Семь дней и семь ночей Москва металась
В огне, в бред Но грубый лекарь щедро
Пускал ей кровь — и обессилев, к утру
Восьмого дня она очнулас Люди
Повыползли из каменных подвалов
На улиц Так, переждав ненастье,
На задний двор, к широкой луже, крысы
Опасливой выходят вереницей
И прочь бегут, когда вблизи на камень
Последняя спадает с крыши капля…
К полудню стали собираться кучкГлазели на пробоины в домах,
На сбитые верхушки башен; молча
Толпились у дымящихся развалин
И на стенах следы скользнувших пуль
Считал Длинные хвосты тянулись
У лаво Проволок обрывки висли
Над улицам Битое стекло
Хрустело под ногам Желтым оком
Ноябрьское негреющее солнце
Смотрело вниз, на постаревших женщин
И на мужчин небриты И не кровью,
Но горькой желчью пахло это утрА между тем уж из конца в коне,
От Пресненской заставы до Рогожской
И с Балчуга в Лефортово, брели,
Теснясь на тротуарах, люд Шли проведать
Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли?
Иные узелки несли под мышкой
С убогой снедью: так в былые годы
На кладбище москвич благочестивый
Ходил на Пасхе — красное яичко
Съесть на могиле брата или кума…
К моим друзьям в тот день пошел и Узнал, что живы, целы, дети дома, —
Чего ж еще хотеть? Побрел домоПо переулкам ветер, гость залетный,
Гонял сухую пыль, окурки, стружкДомов за пять от дома моего,
Сквозь мутное окошко, по привычке
Я заглянул в подвал, где мой знакомый
Живет столя Необычайным делом
Он занят бы На верстаке, вверх дном,
Лежал продолговатый, узкий ящик
С покатыми бокам Толстой кистью
Водил столяр по ящику, и доски
Под кистью багровел Мой приятель
Заканчивал работу: красный гроЯ постучал в окн Он обернулсИ шляпу сняв, я поклонился низко
Петру Иванычу, его работе, гробу,
И всей земле, и небу, что в стекле
Лазурью отражалос И столяр
Мне тоже покивал, пожал плечами
И указал на гро И я ушеА на дворе у нас, вокруг корзины
С плетеной дверцей, суетились дети,
Крича, толкаясь и тесня друг другСквозь редкие, поломанные прутья
Виднелись перья белы Но вот—
Протяжно заскрипев, открылась дверцИ пара голубей, плеща крылами,
Взвилась и закружилась: выше, выше,
Над тихою Плющихой, над рекой…
То падая, то подымаясь, птицы
Ныряли, точно белые ладьи
В дали морско Вослед им дети
Свистали, хлопали в ладоши… Лишь один,
Лет четырех бутуз, в ушастой шапке,
Присел на камень, растопырил руки,
И вверх смотрел, и тихо улыбалсНо, заглянув ему в глаза, я понял,
Что улыбается он самому себе,
Той непостижной мысли, что родится
Под выпуклым, еще безбровым лбом,
И слушает в себе биенье сердца,
Движенье соков, рост… Среди Москвы,
Страдающей, растерзанной и падшей,
Как идол маленький, сидел он, равнодушный,
С бессмысленной, священною улыбкоИ мальчику я поклонился тожДома
Я выпил чаю, разобрал бумаги,
Что на столе скопились за неделю,
И сел работат Н впервые в жизни,
Ни «Моцарт и Сальери», ни «Цыганы»
В тот день моей не утолили жажд