<h2 class="page-title">Слушать поэму онлайн:</h2>
<h2 class="page-title">Читать поэму полностью:</h2>
<p class="t">Окончательная редакция
Триптих
(1940—1965)
Deus conservat omnia<sup>1</sup>Девиз в гербе Фонтанного Дома
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
<p class="t">Иных уж нет, а те далече…
Пушкин
Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом в ночь на 27 декабря 1940 , прислав как вестника еще осенью один небольшой отрывок («Ты в Россию пришла ниоткуда…»)Я не звала е Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимЕе появлению предшествовало несколько мелких и не значительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиямВ ту ночь я написала два куска первой части («1913») и «Посвящение» В начале января я почти неожиданно для себя написала «Решку», а в Ташкенте (в два приема) – «Эпилог», ставший третьей частью поэмы, и сделала несколько существенных вставок в обе первые частЯ посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осадИх голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещ<p class="t">8 апреля 1943, Ташкент
До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях «Поэмы без героя» И кто-то даже советует мне сделать поэму более понятноЯ воздержусь от этогНикаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержиНи изменять ее, ни объяснять я не буд«Еже писахъ – писахъ»Ноябрь 1944, Ленинград
ПОСВЯЩЕНИЕ
B 27 декабря 1940
…
…а так как мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновикИ вот чужое слово проступает
И, как тогда снежинка на руке,
Доверчиво и без упрека таеИ темные ресницы Антиноя <sup>2</sup>
Вдруг поднялись – и там зеленый дым,
И ветерком повеяло родным…
Не море ли?
Нет, это только хвоя
Могильная, и в накипаньи пен
Все ближе, ближе…
Marche funebre<sup>3</sup> …
ШопеНочь, Фонтанный Дом
ВТОРОЕ ПОСВЯЩЕНИЕ
 Ты ли, Путаница-Психея <sup>4</sup>,
Черно-белым веером вея,
Наклоняешься надо мной,
Хочешь мне сказать по секрету,
Что уже миновала Лету
И иною дышишь весноНе диктуй мне, сама я слышу:
Теплый ливень уперся в крышу,
Шепоточек слышу в плющКто-то маленький жить собрался,
Зеленел, пушился, старался
Завтра в новом блеснуть плащСплю —
она одна надо мною, —
Ту, что люди зовут весною,
Одиночеством я зовСплю —
мне снится молодость наша,
Та, ЕГО миновавшая чаша;
Я ее тебе наяву,
Если хочешь, отдам на память,
Словно в глине чистое плам
Иль подснежник в могильном рв25 мая 1945, Фонтанный Дом
ТРЕТЬЕ И ПОСЛЕДНЕЕ (Le jour des rois<sup>5</sup>)
Раз в Крещенский вечерок…
Жуковский
Полно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдет человек…
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый ВеЯ его приняла случайно
За того, кто дарован тайной,
С кем горчайшее суждено,
Он ко мне во дворец Фонтанный
Опоздает ночью туманной
Новогоднее пить винИ запомнит Крещенский вечер,
Клен в окне, венчальные свечи
И поэмы смертный полет…
Но не первую ветвь сирени,
Не кольцо, не сладость молений —
Он погибель мне принесе5 января 1956
ВСТУПЛЕНИЕ
ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО,
КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖКАК БУД-ТО ПРОЩАЮСЬ СНОВА
С ТЕМ, С ЧЕМ ДАВНО ПРОСТИЛАСЬ,
КАК БУД-ТО ПЕРЕКРЕСТИЛАСЬ
И ПОД ТЕМНЫЕ СВОДЫ СХОЖ25 августа 1941, Осажденный Ленинград
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕВЯТЬСОТ ТРИНАДЦАТЫЙ ГОД
Петербургская повесть
Di rider finirai
Pria dell’aurorDon Giovanni<sup>6</sup>
Глава первая
Новогодний праздник длится пышно,
Влажны стебли новогодних ро1914
С Татьяной нам не ворожить…
Пушкин
Новогодний вече Фонтанный До К автору вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряжены Белый зеркальный за Лирическое отступление – «Гость из будущего» Маскара Поэ ПризраЯ зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
Дон Жуан (ита)И с тобой, ко мне не пришедшим,
Сорок первый встречаю гоНо…
Господняя сила с нами!
