Тамуза солнце средь неба недвижно стоит, изливая
Света и блеска поток на поля и сады УкраинМоре огня разлилось — и отблески, отсветы, искры
Перебегают вокруг улыбчиво, быстро, воздушнВот — засияли на маке, на крылышках бабочки пестрой…
Там комары заплясали над зеркалом лужиц С ними
В солнечном блеске танцует стрекоз веселое племВ зелень густую листвы и в черные борозды поля —
Всюду проникли лучи; вон там проскользнули по струйке,
Что с лепетаньем проворным бежит по земле золотистоЛуч ни один не вернулся туда, откуда пришел он,
И ни за что не вернетс Так шаловливые дети
Мчатся от матери прочь — и прячутся; их и не сыщешПоле впитало в себя осколки разбрызганных светов,
Бережно спрятало их в плодоносное, теплое лонЗавязи, почки, побеги впитали их в клеточки жадно,
После ж, когда миновала пора изумрудная листьев,
Поле и нива наружу извергли хранимые светы;
Луч поднялся из земли, и зернами сделались искры, —
Зернами ржи усатой, налившейся грузно пшеницы
И ячмен И всплеснулось золото нижнее к небу,
С золотом верхним слилось, — и со светами встретились светЗной превратился в удушь Уж нет ни души на базарах,
Улицы все в деревнях опустели, и солнце не властно
Там лишь, где сыщется угол, сокрытый от этой напасти
Ставнем иль выступом крыши… И угол такой отыскалсЕсть на деревне тюрьм Она ж — волостное правленьЕжели к ней подойдете вы с северо-запада — тут-то,
Возле тюремной стены, и будет укромный сей угоТрое в полуденный час собрались у стены благодатноПервый был Мойше-Арон, что Жареным прозван в деревнСлучай с ним вышел такой, что дом у него загорелся
В самый тот час, как поспать прилег он на крыш Спастись-то
Спасся, конечно, он сам, но обжегся порядком… Все лето
Занят своей он работой, работа же его — по малярной
Част А в зимнее время он дома сидит, голодая…
Кто же были двое других, сидевших с Мойшей у стенки?
Васька-шатун, конокрад, и Иохим — волостного правленья,
То бишь тюрьмы, охранитель и стра (В просторечье кутузкой
Эту тюрьму мужики называю) А должность такую
Занял Иохим потому, что был хро А хромым он вернулся
После кампании крымской… Зачем же судьба их столкнула
Здесь, у стены? А затем, что давно старики замечали:
Ставни в кутузке совсем прогнили от долгой работНу, заявили на сходе, что надо бы дело обдумать:
Может, давно пора еврея позвать да покрасить?
Спорили долго; но сходу выставил Жареный водки —
И порешили все дело, с Мойшей подряд заключившВот и стоял он теперь и ставень за ставнем, потея,
Красил, пестрил, расцвеча Мазнет, попыхтит — да и дальшМойше был мастер известный: уж если за что он возьмется,
Плохо не сделает, нет, и в грязь лицом не удариЛовко покрасил он ставни: медянкойй разделал, медянкой!
Доски с обеих сторон покрасил, внутри и снаружВ центре же каждой доски он сделал по красному кругу:
Сурику, сурику брал! Себе убыток, ей-Богу!
И расходились от центра лучи, расширяясь снаружи:
Желтый, и синий, и желтый, и синий опять — и так дальшВ круге ж чудесный цветок малевал он; уж право — такого
Просто нигде не сыскать: три чашечки тут распускались
Из белоснежного стебля, а в чашечке — вроде решетки —
Клеточки красные шли вперемежку с желтым Чудо!
Право, бессильны уста, чтоб выразить все восхищенье!
Видели их мужики — и стояли, и диву давались,
И головами качали: «Ну — Жареный! Ну — и работа!»
