете и страхе наказания (в посюстороннем или потустороннем мире), сменились формами постконвенциональной морали, основанными на интерсубъективно разделяемом “убеждении в действенности норм” или на ожидании, что нормы в любой момент будут обоснованно узаконены. Таким образом, кантова этика добродетели заменена этикой благоразумия, которая основывается на рефлексии, дискурсе и понимании, а не на коллективных непроверенных указаниях к действию. 

Новые подходы экономической социологии доказывают, что ни нормативно узаконенная свободная игра рынка a la Hayek, ни государственное вмешательство не представляют собой общественного принципа управления, достаточного для функционирования какого-либо общества, но важна лишь постконвенциональная мораль как указание к индивидуальному и коллективному действию. 



2. Глобализация, постмодерн и мораль



Если только, как утверждалось вначале, процессы глобализации уничтожают национальную идентичность в национальном государстве, его внутреннюю мораль и, следовательно, монополию на насилие, передо мной встает вопрос, какие последствия будут иметь эти тенденции развития. Я хочу предложить три возможных сценария. 

Первый сценарий предполагает перенос контроля с уровня национального государства на уровень международных организаций и союзов. Однако я уже отмечал, что этот сценарий маловероятен, так как для дееспособности международных и транснациональных организаций необходим консенсус его национальных представителей. Из-за конфликта интересов большинство далеко идущих планов вязнет в минимальных компромиссах или в сохранении статус-кво. 

Второй сценарий заключается в том, что подрыв государственной монополии на насилие повышает опасность войны - войны не столько между национальными государствами, сколько внутри национальных государств. Вместо “цивилизованных” мировых войн насилие может принять форму “варварских” гражданских войн. Последние десятилетия богаты такими примерами, даже в “цивилизованной” Европе 7. Другая линия потенциальных конфликтов - это, конечно, новые внешние границы региональных пространств. Именно здесь возникает потенциал торговых войн между экономическими блоками. Примером этого является экономико-политическое противостояние между США и Японией, другой пример - намерения ЕС создать таможни против неэкологичной дешевой продукции, поступающей из развивающихся стран. Безусловно, существование ЕС - это также вызов для США. Эти регионы имеют разную экономическую структуру и их интересы расходятся (экономическое пространство ЕС, в отличие от экономического пространства США, сильно зависит от экспорта), что может привести к политике протекционизма со стороны США и торговой войне. 

Возможность восстания третьего мира против индустриальных стран стала темой научно-фантастического фильма “Великий поход”. Этот фильм начинается с эпизодов миграции из-за голода и безработицы из Африки в Южную Европу, а заканчивается сценами погромов мигрантов европейскими вооруженными силами с целью защитить границы и благополучие от приезжих. Вариацией на эту тему стала высказанная Хантингтоном гипотеза “столкновения культур” (“clash of civilisations”). В то время как в период холодной войны - таков его аргумент - граница между внутренней и внешней моралью и грань отказа от насилия пролегала вдоль рубежей, разделяющих идеологические блоки (на Западе она нашла выражение в лозунге “Свобода против коммунизма”, а на Востоке - “Коммунитаризм против деградации”) и предполагала войну за эти ценности, то сейчас этой поляризации нет. Правда, Хантингтон признает еще одну опасность: ислам, имеющий возможность объединения с конфуцианством против христианской культуры. Хантингтон доказывает, что культуры образуют самый высокий уровень общей идентичности. В различии культур, в растущем осознании этого различия, в религиозном фундаментализме, индигенизации элиты (обращении к собственной культуре вместо ориентации на запад), глубоком укоренении культурной идентичности и усиливающемся экономическом регионализме, который культурно идеологизируется, и находится опасность этого конфликта. 

Гипотеза Хантингтона была отвергнута многими авторами. Я разделяю точку зрения Хартмана, что метакультура из-за структурной гетерогенности развивающихся стран не может быть переменной для объединения и конфликта. Следующий недостаток теории Хантингтона – отождествление конфликта и конфронтации 8. Сценарий “торговых войн” кажется мне более вероятным.

Вместо того чтобы обсуждать далее вопрос о насилии, я хотел бы обратиться к третьему сценарию и затронуть вопрос о том, насколько процессы гражданского общества препятствуют разрушению морального основания государства благоденствия. 