В хрустале утонуло пламя,
«И вино, как отрава, жжет<sup>7</sup>» Это всплески жесткой беседы,
Когда все воскресают бреды,
А часы все еще не бьют…
Нету меры моей тревоге,
Я сама, как тень на пороге,
Стерегу последний уюИ я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный,
Каменею, стыну, горю…
И как будто припомнив что-то,
Повернувшись вполоборота,
Тихим голосом говорю:
«Вы ошиблись: Венеция дожей —
Это рядом… Но маски в прихожей
И плащи, и жезлы, и венцы
Вам сегодня придется оставитВас я вздумала нынче прославить,
Новогодние сорванцы!»
Этот Фаустом, тот Дон-Жуаном,
Дапертутто<sup>8</sup> , Иоканааном<sup>9</sup> ,
Самый скромный – северным Гланом,
Иль убийцею Дорианом,
И все шепчут своим дианам
Твердо выученный уроА для них расступились стены,
Вспыхнул свет, завыли сирены
И, как купол, вспух потолоЯ не то что боюсь огласки…
Что; мне Гамлетовы подвязки,
Что; мне вихрь Саломеиной пляски,
Что; мне поступь Железной Маски,
Я еще пожелезней тех…
И чья очередь испугаться,
Отшатнуться, отпрянуть, сдаться
И замаливать давний грех?
Ясно все:
Не ко мне, так к кому же <sup>10</sup>?
Не для них здесь готовился ужин,
И не им со мной по путХвост запрятал под фалды фрака…
Как он хром и изящен…
Однако
Я надеюс Владыку Мрака
Вы не смели сюда ввести?
Маска это, череп, лицо ли —
Выражение злобной боли,
Что лишь Гойя смел передатОбщий баловень и насмешник,
Перед ним самый смрадный грешник —
Воплощенная благодать…
Веселиться – так веселиться,
Только как же могло случиться,
Что одна я из них жива?
Завтра утро меня разбудит,
И никто меня не осудит,
И в лицо мне смеяться будет
Заоконная синевНо мне страшно: войду сама я,
Кружевную шаль не снимая,
Улыбнусь всем и замолчС той, какою была когда-то
В ожерелье черных агатов
До долины Иосафата <sup>11</sup>
Снова встретиться не хочу…
Не последние ль близки сроки?…
Я забыла ваши уроки,
Краснобаи и лжепророки! —
Но меня не забыли вКак в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет —
Страшный праздник мертвой листвБ Звук шагов, тех, которых нету,
Е По сияющему паркету
Л И сигары синий дымоЫ И во всех зеркалах отразился
Й Человек, что не появился
И проникнуть в тот зал не моОн не лучше других и не хужЗ Но не веет летейской стужей,
А И в руке его теплотЛ Гость из Будущего! – Неужели
Он придет ко мне в самом деле,
Повернув налево с моста?
С детства ряженых я боялась,
Мне всегда почему-то казалось,
Что какая-то лишняя тень
Среди них «без лица и названья»
Затесалась…
Откроем собранье
В новогодний торжественный день!
Ту полночную Гофманиану
Разглашать я по свету не стану
И других бы просила…
Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
В калиострах, магах, лизисках <sup>12</sup>,
Полосатой наряжен верстой, —
Размалеван пестро и грубо —
Ты…
ровесник Мамврийского дуба<sup>13</sup> ,
Вековой собеседник лунНе обманут притворные стоны,
Ты железные пишешь законы,
Хаммураби, ликурги, солоны<sup>14</sup>
У тебя поучиться должнСущество это странного нравОн не ждет, чтоб подагра и слава
Впопыхах усадила его
В юбилейные пышные кресла,
А несет по цветущему вереску,
По пустыням свое торжествИ ни в чем не повинен: ни в этом,
Ни в другом и ни в третьем…
Поэтам
Вообще не пристали грехПроплясать пред Ковчегом Завета <sup>15</sup>
Или сгинуть!…
Да что там!
Про это
Лучше их рассказали стихКрик петуший нам только снится,
За окошком Нева дымится,
Ночь бездонна – и длится, длится
Петербургская чертовня…
В черном небе звезды не видно,
Гибель где-то здесь, очевидно,
Но беспечна, пряна, бесстыдна
Маскарадная болтовня…
Крик:
«Героя на авансцену!»