Но не закончил еще маляр многотрудной работГои же рядом сидели, для крыс капкан мастерил(Крысы под самой кутузкой огромным жили селеньем,
Днем выбегали наружу и под ноги людям кидались,
Всех повергая в смущенье, а женщин так даже и в ужа)
Васька с Иохимом сидел, в работе ему помогая:
В этакий зной не до правил, так вышел и он из кутузки,
Чтобы в приятной прохладе беседою сердце потешитВот и рассказывал он про то, как грех приключился,
Как он в кутузку попал за веревку, найденную в пол(Пусть уж простил меня Васька: забыл он, что к этой веревке
Конь был привязан тогда, и конь чужой, а не Васьки)
«Так-то вот, все за веревку», печалился Васьк И был он
Пойман, и к долгой отсидке начальство его присудилЗаняты делом своим, собеседники мирно сиделКлетку из прутьев железных Иохим устроил, внутри же
Прочный приделал крючок для того, чтобы вешать приманкВдруг услыхали они на улице легкую поступТамуза солнце, пылая, стояло средь небРынок давно опустел, и улицы были безлюднКто бы, казалось, тут мог проходить в неурочное время?
Головы все повернули, идущего видеть желаВаська, замолкнувши разом, прищурил пронырливый глаз свой,
Мойше-Арон непоспешно в ведерко кисть опускает,
Медленно сторож Иохим капканчик поставил на землю,
Бороду важно разгладил, откашлялся — и вытирает
Черную, потную шею… И все удивились немало,
Старого Симху завиде Согбенный, с обвязанной шеей,
Спрятавши обе руки в рукава атласной капоты,
Книгу под мышкой зажав, торопливо, легкой походкой
Симха иде Увидав их, старик улыбнулся, подходит;
Вот — поклонился он всем и беседует с Мойшей-Ароно«Ближе, реб Симха, — прош Что значит такая прогулка?
Маане-лошон, я вижу, под мышкой у вас» — «Я от сынВелвелэ, сын мой, скончался» — «Господа суд справедливый
Благословен! Но когда ж? Ничего я про это не слышал» —
Горестно Симха вздохнул и речь свою так начинает:
— Дети мои, слава Богу, как все во Израиле дети:
Все, как ты знаешь, реб Мойше, и Богу, и людям угодны:
Умные головы очень, ну прямо разумники вышлВырастить их, воспитать — немало мне было заботы,
Ну, а как на ноги стали — каждый своею дорогой
Все разбрелис И заботу о них я труднейшей заботой
В жизни счита Ведь всегда человек, размышляя о жизни,
Преувеличить готов одно, преуменьшить другоТак-то вот выросли дети, и нужно признаться — удачно:
Вовремя каждый родился, и вовремя резались зубки,
Вовремя ползали все, потом ходить научились,
Глядь — уже к хедеру время, и все по велению Божью:
Брат перед братом ни в чем не имел отличи В зыбку
Нынче ложился один, а чрез год иль немного поболе
Место свое уступал он другому, рожденному мною
Также для участи добро Но Велвелэ, младший, родился
Поздно, когда уж детей я больше иметь и не думаБыл он поскребыш, и трудно дались его матери родБратьев крупнее он был, и когда на свет появился,
Радость мой дом озарила, ибо заполнился миньяБыл он немного крикун, да таков уж детишек обычаТолько что стал он ходить, едва говорить научился,
Сразу же стало нам ясно, что вышел умом он не в братьеТрудно далась ему речь, а в грамоте, как говорится,
Шел он, на каждом шагу спотыкаяс Какою-то блажью
Был он охвачен, как видн Все жил он в каких-то мечтаньях,
Вечно сидел по углам, глаза удивленно раскрывши…
Сад по ночам он любил, замолкнувший, тихий… Бывало,
Встанет раненько, чтоб солнце увидеть, всходящее в росах;
Вечером станет вот эдак — и смотрит, забывши про минху:
Смотрит на пламя заката, на солнце, что медленно меркнет,
Смотрит на брызги огня, на луч, что дрожит, умирая…
Нужно, положим, признать: прекрасно полночное небо, —
Только какая в нем польза? Порою же бегал он в пол«Велвелэ, дурень, куда?» — «Васильки посмотрет Голубые
Это цветочки такие, во ржи, красивые оченВек их недолог, и только проворный достоин их видеть»«Это откуда ты знаешь?» — «От Ваньки с Тимошкой, от гоев
Маленьких» — Часто бывало, что явится глупости демон,
Велвелэ гонит под дождь, на улицах шлепать по лужам,
Глядя, как капли дождя в широкие падают лужи,
Гвоздикам тонким подобны, что к небу торчат остриямСтал он какой-то блажно В одну из ночей, что зовутся
Здесь воробьиными, многих ремней удостоился дурень,
Так что в великих слезах на своей растянулся кроватБыл он и сам — ну точь в точь воробей, что нахохлился в страхТак вот глазами и пил за молнией молнью, что рвали
Темное небо на части… Но сердце… Что было за сердце!