Многие авторы связывали переход к постиндустриальному, постмодернистскому или ультрасовременному обществу с потерей идентичности и дезориентацией. По ту сторону современности выкристаллизовывается иной порядок. Информационное общество требует: или участвовать в создании каналов данных и подключаться к Интернету, или быть отрезанным от всего остального мира. Информационная революция, кажется, ускорила вращение земли. Границы роста и противоречия капитализма и государства благосостояния ясны, очевидны и болезненны для жителей старых индустриальных стран. Многие из них, между тем, достигли того состояния, ради которого они трудились в послевоенное время, и это состояние оказалось не столь уж достойным. Многие материальные потребности удовлетворены, и экономика свидетельствует о кризисе потребления. Хотя вера в прогресс в развивающихся странах до сих пор осталась непоколебимой, кажется, что однажды - а когда - это вопрос времени, эта вера разобьется от последствий освоения и разрушения природы.

С социологической точки зрения постмодерн характеризуется процессом делегитимации, который нагнетается требованием легитимации. По мнению Лиотара, мы утратили Великие легенды. Угроза для жизни исходит теперь не от врага или дикой природы, а от природы одомашненной и потому разрушенной: от глобальных экологических катастроф. Доверие к системе экспертов поставлено под сомнение. Вера в прогресс деконструирована. Для многих людей потребление является не целью жизни, а опасностью для нее, и они, чтобы придать смысл своему существованию и выжить, ищут индивидуальные стратегии в религиозных и экологических движениях. 

Ульрих Бек доказывает, что индустриальное общество превратилось в индивидуализированное общество риска. Примирение индивида с потерей идентичности описывается как обращение к прошлому в структурах этничности, родства и соседства и в индивидуальных связях. Бек видит снижение значения коллективных структур индустриального общества, которое выражается в сокращении членства в профсоюзах или партиях или в выхолащивании понятия “гражданин государства” в ходе возникновения мирового общества. Индивидуализация все же означает, по Беку, не изоляцию, а активное оформление индивидуальных биографий, упрочение отношений и создание новых форм солидарности, которая базируется на индивидуальных связях. Неосубстантивисты и коммунитаристы, которые с трудом могут быть включены в существующий политический спектр, видят в этом новом усилении общины и этики добродетели при одновременном разрушении государства новое правильное уравновешивание гражданских прав и обязанностей и выход из кризиса капитализма. Консервативные политики охотно подхватывают эту мысль как оправдание сокращения числа общественных благ и услуг и требуют приватизации государства благоденствия (оказание определенных услуг посредством самоорганизации или рынка).

Подтверждение взгляда Бека я вижу в развитии экономике. Дискуссия о глобализации показала, что техническая революция в информационном обществе ускорила интернационализацию отношений обмена 9. По закону спроса и предложения пространство в метрополиях труднодоступно и труд в старых индустриальных странах стал слишком дорогим. Поэтому целые отрасли перенесены в другие страны или, по крайней мере, в одну страну, как, например, производство компьютерных программ перенесено в Бангалор, а производство компьютерных чипов - в Силиконовую долину. Однако, несмотря на открывшиеся в результате технической революции возможности пространственно-временной разгрузки, статус и предпринимательская культура больших, особенно международных фирм требует содержания представительных торговых домов в узловых пунктах мирового хозяйства, городах мирового значения, которые олицетворяют значимость предприятия.

Глобализованные экономика и общество характеризуются падением значения производящей промышленности и расширением области услуг, особенно финансовой и информационной сфер. Финансовый рынок, функции которого не ограничиваются посредничеством между спросом и предложением капитала, сегодня сам создает свой продукт. Правда, как и рынок труда, он является тем самым рынком par excellence, который не соответствует неоклассической основной модели. В последние два десятилетия обнаружились сильные процессы концентрации, рынок предрасположен к спекуляциям, и прогнозы содержат очень много ошибок. Биржа скорее отражает ожидания, чем реальное развитие.

Я считаю, что экономическая глобализация проходит с мощным нарастанием комплексности, незащищенности и риска 10. Исторически образование рыночной экономики, которое было тесно связано с процессами образования государства, означало увеличение экономических возможностей или альтернатив поведения на основании деперсонализации отношений обмена. Однако потерявшие свое значение традиционные механизмы управления индивидуальными действиями, как, например, нравственная экономика (доверие к партнеру по обмену, давно установленные отношения и опыт, общественное давление, личная угроза применения силы и т.д.) должны быть одновременно дополнены эффективными, рассчитанными институциональными условиями (правилами), особенно безопасностью правовой и в области планирования. Эта задача национальных государств приобрела в рамках Великой Трансформации новое измерение.

Продолженная в сторону глобализованной экономики трансформация означает новое расширение возможностей. Однако до сих пор отсутствуют эффективные, рассчитанные правила, установленные на международном уровне. Возможности применения санкций в глобализованной экономике малы и, прежде всего, требуют все больших затрат. Международное право хотя и существует, но оно сложное и громоздкое. Мне, однако, кажется спорным то, что отсутствующие институциональные правила возникнут как следствие глобализации, так как они находятся в отношениях конкуренции со структурами национального государства.