Не волнуйтесь: дылде на смену
Непременно выйдет сейчас
И споет о священной мести…
Что ж вы все убегаете вместе,
Словно каждый нашел по невесте,
Оставляя с глазу на глаз
Меня в сумраке с черной рамой,
Из которой глядит тот самый,
Ставший наигорчайшей драмой
И еще не оплаканный час?
Это все наплывает не сразКак одну музыкальную фразу,
Слышу шепот: «Прощай! Пора!
Я оставлю тебя живоНо ты будешь моей вдовою,
Ты – Голубка, солнце, сестра!»
На площадке две слитые тени…
После – лестницы плоской ступени,
Вопль: «Не надо!» и в отдаленьи
Чистый голос:
«Я к смерти готов»Факелы гаснут, потолок опускаетс Белый (зеркальный) зал<sup>16</sup> снова делается комнатой автор Слова из мрака:
Смерти нет – это всем известно,
Повторять это стало пресно,
А что есть – пусть расскажут мнКто стучится?
Ведь всех впустилЭто гость зазеркальный? Или
То, что вдруг мелькнуло в окне…
Шутки ль месяца молодого,
Или вправду там кто-то снова
Между печкой и шкафом стоит?
Бледен лоб и глаза открыты…
Значит, хрупки могильные плиты,
Значит, мягче воска гранит…
Вздор, вздор, вздор! – От такого вздора
Я седою сделаюсь скоро
Или стану совсем другоЧто ты манишь меня рукою?!
За одну минуту покоя
Я посмертный отдам покоЧЕРЕЗ ПЛОЩАДКУ
Интермедия
Где-то вокруг этого места («…но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня…») бродили еще такие строки, но я не пустила их в основной текст:
«Уверяю, это не ново…
Вы дитя, синьор Казанова…»
«На Исакьевской ровно в шесть…»
«Как-нибудь побредем по мраку,
Мы отсюда еще в «Собаку»…» <sup>17</sup>
«Вы отсюда куда?» —
«Бог весть!»
Санчо Пансы и Дон-Кихоты
И, увы, содомские Лоты <sup>18</sup>
Смертоносный пробуют сок,
Афродиты возникли из пены,
Шевельнулись в стекле Елены,
И безумья близится сроИ опять из Фонтанного Грота<sup>19</sup> ,
Где любовная стонет дремота,
Через призрачные ворота
И мохнатый и рыжий кто-то
Козлоногую приволоВсех наряднее и всех выше,
Хоть не видит она и не слышит —
Не клянет, не молит, не дышит,
Голова madame de Lamballe,
А смиренница и красотка,
Ты, что козью пляшешь чечетку,
Снова гулишь томно и кротко:
«Que me veut mon Prince Carnaval<sup>20</sup> ?»
И в то же время в глубине залы, сцены, ада или на вершине гетевского Брокена появляется Она же (а может быть – ее тень):
Как копытца, топочут сапожки,
Как бубенчик, звенят сережки,
В бледных локонах злые рожки,
Окаянной пляской пьяна, —
Словно с вазы чернофигурной
Прибежала к волне лазурной
Так парадно обнаженА за ней в шинели и в каске
Ты, вошедший сюда без маски,
Ты, Иванушка древней сказки,
Что тебя сегодня томит?
Сколько горечи в каждом слове,
Сколько мрака в твоей любови,
И зачем эта струйка крови
Бередит лепесток ланит?
Глава вторая
Иль того ты видишь у своих колен,
Кто для белой смерти твой покинул плен?
1913
Спальня Героин Горит восковая свеч Над кроватью три портрета хозяйки дома в роля Справа она – Козлоногая, посредине – Путаница, слева – портрет в тен Одним кажется, что это Коломбин другим – Донна Анна (из «Шагов Командора»)За мансардным окном арапчата играют в снежк Метел Новогодняя полноч Путаница оживает, сходит с портрета, и ей чудится голос, который читает:
Распахнулась атласная шубка!
Не сердись на меня, Голубка,
Что коснусь я этого кубка:
Не тебя, а себя казнВсе равно подходит расплата —
Видишь там, за вьюгой крупчатой
Мейерхольдовы арапчата
Затевают опять возню?
А вокруг старый город Питер,
Что народу бока повытер
(Как тогда народ говорил), —
В гривах, в сбруях, в мучных обозах,
В размалеванных чайных розах
И под тучей вороньих крыНо летит, улыбаясь мнимо,
Над Мариинскою сценой prima,
Ты – наш лебедь непостижимый,
И острит опоздавший сноЗвук оркестра, как с того света
(Тень чего-то мелькнула где-то),
Не предчувствием ли рассвета
По рядам пробежал озноб?
