Тетраптих
Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкиУ меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огро́мив мощью голоса,
иду — красивый,
двадцатидвухлетниНежные!
Вы любовь на скрипки ложитЛюбовь на литавры ложит грубыА себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!
Приходи́те учиться —
из гостиной батистовая,
чинная чиновница ангельской лигИ которая губы спокойно перелистывает, как кухарка страницы поваренной книгХотите —
буду от мяса бешеный
— и, как небо, меняя тона —
хотите —
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!
Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословиц1
Вы думаете, это бредит малярия?
Это было,
было в Одесс«Приду в четыре», — сказала МариВосемДевятДесятВот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрыВ дряхлую спину хохочут и ржут
канделябрМеня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчитсЧто может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!
Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце — холодной железкоНочью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женскоИ вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечноБудет любовь или нет?
Какая —
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любёночеОна шарахается автомобильных гудкоЛюбит звоночки коночеЕще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоПолночь, с ножом мечась,
догна́ла,
зарезала, —
вон его!
Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казненногВ стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери
*
Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется роСлышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерИ вот, —
сначала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкиТеперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткоРухнула штукатурка в нижнем этажНервы —
большие,
маленькие,
многие! —
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги!
А ночь по комнате тинится и тинится, —
из тины не вытянуться отяжелевшему глазу
Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб на́ зуВошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж»Что ж, выходи́тНичегПокреплюсВидите — спокоен как!
Как пульс
покойникПомните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть», —
а я одно видел:
вы — Джиоконда
*
,
которую надо украсть!
И укралОпять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей за́гиЧто же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!
Дра́зните?
«Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий»Помните!
Погибла Помпея
*
,
когда раздразнили Везувий!
Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен, —
а самое страшное
видели —
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?
И чувствую —
«я»
для меня мало́Кто-то из меня вырывается упрямAllo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердцСкажите сестрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда детьсКаждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая простит*тка
из горящего публичного домЛюди нюхают —
запахло жареным!
Нагнали каких-тБлестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласкаЯ саГлаза наслезнённые бочками выкачДайте о ребра оперетьсВыскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
РухнулНе выскочишь из сердца!
На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься выроМама!
Петь не могУ церковки сердца занимается клирос!
Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего зданиТак страх
схватиться за небо
высил
горящие руки «Лузитании»
*
Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвется с пристанКрик последний, —
ты хоть
о том, что горю, в столетия выстони!
2
Славьте меня!
Я великим не четЯ над всем, что сделано,
ставлю «nihil»