Чистое золото, прав Бывало и пальцем не тронет
Он никог Не обидит и мух Детишки, конечно,
Часто дразнили его, называли Велвелэ-дурень, —
Да и другими словами обидными: он не сердился,
Горечи не было вовсе у мальчика в ласковом сердцКак он любил все живое! Кормил воробьев: ежедневно
Стаей огромной к нему слетались они на рассвете,
Зерна и крошки клевали из рук у нег И бывало —
Сам не успеет поесть, — а псов дворовых накормиПищей с пятнистым котом он делился, был пойман однажды
В том, что таскал молоко окотившейся кошк Но больше,
Больше всего он любил голубе Голубятню устроил
И пострадал за нее многократно: ремней, колотушек
Стоило это ему, — и других наказани Скажите:
Кто ж это видел когда, — чтоб еврей с голубями возился?
Но устоял он во всем, — и рукой на него мы махнулДелал он все, что хотел, и вскоре наполнили двор наш
Голуби всяких сортов и поро Деревенским мальчишкой
Был я когда-то и сам, но понять не могу я, откуда
Он это все разузна И что же ты думаешь, Мойше?
Он и меня научил различать голубей по породам!
Знал их малыш наизусть; вот это «египетский» голубь,
Это «отшельник», а там — «генерал» с раздувшимся зобом
Выпятил грудь; вот «павлин» горделиво хвост распускает;
Там синеватой косицей чванятся горлицы; «турман»
Встретился здесь с «великаном»; там парочки «негров» и «римлян»
Крутят в сторонке любовь, и к ним подлетает «жемчужный»;
Там вон — «монахи»-птенцы, «итальянцы», «швейцарцы», «сирийцы»…
Старец младенцу подобен: уже серебрился мой волос,
Я же учился у сына и стал голубятник заправский…
Вскоре за книги пророков уселся Велвел Мальчик
В сны наяву погрузилс Что в хедере слышит, бывало,
То ему чудится всюд Пришли на деревню цыгане,
Просто сказать — кузнецы: так он в них увидел египтяВ поле увидит снопы — снопами Иосифа мнит их;
Спрашивал часто: где рай, где Урим и Тумим, и где же
Первосвященник? Весной, в половодье, все Чермное море
Чудилось мальчик Холмик — Синаем ему представлялсК Ерусалиму дорогу искал о И понял меламед,
Что недоступен Таммуд его голове — и довольно,
Если он будет хороший евре Повседневным молитвам
Велвелэ он обучил и внушил ему страх перед Богом, —
Переменился наш мальчи Всем сердцем к Творцу прилепился,
Строго посты соблюдал, подолгу молился, как старый,
Даже прикрикивать стал на меня и на братьев: мы, дескать,
Грешник Мы же его пинками молчать заставляли,
Злили его и дразнили обидными кличками часто:
Цадиком звали, раввином, святошей, Господним жандармоМальчик с тринадцати лет у нас начинает работатНачал и Велвелэ наш приучаться к торговому делу, —
Но не затем он был созда Ты сам все знаешь, реб Мойше:
С самых с тех пор, как пошли с «чертою» строгости, — землю
Нам покупать запретили, и мы превратились в торговцеЖизнь, конкуренций, гнет на обман толкают евреЧем прокормиться в деревне? Лишь тем, что пальцем надавишь
На коромысло весов, чтоб чашка склонилась, иль каплю
Где не дольешь в бутылку… Так мальчик, бывало, не может:
«Что говорится в законе? А суд небесный? Забыли?»