И опять тот голос знакомый,
Будто эхо горного грома, —
Ужас, смерть, прощенье, любовь…
Ни на что на земле не похожий,
Он несется, как вестник Божий,
Настигая нас вновь и вновСучья в иссиня-белом снеге…
Коридор Петровских Коллегий <sup>21</sup>
Бесконечен, гулок и прям
(Что угодно может случиться,
Но он будет упрямо сниться
Тем, кто нынче проходит там)До смешного близка развязка;
Из-за ширм Петрушкина маска<sup>22</sup> ,
Вкруг костров кучерская пляска,
Над дворцом черно-желтый стяг…
Все уже на местах, кто надо;
Пятым актом из Летнего сада
Пахнет… Призрак цусимского ада
Тут ж – Пьяный поет моряк…
Как парадно звенят полозья
И волочится полость козья…
Мимо, тени! – Он там одиНа стене его твердый профилГавриил или Мефистофель
Твой, красавица, паладин?
Демон сам с улыбкой Тамары,
Но такие таятся чары
В этом страшном дымном лице:
Плоть, почти что ставшая духоИ античный локон над ухом —
Всё таинственно в пришлецЭто он в переполненном зале
Слал ту черную розу в бокале
Или все это было сном?
С мертвым сердцем и мертвым взором
Он ли встретился с Командором,
В тот пробравшись проклятый дом?
И его поведано словом,
Как вы были в пространстве новом,
Как вне времени были вы, —
И в каких хрусталях полярных,
И в каких сияньях янтарных
Там, у устья Леты – НевТы сбежала сюда с портрета,
И пустая рама до света
На стене тебя будет ждатТак плясать тебе – без партнера!
Я же роль рокового хора
На себя согласна принятНа щеках твоих алые пятна;
Шла бы ты в полотно обратно;
Ведь сегодня такая ночь,
Когда нужно платить по счету…
А дурманящую дремоту
Мне трудней, чем смерть, превозмочТы в Россию пришла ниоткуда,
О мое белокурое чудо,
Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
Петербургская кукла, актерка<sup>23</sup> ,
Ты – один из моих двойникоК прочим титулам надо и этот
Приписат О подруга поэтов,
Я наследница славы твоеЗдесь под музыку дивного мэтра,
Ленинградского дикого ветра
И в тени заповедного кедра
Вижу танец придворных костей…
Оплывают венчальные свечи,
Под фатой «поцелуйные плечи»,
Храм гремит: «Голубица, гряди!»<sup>24</sup>
Горы пармских фиалок в апреле —
И свиданье в Мальтийской Капелле<sup>25</sup> ,
Как проклятье в твоей грудЗолотого ль века виденье
Или черное преступленье
В грозном хаосе давних дней?
Мне ответь хоть теперь:
неужели
Ты когда-то жила в самом деле
И топтала торцы площадей
Ослепительной ножкой своей?…
Дом пестрей комедьянтской фуры,
Облупившиеся амуры
Охраняют Венерин алтарПевчих птиц не сажала в клетку,
Спальню ты убрала как беседку,
Деревенскую девку-соседку
Не узнает веселый скобарь<sup>26</sup> В стенах лесенки скрыты витые,
А на стенах лазурных святые —
Полукрадено это добро…
Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли,
Ты друзей принимала в постели,
И томился драгунский Пьеро, —
Всех влюбленных в тебя суеверней
Тот, с улыбкой жертвы вечерней,
Ты ему как стали – магниПобледнев, он глядит сквозь слезы,
Как тебе протянули розы
И как враг его знамениТвоего я не видела мужа,
Я, к стеклу приникавшая стужа…
Вот он, бой крепостных часов…
Ты не бойся – дом; не мен;чу, —
Выходи ко мне смело навстречу —
Гороскоп твой давно готов…
Глава третья
И под аркой на Галерной…
 Ахматова
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в не Мандельштам
То был последний год…
 Лозинский
Петербург 1913 год Лирическое отступление: последнее воспоминание о Царском Сел Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет:
Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве иль против теченья, —
Только прочь от своих могиНа Галерной чернела арка,
В Летнем тонко пела флюгаркИ серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыОттого, что по всем дорогам,
Оттого, что ко всем порогам
Приближалась медленно тень,
Ветер рвал со стены афиши,
Дым плясал вприсядку на крыше