Как же обходятся с таким риском международные и транснациональные фирмы? Исследования показали, что транснационализация фирм не означает простого переноса национальной конкуренции на международный уровень или - как это обычно воспринимают - не представляет собой процесса концентрации, который вытесняет с рынка более слабые фирмы. Она является скорее специализацией фирм на определенных отраслях, в которых они имеют преимущества и даже отчасти из-за недостатка конкуренции занимают квази-монопольную позицию. Транснационализация - это процесс дифференциации, транснациональное разделение труда, которое приводит к зависимости между высоко специализированными предприятиями 11.

Такие взаимозависимости характерны и для хозяйственных сетей. Я доказываю, что для понимания глобализации экономики имеет смысл учитывать прошлые фазы экономической трансформации (как, например, при утверждении торгового капитализма. Традиционная торговля между странами характеризовалась сравнительно небольшим числом торговцев, которые встречались в определенных местах, на складах международной торговли, чтобы обменять свои дорогостоящие товары. Помимо создания правовых институтов для формального регулирования торговых конфликтов, возникающих в результате конкуренции складов между собой, личные отношения между купцами (например, партнерство, долгие деловые отношения) являлись моральными обязательствами, которые определяли торговлю и помогали обойти сильную взаимозависимость, отсутствие гарантий и риск. Их личные связи создавали информационные системы локального знания и, следовательно, механизмы для применения санкций даже в отдаленных местах.

Рассматривая глобализованную экономику, я хочу выдвинуть тезис о том, что наряду с процессами концентрации происходят также процессы обратного перехода от не зависимых от личности к зависимым от личности отношениям. По Гидденсу, глобализация по этой причине представляет собой интенсификацию социальных отношений. Я привожу доказательства того, что в глобализованной экономике существуют многочисленные хозяйственные связи, которые базируются на личных отношениях. Глобализация и персонализация с этой точки зрения - одновременные процессы, и оба процесса ставят под вопрос национальное государство и государственное гражданство как значимый, создающий солидарность образец идентичности. 

Зависящие от личности отношения представляют, по мнению Грановеттер, “нравственные хозяйства”, которые регламентируют действие отдельного индивида в общественной и экономической системе. Business groups, т.е. предпринимательские группы, формальные и неформальные сети - это, в моей интерпретации, “нравственная экономика” 12. Они представляют собой оформление торгового мира - эффективную форму организации для уменьшения сильной взаимозависимости, неуверенности и риска в глобализованной экономике, которая находится между семейным предприятием и измельчавшими рынками. Такие формы организации дают преимущества в отношениях с государствами с коррумпированной бюрократией и судом (т.е. государствами, которые не предлагают правовой и плановой гарантии) и в международных отношениях. 

Свой аргумент я хочу обобщить следующим образом: Business groups обсуждались применительно к определенным переходным периодам, в которых личные отношения имели преимущества перед анонимными рыночными отношениями. Я выдвигаю тезис о том, что нынешний процесс глобализации экономики представляет собой такой переходный период. Он еще раз увеличивает возможности действия экономических субъектов. Правда, фирмы из-за комплексности экономической жизни и связанным с этим отсутствием гарантий, риском, расходами на трансакцию рассчитывают на стратегии уменьшения риска. Одна из таких стратегий - добровольное ограничение экономических альтернатив действия посредством установления льготных отношений в предпринимательских группах и сетях, которые часто базируются на личных отношениях. Этот факт приводит к кажущемуся парадоксу, что глобализация экономической жизни и персонализация экономических отношений взаимосвязаны. Отныне не локальный, глобальный рынок является с этой точки зрения сосуществованием многочисленных предпринимательских групп, формальных и неформальных предпринимательских сетей. Узловые пункты этих сетей и групп - метрополии, центральные места для business groups. В связи с этим появляется еще один кажущийся парадокс: структуры глобального рынка и структуры рыночной площади, которую обсуждают экономические антропологи, с этой точки зрения не так уж удалены друг от друга. 



Заключение





В заключение необходимо отметить следующие аспекты глобализации:

1. Развитие информационных технологий привело к:

		возникновению “метатехнологий”, применение которых делает для применяющей их стороны принципиально невозможной конкуренцию с разработчиком этих технологий;

		переориентации технологий с формирования нужных материальных предметов на формирование нужного типа сознания и культуры (переход от “high-tech’а” к “high-humе’у”);

		ускорению развития информационных технологий до такой степени, что для наиболее передовых из них “короткие”, спекулятивные вложения оказываются производительными;

		относительному обесценению традиционных технологий;

		возникновению “информационного” общества, в котором деньги уступают свое значение технологиям.

