Россия — всё:
и коммуна,
и волки,
и давка столиц,
и пустырьная ширь,
стоводная удаль безудержной Волги,
обдорская темь
*
и сиянье Кашир
*
Лед за пристанью за ближней,
оковала Волга рот,
это красный,
это Нижний,
это зимний НовгороПо первой реке в российском сторечьи
скользим…
цепенеем…
зацапаны ветром…
А за волжским доисторичьем
кресты да тресты,
да разные «центро»Сумятица торга кипит и клокочет,
клочки разговоров
и дымные клочья,
а к ночи
не бросится говор,
не скрипнут полозья,
столетняя зелень зигзагов Кремля,
да под луной,
разметавшей волосья,
замерзающая землОгромная площадь;
прорезав вкривь ее,
неслышную поступь дикарских лап
сквозь северную Скифию
я направляю
в местный ВАПП
*
За версты,
за сотни,
за тыщи,
за массу
за это время заедешь, мчась,
а мы
ползли и ползли к Арзамасу
со скоростью верст четырнадцать в чаНапротив
сели два мужичины:
красные бороды,
серые рожПрезрительно буркнул торговый мужчина:
— Сережи!
*
—
Один из Сережей
полез в карман,
достал пироги,
запахнул одежду
и всю дорогу жевал корма́,
ленивые фразы цедя промежд— Конешно…
и к Петрову́…
и в Покров…
за то и за это пожалте про́цент…
а толку нет…
не дорога, а кровь…
с телегой тони, как ведро в колодце…
На што мой конь — крепыш,
аж и он
сломал по яме ногу…
Раз ты́
правительство,
ты и должо́н
чинить на всех дорогах мост —
Тогда
на него
второй из Сереж
прищурил глаз, в морщины оправленны— Налог-то ругашь,
а пирог-то жрешь… —
И первый Сережа ответил:
— Правильно!
Получше двадцатого,
что толковать,
не голодаем,
едим пирогМука́, дай бог…
хороша такова…
Но што насчет лошажьей ноги…
взыскали про́цент,
а мост не проложать… —
Баючит езда дребезжаньем звонкиСквозь дрему
все время
про мост и про лошадь
до станции с названьем «Зимёнки»На каждом доме
советский вензель
зовет,
сияет,
режет глазА под вензелями
в старенькой Пензе
старушьим шепотом дышит базаПеред нэпачкой баба седа
отторговывает копеек тридцат— Купите платочек!
У нас
завсегда
заказывала
сама царица… —
Морозным днем отмелькала Самара,
за ней
начались азиатВерблюдина
сено
провозит, замаран,
в упряжку лошажью взятыУниверситет —
горделивость Казани
*
,
и стены его
и доныне
хранят
любовнейшее воспоминание
о великом своем гражданинДалёко
за годы
мысль катя,
за лекции университета,
он думал про битвы
и красный Октябрь,
идя по лестнице этоСмотрю в затихший и замерший зал:
*
здесь
каждые десять на́ сто
его повадкой щурят глаза
и так же, как он,
скуластИ смерти
коснуться его
не посметь,
стоит
у грядущего в смете!
Внимают
юноши
строфам про смерть,
а сердцем слышат:
бессмертьВчерашний день
убог и низмен,
старья
премного осталось,
но сердце класса
горит в коммунизме,
и класса грудь
не разбить о старост