И кладбищем пахла сиренИ царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый,
Город в свой уходил тумаИ выглядывал вновь из мрака
Старый питерщик и гуляка,
Как пред казнью бил барабан…
И всегда в духоте морозной,
Предвоенной, блудной и грозной,
Жил какой-то будущий гул…
Но тогда он был слышен глуше,
Он почти не тревожил души
И в сугробах невских тонуСловно в зеркале страшной ночи
И беснуется и не хочет
Узнавать себя человек,
А по набережной легендарной
Приближался не календарный —
Настоящий Двадцатый ВеА теперь бы домой скорее
Камероновой Галереей
В ледяной таинственный сад,
Где безмолвствуют водопады,
Где все девять<sup>27</sup> мне будут рады,
Как бывал ты когда-то рад,
Что над юностью встал мятежной,
Незабвенный мой друг и нежный,
Только раз приснившийся сон,
Чья сияла юная сила,
Чья забыта навек могила,
Словно вовсе и не жил оТам за островом, там за садом
Разве мы не встретимся взглядом
Наших прежних ясных очей,
Разве ты мне не скажешь снова
Победившее смерть слово
И разгадку жизни моей?
Глава четвертая и последняя
Любовь прошла, и стали ясны
И близки смертные чертВ Угол Марсова Пол Дом, построенный в начале XIX века братьями Адамин В него будет прямое попадание авиабомбы в 1942 гол Горит высокий косте Слышны удары колокольного звона от Спаса-на-Кров На Поле за метелью призрак дворцового бал В промежутке между этими звуками говорит сама Тишина:
Кто застыл у померкших окон,
На чьем сердце «палевый локон»,
У кого пред глазами тьма?
«Помогите, еще не поздно!
Никогда ты такой морозной
И чужою, ночь, не была!»
Ветер, полный балтийской соли,
Бал метелей на Марсовом Поле
И невидимых звон копыт…
И безмерная в том тревога,
Кому жить осталось немного,
Кто лишь смерти просит у Бога
И кто будет навек забыОн за полночь под окнами бродит,
На него беспощадно наводит
Тусклый луч угловой фонарь, —
И дождался о Стройная маска
На обратном «Пути из Дамаска»
Возвратилась домой… не одна!
Кто-то с ней «без лица и названья»…
Недвусмысленное расставанье
Сквозь косое пламя костра
Он увиде Рухнули зданья…
И в ответ обрывок рыданья:
«Ты – Голубка, солнце, сестра! —
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь моей вдовою,
А теперь…
Прощаться пора!»
На площадке пахнет духами,
И драгунский корнет со стихами
И с бессмысленной смертью в груди
Позвонит, если смелости хватит…
Он мгновенье последнее тратит,
Чтобы славить тебГляди:
Не в проклятых Мазурских болотах,
Не на синих Карпатских высотах…
Он – на твой порог!
ПопереДа простит тебя Бог!
(Сколько гибелей шло к поэту,
Глупый мальчик: он выбрал эту, –
Первых он не стерпел обид,
Он не знал, на каком пороге
Он стоит и какой дороги
Перед ним откроется вид…)
Это я – твоя старая совесть
Разыскала сожженную повесть
И на край подоконника
В доме покойника
Положила —
и на цыпочках ушла…
ПОСЛЕСЛОВИЕ
ВСЕ В ПОРЯДКЕ:ЛЕЖИТ ПОЭМА
И, КАК СВОЙСТВЕННОЕЙ, МОЛЧИНУ,А В ДРУГ КАК ВЫРВЕТСЯ ТЕМА,
КУЛАКОМ В ОКНО ЗАСТУЧИТ, —
И ОТКЛИКНЕТСЯ ИЗДАЛЕКА
НА ПРИЗЫВ ЭТОТ СТРАШНЫЙ ЗВУК —
КЛОКОТАНИЕ, СТОН И КЛЕКОТ
И ВИДЕНЬЕ СКРЕЩЕННЫХ РУК?…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
РЕШКА
…я воды Леты пью,
Мне доктором запрещена унылостПушкин
In my beginning is my en  Eliot <sup>28</sup>
…жасминный куст,
Где Данте шел и воздух пус Место действия – Фонтанный До Время – 5 января 1941  В окне призрак оснеженного клен Только что пронеслась адская арлекинада тринадцатого года, разбудив безмолвие великой молчальницы-эпохи и оставив за собою тот свойственный каждому праздничному или похоронному шествию беспорядок – дым факелов, цветы на полу, навсегда потерянные священные сувениры… В печной трубе воет ветер, и в этом вое можно угадать очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквием О том, что мерещится в зеркалах, лучше не думатI
Мой редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен,
Засекретил свой телефон
И ворчал: «Там три темы сразу!
