Ежедневно
как вол жуя,
стараясь за строчки драть, —
я
не стану писать про Поволжье:
про ЭТО —
страшно вратНо я голодал,
и тысяч лучше я
знаю проклятое слово — «голодные!»
Вот два,
не совсем обычные, случая,
на ненависть к голоду самые годныПервы —
Кто из петербуржцев
забудет 18-й год?!
Над дохлым лошадьем воро́ны кружатсЛошадь за лошадью падает на леЗаколачиваются улицы ровныХвостом виляя,
на перекрестках
собаки дрессированные
просили милостыню, визжа и лаГазетам писать не хватало духу —
но это ж передавалось изустно:
старик
удушил
жену-старуху
и ел частямЗлился —
невкуснСлухи такие
и мрущим от голода,
и сытым сумели глотки свестИз каждой по́ры огромного города
росло ненасытное желание естОт слухов и голода двигаясь еле,
раз
сам я,
с голодной тоской,
остановился у витрины Эйлерса —
цветочный магазин на углу Морской
*
Малы — аж не видно! — цветочные точки,
нули ж у цен
необъятны длиною!
По булке должно быть в любом лепесточкИ вдруг,
смотрю,
меж витриной и мною —
фигурка человечьИдет и валитсУ фигурки конская головИдеИ в собственные ноздри
пальцы
воткнулТри или двГлаза открытые мухи обсели,
а сбоку
жила из шеи торчалИз жилы
капли по улицам сеялись
и стыли черно́, кровянея сначалСмотрел и смотрел на ползущую тень я,
дрожа от сознанья невыносимого,
что полуживотное это —
виденье! —
что это
людей вымирающих симвоОт этого ужаса я — на попятныИщу машинально чернеющий слеИ к туше лошажьей приплелся по пятнаГде ж голова?
Головы и нет!
А возле
с каплями крови присохлой,
блестел вершок перочинного ножичка —
должно быть,
тот
работал над дохлой
и толстую шею кромсал понемножечкЯ понял:
не символ,
стихом позолоченный,
людская
реальная тень прошагалБыть может,
завтра
вот так же точно
я здесь заработаю, скалясь шакалоВторо —
Из мелочи выросло в этМай стояПозапрошлое летВесною ширишь ноздри и рот,
ловя бульваров дыханье липовоЯ голодал,
и с другими
в черед
встал у бывшей кофейни Филиппова Лет пять, должно быть, не был там,
а память шепчет еле:
«Тогда
в кафе
журчал фонтан
и плавали форели»Вздуваемый памятью рос аппетит;
какой ни на есть,
но по крайней мере —
обеКак медленно время летит!
И вот
я втиснут в кафейные дверСидели
с селедкой во рту и в посуде,
в селедке рубахи,
и воздух в селедкНа черта ж весна,
если с улиц
люди
от лип
сюда влипают все-таки!
Едят,
дрожа от голода голого,
вдыхают радостью душище едкий,
а нищие молят:
подайте головДерясь, получают селедок объедкКто б вспомнил народа российского имя,
когда б не бросали хребты им в горсточки?!
Народ бы российский
сегодня же вымер,
когда б не нашлось у селедки косточкОт мысли от этой
сквозь грызшихся кучку,
громя кулаком по ораве зверьей,
пробился,
схватился,
дернул за ручку —
и выбег,
селедкой обмазан —
об дверНе знаю,
душа пропахла,
рубаха ли,
какими водами дух этот смою?
Полгода
звезды селедкою пахли,
лучи рассыпая гнилой чешуеПускай,
полусытый,
доволен я нынче:
так, может, и кончусь, голод не видя, —
к нему я
ненависть в сердце вынянчил,
превыше всего его ненавидПодальше прочую чушь забрось,
когда человека голодом сводиХлеб! —
вот это земная ось:
на ней вертеться и нам и свободПусть бабы баранки на Трубной
*
нижут,
и ситный лари Смоленского
*
ломит, —
я день и ночь Поволжье вижу,
солому жующее, лежа в соломТрубите ж о голоде в уши Европе!
Делитесь и те, у кого немного!
Крестьяне,
ройте пашен окопы!
Стреляйте в него
мешками налога!
Гоните стихом!
Тесните пьесой!
Вперед врачей целебных взводы!
Давите его дымовою завесой!
В атаку, фабрики!
В ногу, заводы!
А если
воплю голодных не внемлешь, —
чужды чужие голод и жажда вам, —
он
завтра
нагрянет на наши земли ж
и встанет здесь
за спиною у каждого!