2. Основные перспективы технологического развития человечества:

		углубление и приобретение непреодолимого характера разрывами между развитыми и остальными странами, а также развитыми странами, создающими новые технологии, и остальными развитыми странами;

		обособление работников информационных технологий во внутреннее “информационное сообщество”, его сосредоточение в развитых странах; постепенная концентрация “информационного сообщества” мира, а с ним и мирового прогресса, в “наиболее развитых” странах;

		прекращение прогресса за пределами развитых стран; социальная и финансовая деградация развивающихся стран; 

		возможное резкое замедление прогресса в результате глобального финансового кризиса и деструктивной конкуренции между США и Европейским валютным союзом.

3. Формирование глобальных монополий идет: 

		на глобальных рынках отдельных финансовых инструментов;

		в ходе интеграции этих рынков (снижения “цены перехода” между ними до пренебрежимого уровня) по мере развития информационных технологий - в виде формирования единой глобальной монополии.

Эти процессы уже в ближайшие годы потребуют создания механизма наднационального регулирования глобальных монополий, которое будет носить болезненный характер.



Таким образом, все развитие человечества, в том числе в области экономики, определяется сегодня и будет определяться в ближайшее десятилетие достижением нового качественного уровня сразу двумя фундаментальными процессами: развитием новых технологий, в первую очередь информационных, и опирающейся на него быстрой глобализацией конкуренции, в первую очередь на финансовых рынках.



Примечания 



Урок Европы, который в колониальный период начал усваивать остальной мир, состоит в том, что ни богатство, ни формальное правление сами по себе не являются существенными условиями достижения превосходства над другим, но таковым является более высокая способность к культурной организации, посредством которой все внутри страны направляется на создание государства, присваивающего “национальный вклад”. 

Недавнее убийство Рабина было бурно отпраздновано американскими евреями-фундаменталистами. 

Применительно к слабым государствам часто возникает кажущийся парадокс, что они имеют сильные государственные аппараты и механизмы подавления. Другой характеристикой слабых государств является помимо этого экономический протекционизм. 

Пропорции объема общей внутрирегиональной торговли выросли в период между 1980 и 1989 годами с 51 до 59 % в Европе, с 33 до 37 % в Восточной Азии и с 32 до 36 % в Северной Америке. 

Пример: SAARD включает в себя таких культурно-политических врагов, как Пакистан и Индия или Шри-Ланка и Индия. В Ассоциации государств Юго-Восточной Азии различные государства борются за доминирование. 

Согласно “Этике менеджера” Руперта Лэя, моральное действие совершается на основе взвешивания, с одной стороны, реализации собственных интересов, и с другой - избежания психических конфликтов (чувства вины, стыда, нанесения вреда самоуважению и т.д.) и социальных санкций (уменьшения или утраты признания, социальной защищенности и т.д.) с другой. Мораль регулирует процессы общения через обязательно согласованный и “как правило, соблюдаемый стандарт (нормы, правила, привычки, принципы), установки, предубеждения и ценностные ориентации”. 

Секция социологии развития Ассоциации немецких социологов провела в 1996 году конференцию на тему “Война, междоусобица, геноцид” и результаты опубликовала в отчете о конференции. 

Альберт О. Хиршман различал два вида конфликтов: “более или менее конфликты” и “или-или конфликты”. Первый тип может быть разрешен без конфронтации (позитивный конфликт), последний не оставляет противнику выхода. Однако второй тип конфликта не обязательно приводит к уничтожению одной из сторон, т. к. могут быть найдены временные решения. Поэтому Хиршман считает, что “или-или конфликт” переходит в “более или менее конфликт”. 

Корф и Гейденрейх указывают на трансформацию международных фирм в транснациональные. Международные фирмы используют разницу в ценах в разных странах. Транснациональные фирмы, напротив, преследуют цель создания единой, охватывающей весь мир сети, чтобы использовать эффект синергии и снизить расходы на трансакции. 

Системная теория различает незащищенность и риск. Незащищенность означает, что возможен любой исход ситуации, тогда как риск содержит вероятность какого-либо определенного результата. 

Примером является планирование дальнего самолета будущего. Инвестиции принимают такие размеры и ноу-хау настолько специфичны, что бывшие конкуренты вынуждены при данном развитии кооперироваться. 

Я употребляю это понятие здесь в широком смысле, как это имеет место у Грановеттера, но не так, как его употребляет Джеймс Скотт (1976).