Дочитав последнюю фразу,
Не поймешь, кто в кого влюблен,
II
Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, —
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких-то призраков рой?»
III
Я ответила: «Там их трое —
Главный был наряжен верстою,
А Другой как демон одет, —
Чтоб они столетьям достались,
Их стихи за них постарались,
Третий прожил лишь двадцать лет,
IV
И мне жалко его» И снова
Выпадало за словом слово,
Музыкальный ящик гремеИ над тем флаконом надбитым
Языком кривым и сердитым
Яд неведомый пламенеV
А во сне все казалось, что это
Я пишу для Артура либретто,
И отбоя от музыки неА ведь сон – это тоже вещица,
Soft embalmer<sup>29</sup> , Синяя птица,
Эльсинорских террас парапеVI
И сама я была не рада,
Этой адской арлекинады
Издалека заслышав воВсе надеялась я, что мимо
Белой залы, как хлопья дыма,
Пронесется сквозь сумрак хвоVII
Не отбиться от рухляди пестроЭто старый чудит Калиостро —
Сам изящнейший сатана,
Кто над мертвым со мной не плачет,
Кто не знает, что совесть значит
И зачем существует онVIII
Карнавальной полночью римской
И не пахне Напев Херувимской
У закрытых церквей дрожиВ дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожиIX
И со мною моя «Седьмая»<sup>30</sup> ,
Полумертвая и немая,
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухою землей набиX<sup>31</sup>
Враг пытал: «А ну, расскажи-ка»Но ни слова, ни стона, ни крика
Не услышать ее врагИ проходят десятилетья,
Пытки, ссылки и казни – петь я
В этом ужасе не могXI
И особенно, если снится
То, что с нами должно случиться:
Смерть повсюду – город в огне,
И Ташкент в цвету подвенечном…
Скоро там о верном и вечном
Ветр азийский расскажет мнXII
Торжествами гражданской смерти
Я по горло сыт Поверьте,
Вижу их, что ни ночь, во снОтлучить от стола и ложа —
Это вздор еще, но негоже
Выносить, что досталось мнXIII
Ты спроси моих современниц,
Каторжанок, «стопятниц», пленниц,
И тебе порасскажем мы,
Как в беспамятном жили страхе,
Как растили детей для плахи,
Для застенка и для тюрьмXIV
Посинелые стиснув губы,
Обезумевшие Гекубы
И Кассандры из Чухломы,
Загремим мы безмолвным хором,
Мы, увенчанные позором:
«По ту сторону ада мы…»
XV
Я ль растаю в казенном гимне?
Не дари, не дари, не дари мне
Диадему с мертвого лбСкоро мне нужна будет лира,
Но Софокла уже, не ШекспирНа пороге стоит – СудьбXVI
Не боюсь ни смерти, ни срама,
Это тайнопись, криптограмма,
Запрещенный это приеЗнают все, по какому краю
Лунатически я ступаю
И в какой направляюсь доXVII
Но была для меня та тема
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несуМежду «помнить» и «вспомнить», други,
Расстояние, как от Луги
До страны атласных баут<sup>32</sup> XVIII
Бес попутал в укладке рыться…
Ну, а как же могло случиться,
Что во всем виновата я?
Я – тишайшая, я – простая,
«Подорожник», «Белая стая»…
Оправдаться… но как, друзья?
XIX
Так и знай: обвинят в плагиате…
Разве я других виноватей?