«Что ж», отвечаем ему, — «ступай и кричи «хай векайом»Он же заладил — «обман!» — И рукой на него мы махнули:
«Пусть возвращается к книгам! При нем невозможно работать»Стянет, бывало, мужик что плохо лежит — и притащиМожно б на этом нажить — да гляди, чтоб малыш не заметиПрятались мы он него, как от стражника, честное слово!В Пурим гостил у меня мешулох один Палестинский —
Плотный, румяный еврей, с брюшком, с большой бородоСыпался жемчуг из уст у него, когда говорил оДети мои разошлись, уставши за трапезой общеВсе по углам разбрелись: тот дремлет, сидя на стуле,
Тот на постель повалился, дневным трудом утомленный,
Я же остался при госте, и много чудес рассказал он
О патриарших гробницах, о том, как люди над прахом
Западной плачут стены, и как всенародно справляют
Празднество сына Йохаи… И слушать его не устанешВелвелэ рядом сидел… глаза у него разгорелись,
Взор, как железо к магниту, стремился к редкому гостКаждой слово ловя, до поздней ночи сидел он
И уходить не хоте Когда же на утро уехал
Этот мешулох от нас, наш Велвелэ с ним не простилсДумали мы: «Неизвестно, кого он еще теперь кормит»Зная все шутки его, все бредни, мы были спокойнНо и обеденный час миновал, — а Велвелэ нетСтрашно мне стало за сын Искали, искали — исчез он,
Точно в колодец упа Спросили соседей: быть может,
Видели мальчика? Нет… Под вечер его на дороге
Встретил знакомый один и приве От стужи дрожал оВ эту же ночь запылал малыш, в жару заметался,
Плакал, что больно в боку, — а сам все таял и таял…
Только три дня — и гото Уж после все объяснилосМальчик ни больше, ни меньше, как сам идти в Палестину
Вздумал — и стал старика у околицы ждат Ну, мешулох
С ним пошутил и немного подвез его по дорогЧто же? с телеги сойдя, заупрямился мальчик и вздумал
Дальше идти хоть пешком — и отправился по снегу, в стужВстретил крестьянин его — и приве Конечно, мы знали,
Что простоват мальчуган, но и прежде казалось нам также,
Что не от мира сего он вышел и в нашем семействе
Гостем он был необычным… Но что за душа золотая!
Умер — и нет уж ее, и дом опустел, омрачилсПусто сегодня на рынке, и вот я подумал: зайду-ка
Велвелэ-дурня проведат Небось, по отце стосковалсМимо кладбища, где гои лежат, проходил я и видел:
Все оно тонет в цветах, над могилами ивы склонилисИ одурел я совсем, реб Мойше: взял да и бросил
Сыну цветок на могилку: ведь как он любил, как любил их! —
Симха вздохнул и умол Сидел и Жареный молча…
«Ну, брат Василий, — в кутузку! — сказал Иохим: — ПодымайсПисарь, того и гляди, приде Не след арестанту
Лясы точить на дворе… Да дверь за собою пркрой-ка!»
Тамуза солнце недвижно стояло средь синего небМоре огня разлились… Все искрится, блещет, сияет…