Впрочем, это мне все равнЯ согласна на неудачу
И смущенье свое не прячу…
У шкатулки ж тройное днXX
Но сознаюсь, что применила
Симпатические чернила…
Я зеркальным письмом пишу,
И другой мне дороги нету —
Чудом я набрела на эту
И расстаться с ней не спешXXI
Чтоб посланец давнего века
Из заветнейших снов Эль Греко
Объяснил мне совсем без слов,
А одной улыбкою летней,
Как была я ему запретней
Всех семи смертельных грехоXXII
И тогда из грядущего века
Незнакомого человека
Пусть посмотрят дерзко глаза,
Чтобы он отлетающей тени
Дал охапку мокрой сирени
В час, как эта минет грозXXIII
А столетняя чаровница <sup>33</sup>
Вдруг очнулась и веселиться
Захотел Я ни при чеКружевной роняет платочек,
Томно жмурится из-за строчек
И брюлловским манит плечоXXIV
Я пила ее в капле каждой
И бесовскою черной жаждой
Одержима, не знала, как
Мне разделаться с бесноватой:
Я грозила ей Звездной Палатой<sup>34</sup>
И гнала на родной чердак<sup>35</sup> ,
XXV
В темноту, под Манфредовы ели,
И на берег, где мертвый Шелли,
Прямо в небо глядя, лежал, —
И все жаворонки всего мира <sup>36</sup>
Разрывали бездну эфира
И факел Георг<sup>37</sup> держаXXVI
Но она твердила упрямо:
«Я не та английская дама
И совсем не Клара Газуль<sup>38</sup> ,
Вовсе нет у меня родословной,
Кроме солнечной и баснословной,
И привел меня сам ИюлXXVII
А твоей двусмысленной славе,
Двадцать лет лежавшей в канаве,
Я еще не так послужу,
Мы с тобой еще попируем,
И я царским моим поцелуем
Злую полночь твою награжу»3-5 января 1941, Фонтанный Дом; в Ташкенте и после
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ЭПИЛОГ
Быть пусту месту сему…
Евдокия Лопухина
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассветАнненский
Люблю тебя, Петра творенье!
Пушкин
Моему городу
Белая ночь 24 июня 1942  Город в развалина От Гавани до Смольного все как на ладон Кое-где догорают застарелые пожар В Шереметевском саду цветут липы и поет солове Одно окно третьего этажа (перед которым увечный клен) выбито, и за ним зияет черная пустот В стороне Кронштадта ухают тяжелые оруди Но в общем тих Голос автора, находящегося за семь тысяч километров, произносит:
Так под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей, —
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей,
Где, свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клен
И, предвидя нашу разлуку,
Мне иссохшую черную руку,
Как за помощью тянет оНо земля под ногой гудела
И такая звезда<sup>39</sup> глядела
В мой еще не брошенный дом
И ждала условного звука…
Это где-то там – у Тобрука,
Это где-то здесь – за углоТы не первый и не последний
Темный слушатель светлых бредней,
Мне какую готовишь месть?
Ты не выпьешь, только пригубишь
Эту горечь из самой глуби —
Этой нашей разлуки вестНе клади мне руку на темя —
Пусть навек остановится время
На тобою данных часаНас несчастие не минует
И кукушка не закукует
Вопаленныхнашихлесах…
* * *
А за проволокой колючей,
В самом сердце тайги дремучей
Я не знаю, который год,
Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идеА потом он идет с допроса,
Двум посланцам Девки Безносой
Суждено охранять егИ я слышу даже отсюда –
Неужели это не чудо! –
Звуки голоса своего:
За тебя я заплатила
Чистоганом,
Ровно десять лет ходила
Под наганом,
Ни налево, ни направо
Не глядела,
А за мной худая слава
Шелестел* * *
А не ставший моей могилой,
Ты, крамольный, опальный, милый,
Побледнел, помертвел, затиРазлучение наше мнимо:
Ястобоюнеразлучима,
Тень моя на стенах твоих,
Отраженье мое в каналах,
Звук шагов в Эрмитажных залах,
Где со мною мой друг бродил,
И на старом Волковом Поле<sup>40</sup> ,
Где могу я рыдать на воле
Над безмолвием братских могиВсе, что сказано в Первой части
О любви, измене и страсти
Сбросил с крыльев свободный стих,
И стоит мой Город «зашитый»…
Тяжелы надгробные плиты
На бессонных очах твоиМне казалось, за мной ты гнался,
Ты, что там погибать остался
В блеске шпилей, в отблеске воНе дождался желанных вестниц…
Над тобой – лишь твоих прелестниц,
Белых ноченек хоровоА веселое слово – дама —
Никому теперь незнакомо,
Все в чужое глядят окнКто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,
И изгнания воздух горький —
Как отравленное винВсе вы мной любоваться могли бы,
Когда в брюхе летучей рыбы
Я от злой погони спаслась
И над полным врагами лесом,
Словно та, одержимая бесом,
Как на Брокен ночной неслась…
И уже предо мною прямо
Леденела и стыла Кама,
И «Quo vadis?»<sup>41</sup> кто-то сказал,
Но не дал шевельнуть устами,
Как тоннелями и мостами
Загремел сумасшедший УраИ открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской ЗемлОт того, что сделалось прахом,
Обуянная смертным страхом
И отмщения зная срок,
Опустивши глаза сухие
И ломая руки, Россия
Предо мною шла на восток<sup>42</sup> Окончено в Ташкенте, 18 августа 1942 <sup>1000</sup>
При Анны Ахматово«Седьмая» – Ленинградская симфония Шостакович Первую часть этой симфонии автор вывез на самолете из осажденного города 29 сентября 1941  – Примечание редактор‹СТРОФЫ, НЕ ВОШЕДШИЕ В ПОЭМУ›
* * *
Что бормочешь ты, полночь наша?
Всё равно умерла Параша,
Молодая хозяйка дворцТянет ладаном из всех окон,
Срезан самый любимый локон,
И темнеет овал лицНе достроена галерея-
Эта свадебная затея,
Где опять под подсказку Борея
Это всё я для вас пиш5 января 1941
* * *
А за правой стенкой, откуда
Я ушла, не дождавшись чуда,
В сентябре в ненастную ночь-
Старый друг не спит и бормочет,
Что он больше, чем счастья, хочет
Позабыть про царскою доч1955
* * *
Я иду навстречу виденью
И борюсь я с собственной тенью
Беспощаднее нет борьбРвется тень моя к вечной славе,
Я как страж стою на заставе
И велю ей идти назад…
…
…
Как теперь в Москве говоряЯ хочу растоптать ногами
Ту, что светится в светлой раме,
Самозванку
Над плечами ее не крылья
Октябрь 1956, Будка
* * *
Верьте мне вы или не верьте,
Где-то здесь в обычном конверте
С вычислением общей смерти
Промелькнет измятый листоОн не спрятан, но зашифрован,
Но им целый мир расколдован
И на нем разумно основан
Небытья незримый потоМарт 1961
* * *
Я еще не таких забывала,
Забывала, представь, навсегдЯ таких забывала, что имя
Их не смею теперь произнесть,
Так могуче сиянье над ними,
(Превратившихся в мрамор, в камею)
Превратившихся в знамя и чест26 августа 1961, Комарово
* * *
Не кружился в Европах бальных,
Рисовал оленей наскальных,
Гильгамеш ты, Геракл,
Гесер Непоэт, амифопоэте,
Взрослым был ты уже на рассвете
Отдаленнейших стран и ве* * *
Институтка, кузина, Джульетта!…
Не дождаться тебе корнета,
В монастырь ты уйдешь тайкоНем твой бубен, моя цыганка,
И уже почернела ранка
У тебя под левым соско* * *
Вкруг него дорогие тенНо напрасны слова молений,
Милых губ напрасен привеИ сияет в ночи алмазной,
Как одно виденье соблазна,
Тот загадочный силуэИ с ухватками византийца
С ними там Арлекин-убийца,
А по-здешнему – мэтр и друОн глядит, как будто с картины,
И под пальцами клавесины,
И безмерный уют вокру* * *
Ты приедешь в черной карете,
Царскосельские кони эти
Иупряжкаиха l’anglaise
На минуту напомнят детство
И отвергнутое наследство
…
* * *
Словно память «Народной воли»Тут уже до Горячего поля,
Вероятно, рукой податИ смолкает мой голос вещиТут еще чудеса похлеще,
Но уйдем – мне некогда ждат* * *
И уже, заглушая друг друга,
Два оркестра из тайного круга
Звуки шлют в лебединую сень
…
Но где голос мой и где эхо,
В чем спасенье и в чем помеха,
Где сама я и где только тень?
Как спастись от второго шага…
* * *
Вот беда в чем, о дорогая,
Рядом с этой идет другая,
Слышишь легкий шаг и сухой,
А где голос мой и где эхо,
Кто рыдает, кто пьян от смеха —
И которая тень другой?